Софи Баунт

Укротить дьявола

© Баунт С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

Покайся…

Или как я стала девушкой маньяка…

– Все считают меня девушкой серийного убийцы, а ты хочешь, чтобы я просто мило улыбалась в ответ?

Захлопываю учебник по уголовному праву.

– Ты знаешь правду! – восклицает Венера. – Пусть болтают что хотят.

– Я не знаю!

Кажется, я кричу слишком громко. Вся аудитория вместе с профессором поворачивает головы.

Я скатываюсь под стол. Один лоб торчит. Хорошо, что мы с подругой сели на последний ряд. Устала я от чужих взглядов: кто-то смотрит с любопытством, кто-то с презрением, а кто-то совсем и не смотрит, а нагло пристает с вопросами о Лео.

Еще бы!

О нем всю неделю рассказывали в интернете, по телевизору… везде! Известный адвокат, который защищал самых опасных преступников, обвиняется в жестоких убийствах. Ирония судьбы. Новостные каналы взорвались от таких новостей, народ обсуждает Лео, а в моем университете обсуждают заодно и меня, ведь многие знают, что мы с маньяком были в близких отношениях.

Я шагу спокойно сделать не могу!

И все из-за него…

Если бы они знали, насколько я ненавижу этого мерзавца! Он разрушил мою жизнь! Понятия не имею, виновен он или нет, и знать не желаю, потому что наши пути разошлись.

Поджав губы, я пытаюсь сделать вид, что мое сердце не бьется со скоростью реактивного самолета, а артерии не визжат. Затем до хруста сдавливаю в кулаке пачку шоколадного печенья. Ее купила Венера. Думаю, подруга отчаялась в поисках того, чем меня успокоить, и решила подкармливать. Или ее пугает то, как сильно я похудела летом. Раньше мы с Венерой не так контрастировали, а теперь я выгляжу скелетом рядом с ней. Неудивительно, что люди вокруг жаждут меня накормить. Скоро и анорексики начнут сочувствовать, будут бежать следом и кричать: «Откуси кусок моей руки, зая, тебе нужнее». Особенно когда я иду под руку с Венерой и ее грудью четвертого размера. Подруга у меня фигуристая. Вылитая Мэрилин Монро.

– Эми, я понимаю, как тебе тяжело, – ласково шепчет Венера, склоняясь ближе и одурманивая меня своими цитрусовыми духами. – Но я уверена, что он явится и объяснит, он…

– Плевать мне на эту самодовольную сволочь, – бурчу я. – Все считают, что у нас любовь, а я мечтаю задушить его. Что за несправедливость? Клянусь, если столкнусь с ним вновь, сама убью. Вцеплюсь в его горло и задушу! Ненавижу!

– Да, прекрасные будут заголовки, – с горькой улыбкой кивает подруга. – Известного серийного убийцу задушила любимая девушка.

Я фыркаю. И мы сидим молча остаток семинара. Мне хочется повторить, какими еще способами я буду убивать Лео, когда встречу, но Венера слышит мое нытье так часто, что я и сама уже чувствую себя по-идиотски.

Пока преподаватель спрашивает Дремотного, который сидит третьим за партой и отдувается за наши крики, я рассматриваю двор за окном.

Пустой, унылый двор…

Дремотный, на радость аудитории, толкает речь о смертной казни не хуже древнегреческого философа. Мы и не замечаем, как семинар заканчивается. Парень заплетает коричневый хвост на затылке и накидывает свою любимую кожаную куртку, под которой ранее спал, накрывшись с головой. Впрочем, снял он ее ради хвастовства. Летом Дремотный красиво загорел, подкачался и набил новые татуировки на предплечья. Выглядит, как член мексиканской мафии.

Он торопится в столовую: занять очередь за кофе для нашей компании. Вернее, для себя и Венеры. После знакомства с Лео я не переношу запах кофе.

Мы с подругой ждем, когда студенты покинут аудиторию, чтобы не идти в толпе. Венера – мой личный телохранитель. Никто не достанет меня, пока рядом подруга, у нее талант: красиво посылать людей к черту.

К слову, ждем мы не только ухода студентов, но и профессора.

Арье Аронович Цимерман – кошмар студентов, ведь сдать ему экзамен сложнее, чем стать президентом страны, но я избегаю профессора не из-за учебы. Этот хмурый человек – друг Лео. И он тоже не осведомлен, где пропадает мой дражайший адвокат-маньяк. Все надеется, что тот со мной свяжется.

– Эмилия Лисовская, – окликает профессор у двери.

Я останавливаюсь, имея дикое желание удариться головой о стену и отключиться.

– Да, Арье Аронович?

Глубокие зелено-карие глаза Цимермана пронзают меня насквозь, из-за очков они выглядят еще больше и пугают до инфаркта.

– Последнее время вы совсем не отвечаете на семинарах, – аккуратно произносит профессор. – Я переживаю за вас. Мне не нравится, что вы забросили учебу.

– Вы говорите очевидные вещи, Арье Аронович, – усмехаюсь я, – было бы странно, если бы вам, как профессору, нравилось, что я забросила учебу.

Он кладет руку мне на плечо.

– Вы злитесь. Я понимаю. Отношения – прекрасная, но часто болезненная вещь. И нельзя допускать, чтобы любовь владела нами, а не мы ей. В первую очередь нужно заботиться о своем здоровье, а оно сильно зависит от психологического состояния. Не думаю, что Леонид хотел бы…

– Все в порядке! – перебиваю, делая шаг назад. – Спасибо за беспокойство, профессор, но я очень тороплюсь. Извините.

Цимерман смотрит с таким выражением лица, будто я плюнула в него во время похорон. Да, не очень дружелюбно прозвучало. И не особо умно, ведь мне еще экзамены профессору сдавать, но к черту все приличия. Может, хоть так он отстанет.

Арье собирается продолжить, но лишь открывает рот и молчит. Мы глядим друг на друга. Двое часов на запястье профессора мерзко тикают. Терпеть не могу их двойной звук. Каждый раз, когда нахожусь около Цимермана, возникает ощущение, что он вводит меня в гипноз своими часами. Мечтаю сорвать их и разбить о стену. Только бы это тиканье затихло.

Я прощаюсь и вылетаю из аудитории, больно врезаюсь в дверь по пути.

В бездну! Пробью стену головой, если потребуется, – до того я не хочу вспоминать о Лео! Когда же все оставят меня в покое?

– Давай сходим куда-нибудь отдохнуть? – спрашивает подруга. – Цимерман прав. Ты себя в могилу загонишь.

– Подслушивала, значит? – хмыкаю я.

– Эми, ты ужасно нервная, тебе надо развеяться. Срочно. Да хоть напиться! Все лучше, чем впадать в депрессию.

– Оу, я? Нервная? Да ладно тебе!

Я размахиваю руками, демонстрируя, какой счастливой могу быть, и так стараюсь, что случайно шлепаю проходящего мимо студента по лбу. Около минуты приходится извиняться.

– Чего мне нервничать? – продолжаю истерить. – Жизнь прекрасна. Подумаешь, люди считают меня любовницей серийного убийцы; а то, что я пропустила целый месяц занятий, это проблема, что ли? А бабушка всего-то…

Я замолкаю. Венера смотрит на меня в недоумении.

– Вот об этом и говорю, – мягко замечает она, касаясь моего запястья.

Голубые радужки, похожие на два зимних озера, блестят в лучах полуденного солнца за высокими окнами. Я осознаю, что уже обед, а я еще не общалась с бабушкой.

– Мне нужно позвонить, – бормочу и бегу к выходу: на задний двор университета.

Там я сажусь на ступеньки и подношу телефон к уху. Гудок. Один. Второй. Десятый. Прохладный ветер скользит по коже, вызывает дрожь. Я не додумалась одеться теплее, сижу в лосинах и серой толстовке. Ну почему бабушка не отвечает? Спустя несколько минут я добиваюсь ответа и радуюсь, услышав свое имя.

Слава богу! Она меня узнала.

Нет, я не чокнутая… почти.

Дело в том, что бабушка стала многое забывать. У нее прогрессирует болезнь Альцгеймера. Я звоню ей миллион раз за день, боюсь, что если не буду напоминать о себе, то однажды услышу в трубку: «Я не знаю, кто вы».

Бабушка – вся моя семья. Родители погибли, когда я была маленькой, а теперь… я и ее вот-вот потеряю. Бабушка покинет мир или просто забудет меня, а что может быть страшнее, чем стать для родного человека пустотой?

Я заканчиваю разговор и сглатываю, отключая звонок. Сердце переворачивается в груди, когда бабушка произносит: «Целую, Мили», и мне хочется сохраниться, как в видеоигре, чтобы вернуться в этот момент, когда она забудет меня.

Хватит с меня ухода Лео. Он исчез так, словно его никогда и не существовало.

Сжав золотой кулон с черным фениксом на шее, я закрываю глаза и чувствую себя идиоткой, раз так и не сняла этот проклятый подарок. Но кулон – яркое напоминание, что Лео настоящий. Не моя больная фантазия, нет. Он был. И мне не хватит жизни, чтобы забыть его. Даже если я избавлюсь от украшения, миллион других вещей будет вызывать его образ. В том числе и этот университет. Лео выступал в его стенах с рассказами о своей работе.

Дьявол!

Снова поток мыслей. Как его выключить? Нельзя думать об адвокате, но я просто ничего не могу с собой поделать.

Я позволила себе поверить, что отныне не буду одна. Я допустила ошибку. Должна была понять, что тот, у кого столько секретов, не способен строить отношения и… любить.

Он сбежал, чтобы защитить меня, но я знаю истинную причину: он не способен жить иначе.

Лео погряз в криминале с раннего возраста. Это его воздух. И заставить его дышать настоящим кислородом мне не под силу. Хоть я и пыталась.

Иногда я специально хожу мимо его дома, где он давно не появлялся, и останавливаюсь, надеясь его увидеть. Однажды я простояла там под дождем, заболела, но на следующий день пришла вновь, пришла с температурой и едва волоча ноги. Видимо, чтобы окончательно себя уничтожить.

В тот день я поклялась себе, что больше о Лео не вспомню. Я решила забыть его. Навсегда. Так же, как он забыл меня. А потом дело о жестоких убийствах прогремело на весь край, и одногруппники вспомнили, с кем я проводила вечера.

– Эми! – кричит кто-то за спиной, и я едва не роняю телефон.

Оглядываюсь и понимаю, что Венеры нет поблизости, а меня окружила целая толпа сплетников.

Зараза!

– Появились подробности с места убийства, – заявляет Червонец: рыжий парень из богатой семьи, которого я не перевариваю, как и многих избалованных студентов в этом университете. С другой стороны меня прижимает его сестра-близняшка. – В новостях фотки твоего мужика во всей красе.

– И что мне сделать? Удавиться? – ядовито уточняю.

Они хихикают.

Я тру виски, стараясь не разглядывать Лео, но его фотографией мне едва не выбивают глаз.

Хочется орать и не затыкаться, пока стены университета не рухнут на мою голову. Когда же я смогу спокойно реагировать на фотографии с Лео?

Издевательство.

Это снимок во время судебного заседания по одному громкому делу, где Лео защищал убийцу. На нем черный костюм от известного дизайнера. Девушки следят за адвокатом с раскрытыми ртами, и я уверена, что в заседании – полная тишина, ведь, когда Лео говорит, все замирают. Он – дьявол во плоти. Всегда в черном. Всегда доминирует над другими людьми. Всегда серьезен. Каждая деталь его образа кричит: «Будет так, как хочу я». И люди преклоняются перед ним, соглашаясь быть в тени, ведь он сияет до того ярко, что сожжет любого, кто решит посоперничать.

Аристократические черты лица. Каштановые волосы, зачесанные назад. Строгий взгляд малахитовых глаз, в котором можно потеряться, как в мистической роще. Лео идеален во всем. На его фоне – с моими разноцветными глазами, лохматыми волосами и в толстовке – я выгляжу бродяжкой или ошибкой природы.

Да, он шикарен. В нем есть все, о чем мечтают девушки. Все, кроме совести.

И каково было удивление народа, когда объявили, что этот человек – это совершенство, черт возьми! – кровожадный маньяк. Да никто не поверил. Лео похож на статую из золота, которая просто не может опуститься до того, чтобы марать руки в чьей-то крови.

– Убийца оставляет надписи на зеркалах, – произносит Курилка, выпуская дым мне в лицо. – Говорят, что он преследует своих жертв и везде оставляет лишь одно слово.

– И какое? – вскидываю бровь, делая вид, что мне интересно.

– Покайся… – шепчет Курилка.

– Он оставляет угрозы на зеркалах? – удивляется Червонец. – И правда маньяк.

Рыжие двойняшки жмутся ко мне, будто хотят расплющить. От них пахнет дорогим парфюмом с жасмином. Этот запах смешивается с дымом, и я откашливаюсь.

– Ага, – кивает Курилка. – А после убийства он пишет что-то другое, но следствие не разглашает, что именно.

– Твой парень… чудовище, – заявляет девочка из параллельной группы. – Как ты можешь быть с мужчиной, зная, что на досуге он кому-то нож в сердце вонзает?

– А я не виню, – со смешком добавляет ее подруга. – Незаконно быть таким красавцем! Его будто скульптор слепил, посмотрите!

Она тычет мне в нос телефоном.

– Неплохо развлекается твой хахаль, – хмыкает Червонец, хлопая меня по спине.

– Мы не встречаемся! – кричу я.

После чего спрыгиваю со ступенек, едва не ломая ноги, и тороплюсь убраться подальше от университета.

Вижу, что Венера застряла с Дремотным и слезно размахивает тетрадью по английскому. Видимо, просит помощи с контрольной. Я не хочу ждать, вздыхаю и шагаю за ворота, покидаю территорию. По дороге прохожу мимо компании первокурсников и слышу, как кто-то заявляет, что Лео просто чокнулся, защищая убийц. Проникся их идеалами.

Господи, конечно, во всем виноваты клиенты! Если бы…

Лео рос среди мафии. Его дядя был криминальным авторитетом и держал в страхе весь край. Кем бы еще Лео мог стать в подобном окружении?

Я пинаю лужу и ругаю себя за гадкие мысли. Кроссовка промокает. Хочется кричать и крушить все вокруг, ведь я уверена – Лео никого не убивает… теперь. Пусть прошлое остается в прошлом. Он изменился.

Хлюпая мокрой обувью, я бреду вдоль дороги, рассматриваю осенние деревья и безуспешно стараюсь уничтожить воспоминания о проклятом адвокате.

Улицы пахнут дождем.

Солнце выглянуло из-за туч час назад, а до этого была гроза.

– Наверное, если при встрече я увижу улыбку на твоем лице, то решу, что кто-то подсыпал мне галлюциногенных грибов.

Я останавливаюсь. Не сразу осознаю, что ко мне обращается человек из черного «Мерседеса» у обочины.

– Виктор? – удивляюсь я.

– Вы только посмотрите, – заботливо шуршит он и вылезает из машины, торопится обнять меня. – Солнце мое, как же ты исхудала-то, ужас!

– Еще одно слово о моем весе… и я кого-нибудь сожру!

Виктор смеется и крепко прижимает меня к себе, жалеет, словно бездомного котенка.

– Я питаюсь одним фастфудом, так что я не очень полезная еда, – паясничает он.

– Ох, я забыла тебе позвонить, когда вернулась в город, – признаюсь я. – Прости.

Улыбнувшись, мужчина отмахивается.

Его янтарные глаза сияют, точно начищенные монеты, а подол коричневого пальто развевается на ветру. Он выглядит счастливым. Я вижу, как он рад встрече, отчего мне стыдно перед ним…

Виктор Шестирко – мой хороший друг из правоохранительных органов. В прошлом году он расследовал дело маньяка, который прикончил десятки влиятельных людей. Так и познакомились. Он подозревал Лео, а я как раз была рядом с этим демоном.

Летом мне на голову рухнул миллиард проблем: сначала Лео исчез, потом бабушка сильно болела, и я проводила бессонные ночи с ней, пропустила месяц учебы осенью и пытаюсь наверстать материал, а как это сделать, когда все бегают за мной и напоминают о Лео?

У меня мозги скоро взорвутся!

В общем, мне было не до Виктора. Он звонил, а я не отвечала. Когда ты сидишь над родственником и боишься, что в любую секунду он умрет, последнее, чем будешь заниматься, – отвечать на звонки.

– Я лишь хотел убедиться, что ты жива и здорова. – Виктор треплет меня за щеку. – Рад, что ты вернулась. Мне бы не помешала помощь.

А я-то как рада Виктору!

Есть в душе такой рычаг откровенности, который опускается только рядом с достойными людьми. Перед Виктором опускаются все рычаги. Слишком хороший. Родной. Настоящий.

– Умоляю, ну хоть ты не доставай, – взмаливаюсь я. – Не желаю больше иметь ничего общего с уголовниками.

– А я думал, что ты хочешь стать адвокатом.

– Хочу, но по гражданским делам. Хватит с меня криминала.

– Сказала девушка, у которой отец – известный вор в законе, а жених – киллер, – иронично улыбается Виктор, опираясь о свой автомобиль.

– Нет у меня жениха! И не говори мне о нем. Лео исчез, и я сделаю этому мерзавцу одолжение: забуду его к чертовой матери.

– Радость моя, плевать мне на Леонида Чацкого. Последнее время я занят поисками небесного создания по имени Ева Чацкая.

– Лео увез сестру на край страны. Если не собираешься ехать за ней в Сибирь, то можешь вычеркнуть задачу «Поймать сумасшедшую киллершу» из списка дел, завалиться на диван и пить свой авторский чай с ромашкой.

– Красивую птичку долго взаперти не удержишь, кто-нибудь да откроет клетку. Ева вернулась. Ее засекли в городе.

– Она здесь? – ужасаюсь я. – Подожди… Ева опять убивает? Эти убийства на ее совести?

– Да кто ж ее поймет, – Виктор гладит свою темно-русую щетину. – Но я надеялся, что ты поможешь подковырнуть крышку тайника и выпустить пару секретов этой семейки… они ведь тебя так лю-ю-юбят.

– Не то слово. Его тетя чуть не прострелила мне голову, а брат пристегнул наручниками к лестнице и обещал прикончить. У нас полная гармония, – фыркаю я. – Так ты теперь занимаешься делом маньяка, рисующего на зеркалах? Занятно.

– Я занимаюсь делом тайного общества вигилантов. Убийства подведомственны Следственному комитету, солнышко, а мы охотимся за теми, кто вредит по-крупному. Наша Ева убивала не только бизнесменов, но и… много кого еще. Мы знали, что за ее спиной стоит кто-то покрупнее. Так и оказалось. А сейчас я должен понять, имеют ли новые убийства отношение к старым, вот и все. Меня интересует лишь сообщество «Затмение», которое вершит какую-то непонятную справедливость над теми, кто достаточно влиятелен, чтобы уходить от ответственности. И для начала мне нужно найти нашу милейшую девочку-киллера.

– Я уже давно ничего не слышала ни о Еве, ни о Лео, – вздыхаю. – Мне нечем помочь.

– Сегодня я здесь по другой причине, – подмигивает Виктор и со значением смотрит на меня. – У меня для тебя подарок.

– Вряд ли я заслужила подарки, – виновато опускаю взгляд. – Я игнорировала тебя полгода.

– Это от чистого сердца, – усмехается Виктор, прикладывая руку к своей груди и слегка кланяясь. – Он тебе понравится. До того понравится, что ты либо побьешь меня, либо будешь прыгать от счастья.

Я смущенно улыбаюсь и объясняю, что нахожусь не в том душевном состоянии, чтобы выражать благодарность, но следующие слова Виктора разрывают меня на части и заставляют отшатнуться.

– А если подарок будет красив, как дьявол, и звать его будут Леонидом?

– Т-ты… – заикаюсь. – Если это шутка, то очень жестокая.

– Поехали, – кивает Виктор и открывает дверь автомобиля. – Нас ждут.

– Где?

– В психиатрической клинике, – таинственно шелестит он.

Глава 2

Привет, психушка…

– Зачем мы сюда приехали? – восклицаю, рассматривая серые стены психиатрической клиники. – Я думала, что ты пошутил!

– Какие шутки! – Виктор глушит двигатель «Мерседеса». – Я решил, что раз ты скоро доведешь себя до дурдома бесконечными переживаниями, то надо привести тебя на экскурсию по будущему дому.

– Видишь руку? – Я замахиваюсь. – Она вот-вот жарко поцелует твое самодовольное лицо.

Шестирко смеется и выходит из машины, галантно открывает передо мной дверь. В лицо бьет ветер, окуная в свежий аромат кленовых листьев.

– Пошли, моя горемычная принцесса. Выберем тебе комнату, пока их не разобрали. Год был тяжелый. Соседей будет много. Надо успеть занять лучшее место, чтобы с интернетом хорошим и без клопов, да? О, у них вообще есть одно ноу-хау для пациентов, подлежащих особому контролю, – комната со стеклянными стенами. Даже в туалете одиноко не будет. Берем?

– Поехали отсюда! На нас охрана смотрит!

– Да ты не переживай, я уже подобрал тебе отличный номер. Закачаешься! С видом на церковь: ну, вдруг поможет от одержимости всякими адвокатами.

– Плевать мне на Лео, повторяю!

Я захлопываю дверь автомобиля, едва не отбив Виктору пальцы.

– Стараюсь, стараюсь… а ты как всегда. – Он стучит в окно. – Ладно, раз тебе плевать, то пусть Лео дальше там сидит, а ты вой по вечерам над его фотографией. Поехали.

– В каком смысле? – спрашиваю и выбираюсь из «Мерседеса». – Лео здесь? Зачем ему быть здесь?

– Тебе же плевать, – фыркает Шестирко, сверкая мистическими золотыми радужками.

Я обиженно щурюсь. Виктор ставит машину на сигнализацию и кивает, чтобы я шла следом. По дороге он нахлобучивает на мою голову свою коричневую шляпу, приговаривая:

– Дополнительный груз. Чтобы тебя ветром не унесло. На вид весишь меньше, чем эта шляпа.

– Иди к черту, – рычу я, возвращая вещь на макушку хозяина.

Хотя приятно, что обо мне заботятся. Виктор будто старший брат. Мы даже похожи. У обоих русые волосы, нос с небольшой горбинкой и страсть попадать в переделки.

– Далеко не убегай. Местный контингент очень разнообразен: от Гитлера до зубной феи, и в это время они гуляют в общем зале, так что присосаться может кто угодно.

– Зубной феи?

– Угу, интересный типок, зубы людям вырывает и жрет их потом.

– Мило, – растерянно протягиваю я, почесывая бровь. – А Лео-то как связан с психушкой?

Я дергаю Виктора за рукав коричневого пальто, но он лишь улыбается и таинственно подмигивает, за что хочется его треснуть.

Мы поднимаемся на крыльцо клиники. К окну прилипает мужчина, похожий на Чебурашку. Он подает нам какие-то знаки, трется носом и ртом о стекло, оставляя влажные пятна.

Жители города не любят это место. В стенах клиники держат не только обычных шизофреников, но и опасных преступников, которые признаны судом невменяемыми и отправлены на лечение. Кто будет рад соседству с убийцами?

На карнизах щебечут птицы.

Фасад здания трудно разглядеть из-за разросшегося плюща. На окнах решетки. Это самое величественное и древнее здание в округе, оно пугает и восхищает своей уникальностью, чарует двумя красивыми башнями, колоннами и барельефами. Подобное едва ли увидишь в наше время. Город с каждым днем все больше превращается в муравейник из однотипных многоэтажек, а местная клиника – произведение искусства из прошлого.

Мы заходим в холл.

Я оттягиваю воротник толстовки. После прохладной улицы в помещении душновато.

Виктор рассказывает, что лечебница делится на два корпуса: платный и бесплатный. Они соединяются общей лестницей, имеют одинаковую планировку, но выглядят как инь и ян. С одной стороны – хламовник, а с другой – белоснежный отель со всеми удобствами.

Шагая по коридору, я разглядываю рисунки пациентов на стенах и слушаю звуки скрипки. Не похоже на запись. Это точно живая музыка.

– Подожди за дверью, – просит Виктор, когда мы доходим до кабинета главного врача.

Я киваю, а сама оглядываюсь в поисках того, кто играет на скрипке. Очень красивая мелодия. В припадке любопытства добираюсь до столовой, где обедают десятки пациентов, но меня они мало интересуют. Я не могу оторвать взгляда от парня на стеклянном балконе.

Это он играет!

Музыкант одет в белый костюм. На шее массивный золотой крест. Я прилипаю к стеклу, как тот псих на входе. Игра парня завораживает! И не одну меня. Пациенты тоже увлеченно наблюдают за скрипачом, некоторые вальсируют. Парень заканчивает мелодию, люди хлопают, и тогда он замечает, что я за ним слежу.

Хочется посмотреть на себя в зеркало, потому что моя внешность парня словно пугает: его серые глаза широко распахиваются, а губы приоткрываются. Кажется, он ошеломлен. Не знаю, чем мое присутствие его удивило, но ради приличия говорю:

– Вы очень красиво играете!

– Спасибо, – нежно улыбается он, поправляя упавшую на лоб челку. – Вы кого-то навещаете? Мы раньше не встречались.

Я еще никогда не видела у парней такого цвета волос. Пепельный блондин. Хорошенький. С аккуратными чертами лица. Из-под его опущенных ресниц разливается особенный свет, сияющий в серебристых глазах, точно луна. Сверхъестественный свет. Не человек, а упавший с неба ангел. И не одна я, кажется, испытываю на себе его чары, все пациенты и врачи следят за парнем, как за чистейшим произведением искусства.

– Наверное, – бормочу я. – А вы… пациент?

Он лучезарно смеется.

– Я священник. Посещаю клинику несколько раз в неделю, чтобы пообщаться с пациентами, чем-то помочь или выслушать исповеди.

Большой золотой крест переливался на солнце сверкающими бликами, как Млечный Путь.

– Церковь теперь еще и на скрипке проповедует?

– Музыка – это то, что способно коснуться души, – вновь улыбается парень и убирает инструмент в футляр. – Я играю на скрипке, гитаре и саксофоне, а еще пою для пациентов. Так между нами образуется связь. И я могу стать ближе с ними, дотронуться до их настоящей личности и понять, как помочь, что за демоны их преследуют.

Я, опешив, заставляю себя улыбнуться в ответ.

Сквозняк гоняет подол длинного пиджака парня и уносит ароматы абрикосового пирога: его неподалеку уплетают пациенты.

– Их душа в тюрьме их же разума, – задумываюсь я.

– А я стараюсь сделать все, чтобы помочь им открыть клетку.

Молодой человек застегивает футляр, с интересом наблюдая за мной и почему-то смущаясь, словно секунду назад я прочла его личный дневник.

– Ты посмотри, – слышу голос Шестирко за спиной. – Она уже и друзей завела.

– Добрый день, Виктор, – приветствует священник. – Вы пришли. Значит ли это, что мою прекрасную собеседницу зовут Эмилией?

– Вы знакомы? – удивляюсь я.

– Адриан Крецу. Сын главного врача, – поясняет Виктор.

Я еще раз окидываю взглядом священника. Кажется, что ему лет двадцать пять или около того, но изъясняется Адриан так возвышенно, словно он намного старше. Видимо, издержки профессии.

Вспомнив, зачем позволила затащить себя в психиатрическую клинику, я толкаю Виктора локтем и бурчу:

– Ты объяснишь, что мы здесь забыли?

Мне до того неуютно среди пациентов, которые разговаривают сами с собой, забираются по трубам к потолку и гладят цветы в горшках, что я сильнее закутываюсь в свой голубой плащ. В груди мерзкая нервозность.

Виктор тот еще манипулятор, и я не сомневаюсь, что о Лео он солгал, чтобы заманить меня в это место и выпросить очередной помощи в расследовании. Он любит делать из меня актрису. Я притворяюсь кем-то или играю роль, и Виктор узнает нужную информацию. Так делают многие оперативники. У них целая сеть крыс. А я и вовсе универсальный солдат для Шестирко.

Боже, к черту этот день!

Хочу в горячую ванну, заказать пиццу с ананасами и свернуться калачиком на диване. Денег на пиццу, правда, нет. Я отстала по учебе, стипендии мне не видать, и я полгода не работала в суде. Не удивлюсь, если судья, которому помогаю и неофициально получаю от него деньги, нашел себе другого помощника.

Короче, я на мели.

Виктор прав: я вернусь, вспомню, сколько проблем на меня свалилось, какая я, черт возьми, бедная и разбитая, и буду рыдать на подоконнике. Так же, как вчера. И завтра будет то же самое.

Сказочная жизнь.

Я больше не могу…

Шестирко замечает, что мои глаза слезятся, берет под локоть и ведет за собой, ничего не объясняя. Священник вслед желает нам прекрасного дня. Чувство, будто каждое его слово тает на языке воздушными сливками, да и сам он – зефирное облако. Удивительный парень. Интересно посмотреть на его отца. Главный врач и священник. Сильная комбинация.

Когда мы оказываемся у широкого окна в коридоре, откуда открывается обзор на одну из палат, я теряю дар речи.

* * *

Ноги подкашиваются. Сердце рухнуло в пятки. И все раны, которые я зашивала целых полгода, раскрылись и сочатся кровью. Я инстинктивно прислоняюсь к стене, хочу врасти в нее, точно сорняк, лишь бы парень – этот демон прошлого – не увидел меня! Я боюсь смотреть на него, господи, боюсь!

Это он.

Он.

Видение, однажды промелькнувшее передо мной и оставившее после себя лишь мрак. Тот, благодаря кому солнце вышло из-за горизонта, а потом утонуло вместе со звездами. Образ того, кого я мечтала увидеть вновь, убедиться, что он настоящий, вспомнить, действительно ли этот образ был до того совершенен, что, исчезнув, разрушил весь мой мир…

Кровь бросается мне в голову. В ушах поднимается звон. Я перестаю видеть и слышать.

Передо мной лишь он.

Он.

Лео…

– Эми, – Виктор берет меня за руку, – совсем плохо? Я не хотел, чтобы…

– Я…

– Уйдем? – с искренней заботой переживает он. – Давай уйдем.

– Что за женщина с ним? – шепчу, теряя голос от шока. – Она пациентка?

– Его мать, – отвечает Шестирко, выдыхая. Радуется, что я очнулась. Он снимает шляпу и нервно поправляет свои взлохмаченные русые волосы. – Элла Чацкая. Она проживает в клинике уже давно. Лео навещает ее каждую неделю.

Я кидаю в Виктора чей-то огрызок груши, а потом кричу:

– Сволочь! Представляешь, что я сначала подумала? Что он пациент!

– Ты же знала, что его мать свихнулась после самоубийства дочери.

– Да, но я никогда не размышляла о том, где она и навещает ли ее Лео, я…

– Конечно, навещает. Он же ее сын.

– Замолчи! – умоляю, закрывая лицо и сползая по стене, будто сломанная кукла. – Пожалуйста, помолчи.

– Эми, я устрою тебе встречу с ним, – тихо говорит Виктор. – Вам обоим это нужно.

– Нет…

Мое сердце бьется как сумасшедшее. Ладони дрожат. Я вся дрожу! Боже, что со мной происходит, почему я ужасно нервничаю?!

«Помни, что я люблю тебя. Умоляю, помни, что бы ни случилось, – эхом звучит в голове. – Обещай мне, Эми».

Лео произнес эти слова, когда я последний раз видела его. Слова, сказанные им до исчезновения. Гад бросил меня! Он только и делает, что пропадает, оставляя меня одну, а я сижу на полу больницы и схожу с ума, боясь даже подойти к нему.

Хватит!

– Я договорился с главным врачом, – настаивает Виктор и садится передо мной на корточки, я чувствую аромат его духов. Грейпфрут и мох. – Лео позовут в соседнюю палату. Там и поговорите, хорошо?

Желтые глаза Шестирко блестят в тусклом свете, он берет меня за руку и помогает подняться. Ноги трясутся, как при землетрясении, – это пол проваливается до преисподней, и я уже предвкушаю новые круги ада, начиная падение в бездну по имени Лео.

Это он…

Я аккуратно выглядываю в окно из-за угла.

Лео сидит на колене перед кроватью, гладит ладонь матери. Элла смотрит на сына пустым взглядом и совсем не шевелится. Восковая фигура. Я слежу за ней минут десять. Все это время она неподвижна, настолько неподвижна, что ее можно принять за предмет интерьера. Длинные каштановые волосы спутаны и закрывают часть лица. Кожа цвета слоновой кости. У глаз темные круги. Лео что-то рассказывает матери, не отпуская ее руку, и в моей памяти всплывает картина из прошлого, запахи лекарств и смерти, когда я сама сидела над бабушкой, не зная, доживет ли она до завтра.

– Что именно с его матерью?

– Шизофрения, – пожимает плечами Виктор. – Я читал выписку из медицинских документов. Там говорится, что большую часть времени Элла находится в оцепенении, отказываясь от еды и общения, а на ее лице сохраняется застывшая мимика скорби.

– Ты ведь тоже шизофреник, – напоминаю я.

– У меня не запущенный случай. Элла потеряла связь с внешним миром, бродит где-то внутри своего сознания.

– Он смотрит на нее с такой надеждой…

Лео поднимается на ноги, целует мать в лоб и собирается уходить. Я рассматриваю его – безбожно красивого демона, в радужках которого шепчет таинственный лес. Я хорошо помню этот взгляд. И запах. Древесно-шоколадный… с нотами кофе, ведь Лео пьет его миллион раз за день.

Проклятие!

Отворачиваюсь от окна и шепчу:

– Не хочу его видеть.

– Врешь.

– Он бросил меня! – кричу я. – Просто взял и исчез, оставив дурацкое письмо. Он гребаный мерзавец!

– Так и скажешь ему, – ухмыляется Виктор. – Я не говорю тебе кидаться Лео в объятия, а хочу, чтобы вы пообщались. Да хоть поругались! Можешь плюнуть в него, если разговаривать не хочешь. Тебе станет легче. Идем.

Шестирко тянет меня следом за запястье.

– Единственное, что я мечтаю сделать – застрелить его, – рычу и хватаюсь за кобуру на поясе Виктора.

Он смеется, пряча оружие под пальто.

Насколько я знаю, пистолет Виктор держит наготове: можно вынуть, нажать на курок и украсить кого-нибудь дыркой во лбу. А вот мой карманный пистолет лежит дома разряженным. Его мне тоже подарил Виктор. Для самообороны. Меня уже пытались убить родственники Лео. Я вынуждена защищаться.

Что может быть прекраснее, чем встречаться с парнем из мафиозной семьи? В любой момент тебя могут пристрелить. Потрясающе!

Мы останавливаемся перед палатой в другом корпусе. Над дверью тикают часы. Я нарочно вслушиваюсь, чтобы остановить бешеный водоворот мыслей в голове, которые верещат, что Лео не заслуживает видеть меня. Возможно, он заботился обо мне, когда ушел, – боялся навредить, испортить мою жизнь, но Лео не имел права решать подобные вещи сам.

Тик… так… тик… так…

Мечтаю разбить часы и остановить время. Оно чересчур жестоко ко мне. Или это я такая эгоистка? Не умею им пользоваться и жду поблажек. Но мне нужно еще подумать… я не готова… видеть Лео: слишком больно!

Дрожащими пальцами обхватываю ручку двери.

– Постучишь, когда закончите, что бы вы там ни делали, – усмехается Виктор.

– В смысле? Ты запрешь дверь?

– Еще как запру, – обещает он, подмигивая бровями. – И повешу цепь. Все будет проделано на высшем уровне, солнышко.

– С тебя станется такое устроить, – вздыхаю я и захожу в палату.

* * *

Лео стоит у окна, упираясь в подоконник и постукивая пальцами.

Когда я закрываю дверь, он медленно поворачивается и раздраженно врезается в меня взглядом малахитовых глаз, ведь адвокат ожидал увидеть совсем другого человека – медсестру, которая пригласила его сюда по важному вопросу и испарилась.

Однако видит он меня.

Хотела бы я сказать, что он обрадовался или хотя бы разозлился, но нет. Лео смотрит безразлично. Его взгляд пронзает насквозь, словно ледяной кинжал, и я сама ошарашенно молчу, чувствую, как меня затягивает в пропасть, откуда нет пути назад.

Лео не изменился.

Все так же прекрасен и понижает людям самооценку одним своим лицом. Красота его кажется устрашающей… он выглядит, как нечто опасное и таинственное. Возможно, из-за того, что всегда равнодушен и молчалив.

Жесткие губы. Острые скулы. Густые брови. Каштановые волосы зачесаны к затылку. Черное пальто распахнуто, и я вижу под ним ониксовый костюм – подобная внешность могла бы принадлежать самой ночи. Лео не носит другие цвета.

У него взгляд пантеры на охоте и легкая щетина, которая никогда его не портит, а подчеркивает точеную линию подбородка.

Пораженная нашей новой встречей, я замираю. Неподвижная. Испуганная. Немая. Маленькая птичка, упавшая в гнездо ястреба и устремившая свои разноцветные глаза в его зеленые, ожидая приговора.

Я помню день, когда мы столкнулись в суде. Случайно. Я подняла голову и была проклята следовать за ним, пока небеса не упадут человечеству на голову. С той секунды мое сердце больше не признавало пустоты. С той секунды я себе не принадлежала. Кричала, что терпеть не могу этого человека, но готова была бежать за ним на край галактики, с каждым днем все больше охваченная его чарами, неспособная бороться с чувствами…

– Лео, – шепчу я.

Он подходит ближе.

Малахитовые глаза наблюдают за мной. Внимательно. Кажется, я вот-вот потеряю сознание. Он ничего не произносит, но впервые за полгода я чувствую, что снова дышу полной грудью и захлебываюсь с непривычки.

– Скажи что-нибудь, – прошу я, и мужчина вздергивает брови. – Не молчи.

– Что сказать?

Он делает шаг навстречу, и я ощущаю его дыхание на лице. Слишком близко. Слишком.

– Я… не знаю, – начинаю лить слезы, горло сжимается. Ненавижу себя за это! – Ты… как ты мог, я не… я…

Язык отсыхает. Лео касается горячими пальцами моей скулы, вытирает слезы, обжигая щеку сильнее, чем раскаленное железо.

– Простите, но я тоже не понимаю, – шепчет он. – Если скажете, что случилось, я вам помогу. Только не плачьте.

– Что? – хриплю я, широко раскрывая глаза. – Почему ты так говоришь?

– Вы, наверное, пациентка, – качает он головой и берет меня за руку, которая кажется слабой и маленькой по сравнению с его ладонью. – Какая у вас палата? Я проведу.

Пациентка?

О чем он?

Я вырываю ладонь и отшатываюсь.

По венам окончательно пускается расплавленное олово.

– Ты издеваешься?!

– Успокойтесь, – низким бархатным голосом просит Лео и слегка встряхивает меня за плечи. – Если не хотите в палату, хорошо. Тогда объясните, что происходит? Я не экстрасенс.

– Подожди… ты… не знаешь меня?

– Никогда не видел, – пожимает он плечами.

– Не смешно! – восклицаю я, вцепляясь в пальто этой ледяной скалы. – Прекрати сейчас же!

– Возможно, мы были знакомы, – настороженно кивает он. – Однако… недавно со мной кое-что случилось, и я забыл часть своей жизни. Наверное, и вас тоже. Напомните, где мы познакомились. Здесь?

Я отступаю, путаясь в собственных ногах. В итоге – спотыкаюсь, падаю.

Лео ловит меня: хватает за талию и притягивает к себе. Я упираюсь в широкую грудь, ощущаю движение крепких мускулов и жар сильного тела. От прикосновений Лео мои щеки вновь вспыхивают. Дыхание мужчины тоже прерывается. Исчезают все звуки, кроме ударов его сердца. Внутри меня трещат электрические волны: они проносятся от макушки до пяток со скоростью света.

Голова кружится.

Я стараюсь не поднимать взгляда на этого человека, он чересчур красив, чтобы спокойно на него смотреть. Вдохнув запах его кожи, я не сдерживаюсь. Наши глаза на секунду встречаются. Осознаю, что во взгляде Лео есть интерес, но он взаправду исследует меня, как человека, которого первый раз в жизни видит. Оценивает. Всматривается в черты лица, детали внешности. Возможно, пытается вспомнить?

Бред!

Какая чушь!

Он не мог потерять память, что за сказки?

– Аккуратнее, – говорит Лео и отстраняется. – Если разобьете голову при падении, ваше убийство повесят на меня.

Он сопровождает слова легким смешком.

– Ты меня не знаешь? – переспрашиваю. – Как ты можешь меня не знать? Такого быть не может!

Лео закатывает глаза, будто ему приходится разговаривать со слабоумной, затем разворачивается и на прощание произносит:

– Повторяю. Я не знаю, кто вы. Во имя вашего же блага: держитесь от меня подальше. Когда на горизонте шторм, корабль нужно разворачивать, иначе есть вероятность затонуть. Будьте благоразумны. Наше общение неуместно.

Зеленые глаза вспыхивают, и до меня доходит смысл выражения «сожрать взглядом».

Я в ужасе осознаю, что это не шутка.

Лео меня не помнит…

Глава 3

Дыры в памяти…

– Какого черта? – без эмоций выговаривает Лео, дергая дверную ручку.

Я молчу. Мысленно ненавижу и благодарю Виктора, что он взаправду нас запер. Слишком уж много нужно выяснить. И поскорее! Мозги трескаются, как почва при землетрясении, и породило этот катаклизм осознание, что Лео умудрился лишиться памяти.

Подумать только!

Меня словно ударом гигантского метеорита раскололо натрое. Одна часть кричит: «Лео меня не предавал, он не виноват!», вторая: «Я все еще его ненавижу!», а третья: «Что, мать вашу, происходит?!».

– Как ты потерял память? – восклицаю, когда Лео начинает бесцельно бродить по комнате. – Когда это случилось?

Адвокат останавливается и окидывает меня изучающим взглядом. Он искусно контролирует эмоции. Специфика деятельности. Да и рос он в семье, где самое горячее проявление чувств – кивок головой и призрачная улыбка. Однако я знаю, что под этой маской Лео кипит от гнева и хочет выяснить, какой идиот додумался закрыть дверь.

Услышав вопрос, Лео щурится и делает шаг навстречу.

Он на голову выше. Я поднимаю глаза, чтобы заглянуть в лицо этого мрачного человека, и он замирает надо мной, точно мраморная статуя. Никто на свете не умеет так замирать. Иногда кажется, что Лео и впрямь не человек. Ему бы желтые глаза Виктора в придачу к черному костюму – и вылитый Люцифер.

Дьявол, которому я когда-то отдала душу…

– Кто ты? – равнодушно интересуется Лео. – Как зовут?

Отвечаю не сразу. Стою, рассматривая сдвинутые к переносице коричневые брови, сжатые губы, смуглую кожу… главное, не смотреть в глаза… Лео возвышается прямо надо мной. И ладони предательски потеют. Раздумываю, не сбежать ли самой? Пока не ляпнула какую-нибудь чушь или не начала рыдать. Рядом с Лео я превращаюсь в умственно отсталую.

А куда я бежать-то собралась? Дверь заперта. В окно выпрыгну?

Ладно, придется импровизировать, ибо я не готова рассказывать Лео, кем являюсь, до разговора с Виктором. Если он знал, что адвокат потерял память, и не сказал мне… ох, да я сама так врежу Шестирко по затылку, что алфавит забудет!

– Эмилия, – бормочу, опуская голову. – Лисовская…

Лео сжимает пальцами мой подбородок и заставляет взглянуть в его малахитовые глаза.

– И кто мы друг другу?

У меня пересыхает в горле.

– Я…

– Мы спали?

Чувствую, как краснеют щеки, и отстраняюсь. Яростным взглядом передаю, что прикасаться ко мне он не смеет. Если я ему никто – это наглость!

– У нас была случайная ночь? – допытывается Лео с выражением лица человека, вспоминающего математическую теорему.

– Случайная?! – Мой голос надрывается.

Ладони чешутся от жажды придушить эту сволочь! До встречи со мной Лео не спал с одной девушкой дважды. Это я помню. Человек, у которого миллион тайн, не мог себе позволить отношения, и конечно, он решил, что я из тех, с кем у него была ночь на один раз? Да я его прибью!

– Прости, – устало выдыхает Лео. – Но я ни с кем не встречаюсь. Если мы…

– Нет! – пищу я громче, чем хотела. Скрещиваю руки на груди и цежу: – Мы с тобой не спали. Я не та, о ком ты подумал. Такие, как ты, не в моем вкусе, ясно?

– Такие, как я? – усмехается Лео. – Это какие?

– Самовлюбленные сволочи, – фыркаю я.

Адвокат сдерживает улыбку.

– Тогда что между нами было? Ты смотришь так… будто мы спали. Уж извини мою извращенную интуицию и недостаток знаний физиогномики.

– Нормально я смотрю! – полыхаю я от злости и отвечаю черной пуговице на его пальто: – Мы… дружили.

– Дружили? – вскидывает бровь Лео. – Я дружил с маленькой девочкой? И что я с тобой делал? Пеленал?

Я открываю рот.

Боже, я хочу ему врезать! Начинаю вспоминать, как он меня раздражал и почему я называла его Шакалом. Видя его саркастичное, ехидное лицо, когда он шутливо издевается надо мной, – других кличек на ум не приходит.

Гребаный Шакал!

Лео доведет до пены у рта кого угодно, если пожелает.

Он действительно старше на девять лет. Но это не настолько много, чтобы разглядывать меня с таким удивлением, словно он родился в эпоху сотворения мира, а я хожу в детский сад.

– Нет, сначала я едва не отправила тебя за решетку, потом передумала, но ты и без меня прекрасно справился, – бурчу я, а затем громко возмущаюсь: – Почему ты свободно разгуливаешь? Тебя обвинили в серийных убийствах!

Лео настораживается, еще пристальнее разглядывает меня с ног до головы, что очень заметно, ведь стоит он вплотную. Сколько бы шагов назад я ни сделала, адвокат сокращает дистанцию. Не знаю зачем. Какой-то прием манипуляции?

– Арест заменили на подписку о невыезде. Против меня нет нормальных улик, чтобы держать в тюрьме. И о чем ты? Как бы ты отправила меня за решетку?

– Скажу, если объяснишь, что случилось, – едко парирую я. – Как ты потерял память?

– Долгая история, – сухо отвечает Лео.

– Я не тороплюсь!

– Слушай, у меня нет времени разбираться с тобой, – густым низким голосом отвечает адвокат.

– А куда спешишь?

Лео впадает в секундное замешательство.

– Дорогая, а это не ты дверь заперла? – не отводя загадочно блестящих глаз, шелестит он над моим ухом. – Девушки способны на удивительные вещи, когда дело касается мужчин.

Я игнорирую его выпады. По коже растекается его теплое дыхание, разжигая внутри пожар, который я с трудом тушила долгие месяцы.

Проклятый Лео!

– Возможно, мафиозная семейка и обеспечила тебе пребывание не в тюрьме, но ведь работать ты не можешь… да и разгуливать по городу тоже, верно? И куда же ты торопишься?

Лео закатывает глаза, разворачивается и уходит стучать кулаком в дверь. Никто не открывает. Он опять закатывает глаза. Начинает копаться во внутренних карманах пальто. Я замечаю пистолет. Что ж, у Виктора оружие не отобрала… может, отобрать у Лео? И пристрелить!

Не знаю, почему злюсь больше: потому что не смогу предъявить Лео, какая он сволочь, что исчез на полгода или что кто-то отшиб ему память? Теперь мне некому все это высказать. А я полгода готовила речь, между прочим!

Если Лео потерял память, то понятно, почему он пропал. Но как это случилось?

Пока выворачиваю наизнанку свой мозг, Лео достает отмычку и спешит вскрыть замок. Я расстегиваю плащ. Открываю окно. В палате душно. Мне срочно нужно больше кислорода.

– Не знала, что ты умеешь вскрывать замки, – бормочу я, глядя в окно и хватая губами осенний воздух.

Последнее время, когда нервничаю, начинаю задыхаться.

– Не умею, – чарующе улыбается Лео, но, заметив мое состояние, продолжает хмуро: – Воровство и взломы… не по моей части, но я тороплюсь, так что учусь на ходу. Тебе плохо?

– Да, по твоей части раскидываться пулями, защищать в суде убийц и работать на пришизнутое тайное общество.

На секунду Лео цепенеет: перестает насиловать замочную скважину. Смотрит на ручку. Будто она вдруг превратилась в скорпиона. А потом резко оказывается рядом, прижимает меня к подоконнику и перекрывает руками пути к отступлению.

– Что ты делаешь? – пугаюсь я.

Его лицо совсем близко. Каштановые пряди дрожат от сквозняка. Мы дышим одним воздухом, и у меня отказывают ноги. Я потихоньку сползаю на пол, но Лео обхватывает мою талию. Сажает меня на подоконник. Затем сильнее распахивает окно.

Я до того поражена его нахальством, что перестаю соображать.

– Что делаю? – не моргая произносит он. – Не знаю… смотрю на тебя.

Его взгляд пробегает по моей шее.

– И… – стараюсь взять себя в руки. – Что видишь?

– Девочку, которая чересчур много болтает. – Он рассматривает мой кулон с фениксом. – Откуда ты знаешь о тайном обществе?

– У тебя плохо с памятью? Я только что… – осекаюсь и издаю истеричный смешок. – Ах да, точно… старческое слабоумие.

– Шутить вздумала?

Лео обхватывает мои руки, когда я стараюсь уползти в сторону.

– Не твое дело, откуда я знаю!

– Говори, – холодно требует он, сжимая мои запястья.

– Заставь, – шиплю в его лицо.

– Ты всегда такая наглая? – смеется он. – Удивительное создание.

– Я? Ты меня – незнакомого человека – к окну придавил, а наглая здесь я?

Лео ухмыляется и напирает сильнее. Мой затылок прилипает к прохладному стеклу, так что дальше отодвигаться некуда, и я вдыхаю дурманящий аромат кожи Лео, чувствую тепло его дыхания на губах. Этот проклятый запах леса. И шоколада. Кофе.

Мужчина внимательно изучает меня, продолжая удерживать.

– Ты же сказала, что мы друзья, – таинственно улыбается он.

– Но ты этого не помнишь! Для тебя я незнакомка, а значит, не смей ко мне прикасаться! Ведешь себя как маньяк.

– А я и есть маньяк, – подмигивает он. – Разве новости по телевизору когда-нибудь лгут?

Лео произносит каждое слово низким голосом и предельно медленно. Хочет смутить? Чтобы я волновалась и не следила за языком? Подавится! Со мной эти фокусы не пройдут. Конечно, он привык, что с его внешностью достаточно подмигнуть, и любая девушка растекается у ног, готовая тотчас прыгнуть в постель. И… О! Боже! Мой! У меня самой внизу живота все узлом стягивается, а кровь бешено несется по венам.

Довольно!

Я толкаю Лео в грудь.

Он даже с места не сдвигается, но хмыкает и делает два шага назад, снова превращается в ледяное изваяние, от него прямо веет зимней стужей.

– Прости, – вдруг говорит он. – Больше к тебе не прикоснусь.

– Прекрасно! Спасибо! – насупливаюсь я, чувствуя, как все внутри трещит, поэтому стараюсь быстрее перевести тему: – Ты помнишь, что Ева жива?

Лео наклоняет голову влево, поправляет рукав пальто.

– А ты какое отношение к ней имеешь?

– Ты узнал, что она жива, благодаря мне!

– Я помню иначе, – пожимает он плечами.

– И как же?

– Это семейные дела. – Он обводит взглядом комнату.

– То есть ты помнишь абсолютно все, кроме меня? – ужасаюсь я.

– Нет, я не помню лишь… – Он делает вид, что задумался, а потом усмехается: – Мелкие моменты.

Мелкие, вроде меня?

Вот сволочь!

– Пожар в резиденции ты помнишь?

– Пожар? – удивляется он.

Я моргаю. Да как такое возможно? Он не помнит все, что связано со мной, но при этом помнит сестру, которую всю жизнь считал мертвой?

– Как. Ты. Потерял. Память? – рычу я. – Говори!

– Хорошего дня, – небрежно кивает Лео и открывает дверь.

Все-таки умудрился взломать замок? Гребаный вундеркинд криминального мира, честное слово!

– Ты прикрываешь сестру? – кричу вслед. – Это она совершает убийства?

Лео останавливается в дверном проеме. Сердце спотыкается, когда мужчина переводит на меня взгляд. В его зеленых глазах что-то загорается. Я осознаю, что он смотрит на кулон с фениксом.

– Я не знаю, где Ева, – тихо отвечает Лео. – Она исчезла.

Слова звучат с горечью.

– Но если это она, то…

– Хорошего вам дня, – говорит адвокат, – странная девочка по имени Эмилия.

И уходит.

Серьезно?!

– О, после разговора с тобой этот день будет просто великолепен, спасибо! – гаркаю вслед.

Около минуты я в ярости таращусь на пустой дверной проем, а затем хватаю миску с фруктами и запускаю в стену. Яблоки, груши, персики, стекло – все разлетается по комнате.

Невероятно! Он просто взял и ушел! Если бы я потеряла память, то хотя бы выслушивала людей, которые говорят, что меня знают.

Или нет?

Пульс скачет галопом. Я вздыхаю. Ладно. Наверное, он прав, что не верит каждому встречному. У него много врагов. Кто угодно может явиться и убеждать, что был близким другом. Лео и так никому не доверяет, а теперь и вовсе закрылся от мира.

Я подбираю яблоки, ищу осколки и одновременно пытаюсь осознать, как мне реагировать на амнезию Лео. Меня не бросили. Меня забыли… Не знаю, что хуже.

И как быть?

Найти его опять и рассказать, кто я на самом деле? Или вселенная дает мне шанс забыть Лео? Я мечтала избавиться от мыслей о нем с тех пор, как вернулась в город, но…

Что с ним произошло?

Я выглядываю в окно. Лео выходит на парковку, садится в «Лексус» и… А это еще кто? Девушка? Выглядит так, словно выползла из каталога Victoria’s Secret. Я ее не знаю. И мне это не нравится. Почему она сидит у Лео в машине? Я никогда не видела, чтобы Лео возил с собой клиентов. Значит, она кем-то ему приходится.

Да что происходит?

Клянусь, мне хочется выбить окно и отпинать этого мерзавца!

Я понимаю, что он не сам себе память отшиб (надеюсь), но злости меньше не становится. Я полгода переживала, гадала, куда он пропал. Ночами не спала. Рыдала. А он все время был в городе? Еще и в компании подозрительных девушек… черт, кто она?

Поджимая губы, я забираюсь на подоконник и вижу, что девушка в машине нежно улыбается Лео (удивительно, какие вещи человек способен разглядеть в бешенстве), склоняясь неприлично близко, она заботливо убирает нитку с плеча мужчины. Сердце падает куда-то в желудок, и я не сразу осознаю, что со всей силы ударяю кулаком по стеклу.

Оно трескается.

Я отшатываюсь и падаю на пол.

Из внутреннего кармана плаща вылетает раскладной нож – очередной подарок Виктора, и я тороплюсь спрятать его, но когда два дюжих санитара влетают в комнату на шум, то видят разбитое окно, осколки миски, разбросанные фрукты, мою ладонь в крови и то, как я ползу по полу за ножом…

Парни хватают меня под руки.

– Нет! – вскрикиваю. – Все не так, как вы…

Договорить не успеваю – мне что-то вкалывают, и я отключаюсь.

Глава 4

Как я стала пациентом дурки…

– Уже утро? – сонно бормочу я.

– Ночь, малышка, – отзывается хриплый незнакомый голос. – Десять вечера.

– Ну так свалите, – шиплю в подушку.

Только спустя минуту я осознаю, что подушка не моя. Глаза открыты, однако я не сразу понимаю, где нахожусь. И с кем говорю? Кого послала?

Так…

Моргаю, смахивая остатки сна, постепенно прихожу в себя, но сохраняется впечатление, что я вплываю в комнату из другого мира.

Черт, я на больничной койке в клинике!

– Гляньте, проснулась! – бодро восклицает Виктор, мешая карты. Он играет в покер с мужчиной на соседней койке. – Мы уж думали, до утра спать будешь. Что-нибудь снилось? Ты так ворочалась… Я переживал. Хотел силой будить.

– Мне снилось, что я ведьма, которую сжигают на костре, – бурчу, – но предпочту всю жизнь смотреть этот сон, лишь бы не просыпаться.

– Да брось. Что у вас там случилось с Лео? Он меня едва взглядом не испепелил, когда увидел.

– Он тебя помнит?

– В каком смысле? – задумывается Виктор.

Ага. Значит, Шестирко не в курсе, что Лео память потерял? Любопытно. И бить его не придется. Жаль. Даже врезать некому, а руки чешутся.

Я кручу головой, рассматривая палату, вдыхаю запах сырости, въевшейся в штукатурку, и запах лекарств. Четыре кровати с пожелтевшим постельным бельем. Трещины на потолке. Каракули на стенах: в основном рисунки, но есть и надписи. Я разобрала несколько: «В мире грез», «Память – наша жизнь», «Боги будут молить» и «На связи с болью». Из динамиков магнитофона тихо льется шум моря. Две кровати закрыты ширмами. Не видно, кто за ними. На окнах дырявые серые занавески, сквозь которые сияет луна.

Это определенно не новый корпус клиники.

– Видимо, здорово башкой долбанулась, когда падала, – хохочет лысый мужчина. Его смех напоминает хруст сухого полена. – Твою мать, не карты, а дерьмище! Посмотри! – Он сминает карты, кидает на кровать перед Виктором и поворачивается ко мне, опираясь о широко расставленные колени. – К демонам эту хрень! Жульничаешь, черт желтоглазый. Не ври, я знаю! – Он протягивает мне мозолистую ладонь. – Я Кальвадос, малышок.

– Кальвадос?

– Как напиток! – подмигивает он черными бровями. – Я раньше такой грушевый бренди мог забубенить, о-о-о… Как-нибудь угощу, крошка.

– Вы очень добры, – кривлюсь, пожимая кончики огромных пальцев мужчины.

– Между прочим, тебя едва не определили в пациенты, – усмехается Виктор, тасуя карты. – Я с трудом объяснил, что ты не сумасшедшая, а просто… ранимая. Когда переживаешь, крушишь все вокруг. Короче, в наказание тебя засунули в палату, полную мышей.

– Красава. Я тоже дикий, когда зол, – хвалит Кальвадос. – Давай с нами в картишки.

– Вижу, ты себя как дома здесь чувствуешь, – подшучиваю я над Виктором и тру глаза.

Перья ужасно искололи шею, но я не в силах оторвать голову от подушки, пропахшей грызунами.

– В этой шарашке сидит куча преступников, Эми, – пожимает плечами Шестирко. – И многие притворяются невменяемыми, сама понимаешь. Заплатили бабки и живут в элитном корпусе. Короли дурдома. И ладно бы просто сидели, так они продолжают заниматься своими делами, умудряются и дальше контролировать своих людей вне этих стен. Кальвадос – мой друг и информатор. Можешь ему доверять.

– Я никому не доверяю, – фыркаю.

– Ишь, цаца, – цокает Кальвадос. – Деловая… Короче, в сортир эту дрянь. Не тебя, зайка. Карты. Витек, лучше в шашки партию, а? Щас достану.

Он ныряет под кровать и шуршит коробками. Виктор берет со стола пакет, садится рядом со мной и раскладывает запакованные бутерброды.

– Сделай лучше кофе, – говорит Шестирко, разрывая зубами упаковку. – Нашей буйной, злобной девочке нужно проснуться. Ей еще перед главным врачом извиняться. Смотри, солнце, есть с сыром и колбасой, есть с индейкой.

– У меня тут чифирь имеется, брат!

Кальвадос наливает в электрический чайник воды из бутылки и включает. Я молча выбираю бутерброд с индейкой и сажусь поудобнее. В лицо бьет свет лампочки. Виктор пристально следит за мной, одновременно отметая настольные игры, которые предлагает Кальвадос. Чайник закипает, бурлит. Мужчины смеются над старым анекдотом. Несмотря на убогость палаты, атмосфера уютная, но мои мысли снова и снова возвращаются к одним и тем же воспоминаниям. Как в игре «Убей крота». Бьешь по выскакивающим головам, а они опять выпрыгивают, ехидно улыбаясь.

Мыслей у меня три. Сильно ли досталось Виктору за учиненный мной погром? Сколько пропущенных звонков от Венеры? И Лео… конечно.

– Да чтоб ты провалился, давай в шахматы, пофиг, – ругается Кальвадос и расставляет фигуры.

Он в голубой футболке «Люблю Сочи» и спортивных штанах. На колене дырка. Весь в татуировках. Накачанный, как штангист. С манерами уголовника. Не удивлюсь, если он сидел. Виктор вечно собирает вокруг себя подобных личностей. Работа вынуждает его водить дружбу со всеми маргиналами города: убийцами, ворами, мошенниками, бомжами… быть для них другом, братом, сватом, личным психологом. И все с одной целью – информация. Виктор умеет быть кем угодно, играть любую роль, он вообще удивительный человек, и больше всего я люблю в нем полную атрофию лицемерия. Для Шестирко каждый человек – ценный. Ко всем Виктор умеет найти подход.

Я опускаю ноги с кровати, и ступня, вместо твердой поверхности, касается чего-то мягкого, теплого… слух режет пронзительное верещание. От неожиданности я вскрикиваю и почти залезаю Виктору на плечи.

– Сказали же, мышиная палата, – прыскает смешком Кальвадос.

Виктор косится на друга, и тот перестает хохотать, примирительно вскидывает руки. Из-за ширмы выскакивает еще один парень. Он ловит мышь. Поймав, выпрямляется и гладит животное по голове.

– Это Клык, – представляет пациента Виктор.

– Премного рад знакомству, юная леди! – восклицает парень, улыбаясь во все зубы. Я замечаю, что волосы у него кудрявые, торчат во все стороны и рыжие. Лицо вытянуто, а передние клыки сточены до остроты. – Вы уж простите Жужу. Он устал от братьев, захотел погулять.

– Братьев?

– О, и сестер, конечно же!

Парень отодвигает ширму и сбрасывает покрывало с кровати. Под ней – целый город с мышами. Клык расставил им лежанки, поилки, игрушки, миски.

– Господи… – Кусок хлеба застревает в горле.

– Человек строит мышиную ферму, – поясняет Виктор. – Он живет здесь один. Кто выдержит соседство с мышиным королем?

Я учтиво молчу, продолжая жевать бутерброд. Мыши хрустят крекерами. Грызунов я не боюсь. Я выросла в частном доме. В сарае за гаражом было много таких вредителей. И кот постоянно приносил то мышей, то крыс… в тапки клал.

Но все равно противно.

Виктор подает мне чай. Напиток до того горький, что я едва не выплевываю его на покрывало. Можно и сплюнуть. Хуже не станет. Боюсь представить, каково происхождение уже существующей коллекции клякс.

– Ну, рассказывай. Что случилось у вас с Лео? – допытывается Виктор.

Я кидаю мимолетный взгляд на мужчин в палате, давая понять, что не хочу делиться подобными вещами в присутствии посторонних. Шестирко пододвигается ко мне, и я шепчу ему на ухо.

Издалека доносится неразборчивый гомон. За окнами ночь, но больница не спит – шум громче, чем днем. Над головой скрипит потолок. В соседней палате завывают песни. Гудят трубы. Никто не спит. Так что в комнате далеко не идеальная тишина. Открываю рот, чтобы рассказать Виктору о случившемся, но язык скручивается в трубочку, я не в силах произнести имя Лео.

Сердце пропускает удар, когда я вспоминаю равнодушный взгляд адвоката.

Черт возьми, я жаждала вцепиться в Лео, когда увидела, хотела броситься к нему и трясти, высказать все, что я о нем думаю. А не могла. И не смогу. Того человека, которого я люблю, больше нет. Это кто-то чужой. И я с трудом сдерживаю горячие слезы.

– Э-эй, – опечаленно протягивает Виктор и обнимает меня. – Он тебя обидел? Рассказывай. Но не сильно эмоционально, а то я впечатлительный… побегу драться с ним.

Виктор прижимает меня к своей теплой груди и гладит по голове. Когда-то меня смущали подобные порывы с его стороны. И не только тактильные. Его откровенность. Пошлые шутки. То, что он может выйти из ванной в одном полотенце, когда я у него в квартире, а потом еще и подмигнуть со словами: «Зачетный пресс, а?» В общем, из-за полной атрофии у него чувства стыда и я теперь его не смущаюсь.

Не знаю, жизнь оперативника сделала его таким или он просто идеален для этой работы: легко находит со всеми общий язык, обладает недюжинным обаянием и способен отыскать иголку не то что в стоге сена, а в озере. Прирожденная ищейка с потрясающей дедукцией и талантом актера. Великолепный манипулятор. В своем деле незаменим. Всегда окружен людьми. А в обычной жизни одинок. Тридцать стукнуло, но никогда не был женат.

Дальше коротких романов его отношения не заходят, потому что любовь у него одна – расследования. Не разыскивая очередного преступника, Виктор чувствует себя паршиво.

Меня же с Шестирко связывают некие братские отношения. Сложно сказать, почему так сложилось. Но я ценю нашу дружбу.

– Эмилия, успокойся, – настаивает Виктор, встряхивая меня за плечи. – Вон уже морщина между бровей появилась. Много переживаешь.

– Нет там морщины!

– Скоро будет, – сужает он янтарные глаза. – Что Лео тебе сказал?

– Он… меня не помнит.

– В каком смысле?

– В прямом! – Я вскакиваю с кровати, задевая пакет с бутербродами. – Лео не знает, кто я! Смотрит так, будто в жизни не видел!

У Виктора от изумления глаза едва на лоб не лезут.

Бутерброды разлетаются по полу. Клык бежит собирать их на корм мышам.

– Странно, – задумчиво выговаривает Шестирко. – Меня он помнит. Даже то, что я расследовал дело киллера, а ведь это ты ему рассказала. Может, лжет?

– Отличный способ избавиться от девушки, – потешается Кальвадос. – Надо запомнить. Теперь понятно, почему ты выглядишь так, словно тебя кошка срыгнула.

– Клянусь, если бы я не боялась сломать руку о твою физиономию, то врезала бы!

Кальвадос крепко сжимает губы, как будто сдерживает смех, а потом закидывает руки за лысую голову и падает на подушку, флиртуя со мной бровями. Смуглый, массивный бесстыдник. Внешне напоминает Вина Дизеля.

Виктор начинает расхаживать по палате, засунув одну руку в карман темно-синих джинсов.

– Не злись, клопик, – подмигивает Кальвадос. – Я же шучу. Хочешь пиццу тебе с холодильника достану? Тогда простишь?

– Нет, спасибо. – Я вытираю слезы.

– И тортик, – подначивает он.

– Нет…

– И пряники…

– Да отстань! – Я кидаю ему в лицо подушку.

– Детка, имей совесть, котлеты я сам хотел слопать.

– Если мы сейчас не уйдем отсюда, я его убью! – кричу я Виктору.

Шестирко просыпается от забвения и вмиг оказывается передо мной, сажает меня на кровать, а сам опускается рядом на колено, заглядывает в глаза.

– Он помнит все, кроме тебя?

– Ну… пожар в резиденции он не помнит.

– Зато он помнит, что я туда пробрался. Похоже на диссоциативное расстройство. Интересно.

– Как такое могло случиться? – страдальчески восклицаю я.

Руки трясутся, и Виктор успокаивающе хлопает меня по предплечью:

– Не знаю, но раз мы идем к главврачу, то спросим у него, как вернуть человеку память. Ион Крецу – гений своего дела.

– Сестра Лео… – бормочу я. – Она тоже все о себе забыла, да?

Виктор кивает.

– Полагаю, здесь замешано «Затмение». Не знаю, как они это делают, но в случае Евы… они взяли ее воспоминания, превратили в газ и выпустили в стратосферу. Стерли ее саму, подстроив самоубийство, чтобы от нее и вовсе ничего не осталось. Они лишили ее памяти, имени, внешности… будто она никогда не жила на свете. А вот Лео… любопытно, как они сумели вырезать воспоминания о тебе, а главное… почему о тебе?

Я закрываю лицо ладонями. Виктор обнимает меня, утешая, и я не сопротивляюсь до момента, пока кто-то второй не устраивается рядом, рыдая у меня на плече.

Им оказывается Клык. Я шарахаюсь от них обоих, перебираюсь на кровать к Кальвадосу.

Соплями меня всю залил!

– Прости, что так грустно получилось, – вздыхает Виктор, пытаясь отлепить от себя Клыка. – Я надеялся тебя порадовать, а не расстроить. Но мы выясним, что произошло с Лео. Обещаю.

– Тебе сильно досталось из-за меня от главного врача? – тихо спрашиваю я. – Ох, скажи ему, пожалуйста, что я заплачу за разбитое стекло.

– Нет, ты сама извинишься перед ним. Он хочет убедиться, что ты точно не чокнутая, прежде чем выпускать. А про стекло забудь. Я уже все решил.

– Ты не можешь платить за меня.

– Пф, клопик, знаешь, сколько зарабатывают фэйсы?[1] – вмешивается Кальвадос. – Особенно этот желтоглазый жук. Да можешь во всех палатах пойти окна разбить, он не обеднеет.

Не успеваю я открыть рот – раздается удар в дверь. Все подпрыгивают. В палату влетает человек с маленькой черной Библией и крестом в руке. Он кричит нелепицу про Судный день, и я во всех красках ощущаю, что нахожусь в психиатрической клинике.

– Сияние сильнее тьмы, – завывает пациент, размахивая Библией, – Бог наш судья, покайтесь во грехе, нужно каяться!

Он кидается ко мне, и я вскрикиваю от ужаса.

Два санитара – за секунду до того, как сумасшедший бы вцепился в меня, – хватают его под руки. Пациент отбивается, держится за железную спинку кровати – она со скрежетом движется следом. Парень воет, как дикое животное. Санитары отрывают его около минуты.

Виктор закрывает меня собой. Клык в панике спасает мышей. Кальвадос помогает санитарам, и втроем они утаскивают парня за дверь.

– В палату шестьдесят шесть! – кричит кто-то в коридоре.

Я подбираю с пола Библию. На первой странице обнаруживаю надпись карандашом:

«Если твой глаз соблазняет вершить справедливость, то избавься от него, ибо не ты создал божье творение, не тебе его и судить».

– Ты цела? – раздается знакомый голос у двери: высокий, интеллигентный и взволнованный.

Адриан останавливается передо мной, с улыбкой осматривает Библию. В его руке смычок.

– Все в порядке, – киваю я.

– Я тоже живой. Спасибо, что спросил, – ерничает Виктор.

– Извини, я тебя не заметил. Думал, что Эмилия спала здесь одна, а Артур нырнул в палату и напугал ее. Он – тяжелый случай. По словам отца, безнадежен. Однако я не теряю надежды.

– Надежды? Он Судного дня тут ждет, – ругается Виктор. – Твоих рук дело?

– Разве я похож на человека, который ждет Судного дня? – вопросительно моргает Адриан.

– Не знаю, кто и чего ждет, но половина клиники шепчется об искуплении грехов и носится с религиозной символикой.

Я дергаю Виктора за рукав. Его грубый тон по отношению к Адриану меня удивляет.

– В клинике проповедую не только я, – мягко замечает священник и прочищает горло, а потом обращается ко мне: – Эмилия, я слышал о случившемся днем и… – Он засматривается, по-видимому, на мою потекшую тушь. – Возможно, тебе нужна помощь?

– Встретила старого знакомого, – вздыхаю я и, дотронувшись до плеча парня, говорю: – Спасибо за беспокойство.

Рука Адриана каменеет от моего прикосновения. Я замечаю волнение в глазах парня. Будто я его обожгла.

– Сколько часов назад я просил тебя зайти? – восклицает еще один мужчина, врываясь в палату.

Он с сигаретой, в белом халате, накинутом поверх дорогого черного костюма. Высокий. Плечистый. Но какой-то изможденный человек. Адриан оборачивается и с легкой улыбкой смотрит на него. Они оба молча глядят друг на друга. Возникает чувство, будто они ведут сейчас бурный диалог, немой язык которого доступен избранным. И они общаются, давая нам с Виктором время понервничать. Видно, что так общаться они могут до бесконечности.

Только пепел, наросший на кончике сигареты мужчины в возрасте, возвращает всех к жизни, когда врачу приходится искать, куда его стряхнуть. И он вновь возмущается:

– Шесть часов, Адриан. Шесть! Собственный сын заявляется в клинику и не заходит поздороваться. Я пишу ему сообщения, посылаю записочки через медсестер. «Иди сюда, твою мать!» – пишу я, а он шарахается по мышиным палатам вместе с… – Мужчина замечает меня и замолкает. – Проснулась? Великолепно. Ион Крецу. Это я. – Он трясет мою руку так сильно, что у меня извилины в мозгах перемешиваются. – Не рад знакомству! Я. Не. Рад. Я, значит, по великой доброте пускаю их в клинику, а они разносят мне палаты.

– Ион, угомонись, мы ведь все обсудили, – перебивает Виктор.

– А ты молчи! – Врач тычет в него пальцем. – Мало того, что разгуливаешь по моим владениям, не лечишься от шизофрении, так еще и таких же чокнутых, как сам, приводишь. – Палец совершает вращательное движение. – А мне хватает психов, Виктор. Хватает! Куда еще? Я и с сыном разобраться-то не могу. Даже он плевать на меня хотел, а тут еще и эта… девица разноглазая.

– Галлюцинации мне как родные уже, – театрально ахает Виктор. – Какое лечение? Я никому их не отдам! С кем я буду по субботам пиво пить?

– Отец, я не успел зайти, вот и все, – успокаивает врача Адриан. – Не плевать мне на тебя.

– А он всегда это говорит, – вскидывает руки Ион. Его серебристые волнистые волосы тоже подпрыгивают и пушатся, как у пуделя. – Всегда! Не плевать мне, но можешь гнить дальше у себя в кабинете, не плевать мне, но медицинский я брошу, не плевать мне, но…

– Ион, у нас к тебе разговор, – встревает Виктор. – Нужны глубокие профессиональные знания. Ты один можешь помочь.

Бирюзовые глаза главного врача перестают метать молнии, хотя выглядит он по-прежнему как бедняга, упавший с электрического стула.

– Ах ты, льстец… подлиза. Какие знания?

– О диссоциативной амнезии. Девочка почему окно разбила? От горя! Парень ее забыл. Вот прям забыл. Не помнит. Все помнит, а ее нет. Нужно, чтобы ты подсказал, как человеку память вернуть.

Ион прокашливается и менторским тоном вещает:

– Обычно диссоциация защищает от избыточных, непереносимых эмоций, у него была какая-то травма?

– Травм там, хоть утопись в них, – отвечаю я, скрещивая руки.

– А не помнит он лишь тебя?

Я поражаюсь, насколько Ион преобразился, когда ему задали профессиональный вопрос. Строгий, умный человек, гордо вздернувший подбородок.

– И некоторые события, – продолжаю я, – но… думаю, и они связаны со мной.

– Похоже на систематизированную амнезию. Это когда больной забывает определенную информацию. Например, о своей семье или конкретном человеке. В данном случае… о тебе.

Ион хмурится, рассматривая мое лицо предельно внимательно и с некой грустью, но затем, окинув взглядом с ног до головы, почему-то смягчается. Словно передумал меня ненавидеть. Да и за что? За окно?

– Причины амнезии бывают разные: катастрофы, аварии, насилие, смерть близких или любое другое событие, эмоционально значимое для пациента. Диссоциация – это раздвоение. Случается что-то из ряда вон выходящее, человек не выдерживает – и бах! Срабатывает механизм психологической защиты, происходит вытеснение и отрицание, реальность как бы игнорируется сознанием, что позволяет человеку справиться с тяжелой ситуацией. Только, как сказал Зигмунд Фрейд, подавленные эмоции никуда не исчезают. Их хоронят заживо, но со временем они обязательно прорвутся наружу в куда более отвратительном виде.

– Гипотетически… – говорит Виктор. – Предположим, да? Если кто-то искусственно вызвал у человека амнезию, скажем, закодировал… как вернуть память обратно?

– Можно попробовать гипноз. – После короткой паузы Ион уточняет: – Стоп, а мы о Чацком, да? Это у него с памятью проблемы? И как ты говоришь? Закодировали? Очень интересно. Ну-ка, ну-ка…

– Сказал же: гипотетически! – отрезает Виктор. – Богатая у вас фантазия, Ион.

Главный врач фыркает и пересекает палату, вытягивает из-под кровати Клыка.

– Вылезай! Кому сказал! Живо ко мне в кабинет, – ругается Ион, пока пациент прячется обратно. – Я сколько мышей разрешил оставить, а? Трех! Не тридцать трех! Это будет долгий разговор. И если я тебя не выпру из клиники, то лишь потому, что я чуткий, понимающий человек с огромным сердцем и ангельским терпением. Вылезай, сказал!

Клык с воплями выползает с другой стороны кровати и убегает в коридор. Ион несется следом. Виктор тоже выходит из палаты: в его кармане истошно лает смартфон, а я знаю, что этот звук – гавканье овчарки – стоит у него на начальника, так что Шестирко торопится ответить на звонок.

Я без сил опускаюсь на кровать.

Не понимаю, кому понадобилось лишать Лео воспоминаний обо мне?

Бессмыслица.

А если это не «Затмение» сделало? Если проблема в самом Лео? Он забыл меня, потому что разрывался на куски, не в силах оставить наши отношения, когда обязан был это сделать… Еще и возрождение Евы усугубило ситуацию. Лео не выдержал. Возможно, что-то случилось: авария или ранение, не знаю, однако это перезапустило его мозг – и я была навсегда стерта.

Как бы там ни было, психиатр считает, что память возможно разблокировать. Вопрос… хочу ли я этого? Я столько боли пережила из-за Лео, и вот появился шанс навсегда забыть о нем, жить без угрозы быть убитой кем-то из членов его сумасшедшей семейки… Но… боже, вспоминаю о девушке в машине, и кровь закипает.

Вдруг он сейчас с ней? Или еще с кем-то? Он меня не помнит. Что мешает ему спать с девушками? Гребаный случай, как вырезать эти мысли из головы?

Я схожу с ума!

Слезы капают на подушку, я сжимаю ее в руках. Отворачиваюсь от Адриана, чтобы он не видел, как я рыдаю, но парень садится рядом.

– Я ничего не знаю о ваших отношениях с этим человеком, но уверен, что он вспомнит тебя, – ободряет молодой священник.

– Не понимаю, как он мог забыть меня, – я закрываю лицо, – как такое возможно? Бред! Так не бывает! Нет!

Адриан, едва касаясь, поглаживает мое плечо.

– Эмилия, всему есть причина, – говорит он. – Представь, что бредешь по дремучему лесу, мечтая выбраться. И вдруг гаснут звезды, луна… ты проклинаешь Бога за это издевательство. Думаешь, что он добивает тебя. А потом где-то вдалеке видишь сияние между деревьями, которое мешали заметить небесные светила. Когда кажется, что спасения нет, выход можно найти лишь во тьме.

– Боюсь, ни один из выходов не принесет мне счастье. – Я сжимаю кулон с фениксом, висящий на шее. – Умру в лесу или выберусь… я буду несчастной. При любом раскладе мне будет тошно.

– Или жизнь заиграет новыми красками.

– Мою жизнь сгубил самовлюбленный адвокат.

– Тогда, возможно, стоит переродиться, как феникс?

Адриан мягко улыбается, берет со стола ручку и листок, пишет номер телефона и отдает мне.

– Иногда нам тяжело рассказывать о своей боли близким людям. Мы не хотим их расстраивать или показаться слабыми. Позвони, когда настроишься на разговор о прошлом. Если ты поделишься с человеком, перед которым не нужно притворяться сильной, станет легче.

– Спасибо, – киваю я, пряча листок в карман.

– Отличные новости, – радуется вернувшийся Виктор. Его янтарные глаза азартно блестят. – Новое убийство! Всего десять минут назад. Эй, не грусти, солнце. – Виктор плюхается рядом. – Завтра утром я возьму тебя на место преступления. Будет весело.

– Желаю вам раскрыть дело, – говорит Адриан на прощание. – Еще увидимся.

Священник уходит, и Виктор склоняется ко мне.

– Лапочка, да? – шепчет он. – До того приторный, что зубы сводит…

Я толкаю Шестирко локтем.

– А почему мы не можем поехать сейчас?

– Оу, ты и правда хочешь посмотреть на труп? – радуется Виктор.

– Я не хочу, чтобы Лео посадили. Если могу чем-то помочь, то я в деле.

– Не хочешь, да… – смакует Виктор. – Кстати, об этом… Должен тебе кое-что сказать насчет Лео. Полагаю… он снова убивает. Не факт, что эти убийства на его совести, но недавно убили одного известного бизнесмена и…

– Ева на свободе. Это она убивает, – твердо заявляю я. – Лео больше не выполняет заказы «Затмения».

– На твоем месте я бы не был так уверен, солнце. А учитывая, что ему промыли мозги, я бы не был уверен и в том, что последние жестокие убийства – не его рук дело… И, называя их жестокими, Эми, я еще преуменьшаю, уж поверь.

Глава 5

Покайся…

Слышишь эти голоса? В моих мозгах шалит гроза…

– Ей сюда нельзя, – твердо заявляет парень в круглых черных очках.

Пока я смущенно шаркаю ногой по асфальту, Виктор и Илларион Фурса – сотрудник Следственного комитета – едва не касаются носами. Они яростно спорят о том, могу ли я войти в дом, где произошло убийство.

– Я тебе сказал, что она моя помощница, – рычит Виктор.

– Она не стажер, – фыркает Илларион, поправляя руль своего красного «Харлей-Дэвидсона». – Даже не практикантка. И убийства в нашей компетенции. Вам дело не передавали. Что ты вообще здесь забыл?

– Я должен удостовериться, что произошедшее не связано с делом, которым я занимаюсь. Остальное тебя не касается, Фурса.

– Все в порядке, – бормочу я, понимая, что они вот-вот подерутся. – Я подожду у ворот, Виктор.

– Умная девочка, – хвалит парень, огибает мотоцикл и подступает ко мне, вьется вокруг, как дождевой червяк у воды. – Поверь, тебе это лучше не видеть.

– А что так? – усмехаюсь в лицо брюнета. – Вам страшно, уважаемый следователь?

Илларион вскидывает брови. Снимает черные очки. И я вижу лисьи темно-карие глаза с длинными ресницами. Возникает ощущение, что меня не только раздели взглядом, но еще и облизали, – до того нахально Фурса пялится. Потом он улыбается так широко, что я удивляюсь, как у него не отвалилась челюсть. Бледный. Лицо похоже на маску мима и создает контраст с его кудрями цвета нефти. Он странно одет для сотрудника следственных органов. Весь в коже. Тяжелая куртка такая же алая, как его мотоцикл.

Мимолетно отмечаю, что, несмотря на бестактность, взгляд у парня не менее притягательный, чем у Лео, но гоню эти мысли, не желая думать об адвокате.

Меня удивляет, что Фурса занимается резонансным делом, будучи довольно молодым. Обычно подобные дела дают следователям с огромным опытом, а этот парень университет окончил от силы лет пять назад. Из огромного у него лишь самомнение.

В любом случае они с Виктором явно терпеть друг друга не могут.

– Да. Я до смерти боюсь слез маленьких девочек, – наконец говорит Фурса, ловя мой взгляд, и проводит ладонью по своей волнистой шевелюре. – Оставь трупы без глаз взрослым дядям, крошка.

– Может, вы оба уже пойдете? – огрызаюсь я.

Виктор предлагает мне подождать в машине, но я отказываюсь, остаюсь у двухэтажного дома, гадая, кто здесь жил. Кирпичный забор. Балкон, набитый хламом. Во дворе резная беседка: она похожа на нашу с бабушкой. Летними вечерами, вдыхая аромат роз, высаженных у стен беседки, и слушая крик воробьев, мы старались проводить время во дворе, разговаривали о прошлом, о моих родителях. Мне было три, когда они погибли. Честно говоря, я их совсем не помню. Родители редко бывали дома. Отец с каждым днем приближался к тому, чтобы получить пулю в лоб, воруя у влиятельных людей, а мама занималась семейными магазинами.

Только бабушка всегда была рядом.

Она так старалась для меня, что я росла счастливым ребенком, хоть и грустила, видя других детей в объятиях родителей. Для человека, который готов трудиться до изнеможения ради своей мечты, настоящая пытка – видеть то, чего у него никогда не будет, как бы он ни старался. Родителей мне не воскресить.

Жирная холодная капля разбивается о нос.

Я поднимаю голову и вижу, что приближаются увесистые чернильные тучи, которые разорвутся и смоют меня в канализацию, если не уйду.

Что ж, в гости к крысам я сегодня не планировала.

Пораздумав, решаю отправиться на работу. До здания суда на автобусе около получаса. Главное – успеть на остановку до того, как пойдет ливень. Это вот-вот случится, судя по капле на моем носу и свежему разреженному воздуху.

Обожаю запах перед грозой.

А вот лежать с температурой, когда промокну, не очень.

Я энергично разворачиваюсь – и врезаюсь в стену… вернее: в чью-то твердую грудь. Хозяин груди восклицает: «Дьявол!» – и отпрыгивает.

– Лео? – изумляюсь я.

Адвокат отдает мне два стаканчика и достает платок из кармана черного пальто, трет пятно. Когда я врезалась в Лео, то кофе пролился ему на одежду. Прямо на рубашку!

Мои первые жалобные звуки изо рта:

– Прости, ради бога! Я тебя не заметила.

Вторые (яростные):

– Что ты здесь делаешь?

– Хотел пообщаться, – глухо произносит Лео, рассматривая пятно. – И купил тебе кофе… о чем теперь жалею.

Я топчусь на месте. Не знаю, как себя вести. Что делать и говорить? Меня так и подмывает незаметно отправить сообщение Венере или Виктору с просьбой дать совет.

– А нечего подкрадываться! – сварливо заявляю я. – И не три ты пятно, – отбираю у Лео черный платок. – Еще больше размажешь.

– Кофе горячий, и ткань теперь тоже.

– Зато не замерзнешь. Отдашь потом в химчистку. Для тебя это не проблема.

– Для меня? – Застегивая пальто, адвокат исподлобья сверкает малахитовыми глазами.

– Да, для вас, Леонид Чацкий, – я окидываю мужчину мятежным взглядом, – не проблема оплатить химчистку или пойти и прямо сейчас купить себе целый магазин одежды, так что не драматизируйте.

– Вы, – акцентирует Лео, – Эмилия, всегда переходите на второе лицо множественного числа, когда выказываете раздражение по отношению к собеседнику?

– Вы сообщили, что меня не знаете и видеть не хотите, – шлифую я выразительно, – тогда зачем явились?

– А вы сказали, что мы дружили, и оказалось, я подарил подруге свою любимую квартиру в центре города. – Он ухмыляется, внимательно оценивая мою реакцию. – Разве это не странно?

– Ничего вы мне не дарили, понятно? – лгу я. – Это недоразумение.

– Договор, хоть и не зарегистрированный, указывает на обратное, – хмыкает Лео, преграждая мне путь. – Так что я заинтригован.

У меня не получается его обойти, но в попытках я вновь натыкаюсь на Лео. Пальцы касаются приятной прохладной ткани черного пальто. Под ним не менее приятные… мышцы, гхм. Аромат леса, шоколада и кофе – смешивается с запахом близкой грозы, и я впадаю в какую-то нирвану, точно душа покинула тело и нашла рай где-то в районе сексуальной шеи Лео.

– Зачем ты вообще искал обо мне информацию?

– Для общего развития. – Он делает глоток кофе с видом, будто я ему наскучила.

– Решение держаться друг от друга подальше было правильным. Не становитесь таким ветреным, господин Чацкий. Будьте хоть в чем-то постоянны и уверены, а то доведете кого-нибудь до нервного срыва своей неопределенностью.

– Только глупые люди бывают уверены в чем-то на сто процентов, – констатирует Лео, покачивая кофе в стакане, будто загипнотизированный. – Умные ничего не возводят в абсолют.

– И чего ты хочешь?

Лео задумывается.

– Прогуляемся? – предлагает он, рассматривая дом за моей спиной. – Только не здесь. Поедем куда-нибудь. Мне нельзя светиться на людях, сама понимаешь.

– Сесть в машину к маньяку… – нарочито глубокомысленно протягиваю я, – это, конечно, заманчиво.

– Знал, что тебе понравится, – отвечает Лео с легкой усмешкой на губах. – Едем?

Сарказм на его лице превращается во что-то нежное и честное – в улыбку, которая бывает у парня, сделавшего предложение руки и сердца. У меня даже горло пересыхает. Я не понимаю, почему Лео вдруг так заинтересовался мной. Подозрительно.

Я делаю шаг вперед и цежу в его самодовольное лицо:

– Н.Е.Т.

Возвращаю стаканчик с кофе Лео и бреду по тротуару к остановке. Ветер бьет по щекам моими же волосами. Ледяной! Закончилась моя нирвана.

Я достаю капюшон кофты из-под голубого плаща, натягиваю его и, засунув руки в карманы, спешу исчезнуть.

Хватит с меня. Не хочу иметь дело с этим человеком. Он вновь уничтожит мою жизнь. Иного не дано. Особенно если он опять решил взяться за старое! Лео обещал, что никогда не вернется к криминалу. Пусть он и убивал только мерзавцев, сколотивших состояние на горе других, но… убийца есть убийца.

Вселенная дала мне шанс забыть Лео. И я обязана им воспользоваться, иначе закончу жизнь в лесу, копая себе могилу под дулом пистолета чокнутой семейки психопатов. Его тетя и сестра уже пытались застрелить меня. Это повторится. Без сомнений!

Надо держаться от Лео подальше.

Пусть это и сложно.

Он красив, умен, богат, чертовски сексуален и кажется идеальным мужчиной до того момента, пока не понимаешь, насколько опасно находиться с ним рядом. Словно прекрасный осенний шафран, он манит прикоснуться, но сделай это… и все может закончиться ужасно, ведь это проклятое растение – одно из самых ядовитых в мире. И противоядия от него нет.

– С.Т.О.Й! – Требует голос за спиной.

Передо мной вновь возникает стена, но на этот раз из внутренней стороны черного зонтика. Я делаю шаг назад и впечатываюсь в мужчину. Он притягивает меня к себе этим дурацким зонтом.

– Промокнешь, – усмехается Лео, его хрипловатый голос посылает по спине волну мурашек. – Давай я тебя подвезу.

Это еще зачем?

– Сама справлюсь, – бурчу я. От тела адвоката исходит приятное тепло, и мне хочется прижаться к нему, но я с корнем вырываю это желание, не позволяя себе совершать глупости. – И куда пропал кофе?

– Свой я выпил, а твой остался на моей рубашке.

Его взгляд скользит по моим взлохмаченным волосам, лицу, дрожащим пальцам, коленям… Медленно. Внимательно. Затем Лео протягивает руку – я захлебываюсь воздухом – и заботливо вынимает из моих волос желтый листик клена. Это застает врасплох. Около минуты я молчу, а потом волшебным образом умудряюсь ответить, глотая слова:

– В стакане еще половина была.

Лео серьезным тоном уточняет:

– Предлагаешь вытащить стакан из мусорного бака?

Я хмыкаю.

– Да, я бы на это с удовольствием посмотрела.

Он стирает дождевую каплю с моей щеки.

– Моя машина припаркована неподалеку, – говорит Лео и берет меня под локоть, тянет следом.

– Ты что себе позволяешь!

В малахитовых глазах появляется озорной блеск.

– Позволяю себе переживать о здоровье… моей подруги. – Лео интонацией выделяет последнее слово.

– Не стоит, – щурюсь я.

– Слушай, в чем твоя проблема? – не унимается он, по-прежнему держа мой локоть. – Вчера кричала о том, что мы друзья, а сегодня всем видом посылаешь к черту, когда хочу поговорить.

– У тебя биполярное расстройство? Ты сказал держаться подальше. А теперь ловишь меня зонтиками и тащишь к себе в машину! Скажи в психушке, что вам с мамой пора поменяться местами.

Легкая улыбка исчезает с лица адвоката. Я закрываю рот, имея жгучее желание ударить саму себя по губам.

– Прости, – бормочу я, – сказала, не подумав. Извини, пожалуйста. Извини. Мне очень стыдно.

– Все нормально, – вздыхает Лео.

– Не представляю, каково тебе видеть ее такой больше десяти лет, – тихо говорю я, опустив голову. – Моя бабушка была овощем несколько месяцев. Я чуть с ума не сошла.

Лео пожимает плечами.

– Со временем человек привыкает даже к невыносимой боли, если перестает ей сопротивляться. Когда ты принимаешь ее, плывешь с ней в одном потоке… становится легко. Хотя все по-прежнему. Меняется лишь твое отношение.

Я смотрю на Лео, не моргая, после чего отвожу взгляд. Боюсь, что расплачусь. Я скучала по нашим разговорам и сейчас повисла на грани от того, чтобы заорать, кем на самом деле мы приходимся друг другу.

Прикусив язык, я выныриваю из-под зонтика, тороплюсь уйти.

Лео нагоняет.

Спустя минуту я примиряюсь с тем, что он молча шагает рядом, держа над моей головой зонтик.

Мы добираемся до сквера, не защищенного от ветра. Холод лютый. Ветер свистит между деревьев, треплет нашу одежду и волосы, но дождь утихает.

Я вдыхаю запах мокрого асфальта и травы.

– Если не хочешь идти со мной, то держи. – Лео протягивает зонт. – Ты вся промокла.

Дождь приглаживает его каштановые волосы.

Я хочу возразить, но закрываю рот, замечая людей с микрофонами и камерой. Они чересчур резко оказываются поблизости. Я натягиваю капюшон до носа. Журналисты ловят нас в кольцо. И у меня начинается демофобия, честное слово. Мне не хватает воздуха. Я жмусь к спине Лео, ищу пробел между людьми, чтобы сбежать.

Зато адвокат ничуть не переживает. Улыбается своей фирменной загадочной ухмылкой. Как будто он певец, на которого накинулась толпа фанатов, а не звезда криминальной полосы. Чувство, что сейчас достанет ручку и будет автографы раздавать.

– Несколько вопросов, Леонид! – голосят журналисты.

Разноцветная масса людей сдавливает нас.

– Вас вызвали на место преступления?

– Что толкнуло вас на убийства?

– Будете защищать себя в суде самостоятельно?

Пышногрудая блондинка едва на голову Лео не забирается, используя меня как ступеньку, и моментально растекается под его взглядом. Хотя он, на минуточку, маньяк! Но так уж Лео действует на девушек. Феноменально красивый мужчина. Каждая черта лица словно высечена искусным скульптором, который потратил на создание своего творения всю жизнь. И речь у Лео поставленная, голос низкий, с хрипотцой. Стоит ему кинуть взгляд или открыть рот, как все женщины в радиусе километра падают в обморок от счастья. Этот человек прекрасно умеет играть на своих достоинствах.

А журналисты-то какие молодцы!

У них и самих такие лица, точно они звезду Голливуда встретили. Наблюдая за ними, я понимаю одно: плевать им, совершает Лео преступления или нет. Им безумно интересно, сможет ли известный адвокат, который выигрывал самые сложные уголовные дела, защищая опаснейших преступников страны, спасти собственный зад.

– В машину, – безапелляционным тоном велит Лео мне на ухо, обнимает за талию и ведет за собой. – Иначе они тебя сожрут.

Я и пискнуть не успеваю. А надо бы! Теперь в новостях будут и мои снимки с подписью: «Любовь серийного маньяка». Вот бабушка обрадуется!

Мы быстро добираемся до черного «Лексуса». Лео открывает передо мной дверь и кивает на сиденье из молочной кожи.

Стоп.

Что я творю?

– Садись, – мягко просит он, – армия стервятников дышит нам в спину. Лучше поедем ко мне.

– Зачем? – ошарашенно восклицаю я.

Лео склоняется и томно шепчет:

– Вдруг в порыве страсти я вспомню, кто ты такая…

У меня ускоряется пульс и горят уши. Взгляд задерживается на жестких приоткрытых губах мужчины, его щетине, острых скулах…

– Иди ты к черту! – краснею я.

– Да шучу я, Эми. За кого ты меня принимаешь? – Лео закатывает глаза. – Залезай в машину, а то простудишься под дождем. Я подвезу тебя, куда скажешь.

– Без тебя справлюсь, – рычу я и ухожу, захлопывая дверь «Лексуса» как можно громче: так, чтобы у Лео инфаркт случился.

За то, что он бросил меня, нужно бы гвоздем ему машину расцарапать. И лицо заодно. Его идеальное, мать его, лицо!

Я злюсь и бреду к скверу, но в следующую секунду вижу журналистов, а потом небо разражается громом – до того взрывным, что от страха я кидаюсь обратно и запрыгиваю в «Лексус», едва не сбивая удивленного Лео с ног.

Глава 6

Очнись ты, чертов Шакал…

– Так и будешь молчать? – спрашивает Лео, останавливаясь перед светофором.

Я неосознанно поглаживаю мягкую белую кожу сиденья, любуюсь изумрудной подсветкой в салоне, а когда Лео это замечает, то скрещиваю руки и перевожу взгляд на окно. Дождь барабанит по крыше. Мне хочется опустить стекло и жадно хватать губами влажный воздух, смыть с себя напряжение, оставить его в каплях воды. Запах древесных духов Лео отныне меня раздражает. Хорошо еще, что он ароматизатор сменил. Раньше пахло кофе. А теперь… маком?

«Пахнешь, как маковое поле, Эми… говорят, если переходить маковое поле, то можно уснуть и не проснуться…»

Ночь в доме у моря. Наши поцелуи… слова Лео.

Зажмурившись, я трясу головой.

Черт! Черт! Черт! Проклятый Шакал! Как избавиться от воспоминаний?

– Все хорошо? – уточняет Лео, нахмурившись. – Ты не замерзла? Включить подогрев сидений?

– Просто отвези меня в центральный районный суд, – бормочу я, ковыряя ноготь.

Палец щиплет. Я случайно оторвала заусеницу. Гадство.

– Подрабатываешь там?

– Помогаю судье Фролову.

– Правда? Это мой хороший знакомый.

Я едва сдерживаю ироничное «Ха!». Именно Лео год назад посоветовал Фролову взять меня помощницей, но он этого не помнит.

– Почему ты избегаешь моего взгляда? – Лео подталкивает меня локтем.

Вздрогнув, я плотнее закутываюсь в плащ и глухо произношу:

– Тебе кажется. Я любуюсь видом за окном.

– Видом кладбища? – усмехается адвокат.

– Все лучше, чем тобой, – парирую я.

– Не знаю… девушки любят на меня смотреть, – лукаво замечает Лео.

Злость заставляет меня тотчас повернуться всем корпусом и прошипеть прямо адвокату в лицо:

– Ах да, прости, как я могла забыть! Конечно! Зачем наслаждаться видом за окном, когда ты каждое утро восхищаешься своей неописуемой красотой в зеркале.

– Почему утром? – недоумевает Лео и глубокомысленно добавляет: – И вечером. Перед сном. Ставлю зеркало на стол, зажигаю свечи и ужинаю с самым сексуальным мужчиной в мире. А потом благодарю бога за то, что он создал меня таким люксовым и неотразимым.

Он медленно склоняет голову в мою сторону и проводит рукой по своим темно-каштановым волосам. Издевается. Хотя с его трехдневной щетиной, властным взглядом и черным костюмом – образ очень даже брутальный… хочется прикоснуться к лицу мужчины, пройтись носом по скуле, щетине… Лео подмечает то, с каким огнем в глазах я изучаю его внешность, и нахально ухмыляется, а затем вновь возвращает себе отстраненный строгий вид, обгоняя по встречной полосе синий джип.

По моему телу прокатывается волна жара. Зараза! Идиотский Лео и его идиотская сексуальность. Руки чешутся стукнуть этого дьявола лбом о руль. Подпортить красоту. Однако проблема его самовлюбленности уходит на второй план, когда я осознаю, что мы едем куда-то не туда.

– Мне кажется… или мы свернули в другую сторону? Дорога в суд – налево, а не направо.

– Сначала я заеду по делам.

– Ты офигел? – кричу я.

– Господи, я скоро оглохну, – закатывает он глаза.

– Высади меня! – требую я, отстегивая ремень. – Что тебе надо? Почему ты прицепился? Сказал держаться подальше, а сам преследуешь меня! Чокнутый!

– Расскажешь, как мы познакомились? – спокойно интересуется Лео.

Тиканье поворотника заполняет паузу. Я не сразу отвечаю.

– Зачем?

– Хочу знать, – вздыхает адвокат, – на самом деле это ужасное чувство, когда из тебя вырвали кусок. Вдруг я что-то вспомню.

Тон его голоса заставляет мое сердце сжаться.

– Не плачь, – добавляет Лео. – Я не умираю.

– Не дождешься моих слез, – отмахиваюсь я.

– Так как мы познакомились?

Сенсорная панель аудиосистемы загорается. Лео переключает каналы радио.

– Эм… – Я прикусываю губы. – Ты меня спас.

– Спас? – удивляется он. – От кого?

– От одного… друга.

Он смеется.

– Ты настолько выводишь людей из себя, что даже друзья хотят тебя убить?

– Один парень попытался изнасиловать меня на парковке.

Я заглядываю в малахитовые глаза, с надеждой жду, что Лео вспомнит тот день, но этого не происходит.

– Отличный друг, – хмыкает адвокат. – И где он сейчас?

– Не знаю, не слежу за своими насильниками, – огрызаюсь я. – Моя очередь задавать вопросы. Почему ты заинтересовался мной?

Лео кивает на мою шею.

– Кулон с фениксом. Его мог подарить лишь я… и только кому-то важному. Поэтому я решил поискать информацию о тебе. И нашел договор о дарении моей квартиры маленькой девочке.

– Я знаю, что это символ твоей чокнутой мафиозной семейки. Его мог подарить и Глеб, скажем, – пожимаю я плечами. – И мне двадцать лет, хватит называть меня маленькой.

– Этот кулон я делал на заказ для матери. Это не просто знак моей семьи. Это символ, который предупреждает о том, кому ты принадлежишь, сообщает, что если кто-то к тебе прикоснется, то он покойник. Очевидно, что я хотел защитить тебя. Значит, ты была кем-то важным для меня.

– Ты куда разговорчивее, когда меня не помнишь, – отмечаю я. – Подожди, а ты помнишь, что Стелла скрывала от тебя Еву? Ты всю жизнь сестру мертвой считал!

– Ева настояла, чтобы я не злился на тетю. В семейном кругу мы все обсудили и пришли к компромиссу.

– Ух ты… С этой девушкой можно что-то обсуждать? Я думала, что Ева совершенно безумна. Ну… – кручу пальцем у виска. – Она же людей на куски кромсала, судя по фотографиям с мест убийств. Словно какой-то зверь. Еще и игры на выживание им устраивала. Мне казалось, что она совсем отбитая.

– Все сложно, – осекает меня Лео. – Откуда ты вообще о ней знаешь? Моей сестры официально не существует.

– Да, и виновата в этом Стелла! Она сделала из нее машину для убийств!

– Это сделало «Затмение».

– Не без помощи твоей тети! Она собственную племянницу превратила в безжалостное чудовище! Никого хуже Стеллы я не встречала. – Мне хочется вцепиться в пальто Лео и трясти, пока его мозг не перевернется. – Как ты мог ее простить?

– Я не простил. Но мы одна семья. И я понимаю, почему она так поступила. Ради семьи приходится идти на многое, Эми. Стелла вырастила меня, как родного сына. Я всем ей обязан.

– Понимаешь? – ужасаюсь я. – Как это можно понять?

Лео не отвечает, и я заставляю себя успокоиться, а потом уточняю:

– И где сейчас Ева?

– Не знаю.

– Лео… – Я касаюсь его плеча, жду, пока он повернет голову, и заглядываю в глаза. – Что с тобой случилось?

– Тоже не знаю, – повторяет он устало.

– Как это?

– Говорят, что я упал с крыши.

– Упал с крыши? – хохочу я, не в силах сдержать смех.

– Представь себе. Упал и ударился головой.

Лео тоже смеется.

– Не верю ни единому слову.

– И правильно делаешь, – поддерживает он с нотками раздражения. – Но так мне сказали, когда очнулся.

Я поджимаю губы, осознавая, что Лео тяжело говорить об этом. И мне хочется подбодрить его, сказать, что семья бы не лгала, но слова будут звучать неубедительно, ведь сама я в это не верю.

Стелла – родная тетя Лео по отцу – вполне могла сотворить подобное с племянником.

Отец Лео сел в тюрьму за покушение на убийство насильника дочери, а мать свихнулась, когда Лео было двенадцать лет. Стелла забрала племянника к себе. Она дала ему образование, воспитание и обеспечила всем необходимым. После смерти мужа, который был известным криминальным авторитетом, у Стеллы осталось огромное наследство, так что она могла позаботиться о племяннике. Однако у этой женщины проблемы с головой. Она состоит в тайном обществе и поддерживает его деятельность – истребление тех, кто является, как Стелла любит говорить: опухолью, которую нужно вырезать; тех, кто благодаря деньгам и связям уходит от ответственности. Звучит благородно… на первый взгляд. «Затмение» творит безбожные зверства, прикрываясь мнимой справедливостью.

От одной мысли о мрачной семейке Лео и о «Затмении» меня трясет.

– Зря ты приехал на место преступления, – перевожу я тему. – Дал пищу для размышлений журналистам.

– Со мной все понятно, а вот что ты здесь делала?

Лео мрачнеет. Его пальцы барабанят по рулю.

– Помогала другу, – моргаю я, не понимая, что его нервирует. – Он из органов.

– Виктор не просто из органов, – заявляет Лео. – Он из органов, которые следят за моей семьей.

Я сглатываю.

– На что ты намекаешь?

– Ты прекрасно поняла.

– Подожди… ты поэтому затащил меня в машину?

Шакал хмуро молчит, и я покрываюсь холодным потом, громко вскрикиваю:

– Останови машину!

– Я не отпущу тебя, Эми, – говорит он. – Пока не выясню то, что меня интересует.

– Выпусти сейчас же!

Мы останавливаемся на перекрестке, и я тянусь к дверной ручке, чтобы выскочить на улицу, но Лео вмиг дергает меня к себе, прижимает за шею к груди и держит, пока мы снова не набираем скорость. Я до того поражена, что беспомощно лежу на его груди, слушая быстрые удары сердца. Лицо горит огнем. Пальто расстегнуто, и щекой я чувствую твердые мускулы под рубашкой. Одна ладонь упирается в бедро Лео, а другая в рельефный пресс – и невольно опускается чуть ниже, будь она проклята.

Лео вздрагивает.

– Хватит кричать, ты меня от дороги отвлекаешь, – говорит он мне на ухо, и я улавливаю этот проклятый запах кофе, резко отпрыгиваю обратно на пассажирское сиденье, жмусь к двери. Адвокат равнодушно продолжает: – Сначала я хочу услышать, кто ты. Может, тоже следишь за мной? Откуда мне знать? Ты и в клинику приехала с Виктором.

– Полгода назад ты исчез, и я места себе не находила, не знала, что думать, а потом Виктор нашел тебя и решил организовать нам встречу.

– Неубедительно.

– Я не шпион!

– А кто?

– Сказала уже! – рявкаю я. – Мы дружили. Ты меня спас. Так и познакомились. Затем… ладно, хорошо, затем я встретила Виктора, и он хотел, чтобы я… шпионила. Доволен? Но он искал не тебя. Ему нужна была Ева. И я не согласилась! Просто так совпало, что мы подружились и с тобой, и с Виктором.

– Ты прямо друг года, – загадочно улыбается Лео.

– В любом случае все в прошлом. Я не шпионю за тобой. Я вообще не хочу тебя видеть! После того как ты исчез, бросил меня, я не желаю иметь с тобой ничего общего.

– Бросил?

Я прикусываю язык.

– Да, друзья так не делают. Я переживала за тебя, ясно?

– Возвращаюсь к вопросу в клинике… – Лео понижает голос, и у меня мурашки бегут по спине: – Эми, у нас с тобой что-то было?

Его взгляд задерживается на моих губах. Лишь на секунду.

– Да что ты заладил? – заикаюсь я. – Нет.

– Хорошо.

– Хорошо? – давлюсь я воздухом.

– Угу, – усмехается он. – Ты не в моем вкусе.

Господи, я даже не знаю: смеяться или плакать.

– Чудесно. Я уже испугалась, что после удара по голове окажусь в твоем вкусе.

Он хмыкает.

– Но глаза у тебя красивые, – подмигивает Лео. – Давно я не встречал человека с гетерохромией.

– А я никогда не встречала человека с таким раздутым самомнением. Высади меня!

– Можно я буду называть тебя Хромик?

Мое сердце останавливается.

– Тогда я буду звать тебя Шакалом.

– Романтично…

– Очень! Высади меня у больницы, пожалуйста. Пойду сделаю рентген мозга. Посмотрю, что у меня в голове, раз я согласилась сесть в твою гребаную машину.

– Я заеду в магазин брата, а потом отвезу тебя в суд, как ты и просила.

– Брата? В смысле к Глебу?

– Именно. Если мы с тобой так замечательно общались, он должен знать, кто ты, верно?

– Почему бы тебе просто не позвонить? Зачем тащить меня к нему?

– У меня свои методы.

– Вот и оставь их при себе! Я попросила выпустить меня. Я не твоя пленница!

– Очень даже моя, – растягивая слова, подмигивает он. – Я же маньяк, забыла? Я тебя похитил.

От его низкого глубокого голоса у меня дыхание перехватывает.

– Почему ты до того спокойно к этому относишься? Я не понимала, как ты живешь, защищая убийц, а теперь все считают убийцей тебя самого. Но ты не только приезжаешь на место преступления, но еще и милуешься с журналистами, которые завтра напишут, какое ты чудовище.

– Мне безразлично, что думаю люди, Эми. Знаешь, что такое свобода слова? Это когда народу дают иллюзию, что он умеет думать и формировать свое мнение, когда на самом деле он повторяет то, что ему внушают. Мозгов у народа нет. Куда укажут, туда и смотрит. Всем нравится считать меня злодеем. Пусть считают. Завтра найдут другого козла отпущения и будут доставать его, а я выдохну. Или не найдут. И будешь носить мне буханки с заточками в тюрьму, ведь ты такая хорошая подруга.

Я молча хлопаю ресницами.

Спокойствие Лео меня поражает. В прошлом году, когда люди осуждали его за защиту известного киллера, все было иначе, ведь большинство поддерживало убийцу. Киллер или серийный маньяк – общество так и не узнало, кто он, – убивал влиятельных людей, но не обычных, а тех, кто совершал преступления и покупал себе свободу. Он вроде героя, который карал безнаказанных господ.

Только вот оказалось, что это был не один человек, а международное тайное общество. Оно создало машины для убийств. Я знаю немногих. Лео. Стелла. И главный экспонат – Ева. Самая жестокая и чокнутая среди них, ведь «Затмение» основательно промыло ей мозги еще в детстве, воспользовавшись ее психологической травмой после изнасилования.

Киллер убил кучу народа. Его прозвали Призрачным дьяволом. Но едва ли люди, кроме тех, кому было чего бояться, считали его злом.

Когда в мире, где чудовища прячутся в стенах дворцов, появляется кто-то, способный истребить чудовищ, этот кто-то становится героем, которым все восхищаются.

Я никогда не восхищалась идеями «Затмения». Как бы Стелла ни разглагольствовала о том, что «Затмение» убивает во имя справедливости, что оно заколачивает нечисть в свинцовом гробу, я никогда это не поддержу.

Они не боги.

Они не имеют права решать, кому жить, а кому умирать.

Они – зло.

Лео не поддерживал «Затмение», но он любит свою семью и бесконечно предан ей. Поэтому он был частью механизма: киллером… или серийным маньяком… не знаю. Человека, который убивает по поручению, пусть и не за деньги, не могу назвать маньяком. Лео расправился с насильником сестры, несколькими педофилами, купившими себе свободу, и работорговцем. Это все, что я знаю. С тех пор как Ева исчезла, а Лео заявил, что больше никого не тронет, убийства бизнесменов и чиновников прекратились.

Люди, которых убивают сейчас, не богаты и не влиятельны. Мотивы убийцы не ясны. Похоже на работу маньяка. Но кто сказал, что им не может быть Ева?

В любом случае Лео многие ненавидят. Он уже не защитник всеобщего героя. Он психопат. И его посадят, если не найдут настоящего виновника.

На меня вдруг снисходит, что я понятия не имею, как Лео обвинили.

– Почему тебя поймали? – спрашиваю я. – Ты говорил, что против тебя недостаточно улик, но откуда они вообще появились? Что за улики?

– Меня кто-то подставил, – объясняет Лео. – И я бы хотел узнать… кто.

Я уменьшаюсь в кресле. Есть ощущение, что Лео подозревает даже меня. И осознавать это невыносимо больно.

– А какие улики?

– Моя ДНК.

«Лексус» останавливается у магазина «Eva», и я сглатываю, не до конца понимая, хочу ли видеть Глеба. Лео называет этого парня братом, потому что муж Стеллы – Лев Гительсон – усыновил Глеба совсем маленьким. Он тоже был кем-то из племянников главы семейства. Лео и Глеб росли вместе. Они очень близки. И Глеб знает, что мы с Лео никакие не друзья… но не рассказал ему обо мне.

Дьявол, может, Глеб тоже посчитал это бессмысленным? Зачем Лео знать, что мы встречались? Что изменится? Он меня не помнит! И ничего ко мне не чувствует.

– Слушай, я тороплюсь, так что вызову такси. Меня уволят, если сейчас не приеду. А ты занимайся своими делами.

– Кто тебя уволит, если судья – мой знакомый? – удивляется Лео. – Я отвезу тебя. И зайду поздороваться. Пошли.

– Зачем тебе это?

– Не знаю. Ты подозрительный персонаж. Хочу понять, кто ты.

Лео вылезает из машины, открывает дверь и подает мне руку. Я делаю вид, что руки не существует. Выбравшись из «Лексуса», прикидываю, в какую сторону бежать, но адвокат берет меня за запястье и тянет следом.

– Если ты меня не помнишь, дай уйти, – прошу я. – И тебе не о чем будет переживать.

– Нет уж. Ты мне всю ночь снилась, – говорит он едва слышно.

– В кошмарах?

– Душераздирающих.

– И что ты…

Я вскрикиваю. Кроссовки скользят, и я шлепаюсь с крыльца – вернее, шлепнулась бы, но Лео подхватывает меня на руки.

– Хоть иногда смотри под ноги, – говорит он, разворачиваясь, и заносит меня внутрь магазина. – Ступеньки скользкие после дождя.

Я чувствую, как сильные руки сжимают мою талию. И замираю. Тело отказывается слушаться. Я превращаюсь в каменное изваяние, поверженное не Медузой-горгоной, а адвокатом, выползшим из подземного царства, чтобы искушать таких наивных овечек, как я. Лео и не думает меня отпускать. Словно его веселит, как я краснею.

Дальше – хуже.

В магазине я встречаюсь взглядом с серо-голубыми глазами Его Высочества Глеба. Он весь в белом. Пальто. Ботинки. Джинсы. Снежные растрепанные волосы. Он общается с продавцом у стойки и смотрит на всех высокомерным взглядом северного принца. Что у Глеба, что у Лео – самомнение зашкаливает. Сразу видно, что из одного гнезда выпали. Выглядят как шахматные фигуры, и между ними я точно клякса, которая своим присутствием портит не только доску, но и саму игру.

Мы с Глебом смотрим друг на друга. Оба оцепенели. Лео продолжает держать меня на руках и, скорей всего, чувствует мою дрожь, но без эмоций следит за нами, оценивает реакцию. Глеб какое-то время молчит, а потом кладет на стойку книгу и подходит.

Лео опускает меня на ноги. Через несколько секунд ему вновь приходится меня подхватить – одновременно с Глебом, – ведь снежный принц выдает фразу, из-за которой я едва не теряю сознание:

– Кто это с тобой?

Глава 7

Вселенская амнезия

Под звуки колокольчиков над дверью я слышу голос Лео. Адвокат зовет меня, просит подождать, но я хочу лишь сбежать куда-нибудь подальше. Желательно на другую планету. Чтобы выдержать происходящее, надо иметь гранит вместо сердца, а у меня в груди бьется хрустальный шарик. И то треснутый. Вот-вот разлетится на осколки. И прощай, Эмилия. Ты была из тех, кто просто хотел жить… а оказалась камнем преткновения для мафиозной семьи, маньяков и бог знает кого еще.

– Эми, стой! – кричит Лео где-то позади.

На ходу я вижу, что Шакал выбегает из магазина и собирается меня догонять, но его отвлекает телефонный звонок. Меня же отвлекает лужа. Я наступила в нее и промочила ботинки. Проклятие. Я хлюпаю по тротуару, оглядываюсь на Лео. Надеюсь, что он разговаривает не с той златовласой мадам, которая была с ним на парковке. Хотя… какая разница?

Я ему чужая.

Запыхавшийся Глеб возникает прямо перед моим носом, преграждает путь. Он выпрыгивает из-за угла. От неожиданности я торможу, резкий шаг назад – и спотыкаюсь пяткой о разбитый камень тротуара, падаю задом в лужу.

Плюхс!

Трындец…

Я издаю протяжный стон негодования, ибо промокла до белья. А мой голубой плащ? На что он теперь похож? Гадство! Еще и запах от меня будет, как от болота. Сходила в суд, черт возьми. Лучше бы осталась ждать Виктора в машине.

– Ты ходячая катастрофа, – причитает Глеб, поднимая меня на ноги.

– Вы оба можете оставить меня в покое? – кричу я, отталкивая парня.

Глеб снимает свое молочное пальто и накидывает мне на плечи.

– Снимай плащ, простудишься. В кого ты такая неуклюжая тетеря, а? – возмущается он, поправляя рукава своего серого свитера.

Снежные отросшие волосы парня дрожат на ветру. Светлые брови сдвинуты к переносице. Глеб нервничает, глядя на меня, кусает тусклые губы. Честное слово, солярий бы этой Снегурочке не помешал.

Я поворачиваю голову назад, ищу взглядом Лео. Он все еще хмуро спорит с кем-то по телефону. Мимо него проходят две девушки. Они едва не сворачивают шею, засматриваясь на адвоката. По широким улыбкам видно, что стоит Лео с ними заговорить, как обе брюнетки будут готовы прыгнуть к нему в постель в ту же минуту.

Презрительно фыркнув, я обхожу Глеба и сворачиваю за угол. Пальто оставляю себе. Потом верну. Сейчас мне надо поскорее очутиться дома. К черту приличия. К черту суд. К черту адвоката. К черту эту жизнь.

– Малая, я не говорю ему ради твоего же блага, – поясняет Глеб, преследуя меня, хотя он явно замерз.

Его бело-серый шарф развевается за спиной в порыве ледяного ветра.

– Какой ты благородный человек, – язвлю я. – Спасаешь меня от брата.

Глеб хватает меня за локоть, останавливает.

Честно говоря, я и на секунду не поверила, что Глеб меня забыл. В его взгляде было что угодно, но не амнезия. Однако его поведение меня до того разозлило, что я едва не закричала на весь магазин, как ненавижу всю их дрянную семейку.

Подумать только! Притворился, что меня не знает!

– Эмилия, послушай. – Глеб разворачивает меня за плечи. Я бросаю взгляд на его пальцы. Они в ожогах и темных пятнах. Как и всегда. Явился прямиком из своей лаборатории. – До потери памяти Лео было очень тяжело. Он не из тех людей, которые проявляют эмоции, он все держит в себе, оттого страдает еще больше. Ваши отношения разрывали его на части. Лео не мог бросить ни тебя, ни семью, он не знал, что делать, боялся испортить тебе жизнь, постоянно корил себя за то, что с тобой происходит по его вине, за то, сколько боли он принес тебе. Лео хотел исчезнуть, но не мог забыть тебя… постоянно возвращался. И я уверен, что он попросил бы меня не рассказывать о ваших отношениях. Эми… вам не быть вместе. Его могут посадить, или ему придется уехать, чтобы этого не произошло. В его жизни нет места для тебя, понимаешь? Он…

Взмахом ладони я прошу Глеба замолчать. На глазах слезы.

– Я уйду, – обещаю ему и сглатываю. – Больше вы меня не увидите. Но сначала расскажи, как Лео лишился памяти.

– Этого даже я не знаю, – вздыхает Глеб.

Он скрещивает руки на груди, подталкивает носком ботинка маленький камень. Мне холодно на него смотреть, но пальто возвращать не хочу. У него рядом автомобиль и магазин, а я окоченею до смерти, пока домой доберусь. Я замечаю, что Глеб, как и я, сильно похудел. Из-за высокого роста он кажется совсем тощим.

– А убийства… ты не думал, что их совершает Ева?

– Думал, но я в этом не уверен.

– Она ведь исчезла.

Беловолосый сокрушенно кивает, облизывает искусанные до крови узкие губы.

– И такой вариант отбрасывать нельзя, верно? – настаиваю. Глеб отводит взгляд, и я добавляю: – Лео не убийца. Мы оба это знаем. Может, он и совершал ошибки в прошлом, работая на «Затмение», но потом раскаялся и ушел из тайного общества. Он бросил криминал.

– Бросил? – невесело смеется Глеб. – Ты уверена? Напомни, кому он дал обещание покончить с криминалом? Не тебе ли? А теперь скажи… как Лео будет помнить об обещании тебе, если как раз тебя он и не помнит?

* * *

Самым мерзким и непростительным кажется не то, что Лео потерял память, а то, что он не помнит зверств своей семьи, не помнит, как хотел покончить с их делами, не помнит, во что тайное общество превратило его сестру. В глубине души я надеюсь, что Лео по-прежнему ненавидит «Затмение». И что он не выполняет поручения, не убивает, но… вероятность обратного слишком велика.

Память – наша совесть. Мы учимся быть людьми, ошибаясь и получая шрамы. Без памяти мы уничтожим друг друга и самих себя. С потерей памяти Лео лишился шрамов на сердце, которые делали его хорошим человеком…

Пока я размышляю об адвокате, гудки наконец-то прекращаются, и голос бабушки окутывает меня теплом, подобно огню камина зимним вечером:

– Мили, солнышко!

Помнит меня. Слава богу.

– Привет. – Я лежу на кровати, завернувшись в одеяло, смотрю в потолок. – Как твое здоровье?

По краткому молчанию я понимаю, что плохо, но заставляю себя не задавать лишних вопросов, когда бабушка отвечает:

– Все хорошо, дорогая.

– Я приеду к тебе на следующие выходные.

– Нет, нет, не стоит, – мягко протестует она. – Не трать деньги. И тебе надо учиться, ты ведь пропустила целый месяц.

– Я быстро схватываю, бабуль. Ничего страшного. Тебе привезти что-то? Скажи, я куплю.

– У меня все есть, милая.

Я тру подбородок, зная, что бабушка лжет. Ее пенсии ни на что не хватает. Особенно на лекарства. Пока я учусь в университете, мне платят пособие, как сироте, и я сама спрашиваю у врача, что нужно бабушке, и покупаю. А нужно так много, что на лекарства уходят все деньги. От меня бабушка помощь не примет, поэтому я попросила врача, чтобы он сказал, что таблетки выдаются бесплатно. К счастью, бабушка поверила.

Когда на всем белом свете есть лишь один родной человек, последний член семьи, то ты сделаешь все возможное для него, чего бы это ни стоило. Если бабушки не станет, я останусь совсем одна.

Мы заканчиваем разговор, и я разрываюсь между нежными чувствами и глубокой печалью. От мысли, что бабушке становится хуже, хочется плакать. А я и без того океан слез пролила после встречи с Лео. Но, как говорит Виктор: есть боль, которую нужно прочувствовать, и погасить слезами бушующий в душе огонь, чтобы на месте пожара взрастить новый мир, лучше прежнего.

Я открываю учебник по зарубежной истории права. Адвокат то и дело забирается в мысли, и я не могу сосредоточиться, не могу выбросить из головы его изучающий взгляд. Боже! Что за карма? Бабушка вот-вот меня забудет. Лео уже забыл!

Отвлекаясь от чтения параграфа о праве собственности в Древнем Китае, я набираю сообщение Виктору.

Удалось что-нибудь выяснить?

Пока жду ответ, вытягиваю желтую розу из букета Венеры. Подарок Дремотного. Пахнет потрясающе. Венера поставила вазу с розами у наших кроватей, чтобы наслаждаться ароматом.

Щелкающий звук сообщения заставляет меня оторвать нос от цветка.

Скажи спасибо придурку Фурсе, что не пропустил тебя. Серьезно. Зрелище не для слабонервных. Кстати, ты под дождем не промокла? Надо было подождать меня в машине.

Трупами меня не напугать. У последнего места преступления с расчлененкой мы с тобой бургеры жевали.

Ты не видела того, что видел я.

Все равно хочу участвовать. Пожалуйста! Если убийцу не найдут, Лео посадят. Или ему придется бежать из страны. Я хочу помочь. Может, я приеду к тебе? Расскажешь, что видел.

С радостью. Но позже. У меня сейчас гости.

Неужели есть люди, которые способны с тобой ужиться?

Я держу их на цепи. Им приходится терпеть мое общество. Ладно, солнце, до встречи. У меня важные дела. Постарайся никуда не влипнуть, ибо я ненадолго уезжаю из города.

Фыркнув, я заставляю себя подняться и пойти в ванную. В экране телефона отражается нечто жуткое. И это нечто срочно нужно умыть. Еще надо прибраться, потому что прошлым вечером, после возвращения из клиники, я разгромила всю комнату. Венеры не было дома, так что моему гневу никто не мог помешать. Знать бы только, как соскрести с потолка томаты… В порыве злости я разбила банку с маринованными помидорами, которую передали родители Венеры. Стены я оттерла, а до потолка не достаю.

Я умываюсь, минут десять смотрю на свое разноглазое отражение, рассуждаю, насколько грязные у меня волосы и не помыть ли голову. Отмахнувшись, делаю пучок. Потом я пробую скрыть круги под глазами тональным кремом. Злюсь, что я по-прежнему уродец. Бросаю это дело. Да и перед кем мне красоваться? После всего, что Лео заставил меня пережить, я на парней и смотреть не могу. Они ассоциируются со страданиями.

Выхожу из ванной комнаты и замечаю реферат, который я забыла сдать. Великолепно. Здравствуй, незачет. Похлопав себя по лбу, решаю заесть гнев лапшой быстрого приготовления.

– Эй, ну хоть бы окно открыла! Всю комнату лапшой провоняла, – возмущается вернувшаяся Венера. – Господи, что здесь случилось?!

Подруга так хлопает дверью, что я подпрыгиваю.

– И я рада тебя видеть, – достаю ложку изо рта. – Не волнуйся, я поем и найду способ убрать помидоры с потолка.

– А что случилось с твоей картиной? И ваза… где наша ваза?

Я киваю на мусорное ведро, куда успела сложить осколки с утра.

– Давай поговорим об этом позже, хорошо?

Венера моргает, надувает пепельно-розовые губы: они сочетаются с оттенком ее облегающего платья. У моей подруги каждый наряд подчеркивает достоинства фигуры, и сегодня она определенно решила сделать акцент на груди четвертого размера. Неудивительно, что в университете Дремотный и на минуту от своей девушки не отходит. Ее формы – маяк для озабоченных студентов.

– Когда? – Венера упирает руки в бока.

Я вздыхаю и бурчу:

– Когда дожую…

– Эми, твоя лапша сейчас тоже на потолке окажется, ясно? Ты угробишь желудок, – ругается подруга. – В холодильнике есть салат.

– Я не коза. И заедать горе салатом не так эффективно, как вредной едой.

– Да что случилось? Рассказывай!

Венера кидает сумку в кресло и садится за стол рядом со мной.

– Эми, на тебе лица нет. Рассказывай, кто тебя обидел. Я их языки засуну им же в…

– Нет, нет, – я беру Венеру за руку, – дело в Лео. Я… встретила его.

– Что?! – кричит она, едва не кувыркаясь со стула.

Дальше подруга трясет меня, требует выдать местонахождение Шакала, чтобы вместе отправиться к нему и захоронить его тело на пляже, оставив торчать одну голову – на корм крабам.

Сначала я хвалю Венеру за изобретательность, а затем торопливо рассказываю, как встретила Лео в клинике, объясняю, что у него амнезия и поэтому он пропал.

Венера в ужасе восклицает:

– И как он отреагировал, когда ты рассказала о ваших отношениях?

Мое молчание служит для подруги красноречивым ответом.

– Ты должна! – настаивает Венера. – Вдруг он тебя вспомнит.

– Я боюсь, что это его оттолкнет, а я не хочу, чтобы он снова исчез. Помнит меня Лео или нет, а я должна помочь ему. Не хочу, чтобы его посадили. К тому же… ну, расскажу я ему, и что дальше? Ви, он меня не помнит, а значит, не любит. Он ничего ко мне не чувствует. И мне будет вдвойне больно, если он решит воспользоваться этим, понимаешь?

– Лео так не поступит, – поджимает пухлые губы Венера.

– Я этого не знаю. Да и не важно. Главное сейчас – найти настоящего убийцу. Судя по тому, как ведет себя Лео, он уже договорился с каким-нибудь капитаном корабля дальнего плаванья, чтобы уплыть на другой континент и сменить имя. Он даже не пытается защищаться.

– Боже, ты просто ангел, – вздыхает подруга. – Такая милая, когда переживаешь за него. Я бы уже напала на этого Незнайку, связала, взяла рупор и орала прямо в лицо, пока не вспомнит все, что между нами было.

– Видимо, мне вкололи хорошие успокоительные в клинике.

Я накручиваю лапшу на вилку, прикидывая, реально ли на ней повеситься.

– Помидоры на потолке с тобой не согласятся… и как ты сказала? – кривится подруга. – В клинике?

– Долгая история. – Я подпираю голову кулаками. – Черт, Ви, я держусь только потому, что должна найти доказательства невиновности Лео. Если его посадят, если он сбежит за границу… я этого не переживу. Сначала я выясню правду. Мы с Виктором найдем убийцу. Я уверена. Думаю, что это Ева. Но… проклятие… нет, я не могу, Ви! Он смотрел на меня, как на пустое место!

– Так, – Венера сжимает мою ладонь, – выдохни, хорошо? Ты правильно мыслишь. Не опускай руки. Лео тебя вспомнит, вот увидишь. Не теряй надежды.

– Надежда – товарищ слабых, ленивых и беспомощных. Как раз про меня.

Я отодвигаю пустую упаковку от лапши. Вспомнит? А если нет? Ева так и не вспомнила прошлого. Не знаю, что это… дела гребаной организации, или у Чацких наследственная проблема с памятью, не понимаю.

Из кармана Венеры звонит телефон, и следующие пять минут я слушаю пререкания подруги с Дремотным. Оказывается, они тоже что-то не поделили. Пока Дремотный тарахтит в трубку, Венера зажимает динамик и говорит:

– Я на выходные поеду к нему. Давай с нами. Развеешься. Я не оставлю тебя одну.

Мои губы изгибаются в грустной улыбке. За лето Венера и Дремотный расставались раз шесть. Они оба слишком эмоциональны. При любом скандале Венера убегает от парня, громко объявляя о расставании, и в такие моменты мне кажется, что лучше бы она и дальше встречалась с Его Хладнокровие Глебом. Хотя, по словам подруги, между ней и Гительсоном, кроме поцелуев, ничего не было. Глеб не позволял себе лишнего. Скорее всего, он сам же и вынудил Венеру расстаться с ним, когда задача разлучить меня и Лео была выполнена.

– Не хочу вам мешать, – говорю я.

– Ты не… – Венера запинается и орет в трубку: – Да что ты бурчишь, как дед?

Наблюдать чью-то ссору для меня не привлекательнее, чем прыгнуть в яму с тараканами – хватит и своих скандалов, – так что я оставляю подругу наедине с телефоном и выхожу из общежития во двор. Решаю посидеть на лавочке, полюбоваться звездами.

За последние полгода это превратилось в ритуал: каждый вечер я выходила во двор и смотрела на небо, размышляя, какой мир огромный и что Лео может быть где угодно. Но адвокат был совсем рядом.

Черт, надо запретить себе думать о Лео.

Из куртки раздается звук уведомления.

Эмилия, не могли бы вы на несколько минут выйти за ворота? Надо поговорить. А.А.Ц.

Что за А.А.Ц?

Звучит, как лекарство от кашля.

Я оглядываюсь. Во дворе никого. Тишина. Один лишь ветер шелестит листьями деревьев. Поэтому я сразу слышу, как к воротам общежития подъезжает автомобиль, и мне это не нравится, но вряд ли кто-то будет нападать на меня у общежития, учитывая, что на здание направлена камера. Я выхожу за ворота и опознаю темно-синий джип.

– Арье Аронович? – удивляюсь я, заглядывая в окно со стороны пассажирского сиденья. – Что вы здесь делаете?

Профессор наклоняется и открывает мне дверь.

– Хочу с вами поговорить, – заявляет Цимерман. – Леонид сообщил, что вы виделись.

– В смысле? – Я хмурюсь, забираясь в джип. – Вы говорили, что не знаете, где Лео! Поклялись мне! Вы…

– Прошу вас, не надо кричать, – успокаивает меня профессор, – я не знал. Сегодня я увидел его в местных новостях, а потом Леонид сам позвонил и приехал, чтобы… поговорить о вас, Эмилия.

Цимерман заводит двигатель. Мы отъезжаем и останавливаемся поодаль от общежития, но сейчас меня волнует другое: Лео продолжает добывать информацию обо мне? Зачем? Потому что я слишком много о нем знаю? Или… он что-то вспоминает?

– Эмилия, вы моя любимая студентка. Я очень вас ценю, уважаю и хочу, чтобы вы добились успеха в нашем деле. Вы это понимаете?

– Эм…

Я вскидываю брови. Заведующий кафедрой уголовного права приехал поздним вечером ко мне домой, чтобы сказать, как он меня любит и уважает?

Странно.

Цимерман нервно трет переносицу, поправляет серебристые очки. Его двое наручных часов терроризируют мой слух дуэтным тиканьем. Нос атакует запах сигарет.

Похоже, профессор сильно о чем-то переживает.

– Но вы должны осознать, что отношения с Леонидом вам ужасно навредят в связи с последними событиями. Есть люди, которые могут совмещать личную жизнь и… другие свои обязанности, но это не про Леонида. У него либо все, либо ничего. Он всегда отдается полностью. Это прекрасная черта. Но отношения с такими людьми строить сложно. Или невозможно, поверьте, я знаю, о чем говорю, я… в общем…

Он задумывается, постукивая пальцами по рулю.

– Мне кажется, или вы знаете о Лео больше, чем говорили?

Цимерман вздыхает, переводит на меня огромные, круглые, сканирующие глаза, взгляд которых выдержит далеко не каждый. У него слоеные глаза. Карие, но у каемки радужек цвет переходит в зеленый.

– Очень жаль, что придется это сделать. – Он смотрит на проезжающий мимо автомобиль.

– Сделать что?

– Это.

Арье резко дергается, притягивает меня к себе и прижимает к моему носу мокрую тряпку. Я чувствую отвратительный химический запах, похожий на средства дезинфекции, задыхаюсь и… проваливаюсь в сон.

Глава 8

Покайся…

А в секту-то меня как занесло…

Голова кружится так, будто при транспортировке меня уронили с лестницы.

Комната плывет. В носу запах ванили и дыма. Тело ноет даже там, где по законам природы вообще не должно болеть. Я моргаю. Осознаю, что меня похитили, но не чувствую мешка на голове. Руки, ноги – не связаны. Напротив, я в уютном кресле. Кожу щекочет теплая шкура какого-то животного, очень приятная на ощупь. Я даже утыкаюсь носом в ворс.

Может, я здесь сама заснула?

Нет. Цимерман… я помню профессора, автомобиль, химический запах и…

О господи!

Мой преподаватель… он усыпил меня и куда-то притащил!

Картинка перед глазами медленно проясняется. Я кручу головой. Белые пушистые ковры. Портреты в золотых рамах. Стеклянный столик с хрустальной пепельницей: в ней тлеет окурок сигары. Десятки шкафов с книгами до самого потолка. Видимо, домашняя библиотека.

И ни одного окна.

– Здравствуй, Эмилия, – протягивает красивый женский голос позади.

Я выглядываю из-за спинки кресла.

Стелла Гительсон?!

Платиновая блондинка в элегантном серебристом костюме листает книгу у стены и выглядит как живое воплощение богини стали. Прекрасная, точно блеск алмазов, и опасная, как отравленное острие кинжала.

– Где я? – ужасаюсь.

– В моей резиденции, – равнодушно отвечает она. – Не бойся.

Стелла перелистывает страницу. Я присматриваюсь, читаю название книги: «Убийство как одно из изящных искусств» автора Томаса Де Квинси.

– Вы меня похитили? – ошеломленно пищу я, а потом громко восклицаю: – Боже, Арье меня похитил и привез к вам?

Тетя Лео делает вид, что не услышала вопроса.

– Мы с тобой давно не общались, – улыбается она едва заметно и таинственно, один в один как Лео. – А ведь у нас есть кое-что общее.

Стелла кидает на меня острый взгляд и поправляет край приталенного пиджака. Ее костюм идеально подчеркивает изгибы фигуры, которыми может похвастаться далеко не каждая студентка, а этой женщине больше сорока пяти лет. Стелла никогда не выглядела на свой возраст. Однако я отмечаю, что с нашей последней встречи она изменилась. Похожа на себя прежнюю, но будто другой человек. Как и раньше, Стелла – произведение искусства, а не женщина с ее идеальными чертами лица, ядовито-зелеными радужками, миндалевидым разрезом глаз и блестящими белыми локонами, но она словно поблекла. У висков теперь можно заметить морщины. И держится она не так высокомерно, как раньше, хотя и стоит с гордо поднятой головой.

Стелла выглядит усталой.

– Что вы сделали с Лео?

– Ты про маленькие провалы в памяти? – безмятежно интересуется Стелла и ставит книгу на полку. – Несчастный случай. К счастью, ничего важного он не забыл.

Стелла непринужденно пожимает плечами. Я прикусываю губы, а потом рычу:

– Думаете, если он забыл меня, то снова будет под контролем? Лео ненавидел свою жизнь, ненавидел то, что вы делаете, хотел покончить с криминалом и сектой. Вы можете стереть меня из его жизни, но вам не уничтожить то, что делает Лео хорошим человеком, для этого придется вырвать его сердце, а не мозг. Вам придется убить его.

– Сектой? – удивляется Стелла. – «Затмение» – не секта, а организация. Мы занимаемся особой… благотворительностью.

– О, так вот как теперь называют убийства людей. Благотворительность?

Стелла не отрывает от меня взгляд.

– Ты прекрасно знаешь, каких аморальных личностей мы убиваем, дорогая. Иное правосудие над ними не властно. Но у меня нет желания обсуждать с тобой идеи, до которых ты не доросла.

– Хотите сказать, чтобы я держалась подальше от вашего племянника? Поэтому вы меня сюда притащили? Чтобы запугать?

– Угрожать – удел трусливых ничтожеств. Да и зачем? Ты сама знаешь, что эти отношения вредят вам обоим. Особенно тебе.

– Можете не стараться, я и так уже его потеряла, – сиплю я. – Благодаря вам.

Стелла хмыкает и мягко произносит:

– Мы рождаемся, чтобы когда-нибудь все потерять. Деньги. Красоту. Любовь. В конце концов мы ступаем за порог смерти в одиночестве. Но ты здесь не для того, чтобы обсуждать моего племянника.

– Какие еще у нас могут быть общие темы, кроме Лео, интересно? – фыркаю я.

Стелла по-прежнему смотрит в упор, отчего я вся напрягаюсь, вонзаю ногти в обивку, кожа кресла скрипит.

– Ева, – протягивает Стелла.

Я хмурюсь.

– В смысле?

– Ева перестала выходить на связь. Совсем. Мы не можем ее найти. Однако есть человек, который следит за ней и долгие годы пытается поймать, верно?

– Виктор не знает, где Ева. Вы зря потратили на меня время. И где Цимерман? Это он меня привез? Как он с вами связан?

Вместо ответа Стелла переводит взгляд на дверь. Я не заметила, как профессор зашел. Он в черно-красной мантии с капюшоном, и я рассматриваю его оккультный образ, широко раскрыв глаза.

Они что… людей в жертву на досуге приносят? Что за трындец?

Цимерман похож на сатаниста!

Следом открывается и мой рот, потому что Арье пересекает комнату и, склоняясь к уху Стеллы, что-то нежно ей шепчет.

– Вы заодно? – заикаюсь я. – Но… вы же… все время спрашивали о Лео!

– Эмилия, поверьте, я делал это из лучших побуждений. Я смотрел на вашу реакцию при упоминании Леонида, хотел убедиться, что вы не на грани нервного срыва или суицидальных мыслей, или… ну, молодые люди очень эмоциональны, понимаете? Я боялся, что…

– Какой ты заботливый, оказывается, – перебивает профессора Стелла.

– Безумно, – томно отвечает ей Цимерман. – Просто ты не позволяешь заботиться о тебе, любовь моя.

– Любовь? – переспрашиваю едва ли не воплем и кашляю.

Чувство, будто это слово застряло в горле.

– Гости вот-вот прибудут, – не обращая на меня внимания, бормочет Цимерман. – Давай отпустим девочку.

– Нет, она останется, – протестует Стелла. – Я поговорю с ней позже. У нас еще много вопросов, которые нужно обсудить.

Она плавной походкой нас покидает, выговаривая на прощание:

– Запри ее. И свяжи. На всякий случай. Она проворная.

– Не то слово, – усмехается Арье.

Стелла бросает на меня секундный ироничный взгляд и закрывает за собой дверь.

– Я вам доверяла! – кидаю в Цимермана декоративную подушку. – Считала вас другом. А вы заодно со Стеллой? Глазам не верю!

– Я обманул ваше доверие лишь однажды, Эмилия. Когда привез сюда. И я сожалею, что так поступил, но Стелла не оставила мне выбора, – виновато качает он головой, а затем едва слышно добавляет: – Я никогда не мог противостоять этой изумительной даме.

– Она психопатка!

– Чуть-чуть, – мечтательно соглашается профессор. – А еще она самая умная и красивая женщина из всех, кого я когда-либо встречал.

– И как давно вы вместе?

– Много лет, – пожимает плечами Арье. – Но боюсь, что у меня нет времени это обсуждать. Я тоже вынужден вас оставить.

Он смотрит на двое своих часов.

– Связанной? – рычу я.

– Что вы… я на такое не способен. Однако отпустить вас я не могу. И даже не из-за Стеллы. Боюсь, вам придется подождать до конца мероприятия.

– Какого мероприятия? И что за балахон на вас? – кривлюсь я. – Вы в пьесе играете? Или будете овцу в жертву приносить?

– В любом случае, – игнорирует Цимерман, – я не позволю причинить вам вред. Не переживайте. Вы здесь для разговора. Не более. Так что желаю вам хорошего вечера. В этой библиотеке отличная коллекция книг по криминалистике. Советую.

Цимерман улыбается и уходит.

– Постойте, – вскакиваю и хватаю его за плотный рукав. От профессора почему-то пахнет каштанами и землей. – Хотя бы скажите, что случилось с Лео? Это Стелла умудрилась его памяти лишить?

– Эми, вы хорошая девушка, – он берет меня за плечи. – Забудьте про Леонида, не подвергайте себя опасности. Обстоятельства так сложились, что вам нельзя быть вместе. Увы. Но это и к лучшему. Я уверен, что у вас великолепное будущее в адвокатуре, так что займитесь учебой, милая. Не портите себе жизнь сомнительными связями.

– То есть ваша связь с мамочкой криминального мира – это чудесно. Это любовь. А мне надо держаться от Лео подальше?

– Вроде того.

– Чем она вас соблазнила? Кроме красоты. Сказала при встрече, что вы – гениальный горячий препод?

– Она сказала, что я кусок дебила и задрот, а потом швырнула мне в лицо кусок мела. В общем, вмиг покорила мое сердце.

– А вы мазохист…

Цимерман издает приглушенный смешок и слегка отталкивает меня, чтобы успеть скрыться в коридоре. Он захлопывает дверь перед моим носом.

– Простите, я должен вас оставить, – звучит его голос одновременно со щелчком замка.

Я кидаюсь к двери и инстинктивно колочу по ней какое-то время, пока не осознаю, что веду себя как идиотка. На шум вернется Стелла и прикажет охранникам связать меня.

Черт, ну почему нет окон? На каком я этаже? В подвале?

Стараясь успокоиться, я брожу между полок, рассматриваю корешки. В этой библиотеке сотни книг. Рай книжного червя. Нужно бы поискать пособие о том, как взламывать замки, потому что других вариантов выбраться отсюда я не знаю. Дверь одна. Резиденция напичкана тайными ходами, некоторые из них ведут прямиком в лес, но сомневаюсь, что Стелла бы заперла меня в комнате, откуда можно сбежать.

Второй вопрос: где мои вещи?

Не хотелось бы уйти без телефона. Новый я купить не смогу. Да и куда я пойду без средства связи? Резиденция – далеко за городом. Мне нужно найти человека, который заберет меня отсюда, а без телефона я найду разве что волков.

Хоть Арье и похитил меня, я верю, что он не позволит причинить мне вред, но и оставаться в этой комнате я не могу. Как минимум… я хочу в туалет. Смешно, конечно: меня похитили, а я больше всего переживаю за отсутствие в моей тюрьме туалета.

Вновь бью кулаком по двери. Чертыхаюсь. Прижимаюсь к ней спиной, сползаю на пол и обнимаю колени. Вспоминаю, что в прошлом году – перед убийством влиятельного бизнесмена Габриэля Крауса – Цимерман очень подозрительно себя вел. И теперь все ясно. Он знал, кто есть кто, знал о тайном обществе, о том, что у них есть ручные киллеры вроде Евы. А я и подумать не могла, что заведующий кафедрой уголовного права, известный доктор юридических наук связан с мафией и «Затмением».

Еще и любовник Стеллы…

Обалдеть.

Эта женщина не перестает удивлять. После известного криминального авторитета, крупного бизнесмена, она выбрала своим мужчиной профессора в университете.

Или Цимерман тоже не так прост, как кажется? Когда-то я думала, что Лео – адвокат, а оказалось, что на досуге он людей по поручению тайного общества убивает.

Комната вздрагивает.

Я падаю куда-то назад. Бьюсь головой об пол. Пока тонула в мыслях, кто-то открыл дверь, о которую я оперлась.

– Ты как всегда, – фыркает Глеб, поднимая меня под руки. – Пошли.

На нем такая же черно-красная мантия с капюшоном, как на Арье, что непривычно, ведь Глеб чаще всего носит светлые вещи, под цвет своих белых волос. И не зря. В черном одеянии он выглядит, как Снежная королева-садомазница.

Не хватает только плетки.

Без лишних слов Глеб тащит меня следом. Мы ныряем в коридор, и у меня возникает ощущение, что тьма сейчас выдавит мне глаза, заполнит легкие, и я захлебнусь в ней, как в нефтяной луже.

– Куда ты меня ведешь? – восклицаю я.

– Иди молча, придурочная, – шипит Глеб. – Если кто-то увидит, не знаю, что с тобой сделают.

Он светит перед собой экраном телефона.

– Кто-то? – удивляюсь я. – Что за гости у вас? Почему вы с Арье так одеты? И… это золотая маска у тебя в руке?

– Эми, у тебя IQ, как у тушканчика? – злится Глеб, больно дергая меня за запястье. – Заткнись. Я выведу тебя на улицу. Позвонишь своему Виктору, чтобы он тебя забрал. Вот. – Снежный граф отдает мой айфон. Оказывается, что он освещал путь моим же телефоном. – И не вздумай никому на глаза попадаться, если жизнь дорога.

Все вопросы парень отметает. Он выглядит встревоженным и отсутствующим, тонет в мыслях. Одновременно я вспоминаю, что Виктора нет в городе, а значит: он не сможет за мной приехать.

И кому звонить?

Мне приходится послушно бежать за Глебом, потому что шагает он невероятно быстро и при этом держит меня, так что если я не успею переставить ногу, то упаду и сломаю себе нос. Однако у двери на задний двор на его руке начинают вибрировать электронные часы. Глеб останавливается и смотрит на них выпученными серо-голубыми глазами – словно случился Всемирный потоп, который смоет все живое, а он опоздал на единственный корабль.

– Дальше сама, – торопливо говорит Глеб и разворачивается, откидывая подол длинной мантии.

Он вмиг скрывается во тьме коридора. Со мной остается только шлейф его запаха: мята, камфора и какие-то морские ноты.

Боже, да что происходит в этой резиденции? Какие гости сюда прибыли? Почему извечно холодная и спокойная семья Гительсонов так нервничает?

– Идиотка, – твержу самой себе, – даже не думай об этом.

Впрочем, когда я слушала голос разума?

Скрываясь от взгляда Глеба, я преследую его. Обычно лампы включаются автоматически, но сейчас весь дом погружен во мрак, и статуи у стен пугают человеческими очертаниями. Кажется, что за тобой следят призраки. Жуткое место. И неудивительно. Я уверена, что, когда муж Стеллы был жив, здесь происходили десятки убийств, и жертвы этой семьи по сей день бродят в стенах резиденции. В своей жизни я встречала лишь один дом, который пугал не меньше.

В станице, где я выросла, есть огромный заброшенный особняк, откуда, по слухам, доносятся жуткие вопли призраков.

У местных поверье, что в том доме жила безумная женщина, одержимая демонами. Она заманивала своих жертв в дом и перерезала им горло перед зеркалом.

Мне было девять лет, когда любопытство потянуло отправиться в тот дом с друзьями. Вернее… я считала их друзьями. Они заперли меня в подвальном этаже, во тьме, где, по легенде, и происходили убийства. Я не знаю точно, что произошло в тот день, что я видела, но с тех пор ужасно боюсь призраков.

Когда я рыдала у двери в подвал, умоляя выпустить, в конце коридора раздался шепот. Я подняла голову и увидела вдалеке немного света. Подумала, что из подвала есть запасной выход. Побежала на свет. Там была спальня. Свет сочился из щели в забитом досками окошке у потолка. Я помню мебель в паутине, треснутое зеркало, исцарапанные стены и… фотографию в разломанной рамке.

Не знаю, кто решил так жестоко пошутить, но на той фотографии была я. Словно на меня смотрела не фотография, а собственное отражение.

Тогда я потеряла сознание. Проснулась уже в своей спальне. Я рассказывала бабушке, что в том жутком доме была моя фотография, что призрак хозяйки придет за мной, и бабушка не могла меня успокоить, поэтому мы снова отправились туда. В компании взрослых мужчин, чтобы было не так страшно.

Фотография исчезла.

Скорее всего, она мне приснилась, а я просто потеряла сознание, рыдая у двери в подвал, но с тех пор я боюсь ночевать одна, везде мерещатся призраки.

Глеб приближается к широкой мраморной лестнице в главном зале.

Я слежу за ним из-за угла. Беловолосый накидывает капюшон, надевает золотую маску и спускается на первый этаж. Приблизившись ползком к перилам, я вижу, что там собралась толпа в черно-красных балахонах.

Здесь располагается парадный вход в резиденцию. Гостиная просторная, с высокими продолговатыми окнами почти до самого потолка, сквозь стекла в дом пробивается свет полной луны, двумя золотыми полосками растекается по дорогой белой плитке, заставляет сверкать люстру, декорированную драгоценностями, и колонны с позолотой на фризах.

В трех метрах от меня раздается скрип. Я сжимаюсь в комок за цветочным горшком. Рядом распахнулась дверь, и из нее выходит невысокий человек в капюшоне. Он на секунду останавливается, прежде чем спуститься к остальным.

Я задерживаю дыхание.

Рука с ожогом на тыльной стороне ладони обхватывает столбик перил, и я молюсь, чтобы за широкими листьями меня никто не заметил, ибо эта самая рука постукивает пальцами о поручень в метре от моего лица. Кажется, рука женская. Разглядываю ожог. Он в форме полумесяца. Прежде чем спуститься ко всем, женщина надевает черные перчатки.

Когда она уходит, я выдыхаю и вновь рассматриваю гостей.

Все скрывают лицо. В зале не горит свет. Только свечи. У стены стоит алтарь с золотыми изделиями, над ним огромное полотно с черным кругом, который обведен красной линией и разрисован символами.

Ползая у перил, я осторожно рассматриваю гостей и обнаруживаю Стеллу. Она лицо не скрывает. Двое мужчин в строгих костюмах – один в черном, другой в красном – тоже без маскировки. Человек в черном потертом пиджаке сидит в кресле у стены, опираясь о трость. У него горбатый нос, темные, густые волосы и брови, а еще татуировка на щеке. Рисунок не получается разглядеть в полутьме.

Люди в масках общаются между собой, называют друг друга странными именами. Я точно услышала, что Глеб представился как Бэйлет.

Гости заполонили весь зал, но в гостиной на удивление тихо, царит умиротворенная атмосфера, как в храме или в пустом кафе.

Мужчина в красном длинном фраке выходит на высокий порог перед дверью, словно на сцену. На его шее римский воротник католического священника. Волосы в длинном черном хвосте. У него широкая обаятельная улыбка, крепкое телосложение и смуглая кожа. На носу очки, придающие ему вид ученого. Мужчина красивый, статный и возвышается над другими. Одним взглядом он придавливает присутствующих к полу, заставляет чувствовать себя муравьем. Видно, что этот человек привык командовать и выступать перед людьми.

Гости замолкают, переводят на мужчину взгляд.

Парадная дверь дома такая огромная, что оратор на пороге превращается в бога, который явился, чтобы поведать великую истину.

– Когда над миром светит кровавое солнце, лишь затмение способно его потушить, – говорит мужчина глубоким голосом, пробирающим до мурашек. – Иногда, чтобы побороть тьму, нужно окунуться в нее, стать частью мрака и изнутри найти черное сердце, которое дает жизнь спорам скверны. А затем – вырезать его.

После слов мужчины становится так тихо, что кажется, будто весь мир исчез.

Мужчина ждет около минуты, прежде чем продолжить:

– Добрый вечер, господа. От лица лидеров я приветствую всех и выражаю почтение. Сегодня мы пригласили вас, ибо каждый присутствующий играет важную роль в организации, но редко удостаивается чести лично узреть тех, из-за кого мы вынуждены продавать свои души во благо мира. По традиции в ночь лунного затмения мы даем вам возможность лично присутствовать на суде. Справедливом. Истинном. Неподкупном.

Оратор взмахивает ладонью. Парадная дверь распахивается, запуская море лунного света, и в серебристом потоке в дом заводят человека со связанными руками. Его опускают на колени, развязывают глаза, но не рот.

У меня перехватывает дыхание.

Кажется, что я перенеслась в какую-то параллельную вселенную, где людей до сих пор приносят в жертву древним божествам.

– Если суд признает подсудимого виновным, то он будет приговорен к единственному, чего заслуживает за свои страшные преступления против людей, – продолжает мужчина в красном фраке. – Мы с вами живем, чтобы уничтожать гниль, поедающую здоровые клетки тела человечества, ликвидировать изъяны, на которые не действует иммунная система. Знаете ли вы, что такое апоптоз? – Мужчина делает паузу, чтобы удостовериться, что все следят за его мыслью. – Это регулируемый процесс смерти клетки. Он нужен организму для уничтожения дефектных, мутантных, инфицированных частиц. Без апоптоза многоклеточные организмы не смогли бы существовать. Когда приходит сигнал сверху, что клетке пора погибнуть из-за того, чем она является, в игру вступают каспазы. Клетки-киллеры. Они уничтожают угрозу для организма. Например, раковую клетку. Мы уничтожаем гнилые клетки человечества, вроде этого создания, – он указывает на связанного мужчину, – уничтожаем рак на теле человечества. Такова наша судьба. Наша участь. Но отбросим метафоры, верно? Уверен, вы хотите знать, почему этот молодой человек сегодня среди нас. Что он натворил? Дело в том, что этот мужчина – взяточник, который за деньги позволял увозить детей в рабство за границу. Для развлечения аморальных личностей тех далеких мест. Но с теми личностями предстоит разбираться нашим зарубежным соратникам. Мы же судим этого человека.

Оратор достает нож из алого рукава фрака и приставляет лезвие к горлу связанного мужчины. На лице пленника – страх, он что-то воет сквозь кляп, а вот лицо оратора горит ретивостью сумасшедшего. Он не какой-то игрок или актер. Он убежден в каждом своем слове. Он искренне верит в то, что «Затмение» существует во благо людей.

И боже! На моих глазах сейчас убьют человека! А я буду сидеть и смотреть?

Обдумать до конца, что делать, мне не приходится.

Кто-то зажимает мне рот и тащит по коридору.

Глава 9

Что делать, если мужик надел платье…

Человек в капюшоне затаскивает меня в гостевую спальню и запирает дверь, чтобы никто не зашел. В комнате темно, так что я не могу разглядеть лицо мужчины, к тому же он продолжает держать меня, обхватывая за талию и плотно прижимая к себе. Он, видимо, пришел с улицы. От его мантии пахнет холодным осенним воздухом.

Я вырываюсь из объятий мужчины и пячусь, ошарашенно слежу за ним и гадаю, кто это может быть. Если незнакомец, то выход лишь один, и надо им воспользоваться, пока не поздно:

– Простите, я из этой семьи… я здесь живу, случайно вышла и… в зале…

Незнакомец стоит надо мной не двигаясь, и сердце убегает в пятки, потому что Арье не стал бы вот так молча наблюдать за мной. Я инстинктивно двигаюсь назад, врезаюсь в кровать, шлепаюсь задом на зеленое покрывало.

Капюшон и тьма скрывают эмоции мужчины. Чувство, будто за мной наблюдает призрак: ты знаешь, что он рядом, но опасен ли? Хочет ли напасть? Кто он?

Я пытаюсь подняться.

Человек толкает меня обратно на скрипящую кровать, и в страхе я забираюсь на нее с ногами, отползаю подальше.

– Ты шпионила? – спрашивает он.

– Нет, я случайно оказалась у лестницы, а потом…

Вспоминаю, что прямо сейчас «Затмение» устроило казнь человека, и по коже пробегает дрожь. Меня морозит от ужаса. Все в резиденции – маньяки. И этот человек тоже.

Мужчина хватает меня за лодыжку и подтягивает ближе. Я дергаюсь. Хватаюсь за одеяло. Нащупываю в кармане раскладной нож и вытаскиваю его, чтобы отбиться, но человек перехватывает мою руку, отбирает оружие и нависает надо мной, придавливая к кровати.

– Хочешь, чтобы я тебя связал? Я свяжу. Потом позову Стеллу, и ты расскажешь нам, с каких пор живешь в резиденции, а то я соседей не заметил.

Я вдруг узнаю голос мужчины. От страха не сразу опознала, но…

– Лео?! – восклицаю, округляя глаза.

– Что. Ты. Здесь. Делаешь? Говори, – сурово требует он.

– Спроси у своей тети, – гаркаю я, стараясь отобрать нож. – Давай! Зови ее. Пусть расскажет, как она похитила меня и притащила сюда.

– Похитила? – усмехается Шакал. – Вот как? Ладно. А с каких пор пленникам разрешено разгуливать по дому?

Лео снимает капюшон. Я выдыхаю, видя его саркастичную улыбку.

– Хочу и гуляю, ясно? – огрызаюсь.

– Ах, извините. Позвольте провести вас на мероприятие в качестве почетной гостьи.

– Чтобы мне отрезали голову?

– Тебе скорее язык отрежут. Больно длинный.

– Балахон у тебя больно длинный! Убрать красный цвет – и вылитый дементор. И, боже мой, ты снова в «Затмении»? – завываю я. – Там внизу человека убить собираются! И ты в этом участвуешь. Кем бы он ни был, вы не имеете права убивать его, слышишь? А вдруг вы ошибаетесь? Вдруг его подставили? Ты сам говорил, что в тюрьмах часто сидят люди, которым заплатили за то, чтобы они взяли на себя вину, или те, кто ни при чем. А что, если кто-то оклеветал этого человека? Откуда вам знать? И вообще, кто вы такие, чтобы решать, кому жить, а кому умирать?

Я осознаю, что последние слова прокричала, и зажимаю себе рот, ведь кто-то мог услышать вопли из спальни. Лео молчит, прислушивается. Я закрываю лицо, скрывая слезы, я больше не в силах сдерживать эмоции, меня захлестывает волной истерики, я дрожу, вонзая ногти в свое же лицо, и не верю, что вновь сижу в этом леденящем душу доме, где прикончили сотню человек. Сначала глава семейства – Лев Гительсон, затем и сама Стелла со своим кланом вигилантов. И прямо сейчас, за стеной, они убивают мужчину, а я ничего не могу сделать!

Лео протяжно выдыхает, садится рядом, отрывает мои руки от глаз, не позволяя царапать себе лицо. Он обнимает меня за плечи, успокаивая, и сжимает мою ладонь в своей.

– Не плачь, – мягко шепчет. – Пожалуйста. Это того не стоит. Тебе нужно забыть, что ты видела, хорошо? Выкинь все из головы, Эми. Так будет лучше. Представь, что это был дурной сон.

Он заглядывает мне в глаза, убирает русую прядь волос со лба за ухо и проводит тыльной стороной пальцев от моей щеки до кончика подбородка. В сердце покалывает. Ощущение, словно несколько секунд на меня смотрел тот Лео, который помнит о нас, о том, что между нами было, и я слегка подаюсь навстречу, но вовремя останавливаюсь, надеясь, что мужчина не заметил мой дурацкий наивный порыв. Однако он сидит вплотную. Наши губы в пятнадцати сантиметрах друг от друга. И конечно, Лео все заметил.

Он вздыхает и сжимает мою ладонь сильнее, поглаживает вену большим пальцем.

Я отворачиваюсь, хмурюсь и стараюсь справиться со слезами. Ненавижу проявлять слабость на глазах у кого-то, ненавижу, потому что на самом деле больше всего утешить тебя пытаются люди, которым плевать, а те, кто действительно понимает твою боль, пропускают ее через себя и молчат, не в силах произнести ни слова, чтобы самим не рассыпаться на осколки. Однако я вижу, что в малахитовых глазах Лео блестит искреннее желание помочь. Он чувствует меня. Он понимает. И, не зная, как поступить, наблюдает – после чего крепче прижимает меня к себе, чувствуя, что дрожу, шепчет на ухо:

– Все хорошо, Эми… не думай о них, не плачь… у меня душа болит, когда вижу тебя такой.

– Если не можешь смотреть на плачущих людей, то отвернись, – гнусавлю я, отсаживаясь от него.

Однако адвокат притягивает меня обратно и тихо говорит:

– Я могу смотреть на что угодно. Но твою боль я воспринимаю как свою. Такой вот парадокс. Вижу разноцветные, полные боли глаза маленькой девочки и с ума схожу. Мне нет дела до других, я не могу смотреть, как плачешь именно ты. Это эгоистично, но… пожалуйста, черт возьми, не мучь и себя, и меня, повода нет, поверь.

Слишком сильно мне хочется залезть к нему на руки, как раньше, и не отпускать, хочется почувствовать, что я хоть что-то для него значу не только на уровне подсознания.

– Не могу, – всхлипываю я. – И слезы сами текут. Думаешь, я хочу рыдать? Если бы я могла, то заменила бы свое сердце на твое. Стальное. Происходит черт знает что, а ты сидишь здесь весь из себя равнодушный.

– Сердце становится железным, когда в него забили сотни гвоздей, – тихо выговаривает Лео, вытирая слезы с моего подбородка.

– Не мое, – сглатываю, чуть отстраняясь, пугаюсь собственной реакции на прикосновения теплых пальцев Лео к коже. – Я вырываю эти гвозди, и на их месте остаются кровоточащие раны.

– И много у тебя ран?

Он проводит рукой по моим волосам. Легкое прикосновение, едва заметное, заставляет трепетать от удовольствия. Я теряюсь. Не понимаю, почему Лео вдруг оттаял.

– Я одна сплошная рана.

– А если бы ты смирилась с этими гвоздями, со своим прошлым, то для новых гвоздей места бы не осталось. Тот, кто принимает боль, а не избегает – невероятно силен.

Я поднимаю голову, разглядывая в темноте лицо Лео. Лунный свет очерчивает его идеальный профиль, играет в дремучем лесу глаз, на жестких губах, касается зачесанных назад коричневых волос и едва заметного шрама на скуле. Как же хочется думать, что он не забыл меня, обнять и попросить не отпускать, ведь сама я так отчаянно пыталась выбросить Лео из сердца, что в итоге оставила его там навсегда. Спрятала на глубине. Где сердце соединяется с душой. А душа ничего не забывает. Она вечна.

Однако для Лео я чужая, и с этим придется смириться. Не знаю, насколько это возможно. Зато знаю, с чем я не смирюсь никогда.

Я не позволю «Затмению» вырвать у Лео душу.

– Ты обещал, что покончишь с криминалом, – бормочу я. – Говорил, что ненавидишь свою жизнь и эту гребаную организацию. Ты ушел от них.

Я вновь закрываю лицо, ощущая себя разочарованной и обманутой, ведь когда-то я попала в аварию из-за «Затмения», в частности из-за Евы, и едва не погибла вместе с бизнесменом Габриэлем, который и был жертвой «Затмения», а я попалась под руку. После этого случая Лео поклялся покончить с делами тайного общества, с пособничеством убийствам, и он ушел из семьи, он правда бросил дела «Затмения».

Ради меня…

И вот снова!

– «Затмение» нельзя покинуть, Эми.

– А ты хочешь?

– Это не важно, – бормочет он обреченно.

Раздается стук в дверь. Я вскакиваю и панически ищу, где спрятаться, потому что отчетливо слышу голос того самого психа в красном костюме.

– Черт, нельзя, чтобы он тебя увидел, – рычит адвокат, хватая меня за руку, и тянет за собой.

– И что делать?

Лео упирается в стену. Щелчок. И панель отодвигается в сторону.

– Беги. Этот ход выведет тебя в коридор. Я догоню, когда выпровожу Линдикрея. Только осторожно.

– Ты спрячешь меня? – удивляюсь я.

– А ты предпочтешь стать бонусной жертвой мероприятия?

Поджав губы, я убегаю в темное пространство. Лео закрывает проход. Я остаюсь в полной темноте и подсвечиваю телефоном дорогу, бьюсь то локтями, то бедрами о разный хлам вдоль стен, а когда вижу впереди свет, который просачивается сквозь щели, радуюсь и ускоряю шаг.

Очень зря.

Впереди лестница вниз. Я спотыкаюсь на ступеньках и падаю. Умудряюсь схватиться за перила, но все равно не удерживаюсь и при падении на пол ударяюсь коленом. Сначала я вскрикиваю от боли, а потом от того, что кто-то коснулся плеча.

– Сказал же быть аккуратнее, – протягивает Лео сочувственно.

Я сижу, держась за колено. Оно ноет и режет, и я сама едва сдерживаюсь, чтобы не зареветь. Моральная боль смешивается с физической. Коктейль из страданий бурлит и вскоре взорвется, но я не хочу, чтобы Лео пострадал от осколков бокала, ставшего чересчур тесным для моей дрянной судьбы.

– Напугал, – заявляю жалобно.

Шакал аккуратно поднимает меня. Когда он нащупывает в темноте мое тело, чтобы взять на руки, его ладонь касается места чуть выше ягодиц, где сосредоточены нервы, и от этого прикосновения внизу живота разносятся жаркие, пульсирующие волны. Я даже на секунду забываю о ранении.

Лео берет меня на руки и несет дальше.

– Обхвати крепче мою шею и пригнись, а то ударишься головой, – просит он.

Я слушаюсь и, несмотря на боль в ноге, с каким-то наслаждением вдыхаю осенний запах, смешанный с древесными духами и шоколадом. Этот аромат заставляет меня отключаться от мира.

Моя сладкая нирвана… как же я по тебе скучаю… и почему вселенная связала мое душевное спокойствие с жизнью подле убийцы?

– К-куда мы идем? – заикаясь, спрашиваю. – Ты выведешь меня на улицу?

– Не сегодня, – загадочно заявляет он.

Лицо адвоката так близко, что в просветах я вижу его эмоции. Лео насторожен и подавлен, но скрывает настроение за саркастичной маской.

– Тогда куда мы?

– В мою спальню.

– Нет!

Перед глазами вмиг возникает миллион воспоминаний… нет, нет, нельзя мне туда. Я с ума сойду.

– Боюсь, тебе придется остаться со мной, Хромик.

Глава 10

Я сова, она змея, вместе мы – шизосемья…

– Доброе утро, принцесса.

Ева переворачивается, отрывает голову от подушки и моргает, зевая. Золотые волосы растрепаны. Под глазами темные круги от черного карандаша. Губы после сна выглядят очень пухлыми, девушка еще и надувает их, соображая, где оказалась.

Потом она видит меня… и замирает.

Я сижу в кресле второй час. Не то чтобы мне нечем заняться – твою мать, какой там, по делам о шпионаже все сроки горят, но я так ждал возможности поговорить с Евой, что хожу над спящей красавицей с шести утра. Слишком много вопросов. А мой мозг устроен таким образом, что я не могу ни спать, ни есть, пока не найду ответ… ладно, с едой погорячился.

– Ты? – сочно-зеленые глаза Евы широко открываются.

– Я… – улыбаюсь с поклоном.

– Мы… – Она осекается, воображая что-то интересное, но не то, что на самом деле, затем проверяет присутствие на себе одежды, выдыхает.

Мм, она и правда об этом подумала? Забавно. Но где я, и где случайный секс по пьяни. Тем более с Евой, господи…

Пока она крутит головой, соображая, чем лучше меня прирезать, я вспоминаю, как в прошлом году увидел ее в резиденции… тот момент, когда осознал, что она жива, она передо мной. Тогда мою больную душу, измученную и скорбящую столько лет, словно озарило светом. Мне в жизни не было больнее. И я никогда не был до такой степени счастлив.

Она жива.

Она здесь…

Настоящая!

– Вы, – продолжаю я. – Он. Она. Они. Твоя очередь вспоминать местоимения.

– Где я?

Она снова смотрит на меня.

В этой комнате нет ничего, что можно использовать как оружие, и Еву это печалит. Широкая кровать с высокой спинкой и голубой подсветкой. Шкаф с домашними штанами и футболками. Комод с носками. Тумбочка. Пустые стены. На полу две бегонии – с красными цветками и желтыми, на горшках нарисованы глаза. Мои верные собеседницы в период приступов галлюцинаций. Когда меня здесь нет, я оставляю их наверху, где есть окна.

– Ты в моей постели, – подмигиваю я.

Да, надо бы напомнить ей, как она оказалась у меня дома, но выражение на лице девушки стоит того, чтобы растянуть веселый момент.

– Это не твоя квартира, – моргает она, поглаживая золотистую прядь своих волос.

– Это подвальная комната в моем доме за городом, так что через окно сбежать не получится, – улыбаюсь и очерчиваю рукой комнату. – В этой обители я прячусь от мира.

– Ты меня похитил? – неуверенно спрашивает Ева и поджимает колени к подбородку.

Боже. Милашка. Наивный взгляд изумрудных глаз. Вздернутый носик. Личико диснеевской принцессы. И тело миниатюрное, как у фарфоровой куклы, с тонкой талией, но округлыми формами в нужных местах, гхм… а эти длиннющие ресницы, мама родная, какие они длинные, я такого никогда не видел. Ногти обкусаны до крови. И рукава на ее кофтах вечно растянуты, как у Пьеро. Но ее это не портит. Особенно когда она улыбается, как вчера ночью, и у нее появляются эти ямочки на щеках…

Черт, увлекся.

В общем, ни один человек на свете не скажет, что эта девочка способна кого-то задушить или расчленить. Она же ангел. Ангел, который отправит вас на небеса. Коротким рейсом. Ха. Обожаю.

– Почему сразу похитил? – заигрываю я. – Может, ты сама ко мне пришла.

– Поэтому у меня на ногах наручники? – невинно спрашивает она.

Черт, и голос у нее сладкий, нежный, как клубничная воздушная вата. Надо перестать так заинтересованно ее разглядывать. Ева не дура. Сразу видит, что к чему. Теперь пользуется своим женским обаянием, чтобы сбить меня с толку. Ну-ну…

– Они называются «наножники».

Ева скидывает одеяло и вцепляется в кандалы, дергает.

– Сними эту гадость! – шипит она.

– А вдруг ты убежишь?

– Какого черта я делаю у тебя дома? – возмущается она.

Впрочем, гнев ее лица не портит. Она как хорошенькая трехлетняя малышка, которой хочется купить весь магазин, лишь бы она не расстраивалась.

– Я приверженец традиции похищения невесты. Семья Гительсонов не отдает мне тебя без боя, приходится идти на крайние меры ради любви. Я ведь такой романтик.

Ева странно смотрит на меня.

Как на придурка, ага.

Ладно. Переборщил я с шутками. И со снотворным. Но я побаиваюсь этой девочки, причем настолько, что решил ей ноги сковать, ведь хрен его знает, чего от нее ожидать. Не удивлюсь, если она способна задушить человека собственной косой. У нее шикарные густые волосы. Если заплести, получится толстый спортивный канат. Прелесть. Просто прелесть.

– Как ты умудрился найти меня? – спрашивает Ева, не давая покоя наножникам.

Она случайно зажимает палец и морщится с таким видом, что я едва не срываюсь с места, чтобы подуть на ранку.

Тьфу. Актриса.

– Сердце подсказало, – томно шепчу я.

Ева сужает глаза.

– Ты не представляешь, что наделал! – верещит она, кидая в меня подушку. – Из-за тебя я пропустила важную встречу!

– Ты о собрании «Затмения»?

– Как ты смеешь похищать меня?

Я уворачиваюсь от другой прилетевшей подушки. А потом и от тарелки с клубничными пончиками, которую я оставил на тумбочке.

– Нет! – подскакиваю я. – Только не кофе!

Ева держит горячую чашку, намереваясь швырнуть ее в меня, и я угрожаю ей пальцем.

– Говори сейчас же, что задумал, иначе я запущу чашку тебе в лоб, – шипит Ева. – И, кстати, кофе я не пью. Иди готовь чай. Зеленый. С одной ложкой сахара.

– Так, спокойно. – Я делаю шаг вперед. – Медленно… поставь… кофе… на тумбочку, принцесса.

– Принцесса? – хохочет она. – А ты тогда кто? Древний дракон? Похитил меня и запер в башне? Так я разнесу эту твою башню до основания… хочешь?

– Почему древний? – оскорбляюсь я. – Ты видишь у меня хоть одну морщину или седую волосинку, красотка?

Ева фыркает. Кривляется. И опять улыбается мне, замахиваясь и хихикая, видя, как я уворачиваюсь.

Я не успеваю следить за ее эмоциями. Мимика Евы не такая, как у нормальных людей. Девушка говорит и чувствует одно, а на лице отображается совсем другое. На первый взгляд кажется, что Ева – открытая книга. Она активно жестикулирует и ярко выражает эмоции, но ее эмоции – обман. Подходишь к этой самой книге и понимаешь, что чернила – невидимые. Вроде книга перед тобой, а содержание может быть каким угодно. Я никогда не сталкивался с подобным. Все мои знания невербалики и методики профайлинга летят к чертовой матери, когда дело касается Евы.

И это восхитительно!

Эта девочка как глоток свежего воздуха.

– О-о-о, – умиляется Ева, притягивая к груди колени и склоняя голову. К счастью, чашку она поставила на тумбочку. – Ты гадаешь, что у меня в голове? Вижу, что гадаешь. А ты подойди ближе, давай. – Она заискивающе улыбается и детским голосом обещает: – Я шепну тебе на ушко.

Ева одаривает меня соблазнительным взглядом, накручивая на палец золотую прядь.

– Или свернешь мне шею, – хмыкаю я, но сажусь рядом на кровать, хоть и сосет под ложечкой. Эта особа чересчур непредсказуема. Я улыбаюсь как можно шире: – Ну, я слушаю, сладкая.

Ева подползает, залезает ко мне на колени – я едва свой язык не проглатываю от шока, – убирает с моего уха волосы и игриво шепчет:

– С момента нашей встречи я ежедневно представляла, как мы с тобой окажемся вот так в одной спальне, только мы вдвоем… и я подойду, расстегну твой ремень, – она щелкает застежкой на моих джинсах, – опущусь перед тобой на колени, умоляя снять с меня эту тесную белую кофточку, тонкие лосины, очень тонкие, – Ева прижимает мою руку к своему бедру, – и пока ты будешь зарываться ладонью в мои волосы, эти пальцы будут скользить вниз, по твоему прессу, вот так, и я скажу, что ради тебя…

Я вдруг чувствую у горла тонкое лезвие.

Ева сидит у меня на коленях, притягивает за шею и прижимает острие ножа к моей артерии. Одно движение – и прощай, горнолыжный курорт зимой. Черт. С чего я вообще взял, что смогу поехать? Я работаю триста шестьдесят пять дней в году, включая праздники, выходные и больничные.

– Отвлекся… – ехидничает она.

– Маленькая змеюка, – усмехаюсь и заглядываю в ее огромные зеленые глаза. – Где ты его прятала? Я же все твои карманы обчистил.

– В лифчике, – пожимает она плечами.

– Мм… чертовы мои манеры джентльмена. Однако удобно. И некролог будет веселым. Убит булавкой из лифчика. Где ты взяла такой маленькой нож? Им реально можно убить?

– Хочешь проверить, Совеночек?

– Кто?

– Ты похож на сову. Видел когда-нибудь вопросительный взгляд их янтарных глаз?

Резким движением я умудряюсь скинуть девушку с себя и придавить к кровати, обхватываю ее тонкие запястья и шепчу:

– А знаешь, на кого охотятся совы? – спрашиваю с озорной улыбкой. – На маленьких красивых змеек.

Ножик падает на пол.

Ева бледнеет.

– От-тпусти, – заикается она.

Я вдыхаю аромат ее парфюма, которым уже успел вдоволь насладиться, когда Ева меня оседлала. Корица. Лилии. И главное – пахлава. Хочется прижаться к ее шее и вдыхать этот сладкий запах, черт возьми. Не знаю, что за духи, но они потрясающие.

– А иногда птицы из семейства совиных не едят змей, а приносят к себе в гнездо, чтобы те защищали их жилище от насекомых. Змее – обед. Совам – охранник. Взаимовыгодное сотрудничество. Так вот, у меня к тебе предложение, моя принцесса.

Я чувствую дрожь девушки и осознаю, что мои прикосновения испугали ее, потому отстраняюсь.

Девушка отползает, жмется к спинке кровати и щурится, как кошка перед нападением. Я инстинктивно перед ней оправдываюсь:

– Я хочу поговорить, не более. Тебе не о чем беспокоиться. Если пообещаешь меня не убивать, я сниму кандалы с твоих ног, и мы пойдем на кухню пить чай… зеленый.

– Ты ведь тот следователь, который расследовал дело «Затмения»? – задумывается она. – Долго же тебя водили за нос.

– Я не следователь. Я опер из ФСБ. Следователь работает с готовыми бумажками в кабинете. Опер работает на земле, следит за людьми, добывает информацию, внедряет людей, словом, выполняет всю работу по поимке преступника, а следователь делает вывод, готовит материал и направляет прокурору… короче, скука смертная. И никто меня за нос не водил, дорогая.

– Ой, не грузи, для меня ты следователь.

– Как скажешь… Но я знал про существование «Затмения»; знал, что убийца не один; знал, что некая экстремистская организация приказывает вам убивать людей.

И зачем я постоянно оправдываюсь перед ней?

– Тогда почему ты искал киллера, – она выделяет последнее слово, – а не саму организацию?

– Потому что я искал тебя, – вздыхаю, отводя взгляд.

– Меня? – смеется она. У нее мелодичный, заразительный смех, который ласкает слух. И хочется шутить. Лишь бы услышать его снова.

Ева облизывает пухлые губы и кокетливо уточняет:

– Столько усилий ради меня? Любопытно. Очень любопытно.

Я хмурюсь.

Она меня не помнит?

Совсем?

Ева знает меня исключительно как человека из правоохранительных органов?

Эта мысль загорается в голове и обжигает. Она не помнит, что я виноват в том, что с ней произошло… черт… так вот оно как…

– Ты ведь вспомнила Лео, да?

– Нет, – пожимает плечами. – Он назвался моим братом. Стелла подтвердила. Ну, брат так брат. Мне-то что. Пф.

– Ты совсем не помнишь прошлого? С какого периода у тебя сохранились воспоминания?

– А ты кто такой, чтобы меня об этом спрашивать, а? – фыркает она, скрещивая руки и ноги. – А?!

– Ты права, – киваю я. – Но боюсь, что тебе придется со мной разговаривать, Змейка.

– С какой это стати? – закатывает она глаза, а потом демонстративно вздергивает нос, продолжая сжимать руки на груди: делает вид, что со мной не разговаривает.

– С той, что ты солгала. Ты не собиралась ни на какое собрание. Ты прячешься от «Затмения». Только вот вопрос… почему? Решила оставить убийства в прошлом? Или рехнулась до такой степени, что убиваешь всех подряд? – Я заглядываю в ее лицо. – Последние убийства… все эти трупы с выколотыми глазами, лезвиями под ребрами и странными цифрами на зеркалах. Твоих рук дело?

– Ты притащил меня в свою квартиру, чтобы допросить? – Она выпрямляется так, будто проглотила металлический прут, и смотрит на меня в полнейшем изумлении. – Ты невыносимо скучный. Ужас. Просто ужас.

– Когда я тебя нашел, то должен был сообщить в управление. Мои коллеги забрали бы тебя. В подвалы. Ты знаешь, что это за место? Что делают с особо опасными преступниками? С террористами, шпионами, теми, кто создал организации вроде вашего «Затмения» и убивает политических деятелей? Там из тебя достанут любую информацию, моя принцесса. Ты прячешься ото всех. От органов. От семьи. От «Затмения». Поэтому я предлагаю тебе сделку. Никто не станет искать тебя в моем доме. Ты можешь жить здесь спокойно. Взамен я хочу информацию. Все, что ты знаешь о «Затмении», о его лидерах, участниках, спонсорах…

– Ах, информацию, – перебивает девушка, – что еще желаете, господин? Блинчики по утрам?

– С кремом и голубикой. Было бы славно. Но дегустировать их будешь ты, ибо я не хочу быть отправлен.

– Так ты хочешь заключить сделку? – хохочет она. – Забавно. А если я откажусь? Ты расплачешься? О, скажи, что расплачешься! – мило просит она, качаясь из стороны в сторону и прижимая ладони к щеке. – Я хочу, я мечтаю, на это посмотреть! Давай!

– Нет, сладкая. Я запру дверь и оставлю тебя наедине с собственными мыслями.

Ева округляет глаза, и я усмехаюсь:

– Потому что больше всего на свете ты боишься самой себя.

– Да, каждый раз визжу, когда подхожу к зеркалу.

Она ковыряет ноготь.

– Ты знаешь, о чем я.

– А ты лезешь туда, куда не просят.

Ева небрежно отмахивается. Она явно считает, что контролирует ситуацию и что я не смогу склонить ее на свою сторону, но девочка не знает, что я никогда не сдаюсь, и чтоб мне провалиться – она будет сотрудничать.

– Лезу в душу? – улыбаюсь. – Я знаю, потому что сам такой же. Я хорошо тебя понимаю. И хочу помочь.

– Зачем тебе помогать мне?

– У меня свои причины, Змейка. Будем считать, что я филантроп.

– Пошел ты к черту, – хлопает она ресницами и скалит зубы.

– Ладно, – я поднимаюсь с кровати и иду к двери. – Тогда хорошего дня. Туалет есть. Поесть я буду тебе приносить, не переживай.

– А кандалы? – ноет она. – Как я попаду в туалет?

– Допрыгаешь.

Ева оскорбленно ахает.

– Ну погоди, освобожусь я…

– Вряд ли.

– А если я хочу в душ?

– Так, это не пятизвездочный отель. В душ только под присмотром. Или я сам могу тебя помыть, если тебе так больше нравится. Как ты там сказала? На колени передо мной опустишься? Отлично. Тогда могу и голову тебе вымыть. Какой шампунь предпочитаешь? От перхоти или для объема?

Кофе все-таки прилетает в меня, но я успеваю отпрыгнуть, и чашка разбивается о стену.

А стена белая, твою мать!

И как ее отмывать?

– Ты можешь запереть меня в ванной, если такой трусливый, – заявляет Ева.

– Осторожный. Я. Очень. Осторожный. А ты серийная маньячка, убившая десятки людей. Ты разобьешь в ванной зеркало, чтобы перерезать мне горло куском стекла, а зеркало, между прочим, дорогое.

Ева задумывается. Вернее, она растягивает губы в улыбке и смотрит пустым взглядом, но я уже понял, что так она тонет в мыслях. И я знаю, что девушке не стоит позволять долго размышлять, когда хочешь от нее чего-то добиться, тем более правдивого ответа на вопрос, ибо в это время она придумывает хитросплетенную ложь и с каждой секундой углубляет эту ложь настолько, что вот-вот сама в нее поверит.

Это, наверное, самый первый урок, который я усвоил: никогда не оставляй женщину наедине со своими мыслями.

– Последним, кого я убила, был Краус. И «Затмению» неинтересны твои трупы с вырезанными глазами. Ни я, ни организация здесь ни при чем, ясно?

– Предлагаешь поверить на слово?

– Опустим момент, что я легко сверну тебе шею и сбегу, и просто уточним: как долго ты собрался играть в похитителя?

– Ну… ты либо принимаешь мои условия, либо нет. Но отпустить я тебя не могу. Где гарантии, что это не ты людям глаза выкалываешь? Так что будешь со мной, пока я не решу, что делать. В твоих интересах рассказать мне правду, принцесса, потому что за отсутствием сотрудничества мне придется отдать тебя правосудию. А если расскажешь правду… я смогу помочь.

Я кошусь на нее и вижу, что ее взгляд стал жестче, но она все равно выглядит соблазнительно и мило. В жизни не встречал человека, которому шли бы любые эмоции на свете. И черт, после того как она посидела у меня на коленях, заставляя скользить ладонями по ее фигуре, мне не выкинуть это из головы. Надо оставить девушку и охладиться. Не трезво мыслю.

– Спрашиваю еще раз: зачем тебе помогать мне? – настаивает Ева.

– Повторяю: у меня свои причины.

Я подмигиваю ей, подбираю нож с пола и направляюсь к двери.

Ева окликает:

– Ты обещал мне душ.

– Прямо сейчас?

– Да, я… очень грязная… – шепчет она.

Тон ее голоса заставляет меня растеряться. Для девушки, которую когда-то изнасиловали и тем самым разрушили ее психику, Ева ведет себя чересчур развязно. Это вводит в ступор. В голове происходит короткое замыкание.

Единственное, что я произношу:

– Мм… это… плохо.

Ева протягивает ладони, намекая, чтобы я взял ее на руки.

– Отнесешь меня?

– Хочешь прокусить мне артерию? Или у тебя второй нож в трусах припрятан?

– Я хочу искупаться. Можно?

Она по-девичьи улыбается, и я сдаюсь. Ева мастерски умеет изображать из себя слабую девочку, только вот она не слабая, она настоящая машина для убийств, которая пытается запудрить мне мозги, а еще точно будет колотить в дверь, если я не соглашусь.

Дьявол.

Ладно.

– Тогда я буду следить за тобой сквозь занавеску.

– Обязательно. – Она легким движением откидывает золотые волосы с плеча, и я как завороженный слежу за этим.

– И при мне пистолет, – угрожаю я. – Чтобы ты знала.

– Прекрасно… люблю мужчин с большим стволом в штанах…

Я вздергиваю брови, а потом широко улыбаюсь, гадая, что она задумала. И будь проклято мое любопытство, потому что я достаю – настоящий – пистолет и ключ. Расстегиваю кандалы на ногах Евы. Девушка встает и сладко потягивается, как кошечка после сна, подмигивает мне и на придыхании произносит:

– Куда идти, мой совиный господин?

– Наверх и сразу налево, – указываю пистолетом на дверь.

Мы поднимаемся по лестнице. Я стараюсь не смотреть на ее зад, который плотно обтягивают белые лосины. Настолько стараюсь, что врезаюсь в девушку, когда мы оказываемся в коридоре. Она маленького ростом, но ноги у нее длинные. Ева оборачивается, заглядывая в глаза. Солнечные лучи застревают в ее золотых волосах, заставляют пряди пылать.

– Красивый дом… – говорит Ева. – Хоть и набит хламом. У тебя хобби такое? Находить мусор и приносить домой?

Я осматриваюсь и понимаю, что надо срочно прибраться. В гостиной на самом деле еще чисто… по моим меркам. Просто материалы по работе кругом разбросаны. А вот на кухне лютый ужас. Мусор уже мутировал в простейшую форму жизни.

Верну Еву в подвал и приберусь.

Так-то дом действительно красивый. Раньше здесь жил мой отец, и убранство комнат ему продумывал лучший дизайнер в городе. До сумасшествия креативный.

Скажем, где у нормальных людей аквариум? У стены. А здесь аквариум в полу. Два метра в длину и ширину, с сотней рыб, которых мне приходится кормить. Нет, я люблю животных. Но ездить сюда каждые выходные мне не очень нравится. Хорошо, что есть Кальвадос: друг согласился их кормить в обмен на возможность ночевать в этом доме.

Диван тоже модный. Округлый. Как рогалик. Пуленепробиваемые панорамные окна. На черном потолке десятки светильников в форме звезд, а по стенам ползут растения.

Еве явно нравится аквариум, она следит за рыбами, пробегает взглядом по разбросанным бумагам, которые она назвала хламом, а потом подходит к полкам.

– Это не мусор, а материалы по моим делам. Пока ты была без сознания, я работал. – Я перехватываю руку девушки. Она тянется к книгам на полке. – Не трогай.

– Почему? У тебя там коллекционное издание «Камасутры»?

– Это старинные книги по дерматоглифике из Индии. Они ветхие. И да, я их коллекционирую.

– Огрызки яблок ты тоже коллекционируешь?

Я закатываю глаза и киваю на дверь.

Ева ухмыляется и заходит в ванную комнату, а потом… на ходу снимает свою белую обтягивающую кофту с растянутыми рукавами, предоставив мне возможность полюбоваться изящной спиной с татуировкой шипастых ветвей роз от лопаток до поясницы, затем Ева начинает стягивать лосины – и я отворачиваюсь. Желание понаблюдать, конечно, велико, но эта девочка навсегда останется для меня той маленькой Евой, которой я загубил жизнь. И последнее, чем я хочу заниматься, – это пускать на нее слюни.

Хотя частично я уже это делаю…

Проклятие.

Откуда во мне такое влечение к ней?

Позади начинает шуметь кран. Ева включила воду. Я собираюсь попросить девушку задернуть занавеску, но опоминаюсь слишком поздно.

В глазах темнеет.

Я ударяюсь головой о зеркало и разбиваю его. Осколки звенят, сыплются в раковину. Ева обхватывает мою шею – и сдавливает. Пистолет падает на кафель. Я чудом остаюсь в сознании, хотя эта чокнутая (ха, чокнутая, а я нет?) ударила меня ногой в висок! Правда, больше всего досталось уху.

В голове звон колоколов.

Из горла – хрип.

Уже на издыхании я скидываю девушку, перебросив ее через спину, она падает на дверь, выкатывается в коридор, я хватаю пистолет и навожу на нее.

Ева хохочет.

– Стреляй, – требует она, безумно улыбаясь. – Какого черта ты ждешь?

Я понимаю, что она не боится смерти. Ей плевать. Поэтому кидаюсь на нее, прижимаю к полу, одновременно получая кулаком в челюсть.

Во рту скапливается кровь.

Я поднимаю Еву над полом, тащу к двери в подвальную комнату, и эта бестия вонзает мне в плечо осколок зеркала, который она спрятала в кармане. Я ору четырехэтажное ругательство, но обретаю второе дыхание – и затаскиваю Еву в подвал, толкаю на пол и захлопываю дверь. Защелкиваю замки, все четыре сразу.

Ева что-то шипит.

– Ты не принцесса, ты дьявол! – кричу я, держась за пострадавшее плечо, между пальцами течет кровь.

– Выпусти меня! – Ева колотит в дверь. – Я убью тебя, понял?!

– Либо ты поможешь мне, либо я сдам тебя следствию! – кричу ей в ответ. – Даю час на размышления.

Глава 11

Обожаю переписки с убийцей в темном лесу…

Есть люди, от которых заражаешься особенной мелодией их души, и как ни старайся забыть… отголоски этой музыки преследуют всю жизнь.

Я хотела бы вычеркнуть Лео из памяти, но каждый раз, когда мы встречаемся, проклятая мелодия захватывает с новой силой, и этот человек вновь наполняет мою жизнь собой, проникая в самые потаенные уголки сознания…

Пока я рассматриваю мрачного адвоката, недоумевая, как согласилась остаться в его спальне, он осторожно опускает меня на кровать, садится рядом и спрашивает:

– Сильно болит? – Лео мягко касается моего колена. – Давай найду тебе длинную рубашку. Снимешь лосины, чтобы они не перетягивали ногу.

Его аристократичное лицо обтекает свет из открытой двери, которая ведет в кабинет.

Пока Лео глубокомысленно изучает мою ногу, я заглядываю в дверной проем, замечаю, что на письменном столе лежит ноутбук, папки и четыре чашки. Похоже, Лео выпил тонну кофе, чтобы не спать. Я удивлена, насколько разный стиль оформления в комнатах. Спальня напоминает императорские покои: огромная кровать с золотым балдахином, мебель из белого дерева в стиле барокко, на потолке извилистая лепнина и узоры, а в кабинете царит минимализм, однако за спинкой кожаного кресла – прямо в стене – красуется корабль, обрамленный светодиодной лентой.

Я отрываю взгляд от блестящих парусов и выговариваю:

– Ты странного мнения о лосинах. И это просто ушиб. Посижу минут пятнадцать и свалю отсюда, пока ваши гости не принесли меня в жертву полной луне.

– И далеко ты убежишь с больной ногой? – Брови Лео сходятся на переносице. – Успокойся. Тебя никто не тронет, пока я рядом.

Я фыркаю, встаю и хромаю до туалета: демонстрирую, что вполне способна передвигаться, хотя и тянет завыть от боли на весь континент.

Естественно, Шакал замечает мой искривленный рот и берет меня на руки.

– Все в порядке! – Я чувствую, что краснею, когда ладонь Лео обхватывает бедра. – Я не умираю. Отпусти!

– Оставайся сегодня здесь. Гости разойдутся, и я сам отвезу тебя домой, хорошо?

Лео еще крепче прижимает меня к груди, и носом я касаюсь его щетины у губ, которая никогда до конца не исчезает, придавая чертам утонченного лица мужественности. В Лео каждая деталь приковывает взгляд. Малахитовые глаза миндальной формы с длинными ресницами. Идеально ровный нос. Широкая линия плеч. Такие густые волосы, что хоть шампунь рекламируй. Даже шрам на скуле смотрится как изысканный штрих образа. Каждый раз я любуюсь Лео, точно зачарованная. Он это прекрасно видит, и время от времени на его лице появляется едва заметная улыбка.

Я опускаю глаза, чтобы убрать адвоката из поля зрения, но вот от запаха не отгородишься: привычный лес, шоколад, а еще гель для душа. Я не могу определить аромат, но, боже, как он приятно пахнет!

Лео заносит меня в ванную комнату.

– Выйти не хочешь?

– Друзей не стесняются. Ты же моя… подруга, – дразнит он. – Снимай лосины. У тебя ткань на колене кровью пропиталась.

– Мне. Нужно. В туалет. Пожалуйста, – цежу сквозь зубы. – Выйди!

Лео медлит, но закрывает за собой дверь, а я не верю своему счастью: наконец-то добралась до уборной. Когда отправляюсь мыть руки, вижу на полке гель для душа, которым Лео благоухает. Пачули и кедр.

Я, чокнутая наркоманка, нюхаю гель минут пять.

Вернувшись в спальню, застаю Шакала не в мантии, а в черных штанах и рубашке. Пуговицы не застегнуты, и от сногсшибательного вида крепкого мужского пресса я едва не плачу, и мало мне этого, так Лео еще и торопится вновь подхватить меня.

– Прекращай, – рычу, упираясь в его грудь. – Мне ногу не отрезали!

Мужчина усмехается и опускает меня на край кровати со словами:

– Не хочу лишать себя удовольствия видеть твою реакцию. Она душещипательна.

Я фыркаю. Скольжу взглядом по его волосам цвета кофейных зерен, по мышцам в районе пояса штанов и закрываю глаза, потом снова открываю и спрашиваю первое, что приходит в голову:

– Ты не собираешься возвращаться к остальным?

Хватит облизывать его взглядом, Эмилия, прекрати…

Зараза, сколько ни ругай себя, а идеально очерченные мускулы и косые мышцы соблазнительной буквой V, уходящие под пояс штанов, сводят с ума. Черт, почему Лео так близко? И почему бы ему не застегнуть эту проклятую рубашку?

Нахал!

– Нет, – задумчиво отвечает адвокат. – Спорить с тобой интереснее.

Я подтягиваю колени к подбородку, утыкаюсь в них лицом.

– Не думай о том, что происходит внизу, – просит Лео.

И правда. Смерть на пороге, а я пускаю слюни на чьи-то мускулы. Обалдеть. Меня же саму прикончить могут! О чем я думаю?

– Там человека убивают! – восклицаю я. – Предлагаешь спрятаться в спальне и забыть об этом? Ты настоящий мерзавец!

Лео забирается на кровать с другой стороны и ложится на бок, подпирая кулаком голову.

– А что предлагаешь? Как Бонни и Клайд, взять пистолеты и расстрелять членов «Затмения»? Во-первых, организация завербовала людей во всех странах. Во-вторых, мужчину они не убьют, а сделают так, что он сам побежит сдаваться властям. Это лишь игра, некое представление, чтобы мужик от страха рехнулся и рассказал всем, что с ним произошло. Раньше «Затмение» пряталось в тени, а теперь лидеры хотят, чтобы об организации узнали и дрожали от страха.

Я смотрю на Лео широко раскрытыми глазами. Решаю, что других подробностей знать не хочу, и просто уточняю:

– А разве… тебя не будут искать?

– Мы в масках. Как заметить отсутствие того, кого никогда не видел? Личности членов организации знают только лидеры.

– Почему?

– В целях безопасности. – Лео касается моего локтя. – Эми, надо снять лосины и посмотреть, что с коленом.

– Хочешь, чтобы я разделась до нижнего белья?

Он закатывает глаза, идет к шкафу, достает белую рубашку и с многозначительным видом отдает мне.

– Снимай, – кивает он. – Не мотай нервы.

Я столбенею, и Лео, недолго думая, приближается: собирается стягивать с меня одежду!

– Переоденусь в кабинете!

Я ныряю Лео под руку.

– Боишься, что увижу твои голые ноги? – смеется адвокат за дверью. – А на пляже ты в парандже ходишь?

– Дай угадаю, тебе непривычно видеть в своей кровати необнаженную девушку? – огрызаюсь я, застегивая рубашку. – Обычно все на ходу скидывают одежду? Сбой в программе?

Я вспоминаю, что в день знакомства с Лео я тоже повредила колено. Интересная ситуация. Словно вселенная дает возможность переиграть прошлое. И вашу дивизию, Лео прав. Колено разбито. Все в крови. Неудивительно, что оно болит так, будто я вогнала туда ржавую кочергу.

Пытаюсь включить лампу на столе, чтобы рассмотреть рану, но внимание крадет тот самый корабль – огромный! – с серебристым парусом, который переливается в свете диодной ленты и выглядит точно «Летучий голландец», что явился за твоей душой. Лента обводит корабль и ползет по стене, огибает картины: на них морские пейзажи, шторм, подводный мир, сирены…

Я вдруг чувствую руку на талии.

Лео оказывается за спиной, подхватывает меня и сажает на стол.

– Эй! – успеваю пискнуть.

– Рану нужно обработать, – строго говорит он и достает из тумбочки хлоргексидин, затем щелкает пальцами.

Лампа, на которой я искала кнопку, сама включается.

– Какое волшебство, да? – шутит он.

– Иди ты к черту.

Я обиженно насупливаюсь.

Лео осторожно промывает антисептиком рану на моем колене. Я сижу молча. Не понимаю: больно мне или приятно, когда пальцы адвоката скользят по коже…

– С-спасибо, – бормочу и намереваюсь слезть со стола, но Лео не позволяет.

Он обхватывает мою ногу чуть выше колена.

– Ты боишься? – усмехается он, терзая испытующим взглядом.

В горле застревает воздух.

Да, черт возьми, я боюсь – и стыжусь своей слабости, но боюсь не Лео, а реакции на его прикосновения, на его завораживающий низкий голос, на то, как я теряюсь, когда он пристально изучает меня своими малахитовыми глазами.

– Ты напрягаешь… – заикаюсь я. – Меня все напрягает! Особенно то, что происходит на первом этаже, пока ты торчишь здесь, переживая о моем колене. А если того человека все-таки убьют? Или уже убили!

– Если убили, воскрешать я не умею. И зачем тогда об этом думать?

Его большой палец скользит по нежной коже под коленом.

– Ну ты и сволочь.

– А ты дружила со сволочью.

– О, теперь ты мне веришь? – дразню я.

Горячие пальцы Лео скользят чуть выше по моему бедру, и в горле пересыхает, но в следующую секунду мужчина делает шаг назад и говорит, будто сам себе:

– Я хочу знать больше. Ты учишься на юриста, любишь помогать расследовать преступления, подрабатываешь в суде, ты дочь вора в законе, который трагически погиб вместе с женой и…

– Моих родителей убили, – сухо перебиваю я. – Называй вещи своими именами.

– И ты решила стать юристом, чтобы потом восстанавливать справедливость в мире? Почему ты выбрала гражданскую специализацию, а не уголовную?

Мне хочется хохотать.

Справедливость? Нет никакой справедливости. И никогда не будет. Если бы каждый получал по заслугам, то в мире не осталось бы людей.

Я поправляю край своей рубашки. Лео слишком высоко ее задрал, когда посадил меня на стол.

– Ты разузнал даже то, какой я выбрала профиль? Потрясающе. Я выбрала гражданское право, потому что не хочу видеть людей вроде тебя, понятно?

Он едва заметно улыбается.

– Цимерман сказал, что ты мечтала стать судьей.

– А потом я узнала, что мой отец известный преступник, и мечта оказалась идиотской, ведь в суды и органы путь закрыт.

– Мечта не может быть идиотской.

– Это не важно.

– Мечты – это важно, – настаивает Лео. – Никогда их не отпускай, Эми. Без них жизнь зачахнет.

– Вот как? И о чем же мечтаешь ты?

Лео убирает руки за спину с выражением лица, будто они его не слушаются. Его дико раздражает, когда он не может себя контролировать. Я это давно поняла.

Но чего именно Лео до того хочет, что ужасно злится? Просто… секса? Со мной?

Смешно.

Особенно если вспомнить, какая губастая лань с ним в «Лексусе» катается.

– О кофе, – чересчур загадочно протягивает он.

В висках покалывает от его пристального немигающего взора.

– Какие несбыточные мечты, – язвлю, инстинктивно поправляя рубашку на бедрах.

– Я стараюсь не появляться в общественных местах и не могу выпить эспрессо в любимой кофейне. Мечты и правда недоступные.

– Почему не заказать доставку?

– Речь об атмосфере. Когда в любую секунду тебя могут убить, учишься ценить моменты.

На последнем слове Лео скользит малахитовыми глазами от низа моего живота до голых лодыжек, и я чувствую, как горят щеки.

– До того ценишь, что забыл все моменты, связанные со мной? – слабым голосом произношу я, катая по столу золотистую именную ручку с фамилией Чацкий.

Кадык Лео дергается, будто его хозяин подавился каким-то восклицанием.

После короткой паузы адвокат выдыхает:

– Эми, я не специально стер себе память.

Лео отворачивается и поправляет парус на модели корабля. Я тоже вздыхаю. Нервно покачиваю голыми ногами. В кабинете прохладно.

– Ты сам его собрал?

– Полгода потратил, – говорит Лео, а потом усмехается. – В детстве я мечтал стать капитаном корабля. Как видишь, не только у тебя отобрали мечту. Кстати, коронованным ворам нельзя иметь семью. Я удивлен, что ты носишь фамилию отца. Опрометчиво с его стороны.

– Мои родители не были официально женаты, но мама хотела, чтобы я носила его фамилию. Если ты мечтал стать капитаном, почему пошел в юристы?

– Море – это свобода, а я никогда не был свободен, Эми. Я стал адвокатом, потому что так было нужно. Душа требует свободы, но сердце… требует справедливости. Возможно, в следующей жизни я буду делать то, чего хочет душа.

– Иногда я поражаюсь тому, как ты умудряешься поддерживать образ эгоиста, когда ты самый самоотверженный человек из всех, кого я встречала, – честно признаюсь я. – Может, тебе купить яхту? Кусочек мечты.

– У меня есть яхта, – подмигивает Лео.

– Правда?

– Купил два года назад. Не знаю… зачем. Времени ею заниматься нет. Гниет без дела. Глеб иногда катается.

– У него странная мания ко всему, что связано с тобой. Живет в твоем доме, катается на твоей яхте, любит… твою сестру.

Лео рассеянно проводит по своим темным волосам, и я прикусываю язык. Ясно. Разговоры о сестре его расстраивают.

– Я бы предложил тебе покататься, – заявляет он, поворачиваясь в мою сторону и опираясь ладонями о выступ в стене. – Но мне нельзя выходить в море. Следствие решит, что я убегаю за границу. Будут нас на абордаж брать.

Черная рубашка расходится, открывая мышцы пресса, по которым скользят светодиодные огни. Лео облизывает нижнюю губу. И это чертовски сексуально. Особенно в полумраке. Да что уж скрывать, этот мужчина – ходячий секс. Он складывает руки на груди и окидывает взглядом свое творение. Я подмечаю на его лице такое мечтательное выражение, какого до сих пор не видела.

– Не верю, что говорю… но ты был бы самым горячим капитаном корабля в истории, – решаю пошутить я, потому что не могу смотреть, как Лео скрывает за саркастичной улыбкой свою боль.

– Если бы ты стала судьей, – он вдруг нависает надо мной, – и я попал к тебе на заседание… моего клиента бы посадили очень надолго, ибо я бы не позицию отстаивал, а любовался твоими глазами. Знаешь, ты… вызываешь необъяснимую жажду…

Лео накручивает одну прядь моих волос на пальцы. Его глаза вспыхивают, словно он первый раз увидел меня и погрузился в созерцание. Рукав черной рубашки сдвигается ближе к предплечью. И я вижу на запястье татуировку с колючей проволокой в виде лестницы, где каждая ступень – чья-то прерванная жизнь. Смерти, в которых Лео себя винит. Последний раз на его руке было тридцать семь ступеней.

– Еще утром ты сказал, что я не в твоем вкусе.

– Именно. – Он достает из стола бинт и аккуратно заматывает мою ногу. – Я ни с кем не вступаю в отношения, а ты из тех девушек, которых невозможно отпустить, из тех, к кому хочется возвращаться снова и снова. Я не могу позволить себе таких, как ты. Так что… да, ты не в моем вкусе.

Лео опускается и разрывает зубами конец бинта на две части, чтобы закрепить повязку. Он случайно (или нет?) касается губами нежной кожи сбоку колена, в очень чувствительном месте, отчего я вздрагиваю и всем видом стараюсь показать, что это от боли, а не от гребаного удовольствия, хотя…

Кого я обманываю?

Большая теплая ладонь скользит вверх по бедру, задевает край белой рубашки. У Лео отсутствующий взгляд. Он провалился мыслями в какое-то другое измерение. Так выглядит человек, который достает из памяти нечто давно забытое, и у меня останавливается пульс от осознания, что, возможно, где-то глубоко внутри Лео… все помнит?

Не разжимая пальцы, он поднимается, и горячее мятное дыхание касается моих губ, но в тот же миг я случайно задеваю локтем стопку папок, они шлепаются на пол. Несколько штук я успеваю поймать.

– Ой, прости! – восклицаю, складывая содержимое папки обратно.

– Ничего, – хриплым глубоким голосом выдыхает Лео.

– Не знала, что ты продолжаешь вести дела, – бормочу, пытаясь погасить огонь, который поднимается от живота к груди и вызывает желание обхватить Лео ногами. – Так… его привлекают за убийство по мотиву кровной мести?

– Фикция, – объясняет Лео, не отводя взгляда от моих губ. – Парень. Никого. Не убивал…

Он произносит каждое слово все тише и тише, на снятом дыхании, будто хочет, чтобы я приблизилась к его лицу, стараясь расслышать.

Проклятие…

– А этот? – Листаю другое дело и нервно игнорирую дрожь в теле, которую вызывает сексуальный баритон Лео. – Незаконное изготовление огнестрельного оружия.

– Ну, этот, положим, не святой.

Лео забирает папку.

Я не сразу выпускаю ее из рук.

Барьер, он уничтожает барьер между нами, о святые боги!

Когда адвокат все-таки отбирает папку и откладывает в сторону, я чувствую себя совсем голой, словно он не дело отобрал, а раздел меня.

Взгляд малахитовых глаз скользит по моей шее, и кажется, что в следующую секунду Лео коснется ее губами.

Гадство, это надо прекращать!

Он меня не помнит. Если его и влечет ко мне, то лишь физически.

– Почему ты занимаешься чем угодно, но не своим делом? – нападаю я. – Тебя подозревают в убийствах. И чудо, что ты не в тюрьме до суда, а гуляешь с подпиской о невыезде. Если бы ты взялся за это дело, то уже бы доказал, что не имеешь никакого отношения к убийствам, так? Ты лучший адвокат в нашем крае, черт возьми.

Я почти лежу на столе под мужчиной, но, услышав вопрос, он выпрямляется.

Лео действительно лучший в своем деле. И даже не в крае. Он один из лучших в стране. Выигрывал дела, за которые никто и браться не пробовал, самые безнадежные случаи. Он всегда умудряется или спасти человека от тюрьмы, или уменьшить срок настолько, что прокуроры, наверное, думают, будто он купил всю судебную систему, а на самом деле Лео попросту умеет находить детали, недоступные другим, и жонглировать вниманием людей, призывать всех на свою сторону. Когда Лео выступает перед аудиторией, слушатели следят за ним с открытыми ртами, поглощают каждое слово и кивают с горящими глазами, готовые ринуться за своим героем на край вселенной и принять истиной в последней инстанции любое его умозаключение.

Лео из тех, кто меняет реальность.

– И как ты себе это представляешь? – ехидно интересуется он. – Мне прийти на место убийства и сказать: простите, я тут труп потерял, не подскажете, где он? Мне еще в лесу его закапывать.

Он смеется…

Смеется, твою мать!

– Я серьезно, Лео! Вместо того чтобы опровергнуть обвинения, ты их игнорируешь. Что с тобой происходит? Как можешь быть таким легкомысленным?

– Я устал, Эми. – Он прячет папки в ящик. – Устал от того, что не могу жить, как нормальный человек, устал чувствовать себя рабом ситуации и притворяться вершителем справедливости, устал от одиночества, устал от того, что я никогда не стану свободным. То, о чем ты просишь, мне не нужно.

– Погоди, – озаряет меня. – Ты не от тюрьмы хочешь сбежать за границу… ты… хочешь скрыться от «Затмения»?

Лео не отвечает. Но выражение на его лице меняется: с дразнящей улыбки на плотно сжатые губы и болезненно-сухой взгляд.

– Это твой шанс сбежать от них? Причина исчезнуть? Поэтому ты привлекаешь к себе внимание? – продолжаю я торопливо. – Чтобы «Затмение» потеряло к тебе интерес, ведь что это за киллер, которого знает каждая собака? Теперь в глазах людей ты убийца. И… боже, ты не можешь просто взять и уехать из страны!

Я совершенно не понимаю, о чем Лео думает, когда застывает без эмоций. В его извилинах сам Шерлок Холмс потеряется и сдохнет от голода, так и не выбравшись. Но я знаю, что права. Ситуация Лео на руку. Скорее всего, он уже разработал план и договорился о побеге. Когда его признают виновным, он исчезнет.

Лео уедет… навсегда.

От этой мысли все тело становится ватным, мне дурно…

– Мы с тобой и правда были близки, – тихо выговаривает Лео, выключает свет и берет меня на руки.

Его тело горячее лавы в жерле вулкана. Я плавлюсь и растекаюсь, чувствуя его жар, его пальцы на моей коже, и знаю, что должна бежать, пока не поздно, иначе снова превращусь в пепел и погибну, не выдержав нового губительного взрыва в наших отношениях.

Последний день наших отношений, как и последний день Помпеи, должен остаться картиной из прошлого.

Мы возвращаемся к кровати.

Адвокат ложится с другой стороны, закладывает ладони за голову и упирается взглядом в потолок, будто мы каждый день сидим, слушая дыхание друг друга. Я сжимаю подушку.

– Ты ходил к психиатру? – спрашиваю, утыкаясь подбородком в подушку. Ткань пахнет лавандой. – Или к неврологу?

Лео качает головой, о чем-то размышляя.

– Почему ты не обратился за помощью? – уточняю я. – Вдруг тебе вернут память. Мне сказали, что гипноз может помочь.

– Эми, – мрачнеет он, – я убивал людей. Вся моя семья замешана в криминале. А теперь подумай, насколько хороша идея пойти к гипнотизеру, когда у меня столько тайн, сколько люди за всю жизнь не слышали.

– А если найти человека, которому ты будешь доверять? Вдруг получится?

– Давай начистоту. Я помню все, кроме тебя и некоторых мелких событий. Зачем рисковать?

Я проглатываю язык. Лео терпеливо ждет ответа, пробегая взглядом по моему лицу, шее, кулону… едва я открываю рот, как мы слышим звук уведомления на телефоне.

Адвокат берет с тумбочки айфон, хмурится и набирает кому-то сообщение. Я незаметно заглядываю в экран. Зрение у меня стало ни к черту, из-за чего я пододвигаюсь чересчур близко и теряю равновесие.

Шлепаюсь прямо на Лео!

Он вскидывает брови. Я застываю, чувствуя под собой его горячее тело.

– Все нормально? Ты побледнела, – шепчет Лео.

– Я…

Боже, мозг, работай!

– Прости, – бормочу. – Прости… мне пора уходить. Мне срочно надо домой!

Сердце бьется, как барабан на бразильском карнавале.

Я вскакиваю, сама намереваясь сбежать в другую страну, подальше от взгляда малахитовых глаз, пронзающего насквозь, заставляющего неметь и растекаться лужицей.

Лео вмиг хватает меня за руку.

Не успеваю опомниться, как оказываюсь под ним. Он нависает надо мной, не позволяя выползти.

– У тебя расширены зрачки, – таинственно улыбается Лео.

– Потому что темно! – пищу я. – Это анатомия! Когда света мало, зрачки расширяются.

– Да, анатомия… анатомия желаний, – усмехается он. – Ты упрямо лжешь мне в лицо.

– О чем? – голос дрожит.

– Мужчина видит, когда девушка… им интересуется, – шепчет Лео над ухом, сжимая мои запястья. – Тебе неприятны собственные желания, это я тоже вижу и даже уважаю, но, когда человек борется с искушениями, они овладевают им сильнее. Это сложно скрыть.

– Тебе кажется.

Ага, кажется… сказала я, желая уткнуться носом в его грудь и упиваться ароматом древесного парфюма.

– А еще ты ревнуешь, – издевается он, – когда я набираю сообщение помощнице.

– С каких пор у тебя помощница?

– У меня много клиентов, но в суде я выступать не могу, так что подготавливаю документы и передаю их Мариам. Она участвует в заседаниях.

– Ты поручил кому-то свою работу? Для человека, который любит все контролировать, это героический поступок. Сильно ты ей доверяешь.

И сильно же она хочет к тебе в постель, раз в двенадцать ночи демонстрирует видимость работы. Я морщусь, осознавая, что Лео мог с ней спать. Дергаюсь. Шакал не прижимает меня, но и не отпускает, соблюдает какую-то установленную им же самим дистанцию.

– Я никогда не стану спать с девушкой, с которой работаю. Это исключено, – хмуро заявляет он, – да и после того, как меня обвинили в убийствах, я вообще ни с кем не вижусь. Не до этого мне.

– Тебе не надо никуда ехать, просто рукой взмахнешь, и девушки сами упадут в ноги.

– Ты тоже прибежишь? – хмыкает он.

– Размечтался. Слезь с меня, извращенец!

– Если пообещаешь остаться со мной.

– Какая. Тебе. Разница?

– Я не хочу, чтобы ты пострадала. А еще мне очень интересны подробности того, как ты оказалась в резиденции.

– Ты их не услышишь.

– Тогда просто пообещай не убегать.

– Не обещаю.

Усмехаясь, Лео придавливает меня сильнее.

– Ты в общежитии живешь?

– Не твое дело!

– Я тебя отвезу.

– Прекрасно. Будете со Стеллой играть в перетягивание каната. Она меня привозит. Ты отвозишь. Главное, в графике не запутайтесь.

– Стелла спрашивала тебя о Еве, верно?

– Как ты понял?

– Моя сестра не пришла на собрание. Она не выходит на связь. Вот Стелла и понадеялась, что ты в курсе ее местонахождения. Вдруг ее схватили фээсбэшники.

– Я знаю меньше, чем ты. Это твоя сестра, а не моя.

– А у тебя есть сестры или братья?

– Нет, какая разница? Слезь с меня!

– Я тебя смущаю? – невинно интересуется он.

Прижимая меня всем телом к кровати, мать вашу!

– Мне нужно идти! Я не желаю тебя видеть, ясно? Зачем ты это делаешь? – кричу я, и Лео меня отпускает. – Зачем?!

Вскочив с кровати, я сжимаю зубы от боли в ноге и прошу Лео не приближаться, но ему плевать: он хватает меня за талию, притягивает.

– Потому что я терпеть не могу, когда мне лгут, Эми, – заявляет он с огнем в глазах. – Я хочу знать, кто ты такая, откуда так много знаешь. Мне надоели эти игры. Дьявол, ты вдруг очутилась в резиденции, и я должен сделать вид, что это нормально?

– Спроси у Стеллы!

– И она скажет правду?

– Мне пофиг, что она скажет, я просто хочу домой, пожалуйста! Я тоже устала! Устала от вас всех, ясно? Устала притворяться. Устала обрывать провода к сердцу. Устала уничтожать себе память. Устала скрывать, что между нами было! Это невыносимо!

Я замираю, понимая, что сказала лишнего. Лео делает шаг назад. Его лицо ничего не выражает, но я знаю, что он понял, о чем я говорю, ибо вой, с которым я выдавила «то, что между нами было», он не мог понять иначе, нежели как признание в чувствах. Я закричала это так, как произносят «я тебя люблю» перед смертью, обнимаясь в эпицентре ядерного взрыва. И теперь мы стоим, глядя друг на друга, и стояли бы молча до конца времен, но на тумбочке вибрирует телефон.

Лео хочет отключить звонок, однако передумывает, увидев номер, и без объяснений торопится покинуть спальню. Лишь на несколько секунд он останавливается у двери и окидывает меня растерянным взглядом, но затем уходит, выговаривая только одно:

– Запрись.

Я моргаю, наблюдая, как захлопывается дверь. Ожидала всего на свете, но… молчания? Какого черта?! Чувство, будто Лео меня использовал и выбросил, а я вывернула себя наизнанку перед ним, вырвала сердце и кинула под ноги!

На глазах слезы.

Меня трясет.

Почему он ничего не сказал?

Как мог просто взять и уйти?

Мерзавец!

Переодевшись в свои вещи, я вылетаю за дверь. К счастью, ни на кого не натыкаюсь и хромаю дальше, с опасением глядя на камеры, о которых совсем забыла. Надеюсь, они отключены. По крайней мере, я успешно добираюсь до выхода на задний двор.

На террасе пусто.

Под одежду проникает туман, окутывает кожу холодным одеялом. Я дрожу, словно больная гриппом. Оглядываюсь, чтобы не попасться на глаза членам «Затмения». То, что я видела в гостиной – их балахоны, символику, блеск лезвия у горла жертвы, – мелькает перед глазами, но даже от такой жуткой картины легче отделаться, чем от вида Лео, никак не отреагировавшего на мои слова.

Я крадусь вдоль стены резиденции к забору, который обвивает двор, точно черная змея, вдыхаю запах мокрого мха и листьев, два раза прячусь под окнами, потому что вижу в них людей, но я умудряюсь покинуть территорию резиденции живой и непойманной.

Дальше возникает новая проблема.

Резиденция окружена густым лесом сосновых крон и колючими кустами, где и черт застрянет до второго пришествия Христа. Однако нельзя оставаться. Члены «Затмения» мне глотку перережут!

Я убегаю от резиденции подальше, сажусь на камень и обнимаю свои плечи. Возникает чувство, что за мной наблюдают.

Трясущимися пальцами листаю телефонную книгу, ищу контакт Виктора, ведь он единственный, кто знает, как добраться до резиденции, иначе придется объяснять таксисту, почему ему надо приехать за мной в темный лес посреди ночи, на что он просто пошлет меня на хрен.

Между деревьями раздается хруст веток. В тумане ничего не разглядеть.

Черт, черт, черт, Виктор, возьми трубку, умоляю…

Один раз. Второй. Седьмой. Я звоню, но Шестирко не отвечает. От злости хочется разбить телефон о дерево. Я замерзла, дрожу и ни черта не вижу в проклятом тумане, пробую звонить Виктору снова и снова, но он упрямо игнорирует звонки. Когда я на минуту успокаиваюсь, закрывая лицо руками, приходит сообщение.

Незнакомый номер.

Одно слово.

Покайся…

Глава 12

Покайся…

Надеюсь, у вас большой ствол, господин надзиратель…

– Эй, Змейка, – Виктор стучит в дверь.

– Ты давал час на размышления, а явился спустя ночь? И почему же я до сих пор не в тюрьме, о, великий и ужасный господин надзиратель? А, стой… я и так в тюрьме!

– Я не хочу воевать, – голос звучит понуро, – чем ты будешь завтракать?

– С каких пор похитители интересуются мнением узников?

– Ты не узник, а непослушная гостья.

– Знаешь, желтоглазик, – рычу ему, – в день, когда изобретут лекарство от старости, пусть окажется, что у тебя непереносимость компонентов.

Тишина.

Ненавижу тишину.

Окунись в нее слишком глубоко – и привет провалам в памяти, привет гребаной Ренате.

Почему он заткнулся?

Шуточки закончились?

Сволочь, как он умудрился притащить меня сюда? Я не помню, что произошло. Ни черта не помню. Угу. Кажется, я была в подпольном баре. Он подсыпал мне что-то в коктейль? Ах ты ж, драная собака, опять проблемы с памятью.

Я тру виски, выбираюсь из-под теплого одеяла и бреду к зеркалу на шифоньере. Под глазами черные круги. Надо умыться. И почему я не напала на этого пришибленного после душа? Могла бы искупаться, а потом треснуть его хорошенько ногой по голове или шею свернуть… поторопилась.

– Ты постоянно лажаешь, – шипит мое отражение. – А я знаю, что сделать, знаю, знаю… Вальтер, Вальтер… найди потерянную дочь… Вальтер, Вальтер, этой дуре не помочь…

Я шикаю на нее:

– Заткнись!

Зеркала.

Ненавижу зеркала.

Так ненавижу, что размахиваюсь и бью в него кулаком, прямо между глаз этой твари. Стекло трескается. А ведь Виктор решил, что я пошутила, когда сказала, что визжу при виде зеркала. Я, драный случай, не могу смотреть на свое отражение. Во-первых, не знаю, бываю ли там настоящая я, во-вторых… оно разговаривает со мной… эта чокнутая садистка не затыкается. Черт возьми, мне нужны таблетки.

Мне нужна я!

Разглядываю свои руки. Костяшки в крови. Закрываю глаза, чтобы не видеть эту гадость. Но металлический запах… ух… Пульс учащается. Мне дурно. Только не кровь… надо срочно чем-то перемотать пальцы… главное – не смотреть, не смотреть…

Звенят и щелкают замки.

Дверь открывается. В темницу влетает желтоглазый филин и торопится ко мне, загоняет в угол, как полевую мышку.

– Решила все зеркала в доме перебить? – измученно возмущается он и вмиг надевает на мои запястья наручники, тянет следом.

– Ты совсем охренел?

– Надо промыть порезы, принцесса, – учительским тоном заявляет Виктор. – Не хватало еще, чтобы ты от сепсиса скончалась. И второй раз рисковать я не буду, уж извини. Будешь в наручниках.

– Если я захочу тебя убить, наручники не спасут.

– Тогда чудесно, что ты не хочешь меня убить.

Мы заходим в ванную комнату. Виктор включает кран и заставляет меня сунуть руки под горячую воду. Он бережно смывает кровь с пальцев. Я хочу врезать ему, но, во-первых, надо подождать, пока он смоет эту багровую субстанцию, а во-вторых, он торчит за моей спиной, точно долбаный шлагбаум. Мне не развернуться и не ударить его как следует. Виктор плотного телосложения. В два раза больше меня. Мне по нему, как по скале, придется лезть.

Драные кошки!

Его прикосновения оставляют ожоги на коже. Никто. Никогда. Меня. Не трогает.

Виктор тихо интересуется, словно боится, что от громких звуков я потрескаюсь:

– Можно тебя умыть?

– А что? Боишься некрасивых женщин?

– Твою красоту не испортит и тонна грязи, Змейка.

Я фыркаю.

Красоту, пф. Да я выгляжу страшнее, чем утопленница, которую вытащили из канавы.

Следователь осторожно вытирает черные разводы у меня под глазами – настолько осторожно, будто я рассыплюсь на молекулы от резкого движения. Кажется, он понял, что от его прикосновений меня трясет. Странное дело. Будь на его месте кто-то другой, я бы выцарапала этому кретину глаза, но Виктор вводит меня в транс своими плавными движениями, и – со скрежетом зубов – я терплю его… нет, не терплю… мне даже нравится, когда он поглаживает мои скулы, возникают непривычные образы того, как он касается кожи губами и… хм.

Пока мужчина сосредоточенно умывает меня, я рассматриваю его лицо. Янтарные глаза. Русые волосы. Влажные после душа. Щетина. Спускаюсь ниже. Красная футболка плотно обтягивает грудь, мускулы напряжены, широкие плечи, руки… я уверена: эти руки достаточно сильны, чтобы сломать кому-то горло, и удивлена, что они способны на нежные прикосновения…

О чем я думаю?

– Разрешение умыть ты спросил, а получать разрешение на похищение не надо? – огрызаюсь я и скольжу взглядом по бежевой плитке с ракушками.

Какие интересные узоры, узоры – это чудесно, узоры лучше пустых цветов, узоры… глаза непослушно возвращаются к торсу мужчины – особенно когда Виктор тянется к верхнему шкафчику и его футболка приподнимается, демонстрируя косые мышцы живота и дорожку темно-русых волос, ныряющую под пояс джинсов… Так, надо перестать пялиться на те части тела, которые вообще не должны меня волновать…

Последнее, что я хочу показать этому человеку, – моя аномальная заинтересованность. Наверное, только поэтому я еще не убила его. Стою и покорно жду, когда он наиграется в заботливого папочку, хотя наручники давно сняла.

Меня пугают мысли, которые лезут в голову. Я смотрю на него как дура – я и есть шизанутая психичка, ха, – любуюсь красивой линией подбородка и жажду срочно схватится за кисть, нарисовать эти желтые демонические глаза на фоне врат в Пандемониум, слегка упрекаю себя за то, что воткнула в плечо Виктора кусок стекла… и зачем? Почему не сделала следующий удар? В горло… почему не смогла? Раньше я не задумывалась. Я. Никогда. Не останавливалась.

Я смеюсь. Хохочу во весь голос.

Виктор с интересом любуется, словно я его подопытная крыса. Так и есть. Это псих, который любит психов. Прелестно.

«Вальтер его убьет», – твердит она.

– Не хочу удерживать тебя, но выбора нет, – умилительно оправдывается Виктор.

– Кроме меня, есть и другие, – зеваю во весь рот. – У «Затмения» много шахматных фигур для игр.

– Мы оба знаем, что новые убийства не связаны с «Затмением», – говорит он и бережно вытирает капли на моих щеках махровым полотенцем. По коже бегут мурашки. – Жертвы – не влиятельные люди.

– Тогда при чем здесь я? Думаешь, убиваю от скуки? Кто-то вышивает крестиком, а я втыкаю в людей ножи? Я не настолько интересная личность. – Улыбаясь, кидаю наручники в корзину с бельем и хлопаю от радости, что попала. Виктор видел, что я их сняла. И молчал. Любопытно. – На досуге я рисую, детка.

– Рисуешь? – золотые глаза округляются.

– И среди моих картин есть портрет парня, который очень похож на тебя. Поэтому я тебя и не убиваю, – провожу пальцем по ямке у его горла, чуть оттягиваю футболку. – Это же будто разрезать свою картину, а я долго над ней корпела.

Виктор криво улыбается.

Его мускулы напрягаются, когда я веду по твердой мужской груди до уровня пресса. Я вспоминаю свое творение и очередной раз поражаюсь, до чего следователь похож на героя портрета.

Что за чудеса?

– Не знаю, чем ты питаешься… оладьями или слезами младенцев. – Виктор облизывает губы и чешет затылок. Его бицепс медленно сокращается, растягивая рукав футболки. И зачем я разглядываю эти треклятые мышцы? – Так что я купил тебе то же самое, что и себе. Чизкейк.

– Круассаны, гамбургеры, торты… ты ешь только те продукты, в которых океан калорий?

– Ну… за день растрясу.

Я подношу к уху выдуманный телефон и выговариваю:

– Ага, да, ага… Сахарный диабет и холестериновые бляшки передают привет и сообщают, что скоро прилетят из страны хренового питания к тебе в гости.

– Вряд ли такие, как я, успевают скончаться от болезней раньше, чем от пули. Ты готова сесть и спокойно поговорить?

– Если бы я хотела сбежать, то уже бы убила тебя, Совеночек. – Мой палец скользит с его пресса до уровня ремня.

– Какая самоуверенность, – зубоскалится Виктор.

И волшебным образом я вдруг оказываюсь прижатой к стене животом. Виктор скрещивает мои руки за спиной, придавливает к плитке, влажной от пара, и снова надевает на запястья наручники. Вторые. Он вытащил их из заднего кармана темно-синих джинсов.

Мне не пошевелиться.

Падла!

Застал врасплох.

Почему рядом с этим человеком я превращаюсь в неуклюжую идиотку? Надо срочно убираться отсюда, но… куда? Виктор прав. Меня ищут. А его дом – действительно то место, где будут искать в последнюю очередь. Предложение заманчивое. Однако я не верю этому человеку. Я никому не верю. У Виктора есть какая-то особая причина, почему он не сдал меня властям, и это далеко не жажда получить информацию.

Я дергаюсь, бью его локтем в бок, но Виктор рывком прижимает меня плотнее к стене, томный шепот обжигает ухо:

– Шоколадный чизкейк или лимонный, красавица?

Спиной я чувствую, какое тело мужчины горячее и напряженное, одна рука оказывается на моей талии, шершавые пальцы скользят по коже в районе живота; другой ладонью Виктор упирается в плитку. От мужчины пахнет гелем с хвойным ароматом, а еще парфюмом: грейпфрут и что-то напоминающее запах скошенной травы, видимо дубовый мох.

– Как я буду есть в наручниках? – рычу на него. – С ложечки кормить собрался?

– Могу и покормить. И помочь принять ванну, и потереть твою очаровательную спинку, и заплести косичку, – продолжает он шептать на ухо, и по телу прокатывается волна непривычного удовольствия, он шеи до самых пальцев ног. О-о-о, боже, что за хрень. – Все, что пожелает моя гостья. Я весь в вашем распоряжении.

Дьявол, никогда не слышала такого интригующего хрипящего тембра… он издевается, да?

Нехотя дергаюсь, и Виктор прижимает меня плотнее, особенно бедрами, а потом втягивает сквозь зубы воздух и разворачивает. Я повисаю в его руках. Смотрю в черные глаза с тонкой янтарной каемкой. Дыхание сбивается. Мне так жарко, будто раскаленное золото его радужек медленно втекает в вены, заражает голодом хозяина и вызывает сладкие судороги внизу живота, ширится и захватывает каждую клеточку… Раньше я не чувствовала подобного. И это пугает. Я встряхиваю головой, как и сам Виктор, но образ того, как этот мужчина разрывает мою кофту и припадает губами к шее, упрямо вспыхивает в голове, заставляет ноги подкашиваться. Мне не нравятся эти мысли. Это все глупо. Я давно сломана. И знаю, что все закончится, не начавшись. А я не хочу показывать слабость ни Виктору, ни любому другому мужчине. Никому. Никогда. Хватит.

Твою мать, руки скованы за спиной, и выбраться сложнее.

Виктор замирает, будто забыл, как дышать, жестко трет свой лоб, а затем подхватывает меня, закидывает на плечо.

– Когда я освобожусь… – верещу.

– Разобьешь еще одно зеркало?

Виктор смеется и приносит меня на кухню, опускает на стул. На столе нарезанные торты. И две чашки: с чаем и кофе.

Терпеть не могу кофе.

У меня от него изжога. Наблюдая, в каких количествах его пьет мой брат, я начинаю сомневаться, что мы родственники.

Виктор садится рядом, отламывает кусочек шоколадного торта вилкой и подносит к моему рту.

– За папу, – лопочет он и печально добавляет: – Давай, Змейка. Второй день не ешь. Я оставил тебе еду, а ты даже не притронулась.

«Папа», – осеняет меня. Я могу пожить у отца. Или… нет, если кто-то узнает, они придут за ним. Нельзя рисковать.

– Ты ничего не понимаешь, она коптится несколько дней, а потом я ем. – Сжав губы, отворачиваюсь от вилки. – Вдруг ты подсыпал что-то. Откуда мне знать?

Виктор съедает кусок и отламывает новый.

– Видишь? Не отравлен.

– Я не буду есть с облизанной вилки. Чужие инфекции в мой организм попадать не должны.

– Да? Жаль. Я надеялся на поцелуи у камина по вечерам… Мои инфекции очень расстроятся.

Я прикусываю губы, стараясь отрешиться от рычащих сексуальных нот в голосе Виктора, когда он флиртует.

– Могу поцеловать твою голову табуреткой, – щурюсь я. – Как ты умудрился подсыпать мне снотворное?

– Попросил бармена. Он мой друг. Но ты не думай о нем плохо. Он понимал, что ничего дурного я с тобой не сделаю.

– Ты запер меня в подвале, маньяк желтоглазый, – напоминаю я и замечаю, что лихорадочный румянец еще горит на его щеках.

Кажется, он возбужден. И хочет это скрыть. Драный ящер, а я нет? Может, я транслирую на него собственные идиотские порывы? А он подыгрывает.

Мерзко.

– А ты перебила кучу народа, – вздыхает Виктор, – но я кормлю тебя с ложечки.

– Если бы ты хотел посадить меня, то передал бы следствию, а если бы хотел достать информацию, то не церемонился бы. Знаю я ваши методы: «Сначала бей, потом спрашивай». Я тебе не верю. Ты еще что-то хочешь.

– Добровольно человек выложит куда более важную информацию. И я тоже тебе не верю. – Он опирается о колени и сцепляет руки в замок. – Мне кажется… ты не способна издеваться над кем-то.

– Серьезно?

– Ты убивала по приказу, но резать человека на куски… сомневаюсь. Может… кто-то составлял тебе компанию?

Виктор поправляет мои волосы, упавшие на глаза.

Не трогай меня, не трогай… чертов колдун… ты совсем мне не нравишься… ни капельки! Блин. Почему меня так штырит от него?

– Так ты ищешь пособника?

– Я ищу всех, кто состоит в «Затмении», я должен понимать, с чем имею дело. – Виктор снова подносит вилку. – Открой рот, принцесса.

– Не хочу я твой чизкейк.

– Хорошо, – пожимает он плечами, – скажи, что хочешь, я куплю.

– Правда? – смеюсь. – Надзиратель из тебя так себе. Я хочу… стейк.

– С утра?

– Ты спросил, что я хочу, – хлопаю ресницами. – Я ответила.

– Ладно, вечером куплю тебе стейк в ресторане. Давай, открывай рот.

– Купи мясо, я пожарю. Сделаю ужин.

Виктор давится своим кофе.

– Ты умеешь готовить?

На его лице такое удивление, будто я не готовить умею, а плевать огнем.

– Я не хожу в общественные места, так что готовлю сама. А если я за что-то берусь, то учусь делать это в совершенстве. Тебе понравится. Отстегни наручники, Совеночек. Будем считать, что я согласилась на твои условия. Думаю, жить вместе будет весело, поэтому убивать я тебя не стану… пока.

– Открывай рот, – настаивает он. – Поешь, и освобожу. Если будешь сытая, то вероятность, что тебе захочется отрезать мне голову, снизится.

Я дергаюсь и шиплю:

– Сними. Хреновы. Наручники.

Виктор ждет, пока я съем кусок торта на его слюнявой вилке, и спустя минуту я сдаюсь, проглатываю кусок и широко открываю рот, показываю, что там пусто, чем вызываю смех мужчины. Когда он смеется, у меня в груди все вибрирует от удовольствия.

Виктор достает из кармана ключ, снимает наручники. Я вмиг отбираю вилку, которую он продолжает пихать мне в рот, и принимаюсь за торт, ибо я такая голодная, что кита сожру.

– Можешь не держать пистолет наготове, – бормочу, запивая торт зеленым чаем.

Виктор убирает руку из-за спины. За ремнем он припрятал оружие. Смешной.

– Ты правда решила заключить сделку? – настораживается он.

– Никаких сделок, – фыркаю я, тыча вилкой в его плечо. – Ты радушно предоставил мне дом, где я спрячусь от поискового отряда, и я воспользуюсь твоей щедростью, мой совиный господин.

– А что я получу взамен? – заигрывает он.

– Мое непревзойденное общество.

– Заманчиво. Скажи, ты… помнишь свое школьное время?

– Чего?

Кусок застревает в горле, я кашляю. Виктор хлопает меня по спине. Не понимаю, чего он хочет добиться? К чему эти вопросы? При чем здесь школа? Хочет понять, с какого времени у меня провалы в памяти?

– Ответь, пожалуйста, – просит рассеянно.

– До двадцати лет моя жизнь как в тумане.

– Твой брат тоже потерял память, – многозначительно заявляет Виктор, словно после его слов я должна заорать от ужаса.

Пф, нет уж. Мне плевать. Я привыкла, что сама над собой не властна, как и мой брат.

– Думаешь, у нас наследственная амнезия?

– Я думаю, что кто-то лишил вас воспоминаний.

– Правда? – улыбаюсь во все зубы. – Тогда узнай, кто это, и свистни. Я выражу ему благодарность. Мое детство – это не то, что жаждешь вспоминать.

– Как и мое, – кивает Виктор, не сводя с меня глаз. – Но прошлое делает нас сильнее. Его не стоит забывать. И… Ева, я знаю, что произошло с тобой в четырнадцать лет, знаю, что ты свихнулась после изнасилования и хотела покончить с собой, знаю, что тайное общество воспользовалось этим и превратило тебя…

Он запинается. Облизывает губы и утыкается носом в кофе, словно ничего не говорил.

– Во что? – настаиваю я. – Давай. Закончи мысль.

Я отодвигаю тарелку.

Откуда он столько знает?

– Слушай, я хочу помочь, – говорит Виктор и берет меня за руку. Я каменею. – «Затмение» сделало это с тобой. Помоги мне покончить с ними.

Моя ладонь дрожит. Виктор поглаживает чувствительную кожу между большим и указательным пальцами, останавливает взгляд на моих губах – и душа расцветает, является из своего тайного убежища, позволяя родиться новым, неизведанным ощущениям… сладким, острым…

Дьявол!

Я вскакиваю со стула. Пячусь. Упираюсь в кухонный гарнитур. Рука покалывает. В горле пересохло. Нужно успокоиться… спокойствие… никакой паники…

В зеркальной поверхности шкафа мелькает улыбка окровавленной Ренаты, и я вонзаю ногти в столешницу. Мне срочно нужна кисть… и мольберт… и таблетки.

– Ты знаешь обо мне не все, – беру себя в руки и сажусь на стол перед Виктором. – Я родилась… с проблемой, с больной душой, родилась той, кому не суждено стать частью этого мира.

– Иногда… нужно встретить кого-то с такой же больной душой, – говорит Виктор, поднимаясь и нависая надо мной.

Будто специально он опять дотрагивается до моей ладони, крепко сжимает, а когда я вырываю свою руку из его твердых пальцев, мужчина упирается в стол, перекрывает пути к бегству.

Я тону в аромате его потрясающего парфюма.

– У любого безумия есть своя правда, принцесса, – продолжает Виктор, едва не соприкасаясь со мной носом. – Есть картины, смысл и красоту которых видят лишь особенные люди. Ты так не считаешь?

Он усмехается, словно в этих словах не было ничего глубокого, но глубины тут сверх меры, потому что мое сердце разрывается и кусочки несутся ему навстречу.

– И что же ты видишь, когда смотришь на меня?

– Девочку, которая боится жить.

Его дыхание касается моих губ.

– Кто ты, черт побери, такой? – шепчу я. – Мы с тобой явно уже встречались, но…

Я подпрыгиваю, повисая на шее Виктора, когда слышу вибрацию за спиной. Айфон ездит по столу. Мужчина замирает, чувствуя мою хватку на шее, ждет, пока я отпущу его. Затем он отвечает на звонок, хмурится и уходит в гостиную, выдавая невнятные междометия. Пока он где-то бродит, я подбираю наручники. Прячу их в задний карман.

– Я вынужден тебя покинуть, – сообщает вернувшийся Виктор. – Будь хорошей девочкой.

Он уже успел накинуть коричневое пальто.

– В смысле? Сначала похитил, а теперь бросаешь? Все мужики одинаковые.

– У тебя есть собеседник в зеркале.

Я вскидываю брови. Его слова пронзили воздух, будто кинжал. В том подвале камеры? Как он понял?

– Я с ней не разговариваю. Мы поругались, – хмуро цежу в ответ. – Где твоя шляпа? Ты же ходишь в шляпе.

– Обычно люди спрашивают, зачем я ее ношу, а не наоборот.

– А мне она нравится. Ты в ней такой… серьезный, загадочный мужчина…

Я заискивающе улыбаюсь, Виктор смеется и идет обуваться.

– На территории дома десятки камер, – поспешно добавляет он. – Я за тобой слежу. Если сбежишь, то передам записи в органы. Зная, кто ты, наши быстренько отследят тебя и схватят. Имей в виду. Я бы не совет…

Договорить Виктор не успевает, потому что я бью его по голове тяжеленной книгой по профайлингу.

Он теряет сознание.

Я опускаюсь на корточки, достаю из кармана наручники и защелкиваю на его запястьях.

– Вот теперь поговорим, мой сладкий…

Глава 13

Почему я снова прикован к стулу, вашу мать…

Яоткрываю глаза. Чувствую, что руки скованы за спиной, а сам я сижу на стуле.

На столе лезвия, гвозди, дрель, статуэтки, флаконы, леска и другой хлам, собранный в доме. Шторы задернуты. На кухне темно, но кто-то светит мне в глаза лампой.

– Проснулся, Совеночек? – нежно спрашивает Ева и садится на край стола.

– Это значит, что ужин со стейками мне не светит? – делаю грустное лицо.

Девушка в белом халате, который ей велик. Видимо, ходила в душ. Это хорошо. Значит, она не злится, а играет со мной.

– Зависит от продуктивности нашего диалога. – Ева соблазнительно улыбается и скользит кончиками пальцев по острию тесака. – Перед тобой пыточный набор из всего, что я смогла найти в доме, – говорит она. – Я готова предоставить выбор. Что-нибудь из этого арсенала кажется тебе заманчивым?

– Мне очень интересно, как ты собираешься пытать меня средством для мытья посуды, а еще мне интересно, чего ты хочешь добиться?

Она проводит ладонью по моей щеке и шепчет:

– Хочу узнать все о человеке с янтарными глазами… Ты задаешь слишком много личных вопросов, красавчик, и есть подозрение, что мы с тобой были знакомы в прошлом… на портрете, который я нарисовала лет пять назад, точно ты. Только моложе.

– Постарел?

– Возмужал.

– Мм, – мурлычу я. – Ладно… после такого комплимента грех не признаться. Мы с тобой учились в одной школе. Я был в параллельном классе.

Ева молчит. Кажется, она чересчур удивлена.

– Ты… знал меня в детстве?

– Только на расстоянии. Мы не общались, кисуль.

– Я совсем тебя не помню в школе, – щурится Ева.

– А что помнишь?

Она переводит тему:

– Ты живешь один?

Я киваю.

– Развелся? – уточняет она со странным блеском в глазах.

– Я не был женат.

– И всегда жил один?

Какая интересная последовательность вопросов.

– Всегда. А ты? Какой-нибудь красавчик с большим пистолетом покорил твое сердце?

Ева отводит взгляд.

– Я тебя расстроил? – хмурюсь. – Извини.

Она любит пошло шутить, но когда это делаю я, Ева смущается пуще первоклассницы.

– А где твоя семья?

– Когда как. То за границей, то в Москве.

– Это они?

Ева протягивает фотографию, которую я прятал в комоде. На ней мои родители. Долго же я был в отключке, что Ева успела перерыть мои вещи.

– Да. Мать и отец.

– Обычно фотографию семьи ставят на видное место, а не прячут среди носков.

– Мать никогда мной не интересовалась, а отец считал, что я сплошное разочарование: от успехов в детском саду до выбора ведомственного университета.

– Я нашла твоего отца в интернете. – Ева проводит ногтем по фотографии. – Он известный ученый.

– В моей семье все ученые. Кроме меня. У меня нет способностей к наукам. Я гуманитарий. Так что… предпочитаю прятаться в тени, чтобы моя семья могла сиять дальше.

– Ты же гениальный детектив.

– Спасибо, – смеюсь я. – Слышать это от тебя вдвойне приятно. Но в моей семье имеет вес только тот человек, который создал что-то новое для мира. Скажем, ваш Глеб… о таком сыне мечтал мой отец. Не обо мне. Отец храпел и видел, как сын создает лекарство от рака или новый источник энергии, а что я? Я и суп сварить не могу, не то что вещества новые синтезировать. Наверно, поэтому я и ненавидел Глеба в школе, постоянно конфликтовал.

– Вы дрались?

– Ну, не сказал бы, что дрались, – шаркаю ногой. – Скорее: я его бил. Не горжусь.

– Оу, – растерянно выдает Ева.

– А что насчет тебя? Что сотворила семья с тобой? Моим я просто неинтересен, а вот твоя тетя… жестоко с тобой обошлась.

– Это был мой выбор.

– Неужели? Ты вылезла из петли и сказала себе: все, никакого самоубийства, буду сама людей убивать. Так?

– Почти, – хихикает она.

У меня мурашки от ее смеха.

Ева поправляет ворот моего пальто, о чем-то задумавшись, тихо спрашивает:

– Ты поэтому одинок?

Вопрос застает врасплох. Ева проникновенно заглядывает в мои глаза, и, любуясь ее огромными изумрудными радужками, я отвечаю:

– Все детство я потратил на попытки добиться любви, а потом пришло осознание, что мне это на хрен не нужно.

Ева заправляет за ухо свою золотистую прядь.

– Совсем?

– Совсем.

Ее шелковистые волосы блестят в свете настольной лампы, манят прикоснуться… сначала к прядям, затем к нежной персиковой коже, пройтись губами по тонкой шее… Ну и мысли… А как потрясающе от нее пахнет! Корица. Лилии. Пахлава. И ее талия… такая узкая, хочется обхватить, взять на руки…

О дела.

Внизу живота сладкий трепет. Это нехорошо. Девчонка мне чересчур нравится – так нравится, что я с трудом контролирую свои желания, чего со мной никогда не случается. Да что там, я чуть не сорвался, когда прижал ее к стенке в ванной комнате. Был на грани от того, чтобы впиться в ее губы и целовать, пока Солнце не взорвется и не уничтожит Землю… Мм, это произойдет где-то через пять миллиардов лет, но чувство, словно я буду наслаждаться Евой до последнего вздоха… Обычно я с легкостью откидываю подобные мысли, но рядом с этой блондинкой мое самообладание трескается. Я вспоминаю, как вчера Ева сняла кофту, и я отвернулся, но безумно сексуальные изгибы ее фигуры от моего внимания не ускользнули, как ни старался.

Всю ночь не спал.

И это очень-очень плохо.

Мы молча разглядываем друг друга. Долго. Я сканирую каждый миллиметр ее кожи. Халат завязан небрежно, и я вижу много всего интересного в районе декольте. Тело каменеет. Главное – не возбуждаться. Я связан, и, твою мать, если у нее есть глаза, а они у нее есть – и божественные, – она сразу заметит, что тут такое усиленно выпирает сквозь мои джинсы.

Господи, меня плющит от собственных фантазий. Надо срочно что-то делать.

К счастью, спасение приходит вовремя.

Ева вскрикивает.

Кальвадос хватает ее за талию и оттаскивает через стол к себе, вкалывает снотворное в плечо.

– Стой, – прошу его. – Аккуратнее, ты ей навредишь.

– Ей? Ты гонишь? – в ужасе хохочет друг. – Брат, она маньячка. Ты зачем выпустил ее из подвала?

– Не важно, – вздыхаю я. – Сними с меня наручники. Я сам отнесу ее вниз.

Кальвадос останавливает взгляд на моих джинсах, которые вот-вот лопнут от напора, и его губы растягиваются в паскудную улыбочку.

– Я испортил ролевую игру? – ржет он, освобождая меня. – Или у тебя фетиш на связывания?

– Куда ты на хрен пялишься?

– А че, че… было что-то? Я реально помешал? Брат, ну не знал, не серчай. Ой, а она в халате, ха, вы в душе развлекались, что ли? Или…

– Сделай одолжение, а? – Хлопаю его по спине. – Заткнись.

– Да я же сдохну от любопытства!

– Я не спал с ней и не буду. Она мне нужна. Я должен стать для нее другом.

– Нельзя стать другом девушке, на которую у тебя такой стояк.

– Ты невозможен.

Я вздыхаю.

– Слушай, – чешет он затылок, пока я беру Еву на руки, – если кто-то узнает, что ты держишь эту девчонку у себя, то тебе не поздоровится. Когда ты собираешься отдать ее следствию?

– Сегодня вечером.

– Слушай, брат, – хмурится Кальвадос. – Я знаю, сколько она для тебя значит, но… так надо. Из-за нее у тебя будут проблемы. Ты лишишься работы. Если не хуже, сечешь?

– Обещаю…

Глава 14

Как я стала крысой-эскортницей…

Верхний ряд. Парта у окна. Мое любимое место в университете. Здесь я могу мыслить ясно: положить голову на сумку, устремить взгляд в сторону горизонта и вдыхать сладкий запах осени, который пробирается в форточку.

Здесь преподавателям сложно разглядеть студента, так что это самое коронное место в аудитории, и каждый раз мы с Венерой и Дремотным участвуем в голодных играх за право занять этот пьедестал.

Если бы не друзья с их боевым нравом, я бы сидела на первой парте. Последнее время у меня нулевой запас энергии и конфликтовать – выше моих сил. Пф, умоляю, конфликты всегда выше моих сил. Не умею я нападать на людей. Это сложно, когда всю жизнь тебя учили соблюдать правила и не выделяться.

«Покайся…»

Мы на третьем этаже. Перед окном университета растянулся сад, а за ним могучее здание времен царской семьи, где жил некий дворянин, любивший издеваться над крепостными. Когда попадается вредный профессор, студенты говорят, что в него вселился садистский дух хозяина особняка, и в шутку насыпают соль вокруг стула преподавателя. В нашем университете очень странные обычаи, да. И странные надписи на партах. Я скребу ногтем фразу «спаситель-пеликан», а рядом Венера ведет с кем-то философскую переписку на столе: каждую неделю появляется новая цитата, оспаривающая прошлую.

«Я безумен?»

«Мы все безумны».

«Если все безумны, то никто не безумен».

«Считать что-то истинно верным – само по себе безумие».

«Истина состоит из предрассудков общества, а значит, ее не существует».

«Если Вселенная бесконечна, то все, что можно и нельзя вообразить, – существует».

Надписи змеятся вокруг меня, пахнут чужими страхами и криками души, даже если они глупые, человек что-то подсознательно да вложил в них.

Сегодня каждое слово действует на меня зловеще.

«Покайся…»

Я непрерывно думаю о прошлой ночи, о «Затмении», о том сообщении, которое мне прислали с незнакомого номера, кручу и верчу его, разбираю на ниточки и гадаю, кто из моих горячо любимых знакомых додумался так надо мной подшутить.

Это мог быть любой.

Почти все в курсе, что это гребаное слово убийца отправляет жертвам перед смертью, и я уверена: кто-то решил со мной поиграть.

А если…

Холод пробегает по позвоночнику.

Нет, надо мной просто издеваются.

Ветер порывом ныряет в окно, подхватывает листы тетради, вызывает мурашки.

Я вспоминаю прошлую ночь. Когда меня едва не хватил инфаркт, Виктор ответил на телефон. Он приехал и забрал меня. Я еле отговорила его не идти в резиденцию. Он хотел туда пробраться, чтобы увидеть членов «Затмения», однако я разрыдалась, и Шестирко передумал. Чувствую себя жалкой и никчемной, но я рада, что остановила Виктора. Пусть и слезами. Плевать.

– Все в порядке? – спрашивает Дремотный, тыча пальцем в мой локоть.

Он сидит между мной и Венерой, но смотрит, как и я, в окно, подложив под голову кожаную куртку. Шипы колют его щеку. Черные магические глаза парня блестят в лучах солнца. Он похож на шамана: с его золотыми кольцами на мизинцах, кучей сережек в ушах, кулонами из Тибета и длинными каштановыми волосами, которые собраны в небрежный хвост.

– А у тебя? Ты какой-то грустный.

– Эта женщина запретила мне поворачивать голову. Я типа наказан. И она со мной не разговаривает.

– За что?

Венера достает из сумки пилку и усиленно полирует ногти.

– Мне нужно подумать над нашими отношениями, – задирает она нос. – Мы чересчур разные. Там, где я вижу красивый закат, он видит трахающихся бомжей.

– Да как их можно было не заметить? – возмущается Дремотный, широко разводя руками.

– У нас было свидание! Мог бы сделать вид, что не заметил!

Венера кидает в него тетрадку.

– Я хотя бы на бомжей смотрел, а не на чужую задницу. Ты смотришь на мужской зад, Эми? А эта женщина смотрит. Постоянно смотрит. Не на мою, прошу заметить, хотя моя куда лучше. А еще, когда ей кто-то нравится, она поправляет вырез в декольте, чтобы сиськи за километр было видно. – Он накидывает Венере на плечи свою куртку и застегивает.

– Спрячь их, бесстыдница. Ты в приличном месте.

– Во-первых, университет – место, где царят разврат, страсть и желания, а не целибат. Во-вторых, ты не имеешь права указывать мне, что носить. В-третьих… не знаю. Эми, придумай мне еще один повод воткнуть в него ручку!

Я скатываюсь под парту, мечтая найти дверцу в Страну чудес, чтобы сбежать в гости к Шляпнику – и нахлюпаться чаем с бренди – от собственных друзей, которые то и дело ругаются, как старые супруги. Они оба слишком эмоциональны. Их манера речи, активная жестикуляция, стиль жизнь – во всем Ди и Ви проявляют рвение, вечно куда-то бегут. Едва переступая порог, они заполняют помещение своей энергией. Из-за этого в их паре постоянная ядерная война. Исходящие от очередного взрыва радиоактивные волны испепеляют мой мозг ежедневно, и одновременно между ними бешеная химия, которой можно лишь завидовать, но боже… откуда в них столько сил? Я не понимаю. Мне смотреть на их сцены энергии не хватает, не то что участвовать.

Каждый раз, когда они втягивают меня в свои скандалы, мне кажется, что я вот-вот скончаюсь, и даже после смерти мой труп будут трясти, чтобы вытянуть душу с того света и узнать, кто, как я считаю, прав в очередной стычке.

Я набрасываю куртку Дремотного себе на голову. Друг заглядывает под нее, предлагает сыграть в карты, пока Венера бурчит что-то про главное оружие девушки – декольте, советует мне иногда им пользоваться. Правда, она забывает, что для нормального декольте нужна пышная грудь, а не пародия на нее.

– Почему она в депрессии? – спрашивает Дремотный у подруги.

– Потому что от вас, мужиков, одни разочарования, – шипит Венера.

– А от вас, женщин, много шума, – бурчит Курилка за соседней партой, поджигая сигарету.

Я разгоняю дым: он смешивается с запахом свежей краски на стенах и ужасно воняет. Курилка подмигивает мне черными бровями, похожими на старую растерзанную щетку, предлагает сигарету. Дремотный тянется, чтобы взять сигарету. Венера бьет его по рукам. Тогда Курилка направляется к Максу, который целыми днями переписывается с кем-то в телефоне, предлагает покурить ему, но тот отказывается.

Макс сидит с Лесей. На ней самый тонкий бежевый комбинезон в истории человечества. Я могу детально рассмотреть ее нижнее белье.

Заметив мой взгляд, Макс тускло улыбается и машет. Я киваю. К этому человеку у меня самые противоречивые чувства на свете. В прошлом году мы дружили, потом он попытался меня изнасиловать (такая вот веселая история), потом долго вымаливал прощение, потом Ева убила его отца – влиятельного бизнесмена, который стал жертвой «Затмения», – и я простила Макса (да, да, это же я), поддержала, но затем он отдалился ото всех, хотя раньше был душой компании, качком и мажором, а теперь… он замкнулся.

Яркие вещи сменились блеклыми. Обворожительную улыбку Брэда Питта перекрыла маска скорби. Кажется, что даже его черные волосы потускнели, как у старика.

Я присматриваюсь и замечаю на его руке браслет, похожий на терновый венец.

– Ты давно общался с Максом? – спрашиваю у Дремотного.

– Макс теперь общается только с телефоном, – фыркает друг, раскладывая карты на столе. – Видишь, детка, карты говорят, что ты переписываешься с парнями. А карты никогда не лгут.

– Выключи, ради бога, свои цыганские гены, – рычит Венера. – И пароль от «ВКонтакте» я тебе не дам, можешь не стараться.

Дремотный напускает обиженный вид. Я по-прежнему слежу за Максом: он сидит впереди, и я вижу, как он открывает какой-то сайт в телефоне. На весь экран высвечивается картинка с пеликаном.

Я вспоминаю, что уже не первый раз слышу упоминание пеликана, и толкаю Дремотного локтем.

– Ты не знаешь, что за пеликан? – спрашиваю, постукивая пальцем по надписи на столе с упоминанием этой птицы.

– А, это сайт моральной поддержки вроде. Я, честно говоря, так и не понял, но сайт называется «Пеликан». Многие студенты подсели. Там ты общаешься с наставником, он помогает справиться со сложными ситуациями, а еще там находят друзей, играют в какие-то штуки по визуализации, но туда так просто не зайдешь. Нужна ссылка-приглашение. Вот. – Дремотный показывает экран телефона. – Нет доступа. Странные они. Теряют клиентов.

– А оно платное? – Венера делает вид, что ей интересно, но сейчас ей куда интереснее рыться в косметичке.

Она искренне не понимает и осуждает мое решение простить Макса. Даже слышать о нем не хочет. Я могу понять. Но в моей голове и без того тонны злости на Лео и его семью. Хотя бы Макса надо было выкинуть.

– Есть платная и бесплатная версии, – объясняет Дремотный.

– Только не говори, что ты собирался там зарегистрироваться, – рычит Венера.

– А чего нет? У меня масса проблем! Пусть расскажут, как мне с тобой общаться, не получив ручкой в лоб!

Я рассматриваю картинку с пеликаном: птенцы до крови клюют его грудь.

– Что за жуть?

– Я читал, что пеликан – это олицетворение Христа. Смотри. – Дремотный открывает ссылку со стихотворением. – Я нашел гимн «Благой пеликан», который посвятил ему Фома Аквинский.

Иисус любимый, Пеликан благой,

Ты меня очистил Кровью Пресвятой,

Пусть мой бедный разум лишь Тобой живет

И Тебя с отрадой вечно познает.

– Да уж, – моргаю я.

В аудиторию входит профессор. И не просто профессор, а, мать его, Арье Цимерман. Веселье и шум затихают. Курилка не сразу замечает профессора, а затем бежит обратно за парту.

– Минус два очка, – говорит Цимерман.

– Это как? – удивляется парень.

– Это число, которое я отниму от вашей оценки за экзамен. Правда, боюсь, вы уйдете в ноль.

Одет он сегодня как обычно: черные штаны и длинный пиджак, напоминающий кимоно. Цимерман наверняка не ложился, но усталым не выглядит, только задумчивым, посматривает на двое своих часов. Впрочем, он всегда находится в философских размышлениях.

Экран моего телефона загорается.

Сообщение с незнакомого номера.

Опять.

Выдыхаю, осознав, от кого оно.

Я же просил не убегать. Чем ты думала? А если бы тебя поймали?

Лео. Он добыл мой телефон? О как. И пишет с незнакомого номера. Но это неудивительно, учитывая, что за ним следят.

Не поймали же.

Безбашенный Хромик.

Платье уже спрятал?

Это мантия.

Не вижу разницы.

Так и скажи судье на заседании.

Я усмехаюсь. Шуточки от Шакала с утра. Хотя мне не до веселья после вчерашнего. Лео решил просто проигнорировать мои слова о том, что между нами было? Какого черта он придумал? И этот Арье… Профессор совсем не смотрит на меня, думает, что я сделаю вид, будто все нормально и он не состоит ни в каком тайном обществе убийц? За кого они меня принимают? За шкатулку на прикроватной тумбочке? В которую можно накидать кучу дряни и забыть?

– У меня предложение, профессор, – поднимаю я руку. – Как насчет обсудить сегодня разграничение статей 210, 239 и 282.1 Уголовного кодекса?

– Меня восхищает ваш пылкий интерес к коллизиям и пробелам в праве, Эмилия, – едва заметно улыбается профессор, скрещивая руки за спиной. – Но почему ваше внимание привлекло разграничение именно этих статей?

Он пронзает меня глазами из-под серебристых очков.

– Пишу курсовую, – хмыкаю я.

– Тогда подойдите ко мне после семинара. И я вам помогу… направлю мысли в нужное русло.

– Мне бы хотелось обсудить коллективно, Арье Аронович. Очень уж интересно мнение других по поводу участия в таких организациях.

– Останови эту сумасшедшую, – умоляет мою подругу Дремотный и страдальчески добавляет: – На нас все смотрят, а я тут пожрать вообще-то пытаюсь.

Профессор задумывается.

Я знаю, что он любит обсуждать спорные темы, особенно когда в аудитории возникает живой интерес, пусть и к выскочке вроде меня. А я хочу посмотреть, как он будет сейчас оправдывать свое участие в «Затмении».

– Боюсь, сегодня в план занятия входил тест по теме прошлого семинара…

– Я тоже хочу послушать про разграничение статей! – вскидывается Дремотный.

– Да, да, нереально интересная тема, давайте обсудим! Как там… – невпопад добавляет Венера, – свидетели Иеговы, да. Я давно хотела предложить их обсудить!

Все в аудитории дружно кивают.

Профессор протирает очки, осознавая, что его загнали в угол, и с усмешкой говорит:

– Хорошо, отложим тест на следующее занятие.

Все дружно выдыхают, меняя взгляд с «что за дура» на «о, спасительница!».

Арье начинает ходить по аудитории.

– Действительно, в уголовном законодательстве наблюдается конкуренция норм об ответственности за создание преступного сообщества; за организацию объединения, посягающего на личность и права граждан, что в простонародье называют сектой, и за организацию экстремистского сообщества. Но эти три статьи: 210, 239 и 282.1 – кодекса имеют свои отличия. Вопрос лишь… что и от чего вы собираетесь разграничить, Эмилия? Возможно, хотите взять в пример какую-либо организацию?

Из зала поступают предложения:

– Свидетели Иеговы! – вновь Венера.

– Японское движение «Аум Синрике».

– Кришнаиты!

– Храм народов!

– Я бы не хотела брать конкретную организацию, – перебиваю всех. – Предлагаю обсудить ответственность, что грозит человеку за создание и участие в организации, которая… ну, скажем, убивает представителей одной социальной группы, тех, кто имеет власть и деньги, например. Если убивают из ненависти, это можно отнести к экстремистской организации? За ее создание статья очень серьезная, верно? И за участие в ней тоже. Так, профессор?

– У нашей Эми поменялись вкусы. Были маньяки, стали сектанты, – шутит Леся.

– Главное, что твои вкусы на стринги не поменялись, – парирует Венера, окидывая взглядом откровенный прозрачный наряд одногруппницы.

У меня сводит желудок от того, что Венере приходится меня защищать. Когда кто-то шутит над ней самой, подруга не реагирует, зато, если высмеять меня или Дремотного, она накидывается, как разъяренный доберман. Я искренне люблю ее за это. И одновременно мне паршиво, что ей целыми днями приходится заступаться за меня.

Дремотный, справившись с застрявшей в горле конфетой, разражается смехом.

– Вы правы, – кивает профессор, невесело усмехаясь, – экстремистская организация состоит из лиц, или придерживающихся одних политических взглядов, или исповедующих одну идеологию, или, например, подверженных религиозному фанатизму, а вот члены преступной организации могут иметь отличную от соучастников идеологию. В свою очередь, члены экстремистской организации, а также члены преступного сообщества совершают преступления в отношении граждан, не являющихся их соучастниками, в отличие от религиозных объединений, чья антиобщественная деятельность может осуществляться в отношении как граждан, не входящих в эти организации, так и самих ее участников. Но толкование без конкретных примеров – субъективно. Нужно… более детально изучить вопрос. Возможно, – он подходит к нашей парте, и Дремотный давится жвачкой, – вы неправильно оцениваете деятельность организации.

Я фыркаю и вместе с Венерой хлопаю друга по спине.

– Ни слова не поняла, – сокрушается подруга.

– А что насчет ответственности? – ухмыляюсь я.

Арье кружит вокруг нашей парты, как акула вокруг корабля.

– Лицо, добровольно прекратившее участие в экстремистском сообществе, освобождается от уголовной ответственности, если в его действиях не содержится иного состава преступления, – говорит Цимерман.

– Вы считаете, что в цивилизованном мире вопросы могут решаться убийствами? – спрашиваю я.

– Цивилизация – это временная фикция, Эмилия. Лишите человека еды, и вскоре он полностью деградирует. А что касается убийств… поверьте, во все времена люди найдут причину поубивать друг друга.

– Вы не ответили на вопрос.

Венера дергает меня за рукав.

– Ты что делаешь? – шипит она на ухо.

Мы с Арье смотрим друг на друга. Мне грустно, что мой любимый профессор оказался фанатиком, грустно видеть, что он оправдывает действия «Затмения», грустно, что я больше не могу ему доверять. Я опускаю голову и молчу до конца пары, пока Цимерман опрашивает студентов с рефератами.

Арье совсем не такой. Я уверена. Он слишком умен и должен понимать, что кровавое возмездие – не лекарство от зла. Дело в чем-то другом. Впрочем, долго думать об истинных мотивах Цимермана нет смысла. Они очевидны.

Наша ледяная королева.

Стелла.

Я видела, с каким обожанием Арье смотрит на эту женщину, как на его жестких губах расцветает счастливая улыбка, а холодный взор сменяется пламенной страстью. Он поддерживает «Затмение» не ради справедливости. Не ради мести. Он хочет быть частью всего, из чего состоит сама Стелла. Это извращенная любовь. Ядовитые чувства. Стелла тянет его вслед за собой, а он и рад, лишь бы сплести с ней судьбу. Даже если потом придется разбиться о скалы.

Я настолько глубоко осознаю его горе, что решаю больше никогда не спрашивать его о «Затмении». Смысл? Я не смогу убедить его, что они зло. Он не послушает.

Покинуть «Затмение» – потерять возлюбленную.

Да и вряд ли тайное общество можно покинуть.

Когда я выхожу из аудитории, чувствую виноватый взгляд Арье, но не оборачиваюсь.

Венера и Дремотный спорят о чем-то, когда мы выходим на улицу, а я бреду чуть поодаль.

– Солнышко, – раздается знакомый голос у ворот университета. – Я заждался.

Виктор улыбается во все зубы, опираясь о свой «Мерседес». Он когда-нибудь прекратит так делать? Каждый раз, когда я не отвечаю на звонки, Виктор караулит меня около университета.

– Откуда ты знаешь мое расписание?

– Мне безумно нужна твоя помощь, – заявляет он, открывая дверь автомобиля. – Давай я угощу тебя обедом.

Я пожимаю плечами и говорю Венере, что буду позже. Хотя она не особо слушает. Прячется за деревом от мамы Дремотного, которая приехала встретить сына на мотоцикле. Говорят, мальчики выбирают девушку, похожую на мать, но в случае Дремотного психология не работает. Его мама темноволосая, высокая и подкачанная дама в татуировках. Противоположность женственной Венере. Хотя и очень добродушная. Характером они с сыном похожи, но Венера не хочет с ней встречаться, подруга считает, что Дремотный слишком рано рассказал маме об их отношениях.

Я запрыгиваю в машину к Виктору.

– А ты чего такой нарядный? Набрился, надушился, костюмчик модный надел, ничего себе. Перевоплощение в принца. Отродясь так не наряжался. Ты на свидание идешь, что ли? Или ты прямиком с него?

– Последний вариант близок к правде, – вздыхает Виктор. – А как дела с Лео?

– Ужасно.

– Я помню, как он смотрел на тебя в прошлом году, в воздухе прямо искры летали. Забыл он тебя или нет, ты ему нравишься. Все наладится.

– Да ты сам в это не веришь.

Автомобиль останавливается у обочины.

– Зато знаешь, во что я верю? – ребячески заигрывает Виктор. – В силу женского обаяния.

– Чего, блин? Зачем мы сюда приехали?

– Ответ на твой вопрос сидит за вон тем столиком, – Виктор указывает на окно кофейни.

Я замечаю Иллариона Фурсу, который пьет кофе, откинувшись в кресле.

– Делом маньяка занимается Илларион, – объясняет Виктор. – Он знает детали. Но меня он терпеть не может, так что добыть информацию у него целая проблема. Сможешь войти в доверие?

– Ты издеваешься?

– Давай, солнце, я в тебя верю.

– Почему я?

– Ты ему нравишься. Я такие вещи сразу подмечаю. Если пофлиртуешь, у него кровь из головы к члену перельет. Просто попробуй невзначай узнать, какие улики он успел накопать. Мне кажется: он что-то недоговаривает. Понимаешь… я не сомневаюсь, что Фурса тот еще взяточник. Не удивлюсь, если его подкупили и он закрывает на что-то глаза. Выведи его на разговор. Если Фурса по глупости что-нибудь ляпнет, я смогу завести на него дело…

– Виктор!

– Что? – невинно пожимает плечами Шестирко. – Он мерзавец, солнце. Поверь мне. Не жалей его. Не болтай лишнего. И вообще, будь аккуратнее с ним, обо всем мне докладывай.

– Во-первых, я не хочу в это лезть, а во-вторых, с чего вдруг кто-то поверит моим словам?

Виктор складывает ладони в умоляющем жесте.

– Включи диктофон на телефоне. Я бы дал прослушку, но смысла нет ради десяти минут разговора. Положи телефон в карман, да и все. И не волнуйся, я буду неподалеку. Веселее!

Я злобно сужаю глаза.

– Ты не отстанешь, да? – безнадежно вскидываю руки. – Ладно, я попробую поговорить с ним. Ради Лео.

– Звучит обидно, но ладно. – Он величественно возносит ладони к небу. – Кто я, и кто Леонид. Сам Леонид! Предмет воздыхания школьниц.

– Не завидуй.

– Весь такой важный, альфа-самец, а в постели он тоже любит доминировать? Или ты бьешь его хлыстом?

– Я сейчас тебе врежу… и совсем не хлыстом.

Показываю ему свой грозный кулак. Виктор демонстрирует испуг и целует мое серебряное кольцо на указательным пальце.

– Ты дурак? – смеюсь я.

Виктор хихикает, достает из своего пальто деньги и кладет мне в карман плаща.

– Когда поговоришь, купишь нам обед и кофе, на твой вкус, – подмигивает он. Янтарные глаза блестят в лучах солнца. – У них есть пирог с сыром сулугуни и зеленью, советую. Обалденный!

– Куплю тебе пакетик с сахаром. И хватит.

– Как муравью?

– Как тому, кто меня уже достал своими поручениями!

Виктор хватается за сердце, будто я спровоцировала у него инфаркт, а потом треплет меня за щеку, как щеночка. Бурча и отбиваясь, я выползаю из «Мерседеса».

Бледное солнце, не сумевшее до конца пробиться сквозь тучи, повисло на сером небе желтым шаром, влажный ветер подхватывает края моего голубого плаща.

Я захожу в кафе.

В помещении пахнет сладкой выпечкой. Особенно яблочным пирогом. Официанты сплетничают у барной стойки и даже не замечают меня. Я включаю диктофон, подхожу к Фурсе, который смотрит видео в телефоне, и говорю:

– Какая встреча. – Улыбаюсь так, что сводит зубы.

Черт, переигрываю.

Брюнет с кучерявыми волосами и в черных круглых очках поднимает голову. Он носит очки даже в помещении. На нем длинный кожаный плащ. Фурса держит в руке красный стакан с капучино и скалится с видом, словно знал, что эта встреча случится.

– Удивительная красота нынче меня окружает, – усмехается он и кивает на кресло рядом. – Угостить тебя кофе?

– Эм, нет, спасибо. – Я опускаюсь в кресло. – Увидела вас и захотела спросить, как продвигается дело. Есть новые подозреваемые?

Фурса заинтересованно наклоняет голову влево, пробегает по мне оценивающим взглядом. При ближайшем рассмотрении парень оказывается еще красивее. У него тонкие черты лица и обольстительная ухмылка, а еще очень длинные черные ресницы, выразительные брови и глаза, которые он любит прятать за очками, будто скрывает свою душу.

– Давай на «ты», – предлагает Фурса глубоким, очень эротичным голосом. – Тебя Виктор подослал?

– Да, – честно признаюсь я. – Но мне и самой хочется знать, кто совершает эти ужасные преступления. Страшно из дома выходить, понима…ешь?

«Покайся…»

Я сглатываю.

– Маньяк ведь… преследует жертв перед смертью, верно?

– Ты же осознаешь, что я не должен делиться этой информацией? – Он играет бровями. – Да и мы с тобой едва знакомы, малышка.

– Ну… мы можем познакомиться, так?

Я склоняюсь ближе, невзначай провожу по своей шее. Фурса снимает черные очки. В его карих глазах блестят огоньки интереса.

– Люблю новые знакомства, – улыбается он, как Чеширский кот, и облизывает нижнюю губу. – Но сейчас мне нужно на работу. Вечером я свободен. Дай мне свой телефон, я запишу номер. – Он проводит пальцами по тыльной стороне моей ладони, когда я подаю айфон, и у меня внутри все перекручивается. – Я заеду за тобой в девять. Поужинаем. Мне как раз нужна компания… на вечер.

– Но…

Я чувствую, что краснею. Слово «вечер» он произнес, как что-то чрезвычайно пошлое.

– Был рад поболтать, – подмигивает он и уходит.

Я выдыхаю. Слышу звук уведомления и решаю, что Фурса отправил мне сообщение, но это от Лео.

Я хочу тебя увидеть.

Зачем?

Есть разговор. Заеду за тобой вечером.

Меня не будет дома.

Тогда напиши мне адрес, где ты будешь, я приеду туда и заберу тебя.

Наглость Шакала совсем не имеет границ? Он ведет себя так, словно я ему принадлежу, хотя ни черта меня не помнит! Черт. А если… если вызвать в нем ревность? Отчего-то эта идея греет сердце. Он же гуляет со своей помощницей!

Я набираю сообщение:

У меня свидание.

Жду реакции весь остаток дня, но Лео не отвечает.

Глава 15

Я всегда думаю пяткой…

– Ты идешь на свидание, а не петь в церковном хоре, – возмущается Венера, отбирая платье, которое я хочу надеть. – Думаешь, в парандже Лео станет тебя ревновать?

– А если я буду в твоем платье, то Фурса решит, что я пришла переспать с ним в туалете ресторана. Мне нужно подружиться с Илларионом. Он не должен воспринимать меня объектом для быстрого секса.

– Дорогая моя, – театрально взмахивает руками Венера, – хорошо, если в этом монашеском балахоне тебя примут за человека, а не за мешок цемента.

Мы ругаемся около часа, пока не приходим к компромиссу: платье без декольте и вырезов на заднице, но короткое и блестящее, с золотыми пайетками. В итоге я выгляжу ведущей новогодней телепередачи. Кроме того, Венера заставляет меня надеть ботильоны на каблуке. Здесь я не спорю. Фурса высокий, а я, хоть и не гном, буду похожа на чихуа-хуа, ибо этот кудрявый, когда рос, хотел сбить головой космический спутник.

Фурса собирался заехать за мной, но я отказалась. Мы договорились встретиться в ресторане. Я долго думала, стоит ли рассказывать Шестирко о свидании с его горячо «обожаемым» следователем, но в итоге решила промолчать. Сначала выясню все, что смогу, а потом сообщу Виктору.

– И главное, улыбайся, – наставляет подруга, – только таинственно, а не во все зубы. А то будешь похожа на идиотку.

– Но ты постоянно так улыбаешься парням!

– Потому что я умею выглядеть при этом очаровательно, а ты… ну, давай, улыбнись.

Я растягиваю губы.

– Кошмар… Пеннивайз на минималках.

– Знаешь, куда иди…

– И губы накрась, – перебивает Венера, кидая в карман моего плаща алую помаду.

– Я же сказала, что не соблазнять его иду.

Венера шлепает себя ладонью по лбу.

– Он пригласил тебя в ресторан. Единственный вариант дружбы, который его интересует, – тот, где его член периодически бывает в тебе. Пользуйся. Но строй из себя недоступную. Если сделаешь все правильно, он расскажет что угодно, лишь бы залезть к тебе под юбку.

– Все, до встречи, – закатываю я глаза. – Сваливаю, пока ты еще чего не ляпнула.

– И поменьше сарказма! – кричит Венера вслед. – После твоих шуточек парни чистят телефонную книжку!

– А после твоих типа нет?

– Только если я забыла надеть майку с вырезом.

– Очень смешно.

– Детка, ты секси-красотка, – ретируется подруга, – просто улыбайся и открывай рот только для того, чтобы его похвалить или медленно засосать в рот трубочку… от коктейля. Не перепутай.

Венера посылает мне воздушный поцелуй на прощание, а я показываю ей средний палец.

Когда прихожу в ресторан, Фурса уже на месте: листает меню с выражением лица, словно я опаздываю не на десять минут, а на два часа.

Впрочем, я сажусь за столик, и на широких губах появляется дразнящая улыбка.

– Заскучали без меня, месье детектив?

– Просил же. Давай на «ты», – подмигивает он длиннющими ресницами и объявляет: – Я заказал белого вина.

Он закидывает руку на спинку стула и пристально разглядывает меня. Я и сама изучаю его темные кудри, уложенные лаком, черно-красный пиджак и солнечные очки на макушке. У меня складывается впечатление, что эти очки играют важную роль в его душевной организации.

– Честно говоря, я не собиралась пить.

– А я собирался, но пить в одиночестве – это алкоголизм, так что… не отказывай, детка.

– Эм, – хочу возразить, но острый взгляд карих глаз буквально вынуждает сказать: – Ладно. Чуть-чуть.

Он напоминает ночную хищную птица, которая выпорхнула на охоту и выбрала жертву. Меня. Нужно быть начеку.

– Естественно. Мне еще работать завтра. Напиться до потери сознания и проснуться в Лас-Вегасе у нас не получится, зайка, хотя я уверен, что мы бы с тобой отлично повеселились. Как жаль, что у всех приятных вещей в этом мире есть хреновые последствия.

Я прикусываю губы. Раздумываю: флиртовать в ответ или держаться холодно, чтобы заинтриговать следователя некой таинственностью. Как по мне, так проще споить его до потери рассудка. Тогда информация у меня в кармане.

Главное – самой не потерять мозг.

Интерьер ресторана поражает воображение. Потолки высокие и обсидиановые. Возникает завораживающее чувство, словно меня затягивает в бесконечный космос. Столы расположены далеко друг от друга, но людей здесь довольно много, потому что зал огромен. Колонны украшены вьющимися растениями. Я будто попала на прием во дворце.

Вино приносят сразу же после слов Фурсы, и парень салютует мне полным бокалом.

– За наше странное знакомство, детка.

Мы чокаемся. Вино слишком сладкое. Я заедаю его салатом. В ресторане живая джазовая музыка, и, пока Фурса отвлекается на саксофониста, я включаю диктофон.

– Так… как продвигается дело о маньяке? – непринужденно интересуюсь я, делая новый глоток чересчур сладкого вина.

– Недавно я видел твои фото в интернете, – не отрывая взгляда от певицы, выговаривает Фурса, – вместе с Леонидом Чацким. – Он усмехается, а я ощущаю холодный пот. – Вы очень близко знакомы, как я понял.

– Все в прошлом, – лгу я. – Но ты прав. Это дело меня интересует из-за Лео. Я… боюсь, что он может быть маньяком. Я ни в чем не уверена, я… не знаю, что делать.

Сжав в кулаке салфетку, натягиваю испуганное выражение лица. Интересно, когда я научилась недурно играть роль жертвы? Чуть слезу не пустила. Фурса даже слегка купился. Надеюсь.

– Между вами было что-то… очень серьезное?

Он наклоняется ближе, касается своим мизинцем моего.

– Старая дружба. Ничего такого. – Утыкаюсь носом в бокал.

– Не только дружба, – качает головой Фурса. – Подобные вещи сложно скрыть. Не пытайся. Тем более от меня. Вы расстались?

– Вроде того. Не думаю, что мы встречались.

– Сочувствую, – отвечает парень с притворным сожалением в голосе. – Но не от чистого сердца. Мысль о том, что девушка, красота глаз которой может перевернуть реальность, кому-то принадлежит, меня уничтожает.

– Я никому никогда не принадлежала, – фыркаю.

– Жаль. Я был бы очень заботливым владельцем такого сокровища.

– Если ты настолько заботливый мужчина, почему до сих пор не женат?

– Слишком много девушек расстроится, если я женюсь.

– У тебя большой опыт, да? – заигрываю я. – А как же вечная любовь? Разве не к ней нужно стремиться?

– Каждый будет праведником, когда нет соблазнов. Громче всего кричать о добродетели будет тот, кто в силу отсутствия средств и внешности не может позволить себе ничего веселого. Знаешь, Леонид Чацкий умеет выбирать себе девушек, но не в курсе, что с ними делать, раз ты ужинаешь со мной. Я бы такую девочку не отпустил.

Он подмигивает черными изящными бровями, небрежно покачивает бокал в руке.

– В любом случае, – игнорирую его флирт, – мне страшно. Вдруг Лео и есть маньяк? – облизнув губы, обнимаю свои плечи. – Я ведь совсем ничего не знаю об этих убийствах.

– На самом деле, кроме одного его несчастного волоса, на месте преступления ничего не находили, – инстинктивно утешает следователь, – но и это много, учитывая, что там вообще ни хрена не находят.

– Говорят, что жертвам выкалывают глаза, – бормочу я. – И что перед смертью маньяк их преследует, он пишет им…

– Покайся, – заканчивает Фурса. – Очень оригинально, да.

– Тебя это забавляет?

Одно слово сводит меня с ума. Оно изгрызло мозги, раздирает внутренности. Жуткое, вновь и вновь всплывающее слово. Но Фурсу оно веселит.

– Конечно, – пожимает он плечами. – Страх перед смертью сильно преувеличен. Мы все сдохнем, детка, вопрос в том, насколько красиво и оригинально успеем прожить свой огрызок жизни. Если уж решил стать маньяком, то делай все красиво. И со вкусом.

Я сижу с приоткрытым ртом.

По язвительно-мечтательному тону Фурсы можно понять, что он все бы отдал, лишь бы получить дело кого-нибудь, кто создает из людей духи или восковые фигуры.

При этом его грациозные жесты и манеры так очаровывают, что слушаешь его и киваешь, не считая даже самые мерзкие слова чем-то антиморальным.

– У тебя довольно сильная профессиональная деформация, – с безумной улыбкой отмечаю я и тянусь к бутылке вина. – Впрочем, неудивительно. Ты очень молод, а ведешь серьезное дело о серийных убийствах.

Фурса отбирает бутылку, бокал и наливает мне сам.

– Мне льстит твое восхищение, но я действительно хорош, – смеется он, протягивая бокал. Его пальцы вновь касаются моих, и бокал он отпускает не сразу. – Я люблю необычные убийства. Это мой профиль.

– Тогда почему ты до сих пор не раскрыл дело? Кроме Лео, не нашлось ни одного подозреваемого?

Мой укол заставляет исчезнуть самодовольную улыбку с его лица.

– Все не так просто, как ты думаешь, – раздражается он, потирая переносицу.

– Расскажи мне, – доверительно шепчу. – Возможно, я смогу помочь. Я ведь знаю Леонида Чацкого… я много чего о нем знаю. Он меня сильно обидел. – Я загадочно улыбаюсь, водя пальцем по краю бокала. – И мой язык развязан, если ты понимаешь, о чем я.

Обалдеть. Эти звуки действительно вылетают из моего рта? Гребаное влияние Виктора.

– Больше десяти лет назад было одно дело… дело Кровавой Мэри.

– Виктор упоминал.

– Серьезно? Любопытно. Тогда поведай мне, что знаешь ты, а я расскажу, что знаю я, – предлагает парень размеренным ироничным голосом, затем хмуро оглядывается.

Он улавливает на себе любопытные взгляды незнакомцев и раздражается. Видимо, ненавидит, когда за ним следят.

– Говорят, она делала ванны из крови своих врагов, а еще прятала под ногтями лезвия, протыкала жертвам глаза, кому-то – до, а кому-то – после смерти, – с готовностью вспоминаю я все, что узнала от Виктора и из архива Стеллы, которая любит собирать записи обо всех маньяках на планете. В ее кабинете я находила альбом даже с теми преступниками, чьи досье засекречены на федеральном уровне. Я делаю глоток сладкого вина и продолжаю: – Убитых находили с окровавленными лицами. Свои глаза Мэри жирно подводила красным, но из-за черного капюшона мало кто их видел. Ходят слухи, что ее радужки и губы были такими же алыми, а еще говорят, что она носила на шее три массивных креста и их скрежет жертвы слышали, когда она приходила за их душами… – Я замолкаю, а потом добавляю: – Но ее посадили. Ведь так?

Фурса долго и внимательно всматривается в мои глаза, затем наконец выносит вердикт:

– Верно, – трет он висок. – Ты полна сюрпризов и загадок, а это то, что добавляет девушке красоты. Боюсь, скоро я ослепну окончательно и буду молить тебя о любви, – томно выговаривает он.

Я нервно пожимаю плечами и перевожу тему:

– Думаешь, это дело связано с Мэри?

– Никто точно не знает. Нового убийцу прозвали Кровавым Фантомом. Его стиль похож на Кровавую Мэри, но все же… это нечто новое. Возможно, подражатель. Может, и нет. Есть подозрение, что в тюрьму отправили ярую фанатку Мэри, а сама она где-то на свободе.

Я вспоминаю, что одна из подозреваемых по делу Кровавой Мэри – Стелла. И если так… может ли быть, что она вновь вернулась к прошлым развлечениям?

– А чем отличаются старые убийства от новых?

– Мэри действовала быстро и филигранно, а этот человек словно играет с кем-то. Недавно мы вылизали место преступления буквально до атомов. Искали, искали – все зря. Ничего. Никаких следов, кроме ДНК родственников и друзей, но эти люди не связаны с другими жертвами. Проще говоря: никто не знает, как убийца попадает в дом и почему соседи ничего не слышат. Ни звука. Маньяк работает сверхъестественно чисто. Его не было ни на одной камере. Это буквально невозможно. Ни одного отпечатка, ни одного кусочка кожи, волосинки, слюны – ни хрена. Пусто. Словно мы реально имеем дело с фантомом. На преступника указывает только само преступление: убийца выкалывает жертве глаза, вонзает нож под ребра, а потом рисует на зеркалах символы и цифры. Родственники убитых рассказывают, что перед смертью маньяк преследует жертв, оставляет им сообщения в телефоне, на стенах, зеркалах, потолках – с этим дебильным «Покайся».

Я вспоминаю сообщение с угрозами и начинаю жалеть, что попросила Фурсу рассказать о деле фантома. Из-за его слов – мороз по коже. И кажется, словно в ресторане похолодало, а освещение потускнело.

Я и так боюсь выходить из дома. Постоянно оборачиваюсь. Любой шорох сводит с ума. Если бы не энергетика жизнерадостной Венеры, я бы не выходила из общежития, пребывая в оцепенении от страха перед смертью от рук неизвестного психа. Я вздрагиваю, даже когда ветер шуршит занавесками на окнах. Снова и снова смотрю на экран телефона. То сообщение я удалила. Потому что каждый час открывала его, чтобы перечитать, и сердце сжималось от страха. Я бледнею, когда мне приходит уведомление. И просыпаюсь ночью от кошмаров. Мне снится Кровавая Мэри, снятся подвалы резиденции Гительсонов со скрюченными визжащими тенями на стенах и потолках, снится дом в станице, где я видела свою фотографию…

– Я испугал тебя? – интересуется Фурса, пододвигает стул ко мне и берет меня за руку, поглаживает. – Прости. Давай поговорим о чем-нибудь приятном, детка.

Он так близко, что я чувствую фужерный запах лосьона после бритья и парфюм со специфическим шлейфом, который ассоциируется с ароматом кожаных изделий. Я будто нюхаю дорогой салон автомобиля.

Пока я раздумываю, продолжать диалог или нет, другая ладонь Фурсы оказывается у основания моей спины. Я выпрямляюсь, как мачта. Парень ужасно наглый. Долго играть с ним не получится. Если сейчас не убегу домой, то потом будет сложно, так что надо доедать «Цезарь» с курицей и лететь отсюда, сверкая каблуками.

– В этом деле есть много интересных деталей, о которых не поговоришь в общественном месте, – шепчет Фурса на ухо, – а у меня дома есть камин и запасы дорогого французского вина. Предлагаю поехать ко мне. Тогда мой язык тоже… будет куда более развязанным, понимаешь, малыш?

Его рука уже на моих ягодицах.

Твою мать!

– Мне нужно в туалет, – громко заявляю я и вскакиваю с места, точно мной выстрелили из пушки.

Тороплюсь скрыться в женской уборной.

Гадство. И как мне убежать?

Я стою, опираясь на раковину, смотрю на себя в зеркало. Зря послушала Венеру. Надо было надеть паранджу и сказать, что я мусульманка с кучей братьев, чтобы Фурса не воспринимал меня очередным секс-трофеем. Можно, конечно, послать его к черту, но тогда я не узнаю ничего о деле фантома, а Илларион дал мне чересчур мало информации. Пока мы не поругались, надо максимально вытащить из него сведения. Я должна. Обязана!

Во-первых, Лео сбежит за границу, если не появится реальный подозреваемый.

Во-вторых, маньяк охотится и за мной…

Боже, он преследует меня! Вот! Я признала! Мне полный трындец, если не выясню, что это за тварь. Кровавый Фантом… идиотская кличка.

А вдруг все-таки Стелла? Почему нет? Когда я в прошлом году спросила ее, была ли она Кровавой Мэри, Стелла ничего не ответила. Лишь некоторые улики тогда указывали на нее, но что мешало ей купить себе свободу благодаря деньгам и связям? За решетку отправили другого человека. Стелла оставила убийства, а потом сделала киллера из Евы. К слову… маньяком может быть и Ева, да.

«Знаешь, это прекрасно. Столько лет никто не мог заподозрить в убийствах девушку», – так она сказала, приставив гребаный пистолет к моему лбу.

И она бы убила меня, не явись Лео на помощь. Ненавижу эту семейку!

Ненавижу!

Перед глазами все как-то странно плывет. Меня будто ударили по голове. Ноги ватные, руки дрожат… кажется, я перенервничала.

Брызгаю в лицо холодной водой.

Но становится хуже.

Дыхание учащается. Мне дурно. Я едва не падаю!

Телефон в кармане начинает вибрировать. Я стараюсь свести в фокус цифры на экране. Незнакомый номер. В голове миллион мыслей о маньяке, о его угрозах, но я на автопилоте, плавая разумом в сумрачном мире, отвечаю на звонок, ожидая услышать звуки самой преисподней, однако раздается усталый голос Лео:

– Эми, нам нужно поговорить.

– О чем? – выдавливаю я.

Какое-то время Лео молчит, затем настороженно спрашивает:

– Что с тобой?

– Вино, – хмыкаю, с трудом осознавая, что разговариваю, как пьяная.

– Дьявол, сколько ты выпила?

– Мм… не знаю… отстань…

– Не смей класть трубку! – рычит он, но мне плевать.

Сбрасываю звонок.

Я выхожу из уборной, едва ли понимая, что делаю. Кажется, что весь зал слился, превратившись в одно существо, каждая колонна стала лапами, а окна глазами, и этот жуткий монстр шевелится, пыхтит и проглатывает меня.

В моей голове случился какой-то страшный апокалипсис.

Кто-то берет меня под руку. Когда прохладный осенний воздух бьет в лицо, я слышу голос Фурсы. Следователь усаживает меня в автомобиль.

Господи, что происходит?

Я в галлюциногенной прострации.

– Мой тебе совет, красотка, – звучит голос Фурсы отдаленно. – Лучше надевай на себя прослушку. Диктофон – это умора.

Я чувствую, как его рука скользит по бедру, забирается под платье, но я не поворачиваюсь, чтобы ударить его за наглость. Я не могу…

Моя неподъемная голова лежит на спинке сиденья. Я смотрю в окно. Мимо проплывают огни ночного города, поглощенные густым туманом.

– Ты мне что-то подсыпал, – выговариваю дрожащими губами.

В салоне играет джаз.

– А ты использовала меня в своих целях, – бодро замечает он, постукивая пальцами о руль в такт мелодии. – Услуга за услугу. Не волнуйся. После ночи со мной ни одна девушка еще не уходила разочарованной. – Его ладонь оказывается между моих ног, следователь пытается раздвинуть мои бедра. – Скоро сама будешь умолять о большем.

Я вцепляюсь в его руку из последних сил. Отталкиваю. Фурса следит за дорогой и не может накинуться на меня, но это продолжается недолго, потому что он съезжает с дороги в лесополосу, и вскоре мы оказываемся у двухэтажного дома, но мои мысли настолько перемешаны, что я не понимаю, как мы оказываемся внутри – будто у меня то включается, то выключается сознание.

Я вдруг чувствую, что мои руки чем-то крепко стягивают. Спина прижимается к холодной поверхности. Здесь темно. Нет окон. Какой-то синтетический и влажный запах… черт, это подвал? С трудом поднимаю голову к потолку. Руки связаны кожаными ремнями.

Фурса впечатывая меня в стену.

– Ты умеешь быть послушной? – жарко спрашивает он над ухом.

Одна его рука сжимается на моей талии, другой он обхватывает мой подбородок.

Я издаю писк, когда Фурса хочет опустить меня на колени. В лицо бьет запах вина. На шее жесткие губы. Парень задирает мое платье, но я это плохо осознаю, ибо в голове туманы не менее густые, чем на улице. Я вдруг ощущаю лезвие под горлом.

– Сегодня ты будешь делать то, что хочу я, – хрипит он на ухо, а потом проводит ножом по платью, разрезая его. – Иначе мы сыграем в совсем другую игру.

Лезвие царапает кожу в районе живота.

– Ты забудешь об этом, – выдыхает он на ухо. – А пока что… наслаждайся, детка…

Глава 16

Покайся…

Поцелуй меня, психопатка…

– Ужин, Змейка, – весело объявляю я, открывая дверь в подвальную спальню и ожидая нападения, но встречает лишь тишина.

И ночь.

На кровати Евы нет. Никто не атакует, не бьет по затылку бутылкой.

Непорядок.

Я поворачиваюсь, услышав всхлипы в углу стены. Всматриваюсь в темноту. Вижу, как кто-то скрутился в комок и уткнулся носом в колени. Ставлю на комод пакет с китайской едой, включаю торшер и сажусь перед девушкой.

– Красавица моя. – Убираю белокурые пряди с лица Евы. На ее щеках слезы, и я вытираю их большими пальцами, пока изумрудные глаза лихорадочно бегают по стенам, будто по ним ползает восьминогое чудовище. – Что случилось?

Я обхватываю ее голову, заставляя посмотреть на меня, но Ева заперлась где-то глубоко в подсознании и оставила вместо себя безвольную рыдающую куклу. Ее взгляд пуст. В нем застыло само время.

– Не отдавай меня, – повторяет Ева, впиваясь пальцами в свои плечи. – Это лишь тень… оно не хочет быть тенью… оно следит… живет в каждом вдохе, но когда-нибудь настанет момент, когда оно придет, а я погружусь во тьму. – Ева больно вцепляется в мое запястье. – Ты ведь тоже знаешь это, да? Признайся, ты видишь. Помнишь, каким оно бывает. Приходишь ко мне и каждый раз удивляешься, почему я еще здесь. А больше всего знаешь кто удивляется? Я. Я! День за днем…

Она кусает ногти. Я отрываю ее пальцы от губ, не позволяя себя калечить, и поражаюсь, как сильно, до крови, она обкусала ногти, но в ту же секунду Ева прячет ладони в рукавах белого халата и плотнее забивается в угол.

– Он вызовет ее. Вальтер снова ее позовет, он позовет… она хохочет, когда я пытаюсь изгнать, но боится, знаю, что боится… ведь одно остается за мной… жить или умирать… это только мое решение.

Она смеется. Истерически. Сквозь слезы.

За пять минут я выясняю сразу три вещи про Еву. Чем она питается (своими руками). Как тяжело ей оставаться собой. И кто сделал ее такой, причем этот кто-то – я уверен – член «Затмения», а значит, я узнал имя того, кто связан с их убийствами, а может… и с Кровавым Фантомом.

Я обнимаю Еву и прижимаю к себе. Девушка забирается ко мне на руки, утыкается носом между ключицами. Возможно, я поступаю как идиот, ведь ничто не мешает Еве сейчас воткнуть нож мне в горло, но я не верю, что горячие слезы на ее щеках, опаляющие мою кожу, притворные.

Ева напугана.

Вся дрожит.

Она потерялась в своей же голове и не может вернуться. Мне это слишком хорошо знакомо. И виноват в ее состоянии я сам. Нельзя было оставлять ее в закрытом пространстве, зная о психологических проблемах.

Я несу Еву на кровать. Одновременно поражаюсь, как это невесомое ласковое создание, которое вот-вот растает на глазах, могло кого-то убивать. Укутываю девушку в толстое одеяло и вновь беру весь этот кокон на руки со словами:

– Хочу кое-что тебе показать, принцесса.

Я толкаю ногой железную скрипящую дверь, поднимаюсь на первый этаж, на второй, а потом и на крышу. У меня здесь небольшой навес, стол и открытый участок, откуда можно наблюдать небо во всей его бесконечной красе. Жаль, что туман еще не до конца рассеялся. Но светила видно хорошо, да и воздух свежий, пахнет влажными осенними листьями и землей. Я накидываю оранжевых подушек на пол. Сажусь, крепко прижимая к себе Еву. Девушка что-то лихорадочно шепчет мне в шею, опаляя жаром, и по коже бегут мурашки, запах корицы и пахлавы заставляет меня провести носом по виску Евы, вдыхая глубже, но я вмиг торможу этот порыв.

Нельзя позволять себе лишнего.

– Я могу быть… нормальной… нормальная, – бормочет Ева, – я вижу ее меньше…

Слушая бессвязные слова девушки, я вспоминаю фразы собственного отца:

«Почему ты не можешь быть нормальным?»

Он никогда мне не верил. Считал, что я специально притворяюсь больным, что я лгу, когда рассказываю о следящих за мной фигурах в углах, что я хочу опозорить семью. А ведь я родился в семье ученых. И уж кому, как не им, было понимать, что я страдаю от шизофрении. Но они видели то, что хотели видеть.

Не мог их сын быть безумцем.

Мы рождены, чтобы носить маски, быть кем-то другим – только тогда нас любят: когда мы соответствуем ожиданиям, не пугаем своими больными душами. И я так жил. Живу. И буду жить. Так устроен мир. Но иногда это становится невыносимым.

Я включаю на телефоне вторую часть 40-й симфонии Моцарта соль минор. Музыка всегда меня успокаивала, надеюсь, что и Еву она вытащит из мира грез.

– Посмотри, Змейка, – прошу я, чуть приподнимая ее подбородок. – Видишь звезды? Они кажутся такими настоящими, да? Но многие из них давно потухли. Когда мы смотрим на самую дальнюю из видимых звезд, мы смотрим на четыре миллиарда лет в прошлое. Свет от нее, путешествующий со скоростью почти в триста тысяч километров в секунду, достигает нас только через много лет. Мы видим то, чего уже не существует.

– Оно существует… и они тоже… и он… он будет в ярости…

– Как и свет звезд, твои галлюцинации – отголоски прошлого. А некоторые и вовсе – плод страхов. Чего ты боишься?

– Ты тоже должен бояться. Его… Меня… ее… Вальтера…

– Я не боюсь даже смерти, Змейка, – выдыхаю ей на ухо. – И по мне никто грустить не будет, кроме моих собак. Меня словно вообще не существует, так что, если жизнь завтра оборвется, я ничего не потеряю, я ничего не принес в этот мир.

– Я боюсь…

– Вальтера? Кто он? Или своего отражения? Оно ведь и есть Рената, верно? Ты называешь себя этим именем.

– Нет, я… боюсь тебя.

Моцарт, будто подыгрывая, ускоряет оркестр.

– Неужели я настолько страшный? – тихо смеюсь, приглаживая ее волосы.

Она проводит ладонью по моей щеке.

– Чувство… странное. Ты должен отправить меня за решетку. А я… верю тебе.

Она обвивает руками мою шею и садится на меня сверху, обхватывает ногами.

Я забываю, как дышать.

Чувствую горячее дыхание на губах, вкус голубики, тонкие пальцы в волосах и язык, который робко касается моего…

Ева меня целует.

* * *

Сначала я пораженно замираю.

Много чего ожидал. Нож в спину, скажем, или карандаш в глаз. Но точно не поцелуй. Представлял и хотел… но не ожидал, да и вообще боялся, что подобное случится, ведь знай Ева правду, давно убила бы меня.

А тут вдруг поцелуй…

Инстинктивно я забираюсь ладонями под одеяло и крепко сжимаю руки на тонкой талии, словно боюсь, что Ева растворится, окажется туманной фантазией. Нет, черт возьми. Она со мной. И ее теплые губы касаются моих губ. Не сдержавшись, я отвечаю на поцелуй. Жадно. И лихорадочно. Девушка вздрагивает, когда я сплетаю наши языки и прижимаю ее всем телом к себе. Холодный воздух касается разгоряченной кожи. Приятный диссонанс. Я мечтаю стянуть с Евы одеяла, халат и…

Твою мать!

Что я делаю?

Разрываю поцелуй и касаюсь ее лба своим. Глаза закрыты. Я качаю головой, пытаюсь восстановить дыхание и жду, когда сердце перестанет вылетать из груди в стратосферу, а потом шепчу:

– Прости… не могу.

– Почему? – Ее голос дрожит.

– Так нельзя. Я… – до боли прикусываю язык, – послушай… очень хочу, но не могу.

– Потому что ты следователь, который должен отправить меня в тюрьму? – тихо смеется она у моего уха, и по шее бегут мурашки, спускаются по позвоночнику и разносятся внизу живота… боже, у меня вот-вот сорвет крышу. – И ты считаешь это причиной?

Она вновь смеется, и я тяжело втягиваю носом ледяной воздух.

Если бы только поэтому.

– Ты не знаешь меня.

– Я знаю, что не встречала никого лучше тебя. Ты мне нужен.

Ты… мне… нужен.

Боже, как она это произнесла!

У меня чуть сердце не разорвалось.

Мое черное сердце.

Она не знает… не знает, кто я такой…

Я открываю глаза. И вижу изумрудные радужки в свете луны, они блестят и переливаются, точно листья после дождя. Обалдеть. Никогда прежде ни одна девушка не вызывала у меня настолько сильных эмоций, от которых кружится голова. Мимолетный взгляд в ее огромные глаза – и я под гипнозом, пока Ева копается в моей душе, а затем снится каждую ночь, преследует вот уже много лет. И если раньше я вспоминал о ней с сокрушительной болью и виной, то теперь… мысли о ней вызывают приступы жара, взмахи ее ресниц, движения бедер, озорной смех… Для меня Ева Чацкая – предел совершенства.

И самое страшное: она это видит.

Не успеваю опомниться, как своими губами раскрываю губы Евы. Вмиг девушка оказывается у меня на руках, и я – ни черта не соображая! – несу ее куда-то вниз по ступенькам. В спальню. Но расстояние до кровати кажется безграничным космосом, и я опускаю Еву на широкий диван в гостиной, не переставая дико целовать, скольжу по ее шее к ключицам и где-то на краю сознания понимаю, что эта нежная персиковая кожа лишает меня последних частиц рассудка. Я жадно прохожусь по ней языком, пока Ева изгибается подо мной. Втягиваю носом сладкий аромат лилий и пахлавы, что сводит меня с ума день за днем.

Ева подрагивает.

Она медленно проводит ладонями по моим лопаткам и как-то чересчур робко отвечает на голодные поцелуи. Это удивляет. На крыше она целовалась с такой необузданной страстью и пылом, что я чуть не взорвался от нетерпения, как атомный реактор, подхваченный ее горячим порывом, а сейчас она тормозит.

Зато я медлить уже не могу.

Я до смерти ее… хочу.

Потом всю ночь буду доставлять удовольствие только ей, как и сколько она захочет, честное слово, но сейчас… я не выдержу играть в замедленную съемку. Меня разрывает изнутри. Я безумно жажду сорвать одежду с этой чертовски сексуальной девушки. Особенно после того, как раздвигаю края белого халата и сминаю между пальцами ее полную грудь, которая учащенно вздымается, задеваю соски, получая в ответ приглушенный стон, – о-о-о, черт, да можно кончить от одного взгляда на ее формы, – провожу ладонью по гладкому животу, отмечая, что никогда не видел такой безупречной и мягкой кожи, а эти женственные изгибы… боже, Ева еще красивее, чем в моем воображении, когда я представлял ее обнаженной.

Какая же я сволочь!

Почему не останавливаюсь?

Гребаный тестостерон.

Я провожу языком вокруг ее соска… слегка втягиваю его в рот. Ева протяжно выдыхает, выгибается. Я стягиваю с себя футболку, кидаю ее куда-то в камин – если дом загорится, я даже не замечу, мать вашу, гори ясно, чтобы не погасло, – расстегиваю джинсы и умудряюсь стащить их за несколько секунд, но когда я прижимаюсь между ног девушки – все тело будто пронзает током.

Мощным разрядом!

Я замираю.

В гостиной горит одна слабенькая лампа, и я не сразу замечаю, что происходит.

Ева зажмурилась. Побледнела. И вся трясется. Затем совесть и вовсе вырывает мне хребет, когда я вижу, что по щеке девушки ползет слеза, в которой я готов утопиться.

– Ева, – сглатываю, поворачиваясь на бок, приглаживаю ее белокурые волосы. – Милая…

Она отворачивается, хочет скрыть эмоции.

– Эй, – пугаюсь я окончательно и припадаю губами к ее уху, – не молчи. Пожалуйста. Прости, если обидел, если напугал, если…

– Нет, – бормочет она и притягивает к своей груди мою ладонь, обнимает ее, как какой-то спасательный круг посреди бушующего океана. – Нет… я… все хорошо.

– Боже, Ева, я сам сейчас расплачусь от того, как тебе плохо. Я не хотел тебя обидеть, я…

– Дело не в тебе. Наоборот. Ты… заставляешь меня чувствовать что-то невероятное, ты… это все так непривычно… и мне это нужно. Безумно.

Она всхлипывает, и я целую ее в щеку, переплетаю наши пальцы.

Только не это…

Невозможно.

Или?

– Можно я задам нескромный вопрос, а ты ответишь честно? – тихо уточняю я.

Она кивает, обреченно закрывая глаза, и сжимает мою руку крепче.

– Сколько у тебя было мужчин после… того случая в школе?

Грудью я чувствую, как Ева напрягается, затем хмурится, и я уже было решаю, что ошибся, но она вдруг выговаривает:

– Я так и не смогла.

Мое сердце трескается и рассыпается в пыль.

Никого.

У нее никого не было.

Охренеть.

– Прости меня, – хриплю, растирая переносицу, и сокрушенно утыкаюсь лицом в ее макушку. – Я должен был догадаться.

Идиот.

– Но я хочу! – Ева резко оборачивается и вцепляется пальцами в мои плечи. – Ты мне нужен. Я тебе доверяю. Ты единственный, кому я хочу доверять. Пожалуйста. Я знаю, что ты сумеешь помочь, ведь… таких, как ты, просто не существует во вселенной, понимаешь?

Я с ужасом смотрю в ее лицо.

Катастрофа.

Единственное слово, которым можно описать нашу ситуацию. Будь на моем месте кто-то другой, это был бы один из самых прекрасных комплиментов, что я слышал, но я не заслуживаю подобных слов. Только вот Ева об этом не знает.

– Как ты можешь доверять тому, кто похитил тебя, чтобы потом отдать властям?

И кто изуродовал тебе жизнь.

– Ты не сделаешь этого, – улыбается она. – Я вижу.

– Не обманывай себя.

– Виктор. – Она первый раз называет меня по имени, и то, как ее язык ласкает каждый слог, пробуждает мурашки. Я теряюсь. Ева касается ногтями моей шеи, заглядывает в глаза. – Это невыносимо. Жить сломанной. Я знаю, что ты понимаешь, все понимаешь. И ты… видишь меня настоящую. Пожалуйста. Мне это нужно. Мне нужен ты.

Выражение, с которым Ева произносит каждое слово, еще грустнее их смысла. Ее голос, ее обреченный взгляд – похожи на мольбу тонущего, который видит спасительный корабль на горизонте.

Она жмется к моей груди.

Что может быть прекраснее слов: ты мне нужен? Мы все хотим быть нужными. С самого рождения. Надеемся, что когда-нибудь нам скажут: ты тот, кого я искал; кого мы искали; тот, кто нужен этому миру.

Я не выдерживаю, обнимаю девушку со словами:

– Я не тот, кто имеет право помогать тебе, но если ты этого правда хочешь… – Подминаю Еву под себя и шепчу в ее губы: – Я и не тот, кто имеет право отказать.

Глава 17

Собираю осколки себя…

Его пальцы тонут в моих волосах. Горячие губы касаются ямки под горлом, скользят ниже… по груди, задевают эрогенные точки, хотя рядом с этим мужчиной я вся – оголенный провод, который трещит от перенапряжения… проклятие.

Не могу.

Я не могу…

Но… хочу.

Мысли становятся столь противоречивы, что я жажду сорвать с плеч собственную голову и разбить о стену.

Виктор накрывает меня своим мускулистым телом. Слишком странное чувство. Много лет я не позволяла никому себя касаться, и уж тем более целовать… никогда. А теперь сама хочу ощущать жаркое дыхание на своих губах и вкус мужчины?

Да кого! Следователя с заданием – отправить меня за решетку.

Идиотка.

Я провожу ногтями по его напряженным мышцам спины, слегка царапаю, наслаждаюсь приглушенным стоном в ответ. Виктор распахивает мой халат и вновь покрывает поцелуями грудь, но куда медленнее, чем первый раз, рисует языком узоры, заставляющие мою спину выгибаться, а сердце бешено скакать. Я чувствую, как дрожат его мышцы – он сдерживается, и он растерян, то и дело заглядывает в глаза, во взгляде читаются вопросы. Он следит за моей реакцией. Это и приятно, и раздражает.

Не знаю, кто из нас боится больше: я, которая повисла, словно над озером с битым стеклом, между желанием ощутить Виктора внутри и ужасом вновь пережить тот кошмар, запертый глубоко в моей извращенной памяти. Или сам Виктор, который смотрит так, точно умрет, если сделает мне больно.

Я не помню почти ничего из детства.

Мой мозг состоит из сотен затопленных пещер, где спрятались картины прошлого, и куда мне не попасть – я просто захлебнусь, едва погружусь в них. И я сижу на островке, собирая крошки своей жизни.

Мне было четырнадцать лет.

Каждое мгновение, когда меня насиловали…

Я помню всё.

Я помню.

И он помнит…

Парень злился на меня за то, что я его отвергла, и он не просто удовлетворял потребности, он хотел меня уничтожить. Ему нравилось… унижать меня. Насмешка в его лице и взгляде, горящем похотью, – это навсегда отпечаталось в памяти.

С тех пор я никого к себе не подпускала.

Я смотрела фильмы и читала книги о чувствах людей друг к другу, а еще эротику, но боялась даже подумать о том, чтобы по-настоящему подпустить к себе мужчину.

Виктор все изменил, а еще: он понял. Мне не пришлось рассказывать правду, разрывая душу на лоскуты.

«Он разорвет остатки, что от тебя остались», – звучит хохот в голове.

Хочу заткнуть уши, чтобы не слышать проклятый голос, но он звучит внутри меня самой, гудит, разрывая мозги.

Волшебным образом только глаза следователя выводят меня из транса.

Я смутно осознаю, что во мне появляются новые чувства. Взгляд Виктора затрагивает струны, которых никто еще не касался, он рождает бесконечную привязанность, которую раньше я испытывала лишь к своим картинам, ведь я их создала… Виктора я не создавала, но он нарисовал в моей душе столько пейзажей, что я сама стала его творением… Он наполнил меня жаркими, яркими красками.

До сих пор я ничего подобного не ощущала.

Виктор берет меня на руки и несет в комнату. Еще одна спальня. С огромным окном, за которым растянулся ночной лес, и доской на полстены, где прикреплены листочки. Рассмотреть детали не успеваю, падаю головой на подушку, благоухающую восточными благовониями. Виктор склоняется, упираясь одной рукой в матрас, втягивает в рот мою нижнюю губу и углубляет поцелуй, скользит к ягодицам. Медленно перемещает пальцы, поглаживает чувствительную кожу с внутренней стороны бедер, призывая раздвинуть ноги. Я то и дело их сжимаю.

– Ты такая красивая, – шепчет Виктор и с безграничной нежностью проводит ладонью по моим растрепанным волосам, – я забываю, что нужно дышать, когда ты со мной, – тихо говорит он на ухо, и вся душа распахивается ему навстречу.

– И часто ты задыхаешься при виде красивых девушек? – Я обвожу указательным пальцем крепкие мышцы его пресса.

Пора признать, что внешность и обаяние Виктора чертовски заводят. Он шикарен. И я хочу, чтобы это был именно он. Виктор сумеет мне помочь, мне будет хорошо с ним, уверена, нужно лишь… забыть.

– Ты первая, кто занял в моей жизни все пространство, – произносит он, и я поражаюсь эмоциям, которые отражаются в глазах цвета растопленного золота. – Хочется надеется, что мне найдется место и в твоем мире.

Виктор касается меня между ног, ретиво ласкает кончиками пальцев, и внизу живота разносится такой пожар, что я боюсь это даже анализировать.

Горячая кровь разливается по всему телу. Дыхание становится прерывистым, и мои ладони инстинктивно скользят по пояснице мужчины, притягивая его бедра ближе. Чувствую его эрекцию низом живота. Виктор приглушенно стонет.

Я утыкаюсь в напряженную шею и жадно вдыхаю пьянящий запах кожи, парфюма с грейпфрутом и влажным после дождя мхом. Хочу всю ночь вдыхать этот аромат! И утро. Весь гребаный месяц. И до апокалипсиса.

Горящие янтарные глаза исследуют мое тело. Пальцы мужчины медленно движутся, обхватывая до сладкой боли пульсирующую струну моего тела, и я начинаю бояться того, какие метаморфозы со мной происходят, как тело жаждет того, в чем ему долго отказывал разум.

– Останови меня, если станет неприятно, – сглатывает Виктор, снимая боксеры. Я не узнаю его голос, низкий и хрипящий. – Будет сложно не потерять голову рядом с тобой.

– Поцелуй меня, – протяжно выдыхаю ему в губы.

Виктор сплетает наши языки и одновременно с осторожностью разводит мои ноги, прижимается между ними, и я вздрагиваю, ощущая, как в меня упирается напряженный член. Там, где уже все влажно. Черт возьми. Неужели я правда это сделаю?

Я разрываю поцелуй. Наблюдаю за всей высвободившейся длиной мужского достоинства и внезапно теряю контроль над мыслями о прошлом, осознаю, что сейчас Виктор окажется во мне и… что я почувствую? Как это будет? Я трясусь и не могу отвести взгляд.

Виктор это замечает и ложится на меня, закрывая обзор. Я вижу лишь его легкую улыбку, слышу шепот: «Единственное, что я могу с тобой сделать, – это доставить удовольствие, Змейка, все хорошо».

Несколько русых прядей падают на его блестящие золотые глаза, и я принимаю его поцелуй. Потом Виктор губами скользит вниз: по горлу, животу, его пальцы сжимаются на моих бедрах, и это безумно приятно, но… у меня начинается паническая атака, я зажмуриваюсь.

Вскоре чувствую горячее дыхание над ухом. Понимаю, что вцепилась в одеяло и трясусь, как эпилептик. Виктор притягивает меня к себе, ныряет носом в волосы на макушке и качает головой.

– Почему остановился? – бормочу я.

– Ты этого не хочешь, – хрипло выговаривает следователь.

Я понимаю, что он старается утихомирить жажду продолжить начатое, успокаивает дыхание. Ему это тяжело дается. Едва зубами не скрипит. И прячет взгляд янтарных глаз, словно боится потерять самообладание при виде моего тела, не справиться с желаниями и наброситься.

– Хочу! – кричу я, чувствуя слезы на веках.

– Возможно, – тихо говорит Виктор, обнимая меня плотнее, – но точно не так. Ты вся дрожишь и сжимаешься, ты боишься меня, поэтому… давай просто полежим, поговорим, мм… может, чаю? Или блинчиков?

– Издеваешься?

Я стираю гребаные слезы с глаз.

Какой позор!

– Женщина любит ртом, – шутит он, игриво тыкая в мой нос своим. – Чем больше кормишь, тем больше любит… я так думаю.

– Придурок ты, – бурчу, отползая от него.

– Слушай, – он разворачивает меня к себе лицом, касается ладонью щеки, – то, что ты просишь… это насилие. Пока действительно не захочешь довериться мне, я не стану это делать. Лучше, если это вообще буду не я.

Он целует меня в лоб.

– Почему? – мой неузнаваемо жалкий голос.

– Ты меня едва знаешь.

– Хватит это повторять! – кричу изо всех сил. – Я хочу узнать тебя!

Виктор же отвечает спокойно:

– Найдешь лишь разочарование, поверь.

– Откуда в тебе столько ненависти к самому себе? – злюсь я, толкая его в грудь.

Виктор перехватывает мою ладонь и касается губами пальцев, целует костяшки.

– Я совершил много ошибок.

Издаю истеричный смешок и воплю:

– Ошибки? Не смеши. Я людей убивала по поручению тайного общества!

– Ты? Или кто-то помогал? Может, есть тот, кто жестоко карал и издевался над вашими жертвами, а ты пускала пулю им в лоб… или не ты?

– Не лезь в это!

– Кого ты видишь в зеркале? – настаивает он. – И кто такой Вальтер?

– Я не в душу прошу залезть, если до тебя не дошло, – рычу на него, – а в другое место.

– Я хочу быть частью тебя во всех смыслах.

– Ты хочешь в рожу кулаком.

– Давай, – смеется он. – Я заслужил. Да и не каждый день меня избивает красивая голая девушка.

Фыркнув, я задергиваю халат.

– Зачем мне вот так лежать с тобой? Я хочу стать нормальной, а не это! К черту пустые разговоры.

– Во-первых, тебе не нужно никем становиться. Нормальных людей нет. Есть те, кого предпочитает большинство. Во-вторых, я вижу, что тебе нужно привыкнуть ко мне, к моему телу и…

Я со злостью сужаю глаза и обхватываю пальцами его член.

ВИКТОР

Ева двигает рукой вдоль моего достоинства. Я нехотя освобождаюсь от ее поцелуя, не переставая наслаждаться тем удовольствием, что она мне дарит, и замечаю, с каким увлечением она рассматривает мой член.

– Мм… о чем думаешь? – подшучиваю я.

– Он во мне поместится?

– Определенно, – выговариваю предельно серьезным тоном.

Насколько это вообще возможно, когда ладонь сексуальной девушки сжимает твой боевой ствол – уже до того твердый, что не только кровь, но и мозги спустились по венам к паху.

Охренеть.

Меня лихорадит от наслаждения.

Ева хмурится.

– А мне можно? – спрашиваю, игриво прикусывая мочку ее уха.

– Предпочитаешь делать это сам? – острит Ева.

Ее мягкий смех щекочет меня, и вибрация волной проходит по всему телу. Ева продолжает ласкать меня. И при этом она проводит языком по ямке у моего горла. Я весь изгибаюсь. Издаю рычащий стон.

Твою мать, как же хочется оказаться в ней! Такой сладкой, нежной, мягкой, словно тающий шоколад, растекающийся почему-то именно в моих руках. Моих! Дьявол. На каком кругу сонного царства я заблудился? И как остаться здесь навсегда?

– Ты знаешь, что я о твоем удовольствии, – мурлычу я и сжимаю пальцы на манящих упругих ягодицах. Моя рука скользит между ног девушки, но вмиг Ева вцепляется в ладонь, и я возвращаю пальцы на тонкую талию. – Понял, принял. Мое тело в твоем распоряжении. Изучай, Змейка.

– Думаешь, поможет?

– Ну, хуже точно не сделает. Скажи… – Я подпираю голову кулаком и заправляю золотистую прядь Евы за ухо. – Что ты чувствуешь, когда я… эм…

– Пытаешься трахнуть меня? – невинно хлопает ресницами.

– Боже, выкинь это слово из лексикона, – завываю я, – не превращай прекрасные вещи во что-то механическое и пошлое, умоляю.

Она прекращает меня пытать, кладет ладони на мою грудь.

– Так ты рома-а-антик, – заигрывает она. – Хорошо… когда пытаешься засунуть в меня член.

Я кривлю губы, но сдаюсь:

– Ладно, что ты чувствуешь в такие моменты? Какие мысли в голове?

Милая улыбка Евы гаснет.

– Желание… убежать, – выдыхает она.

– Ты не спала с мужчинами, а… мм, сама с собой?

Она по-девичьи краснеет и кивает.

– Тогда можно еще один нескромный вопрос?

– Мы тут голые лежим, – напоминает она, возобновляя игру с моим причинным местом. – Какая, к черту, скромность?

– Кого или что ты представляешь, когда делаешь это сама?

Она еще пуще краснеет и молчит, возвращает руки на мою грудь. Мне же ох как хочется положить ее пальчики обратно и показать, с какой скоростью я люблю.

Так.

Я обещал себе думать о ее удовольствии, а не о своем.

– Имена не нужны, – подбадриваю я, – просто хочу понять, как мне себя вести, чтобы ты расслабилась.

– Я… представлять могу что угодно, это… не в образах проблема, они…

– Они тебе не навредят, – подхватываю я со вздохом. – Ты боишься людей и не доверяешь никому, кроме себя самой. Тогда почему я? Я последний, кому ты можешь доверять.

– Не знаю.

Я притягиваю ее и долго целую в щеку.

– Змейка, – тихо выговариваю, – насколько отчетливо ты помнишь тот день? Когда тот парень…

– Во всех деталях, – перебивает она.

Я закрываю глаза, чувствуя себя так, словно меня расчленили и скормили собакам, а Ева продолжает:

– Он делал все, что хотел. Ему было плевать. Я… помню, как умоляла его отпустить меня, помню, что чувствовала, помню, что он говорил и каждую секунду, которую он… – Ева замолкает, заметив, что меня трясет. – Это в прошлом. Я очень хочу жить дальше.

Мне приходится приложить огромные усилия, чтобы скрыть эмоции и проклятый голос: «Это твоя вина». Я не ожидал такой откровенности. И мне больно видеть, как она страдает, ведь я успел привыкнуть к ее сарказму и самоуверенности, мне становилось легче, видя, что она может радоваться жизни, а теперь… я вновь ощущаю, насколько отвратителен.

– Не понимаю, почему твоя память не блокирует эти воспоминания, – нервно выговариваю я. – Так не должно быть. Это… ужасно.

И на руку «Затмению». Все я понимаю. Вот что они сделали. Заставили Еву зациклиться на той боли, которая в ней живет, и годами подпитывают эту травму, превращая Еву в заводную игрушку.

– Ты расстроен, – грустит она. – Давай говорить о чем-нибудь хорошем?

– Конечно.

– Приятно вот так лежать. – Ева прижимается щекой к моей груди, и от удовольствия хочется мурчать. – Ты очень горячий.

Моя маленькая кошечка.

Дьявол.

Не моя.

Она не твоя, дебил!

– Повторяй это чаще, – подмигиваю я и провожу носом у ее виска. – Ой, у тебя родимое пятно на плече, – заглядываю под белый халат, – в форме сердечка.

Она фыркает.

– Из-за него я не ношу майки. Давно хочу сделать на его месте татуировку.

– Не надо татуировок, – я целую родимое пятно, – оно прекрасно. Очень красивой формы. Ты безупречна.

– До того безупречна, что ты сделал алтарь в мою честь? – хохочет она, указывая пальцем на доску у стены.

Ее потрясающий смех надрывает мне душу.

– Это доска улик, – улыбаюсь я. – Ты долго водила меня за нос и…

Мы вдруг слышим звон стекла в гостиной. Я подскакиваю, приказывая Еве оставаться в спальне, хоть она и сопротивляется. Быстро натягиваю штаны из шкафа, хватаю пистолет из потайного ящика и выкатываюсь в гостиную. Никого. В соседней комнате хрустят осколки. Ошибочка. Кто-то есть. Подкравшись к двери на кухню, заглядываю в комнату и вмиг громко рявкаю:

– Какого хрена?!

– Я тебе семь раз звонил, – стонет Кальвадос, отряхиваясь от стекла, – и стучал три часа! Я думал, что ты сдох!

– А если меня просто нет дома, идиот?

– У меня есть доступ к твоим камерам во дворе, – бурчит друг, – я видел, как ты заходил. И черт, брат, я по делу. Твоя красотка невиновна, – объявляет он, и у меня едва сердце не останавливается. – Новое убийство. Она у тебя, так что не могла его совершить. Но напоминаю: да, да, придурок, ты в розовых очках, напоминаю, что она все же киллер гребаного тайного общества, а ты до сих пор ее у себя содержишь. Че молчишь? А сказать тебе нечего! Ты выяснил главное. Новые убийства не ее рук дела. Теперь можешь отдать ее властям. И клянусь, Вить, я сам ее сдам ради твоей безопасности. Мои мозги пока что на месте. Давай включай и свои, ты…

Я хватаю его за плечи и толкаю обратно к окну, выкидывая из дома тем же путем, каким он забрался.

– А как же южное гостеприимство? – завывает он, когда я захлопываю железные ставни.

Единственное окно в доме без решеток, и этот придурок его разбил.

Однако Кальвадос прав. Ева убила десятки человек. Она опасна. И нестабильна. Но я не могу ее сдать. Просто не могу. И здесь ей оставаться нельзя, ибо я чересчур ею увлекся. Господи, я едва не переспал с ней… я… захотел, чтобы она полюбила меня, забыл обо всем на свете, – и она откликнулась. Она тоже этого захотела!

Кошмар.

Что я натворил?

Стукнув себя по лбу, я возвращаюсь в спальню и поражаюсь, каким испуганным взглядом Ева смотрит на кровавое полотенце, которым я обматывал раненую руку, а потом забыл на столе.

У меня возникает странная мысль.

И эта мысль ломает все, что я знаю о Еве, о том, как она издевалась над людьми: да я больше и не могу в это поверить, она не способна пытать человека, она…

«Ева боится крови», – подсказывают голоса.

Теперь я в этом уверен.

Может, она и убивала тех людей, но… издеваться над ними не могла.

Гомон из разных голосов наполняет голову, пока я раздумываю, как поступить. Во мне таблетки. Я специально начал их пить, когда появилась Ева, чтобы не было приступов, но сильные эмоции приоткрывают дверь болезни. Когда Ева попросила о помощи, стержень реальности, за который я держусь, разломался. По стенам уже поползли тени. С каждой секундой, пока я расшатываю себе нервы, принимая решение, меня глубже засасывает в иллюзии.

«Где отражение, Виктор?»

«Пустой воздушный шар – с виду крепкий и яркий, как погремушка».

«Ева, Ева, малышка Ева…»

Я вдруг вижу кладбище, где я сидел пятнадцать лет назад и рыдал над могилой Евы, а затем что-то звенит, и мои руки сковывают тяжелые цепи с именами членов ее семьи на железных кольцах.

Мозг обволакивает едкий дым, и голова превращается в адскую тюрьму. Дьявол, терзающий пытками мою душу – я сам.

Уже давным-давно.

Мой сломленный рассудок… меня затягивает во мрак, где существует всего два образа: я и Ева, разбитая и уничтоженная моими гребаными руками.

Я мотаю головой, возвращаясь в реальность.

– Ты свободна, – выговариваю, положив на кровать вещи Евы. – Тебе нельзя здесь оставаться.

– Что? – удивляется она.

– Ты. Должна. Уйти.

Ева оскорбленно завязывает халат и берет вещи с края кровати.

– А как же… предложение остаться?

– Обстоятельства изменились. Тебя найдут. Поэтому уходи, пока не поздно.

«Она все равно будет тебя ненавидеть».

– И ты просто отпустишь меня? Несмотря на то, что я убийца? – Девушка бледнеет и продолжает так, будто слова застряли в горле: – Просто выгонишь?

– Что мне сделать, чтобы ты ушла? – раздражаюсь я. – Вызвать такси? Слушай, я вообще не понимаю, почему ты еще здесь, когда у тебя было столько возможностей сбежать. Ты худшая пленница на свете!

– И ты говоришь это после всего…

Она осекается. Я улавливаю в голосе Евы бесконечную тоску и обиду, словно моя гостья осознала, что совершила роковую ошибку.

Сжимаю кулак: стараюсь не ударить им в морду самого себя за то, что скажу.

– Ничего не было. Просто у-хо-ди. Я сделаю вид, что никогда тебя не видел. Возвращайся… к семье. Они тебя ищут.

Лицо Евы становится как безжизненная маска. Ничего не отвечая, она встает и уходит, забирая с собой все мое самообладание. Я возвращаюсь в гостиную и вижу, как захлопывается входная дверь.

Ушла.

Без единой эмоции я опускаюсь на диван, а потом со всей силы колочу кулаком по кофейному столу, разламывая его вместе со своими пальцами.

Глава 18

Меня похитили… опять…

Фурса одним движением разрезает на мне платье, лифчик, стягивает белье совсем…

Я чувствую саднящие порезы, оставленные лезвием на коже. Мне не больно. Я провалилась в сырую густую мглу и выныриваю из нее, чтобы на секунду вдохнуть реальность и вновь слиться с серой пустотой. Не знаю, какой дрянью следователь меня накачал, но она вот-вот поглотит мозг… и я стану чужой игрушкой.

Темно-карие глаза агрессивно сужаются, и Фурса до синяков сжимает пальцы на моей шее.

– Какого хрена ты сопротивляешься? – цедит он, обдавая хмельным дыханием.

Видимо, я должна быть без чувств, точно пластмассовая кукла, но я хватаюсь за края пропасти. Надеюсь не забыть, что со мной сделают. Не имею права! Я обязана помнить. Сколько девушек он изнасиловал? И сколько раз повторит это после меня?

Нельзя погружаться во тьму. Нужно держаться. Я хочу увидеть взгляд этого урода в суде, когда его отправят в колонию на десятки лет, твою мать!

Но боже… еще я хочу захлебнуться в небытии и не ощущать холодные шершавые ладони, гуляющие по моему дрожащему телу, хочу забыть этот алчный взгляд и циничную улыбку навсегда…

Фурса вдруг отстраняется.

Исчезает в ночи, будто призрак.

Сливается с тьмой подвальной комнаты…

Раздается грохот.

На щеках слезы. Я глотаю их. Во рту соленый привкус: и слез, и крови. Фурса прокусил мне губу. Я верчу головой. Бесконечно повторяю: не отключаться. Нет. Ни за что! И в то же время я с ужасом жду, что парень накинется. Слышу его шаги. Начинаю уже, черт возьми, рыдать, повторяя какие-то глупости и жалкие мольбы, которые вряд ли остановят мерзавца.

Фурса резко выныривает из темноты и придавливает меня к стене. Я издаю короткий писк. Затем понимаю: руки свободны.

Меня развязали?

Сжимаю и разжимаю пальцы, смотрю на свои посиневшие ладони, потом на Фурсу… который совсем не Фурса.

Человек в черном.

Он накидывает мне на плечи пальто, подхватывает на руки и куда-то несет. Я чувствую запах осени, леса и шоколада.

Лео?..

Господи!

Это он!

Адвокат преодолевает двор, спрятанный в тумане – настолько густом, что дальше трех метров ничего не разглядеть. Кажется, что я попала в потусторонний мир с бесконечными мокрыми занавесками, сквозь которые можно провалиться в иное измерение. Кругом пахнет грибами, гниющими листьями и землей.

Я смотрю на Лео, медленно моргая, и начинаю отключаться. Он опускает меня на заднее сиденье автомобиля. Дверь не закрывает. Встает на колено.

– Пей, – требует он, слегка хлопая меня по щеке и приставляя ко рту бутылку. Из горлышка доносится отвратительный химический запах. – Пей, пока не стошнит, Эми.

– Что? – глотаю буквы.

– Это рвотное средство. Выпей. Или два пальца в рот. Давай.

Я отталкиваю бутылку, но Лео настойчиво повторяет одно и то же, и я пью эту гадость, после чего меня вырывает на дорогу, пока Лео держит мои волосы.

Он еще что-то говорит, укладывая меня на заднем сиденье, но я засыпаю…

* * *

Просыпаюсь в горячей ванне.

В глазах и голове будто острые шипы, соображать тяжело, но я хотя бы пришла в себя. Кто-то держит меня за руку, поглаживает костяшки. Я закрываю глаза. Спустя минуту вновь пробую осмотреться и понимаю, что лежу по грудь под водой. В мужской черной рубашке. Какого черта?

Я подскакиваю, но кто-то берет меня за плечо и тихо выговаривает:

– Спокойно, – раздается глубокий голос Лео, – все хорошо. Ты в безопасности.

– Почему я ванне? – хрипло изумляюсь. – Где моя одежда?

– На тебе было лишь мое пальто, когда мы приехали, – поясняет Лео хмурясь. На нем самом ничего, кроме черных штанов. – Ты сильно замерзла. И я решил налить тебе ванну. Извини, что смутил.

Действие дряни, подсыпанной Фурсой, явно прошло не до конца. Я будто дрейфую в вакууме. Умудряюсь спросить лишь:

– Как ты узнал, в каком я была заведении?

– Не только Виктор может отслеживать людей по городским камерам, – приглушенно замечает Лео, чертя пальцами линии на горячей воде. – Когда я узнал, с кем у тебя свидание, то понял, что срочно должен тебя найти. Давай. – Он поднимается со стула и раскрывает длинное красное полотенце. – Я помогу.

– Нет… я сама, – смущаюсь, пробуя вылезти из ванны, но мои ноги, как две тряпки, не слушаются.

Я падаю. Лео ловит меня, одновременно укутывая в пушистое полотенце, пахнущее розами. Я оказываюсь полностью в его руках и в его власти.

– Мокрую рубашку надо снять, – шепчет он одними губами и кивает на крючок. – Я приготовил тебе длинную футболку.

А потом начинает расстегивать пуговицы на моей груди!

– Что ты делаешь? – Я хватаю его за предплечье с татуировкой колючей проволоки.

Хватаю, впрочем, громко сказано. Едва поднимаю ладонь, и она шлепается о плечо Лео, как плавник спящего дельфина.

На проволоке все еще не появилось новых ступеней. Лео удлинял татуировку, когда был виновен в чьем-то убийстве. Значит ли это, что он больше не выполняет поручения «Затмения»?

Ох, как я надеюсь!

– Помогаю тебе. – Его малахитовые глаза блестят, и видно, что он хочет улыбнуться, но старается выглядеть серьезным.

Будто он бывает другим, ага. Девяносто пять процентов дня – хмурый Шакал. Остальные пять процентов посвящены ухмылкам.

– Я сама переоденусь.

– Ты едва держишься на ногах, Эми. И я не извращенец какой-то, помочь хочу, – оскорбляется он.

– Сказал тот, кто опустил голую девушку в ванну и часами наблюдал за ней в одних штанах?

– Тут душно, Хромик.

Я хмыкаю. Душно здесь только мне, когда я вижу рельеф его пресса.

– Отвернись, – требую я.

– Слушай, я уже видел тебя голой. – Он посылает мне многозначительный взгляд, в котором, помимо прочего, читается «видел голой тебя и кучу девушек до этого». – Какой смысл стесняться?

– Видел?

Сердце на секунду подпрыгивает в надежде, что Лео вспомнил прошлое, но адвокат добавляет:

– Когда тебя переодевал. Между прочим, не так-то просто надеть на спящего человека рубашку.

Я раздраженно беру Шакала за подбородок и поворачиваю его голову в сторону.

– Будем считать, что этого не было, – бурчу я.

Господи, он ведь и правда всю меня просканировал глазами – а то и пальцами, когда одевал. Ужас какой.

– Надеюсь, свет был выключен? – Я кидаю на Лео умоляющий взгляд. – Да?

– Ну… будем считать, что да.

Я едва не вою.

Кошмар!

Так, не думай об этом, Эми, не думай…

Сняв рубашку, я надеваю черную длинную футболку: ткань свисает почти до колен. Лео сразу подхватывает меня на руки и толкает ногой дверь. Он держит меня, словно редчайший шелк, который может смять и испортить любое прикосновение. Однако взгляд его мечет молнии.

Мы оказываемся в спальне. Я узнаю комнату. Особенно стеклянное окно в купольном потолке, откуда на нас смотрят сотни звезд.

Лео привез меня в свой дом у моря.

Дьявол…

Слишком. Много. Воспоминаний.

Он укладывает меня на кровать, накрывает толстым одеялом и ложится рядом, подавая стакан воды. Я беру стакан. Пью прохладную воду с лимоном, ощущая на себе пристальный взгляд.

Лео забирает пустой стакан, затем плотнее укутывает меня, при этом склоняясь и опаляя дыханием кожу в районе шеи. Он лежит, упираясь локтем в матрас. Следит за мной. Кажется, будто хочет остаться, но считает своей обязанностью уйти. В какой-то момент Лео начинает приподниматься – очень осторожно, словно от резких движений я лопну, подобно мыльному пузырю.

Я беру его за руку.

– Останься, – прошу, заглядывая в его миндальные глаза, которые едва различимы в темноте.

– Эми, я… – Он трет переносицу, пытается скрыть эмоции. – …не могу.

– Пожалуйста, – сжимаю его ладонь, и он поглаживает мое запястье.

Лео рассматривает наши сплетенные пальцы, размышляя, и кажется, будто он что-то чувствует ко мне, будто хочет что-то сказать, но не в силах.

«Ты видишь то, что хочешь видеть», – твердит внутренний голос.

Конечно, ведь я столько размышляла над тем, что скажу Лео, когда найду, миллион раз представляла этот момент, проигрывала сцены в голове, что теперь, когда ни одного слова ему не понять – ведь он не помнит ни черта из прошлого! – внутри меня взорвался и разлетелся на ошметки целый мир.

Все мои слова и чувства больше ничего не значат.

Но увы, когда человек любит, он будет верить в лучшее до последнего. Выкинуть кого-то из жизни легко. Но выкинуть родного человека из сердца… и до конца жизни может не получиться.

Лео опускается обратно на кровать, вытирает слезы с моей щеки и ложится рядом, притягивая меня за талию.

Я не заметила, как заплакала. Это произошло так естественно… будто с появлением Лео рухнула тяжесть, сковавшая сердце, а вместе со слезами растворился и весь жгучий яд, и теперь я могу вздохнуть свободно.

Я замираю.

Сердце учащенно бьется от одного его прикосновения. И мне это нравится. Лео разглядывает мое лицо, словно видит впервые, пока я вдыхаю пьянящий древесный аромат его тела.

– Уйду, когда заснешь, – шепотом обещает он, бережно убирая с моих мокрых глаз русые пряди.

– Если встанешь, я проснусь.

– Эми, – медленно выговаривает Лео. В его голосе ощущается острая боль. – Я не засну, если ты будешь у меня под боком.

– Почему?

– Не задавай вопросов, на которые знаешь ответ.

Дыхание Лео становится прерывистым, когда я скольжу взглядом от его торса до губ. Его кадык дергается. И по едва различимому выражению лица в темноте я могу поклясться, что Лео упрекает себя в том, какие неправильные мысли крутятся в его голове.

– С тобой я чувствую себя в безопасности, – бормочу, сжимая край подушки. – Не хочу оставаться одна. Спасибо, что спас.

– Этот подонок не стоит того, чтобы о нем вспоминать. – Из его груди вырывается хриплый, стонущий вздох. – Просто засыпай. Я постараюсь тебя не разбудить, когда буду уходить, хорошо?

– Что ты сделал со следователем?

Я задаю вопрос так тихо, что слова сливаются с дыханием.

– Забудь о нем, – нервно требует Лео, словно мой вопрос обжег его.

– Скажи. Я должна знать.

– Ты должна спать, – тоном, не терпящим возражений, требует он.

– Злишься на меня? – мой голос заглушается подушкой.

Сон подкрадывается и настырно тянет за собой.

– Я не злюсь, я не понимаю, как ты додумалась пойти на свидание с этой мразью.

– Ради тебя. Я хотела помочь.

– Сумасшедшая.

– Почему ты делаешь вид, будто не понял моих слов… о нас…

Он молчит какое-то время, разглядывает луну в купольном окне. Тысячи огоньков вокруг нее исчезают и выглядывают из-под тяжелых черных облаков, которые громоздятся друг на друга, будто расколотые глыбы льда, но все равно эта ночь кажется мне прекрасной.

Даже после всего, что случилось.

Раздается хриплый звук часов из гостиной на первом этаже. Пробило полночь.

– Эми, если это правда, то я жестоко поступил с тобой в прошлом году… я…

– Хочешь сказать, что подверг меня опасности, когда позволил себе эти отношения? Уже проходили. С поиском приключений на задницу я справляюсь и без тебя.

– Я не имел права быть с тобой… ты… – Он закрывает глаза и вымученным голосом продолжает: – Я монстр, моя душа безобразнее грязи под ногами, и я сам сделал ее такой, это наказание за все, что я совершил, а ты… ты светишься, как луна, сквозь эти грозовые тучи, освещая людям путь, понимаешь?

– С каких пор ты стал таким философом? – шучу я, чтобы снова не разрыдаться.

– Не знаю. И еще. Я приехал к месту вашего свидания не только из-за того, что наслышан о Фурсе, но и потому что… кое-что вспомнил.

– Ты торчал у ресторана?

Лео игнорирует укол.

– Ночь в моей квартире. Когда ты сбежала и когда… – он осекается, возвращает на меня взгляд, – я был у тебя… первым?

– Тебе лишь это интересно?

– Ответь, – едва слышно просит он.

Я поворачиваюсь на другой бок от него и утыкаюсь носом в подушку.

– Ты не первый, – говорю я и, выдержав паузу, добавляю: – Ты единственный.

Лео ничего не отвечает, но я чувствую его взгляд и напряженную ладонь на талии, а потом проваливаюсь в сон.

Мне снятся люди, похожие на серые тучи, и среди них бродит один белый человек, которого все отталкивают. Они отказываются от него, пока он не становится таким же серым. Серым и несчастным. Вскоре к нему подходит другая серая тень и шепчет что-то на ухо. Они так и остаются вместе. Сидят рядом. В обнимку друг с другом. И вскоре человек возвращает себе белый цвет, а его друг становится зеленым, словно весенняя трава.

Мне приходит мысль, что все мы прячемся, но любовь создана, чтобы люди помогали друг другу быть собой.

Я вдруг просыпаюсь. Вижу, что Лео сидит на краю кровати. Кому-то звонит. Услышав шорох, адвокат поворачивает голову, но я притворяюсь спящей.

– Глеб, – шепчет Лео, когда раздается голос на проводе. – Ничего не спрашивай. Просто слушай. Мне нужна помощь. Я накосячил, не рассчитал, я… да, напишу адрес. Просто избавься от него, ради бога, и от всего, что в подвале, я… да, спасибо…

Глава 19

Второй раз я этот трындец на уровне детского сада не вынесу…

Водной из своих книг Зигмунд Фрейд сказал, что человек никогда ни от чего не отказывается, он просто одно удовольствие заменяет другим.

И каким таким невероятным удовольствием я могу заменить Лео? Разве что двумя Лео. Безусловно, на свете много мужчин и найдутся сотни, кто превзойдет его – хм, сравнится с ним – в красоте или талантах, но мое сердце уже выбрало его – его! – источником своего удовольствия, а сердце не любит ошибаться. Оно толкает людей на самоубийство, лишь бы не признавать своих ошибок. Оно готово шандарахнуться инфарктом, лишь бы не искать новый объект страсти.

Или дело в душе?

Бог его знает…

Я открываю глаза, чувствуя, что кто-то крепко сжимает руку под моей грудью. Морщусь из-за ярких лучей солнца. На тумбочке часы. Десять утра. Давно так не спала. Обычно я встаю часов в семь, ибо пары часто начинаются в восемь. Мой организм – пленник своих привычек. Я даже на выходных встаю рано и…

Так, стоп.

Почему я в кровати не одна?

Поворачиваю голову и вижу мирно спящего Лео: он плотно прижимает меня к себе, и спиной я ощущаю, насколько горячая у него кожа. Мы лежим под одним одеялом. На одной подушке.

Разве он не собирался уйти?

Видимо, заснул.

Его дыхание щекочет шею в районе затылка. Я вся покрываюсь мурашками. И краснею. На мне только его футболка, которая еще и задралась. Хорошо, что Лео спит в штанах. Впрочем, через ткань я тоже кое-что чувствую, кое-что внушительное. И в горле пересыхает.

Оставив неприличные мысли, я понимаю, что безумно соскучилась по этому… мм, нет не по «э-этому», хотя по «этому» тоже, но самое прекрасное чувство – когда Лео притягивает меня к себе, согревая и даруя невероятное ощущение безопасности, которого мне с детства не хватает.

Так я чувствую себя только с Лео.

Каждый раз, когда этот человек исчезает – мир погружается во мрак, и я блуждаю в черном тумане, боясь свернуть не туда. Но когда он вновь озаряет мою жизнь: страх испаряется. И я как сумасшедшая бегу на свет, не задумываясь, что там находится. Ведь свет – не всегда выход. Иногда… это смерть.

Сейчас я хочу лишь одного: чтобы этот момент не заканчивался. Нежусь в объятиях адвоката. Пусть он и обнимает меня неосознанно.

На минуту я переплетаю пальцы Лео со своими, рассматриваю наши ладони, поглаживаю кожу между большим и указательным пальцами мужчины и вдруг слышу тягучий вдох над своим ухом, потом выдох с едва уловимым стоном, от которого мой пульс набирает обороты, а низ живота отзывается бесконтрольным призывающим трепетом.

Ох…

Я нехотя убираю его руку. Стараясь не разбудить, выползаю из-под теплого одеяла, которое Лео сразу скидывает, но не просыпается. Мои глаза притягиваются к его рельефному прессу, затем выше, к лицу, щетине, идеальной линии челюсти, длинным ресницам и каштановым волосам: даже после сна они лежат с филигранной аккуратностью, а не торчат во все стороны, как моя русая копна.

Я могла бы наблюдать за Лео часами, но надо кое-что сделать.

Пока адвокат спит, я осторожно закрываю дверь в спальню и ухожу на кухню, чтобы приготовить ему завтрак. Хоть какая-то благодарность с моей стороны.

Когда он спас меня от изнасилования прошлой осенью (ежегодная традиция, ага) и привез домой, то после потери сознания я накричала на него.

А какая должна быть реакция?

Незнакомый человек привозит тебя к себе домой. Ты просыпаешься не пойми где, думая, что насильника сменил маньяк.

Конечно, я испугалась! Разозлилась… и наговорила много обидного.

В этот раз исправлюсь.

На кухне я нахожу муку, бананы, молоко, яйца. Отлично, приготовлю оладьи. И сварю кофе, куда ж без него.

Когда я приношу все в спальню, адвокат как раз просыпается и удивленно смотрит. Сначала на меня. Затем на поднос с кофе, чаем и банановыми оладьями.

– Мой первый в жизни завтрак в постель, – сонно потирая левый глаз, произносит Лео. – И всего-то нужно было отобрать девушку у психопата.

Поджав губы, я ставлю поднос на кровать.

– Прости, – поспешно добавляет Лео, – неудачная шутка. Как ты себя чувствуешь?

– Все хорошо. Боялась, что полностью забуду прошлый вечер, но обрывки помню. – Я подаю ему чашку кофе без молока. – Ты так и не сказал, что сделал с Фурсой.

Пригубив зеленого чая, я щурюсь и вспоминаю телефонный разговор.

«Просто избавься от него… и от всего, что в подвале…»

– Да что я мог сделать? – Лео зевает и пьет кофе. – Вырубил его. Потом отнес тебя в машину, успев прихватить лишь сумку. Кстати, Глеб рано утром должен был приехать и оставить одежду в гостиной. Сумка там. Еще он сказал Венере, что ты со мной. – Лео съедает оладушек. – Продукты нашла, а одежду не заметила.

– Там не моя одежда.

– Твоя. Я заказал ее в интернет-магазине. Глеб утром забрал. Новое пальто. Вещи. И айфон. Старый и новый. Твой… оказался разбит. Честное слово, его разбил не я. Он таким уже лежал, когда… я его нашел. Но он в гостиной. У тебя же номера на симке сохранены, да? Надо вставить ее в новый.

Я едва не вою.

Скорее всего, мой телефон разбил сам Фурса. Еще до драки с Лео. Разозлился, что я записывала наш разговор на диктофон. Вот ублюдок. Мог просто запись удалить!

– Ты с ума сошел? Будешь теперь каждый год мне телефоны покупать? Нет, спасибо. Я что-нибудь придумаю.

– Каждый год?

– Прошлый телефон тоже ты подарил, потому что… эм, он разбился из-за тебя.

Лео медленно моргает, делая новый глоток кофе.

– Мне несложно, – произносит он уже знакомую фразу и строго добавляет: – Отказов не принимаю. Это подарок. – Лео снова жует. – И благодарю за великолепный завтрак.

Я прикусываю нижнюю губу.

Странное дежавю.

Черт с ним. Потом вернусь к теме дорогих подарков. Сейчас я не настроена на споры и не жажду расстраивать Лео, слишком рада своему чудесному спасению.

– Я… хотела что-то для тебя сделать и… спасибо. Правда. Не знаю, что случилось бы, не окажись ты рядом, я…

Лео сжимает мою ладонь в своей. До того неожиданно, что я столбенею.

– Я рад, что успел, – мрачно вздыхает он и через несколько глубоких ударов сердца отпускает мою ладонь.

– Давай попозже это обсудим, – умоляет он. – Поешь со мной, пожалуйста.

Я настораживаюсь. В прошлый раз первый вопрос Лео был про заявление в полицию. Он хотел наказать несостоявшегося насильника. Сейчас же Шакал наотрез отказывается говорить о Фурсе – это не просто подозрительно, это не оставляет сомнений, что…

Нет!

Я отказываюсь о таком думать. Еще чего не хватало. Илларион ведет дело маньяка. Если Лео что-то сотворил с Илларионом, это могут принять за попытку избавиться от следователя (или не попытку?), могут неправильно истолковать, и никто не поверит, что Фурса напал на меня, а Лео вдруг волшебным образом оказался рядом.

– Давай, Хромик, кусай. – Он тычет оладушком мне в рот. – У тебя талант. Завтрак изумительный.

Я сдаюсь. Жую банановое тесто.

– Ты переводишь тему.

– Вовсе нет. Раз тебе неймется, то скажи, как можно было пойти на свидание со следователем, который терпеть не может и меня, и Виктора одновременно? А еще знает, что ты имеешь отношение к обоим. Ничего не смутило?

– Я ради вас старалась. Ты бы не пошел на это… ради тех, кто дорог?

– В отличие от тебя я стараюсь сформировать какое-то подобие плана, прежде чем действовать, – горько усмехается он. – У тебя одна жизнь, если ты не в курсе. Второй раз ее не проживешь. Это не видеоигра.

– Слава богу. Второй раз я этот трындец на уровне детского сада не вынесу.

Лео усмехается и двумя глотками допивает кофе.

– Так что с Фурсой?

Его взгляд до того резко останавливается на мне, что перехватывает дыхание.

– Мне нужно позвонить, извини, – заявляет он, берет с тумбочки телефон и покидает спальню.

За пять секунд!

Я осознаю, что допрос бесполезен. Лео собаку съел на умении уходить от острых вопросов. Он известный адвокат.

На что я надеюсь?

Как всегда, придется самостоятельно выяснять, что происходит. Лео лжет. Самое удивительное: он искусно умеет скрывать секреты, но когда я спросила про Фурсу, на его лице – первый раз в жизни – отобразилась внутренняя борьба со страхом и совестью. Лео не смог спрятать эмоции, что на него совсем непохоже.

Я беру чай и иду подышать свежим утренним воздухом на застекленной террасе, где я раньше не была. Здесь много цветочных горшков и в гордом одиночестве возвышается телескоп. Вряд ли он принадлежит Лео. И уж точно не Лео выращивает розовые орхидеи. Хоть дом и его, хозяйничает здесь Глеб. В местном подвале у белобрысого была целая лаборатория, пока следствие о ней не узнало благодаря Виктору… и мне.

Интересно, он восстановил лабораторию или так и оставил пустовать?

Я сажусь на широкий подоконник, подкладываю под спину бежевую толстую подушку и обнимаю свои колени.

За окнами свистит ветер.

Дом выше уровня моря и недалеко от берега, так что отсюда открывается потрясающий вид. Я любуюсь, как серые, пенные волны хлещут по камням. Открываю форточку. Холодный ветер подкидывает мои волосы, – он врывается в комнату вместе с запахом моря и леса.

От станицы, где я росла, море было далеко, но зато рядом распростерлась березовая роща.

Я частенько сбегала туда от мира. Особенно осенью. Ложилась под деревом, наблюдая, как танцуют подхваченные ветром листья берез, как темнеет небо и являются звезды, слушала шелест ветвей и разговоры птиц. Лес был для меня отдушиной. Там я забывала, что у всех вокруг есть родители, а у меня нет, там я могла развеять обиды на судьбу и вспомнить, рассматривая старые сохнущие березы, что всем когда-нибудь придется погибнуть, кому-то раньше, кому-то позже… но это произойдет. И нельзя тратить жизнь на тоску по тому, что могло бы быть.

Самое удивительное, что все мы так устроены, – сколько не имей, всегда хотим чего-то еще. Мы, люди, живем в клетках от рождения и до смерти. Просто у кого-то решетки из золота, а у кого-то из металла.

– Не замерзла? – раздается голос Лео, и я чувствую, как он, едва касаясь, проводит ладонью чуть ниже поясницы, задевая верхнюю часть ягодиц. – Мне, конечно, безумно нравится, что ты ходишь без белья и в моей футболке. Но тут прохладно.

Я чувствую, как рдеют щеки.

Он намеренно проверил, есть ли на мне белье?

Адвокат накидывает на мои плечи одеяло и садится на окно, опираясь спиной об откос.

Я стараюсь не смотреть на него, потому что в ответ ловлю пристальный взгляд, который заставляет краснеть еще сильнее. Лео рассматривает мое лицо и обнаженные ноги, совсем не стесняясь.

Судя по влажным волосам, он успел заскочить в душ, пока я пила чай.

– Так и будешь молча изучать меня?

– Должен же я запомнить, как выглядит моя девушка.

Я с любопытством наклоняю голову, стараясь понять, издевается он или нет.

– Твоя?

– Моя.

Лео ухмыляется и скрещивает руки на широкой груди, отчего его бицепсы напрягаются очень соблазнительным образом.

– Я была твоя. Была. А теперь я сама по себе.

Он качает головой и выглядит измученным.

– Эми, мои глаза завязаны, и прошлое я не вижу, но… есть ощущение, что я сильно пожалею, если отпущу тебя. Память может вернуться. По крайней мере, я на это надеюсь. К тому же… я не вижу, но кое-что чувствую.

– Что?

Мой взгляд останавливается на губах Лео.

– Ты никогда не снимаешь этот кулон?

– Хватит переводить тему. – Я сдавливаю феникса в кулаке. – Да, он всегда со мной.

– Хорошо. Не снимай его. А теперь, – Лео пододвигается ко мне и склоняется так, что его мятно-кофейное дыхание шевелит мою упавшую на лоб прядь, – расскажи, когда все началось.

– В смысле?

– Я спас тебя от насильника в прошлом году. Как, впрочем, и в этом, – саркастично хмыкает Лео. – Но что было потом? Как я додумался начать встречаться с тобой? Почему я не сказал держаться подальше?

– Хочешь, чтобы держалась подальше? Без проблем! – злюсь я и вскакиваю с окна, но Лео хватает меня за запястье.

– Ты такая горячая, – шепчет он, подхватывая меня и сажая на колени, – кхм… с характером.

Я упираюсь коленями в стекло. Лео сковывает ладони на моей талии, не позволяя подняться. Он в одних штанах. Я в одной футболке – и отстраняюсь, чтобы ее край высоко не задирался. Именно этого Лео и добивается, ехидно улыбаясь. Почему я, блин, не надела трусы? Хотя… есть ли вообще в одежде, которую Глеб привез, нижнее белье? Видимо, есть, раз Лео сделал намек. Или это он сам воспринял отсутствие на мне белья как намек?

Проклятие.

– Характером, значит? – насмешливо уточняю. – Ты что себе позволяешь?

– Мы же с тобой уже… спали, – ровным тоном заявляет Лео, – чего стесняешься?

– Ты этого не помнишь!

Я упираюсь руками ему в грудь. Зря. Голова кругом идет, когда пальцы касаются каменных мышц. Я очень медленно вдыхаю и еще медленнее выдыхаю.

– Кое-что помню, как ты уже поняла. Вернее… – Он загадочно поджимает губы. – У меня были разные образы в голове, но они словно кусочки разбитой мозаики, и я пытаюсь собрать их…

Он осекается.

– Во что?

– В твой портрет, – негромко отзывается он, проводя большим пальцем по моей скуле и заглядывая в глаза.

Я осознаю, что мужчина чересчур близко. Мы чуть ли не дышим друг другом, а он продолжает приближаться, точно пантера в ночи, плавно и осторожно подкрадывается…

Зачем?

Мое тело напрягается. Сердце гулко бьется. Я с трудом удерживаю этот орган – миллион раз разбитый и склеенный – в груди.

– Лео, – тихо зову я, пытаясь вытянуть его из какого-то параллельного мира, куда он провалился.

В ответ он закидывает мои ладони себе на шею и, потемнев лицом, просит:

– Ударь меня.

– Что?

Его пальцы приподнимают мою футболку, скользя по ягодицам к пояснице.

– И я остановлюсь, – низким голосом обещает он. – Иначе сделаю глупость.

– Я… – Меня затягивает в его черные глаза с зеленью у краев.

– Оттолкни… пожалуйста. – Его пальцы обхватывают мою талию под футболкой, поглаживают, и я теряю контроль над собственным телом.

Затаив дыхание, жду приговора.

В моменты близости я не способна сопротивляться Лео. Он судья и палач. Я полностью в его власти – и могу ответить лишь одно:

– Делай то, что должен. Я…

Лео вдруг подается вперед.

Чувствую, как его теплые губы нежно скользят по моим.

И застываю.

Лео не позволяет себе лишнего. Легкое прикосновение. Я не отталкиваю. И не отвечаю. Тогда он слегка прикусывает мою нижнюю губу, проводит языком.

Разряд проносится от губ по позвоночнику и спускается к животу. Поглощает все тело. Я теряю связь с реальностью, ощущаю только мятно-кофейный вкус поцелуя, древесно-шоколадный аромат парфюма и сильные руки на моей талии.

Ладонь Лео спускается по спине. Останавливается у основания, на позвонке, – и подталкивает ближе, давая понять, как хочет продолжения, хочет сделать меня своей. Прямо сейчас. Из-за этого пульс колотится в венах. Тело отвечает: кричит о большем, о других прикосновениях, страстных и близких, как раньше, но… это медленный чувственный поцелуй. Словно Лео хочет запомнить каждую секунду.

Понимает ли он, что творит? Я невзрачная тень, которую он едва различает в обрывках памяти. Лео же – все, о чем я думала целый год. Я заставила себя ненавидеть его, потому что это единственное чувство, способное заменить любовь. А теперь он взял и вцепился в мое сердце, вынуждая осознать, что ненависть – иллюзия. Он возродил прошлое. Сделал то, чего нельзя было. И то… чего так жаждала душа.

Дьявол…

Когда я приоткрываю губы в ответ, Лео лишь напряженно выдыхает. Его рука перемещается на мой затылок. Мы соприкасаемся лбами.

– Эми, – выговаривает он, будто пробуя мое имя на вкус, – почему рядом с тобой я лишаюсь разума?

Он отстраняется, оставляя на губах сладкий ожог, который никак не остынет.

– Я бы тоже хотела знать, – твердо заявляю, изо всех сил сдерживая дрожь. – Ты то говоришь, что меня не помнишь, то целуешь. Какого черта?

Я заглядываю в проникновенные малахитовые глаза.

Мне стоит титанических усилий отвести взгляд и подняться на ноги, ведь единственное, чего я хочу, – обхватить голову Лео и продолжить поцелуй, углубить его, ощутить его вкус так же ярко, как я помню, а потом стянуть с себя футболку.

Однако я скрещиваю руки на груди. И хмурюсь.

– Я сам себя не понимаю, Эми, – устало произносит Лео. – Я не помню тебя, но с момента встречи не могу перестать думать о тебе. Схожу с ума, собирая кусочки гребаной мозаики, которая разлетелась по мозгам. Ведь она как-то связана… с нами. Меня так тянет к тебе, что я начал следить за тобой, понимаешь? Я не знаю, что со всем этим делать, я… Господи. Твой запах… этот сладкий аромат маков… я хочу вдыхать его, как последний кислород на планете. Мне нужно держаться от тебя на расстоянии, иначе…

– Ах, приехали, – злюсь я и отхожу на три метра. – Так достаточно далеко?! Или мне в окно вылезти? Или пойти в море утопиться? Насколько далеко мне держаться от тебя, а? Сдохнуть и прятаться на последнем круге ада?

Лео вновь хватает меня за руку, когда я собираюсь сорваться с места и убежать.

– Стой. – Он берет меня за подбородок. В его глазах такое напряжение, что я прикусываю язык. – Я не хотел тебя обидеть.

– Мне нужно побыть одной.

– Ладно, я… пойду приму душ, – рассеянно выговаривает он, потирая шею.

– Ты вроде оттуда.

– Приму еще раз, – сдавленно парирует он и оставляет меня на террасе.

В этот момент все тело словно молнией пронзает. Меня перекидывает в какую-то параллельную реальность: потому что в мыслях рождается то, что никогда бы не пришло в голову скромной девочке Эмилии. Когда-то Лео встретил именно ее. Глупая. Наивная. Трусливая…

Хорошо, что она умерла после знакомства с этим демоническим адвокатом.

Минут пять я еще думаю. Затем оказываюсь в ванной комнате. В огромном душе с сенсорной панелью, где миллион кнопок на английском, которые жутко раздражают, ибо полиглот из меня, как монах из нимфоманки.

Прямо в футболке я забираюсь в душ. Вмиг вижу ошарашенный взгляд Лео: адвокат так и остался стоять с поднятой рукой, которой он мыл голову.

– Что… ты делаешь? – медленно уточняет он.

– Ты хотел знать, что было потом… после нашего знакомства, – отвечаю я и замечаю, как расширяются зрачки Лео.

Мужчина скользит взглядом по моему телу. Мокрая футболка липнет к коже и демонстрирует изгибы фигуры, грудь…

Лео меня рассматривает и ждет, плавно опуская руку на кран, будто он сам теряет землю под ногами.

Не понимаю, откуда во мне столько смелости, но… я точно знаю, что пустоту во мне может заполнить лишь Лео. Поэтому встаю на носочки, притягиваю его за шею и перед тем, как поцеловать, шепчу:

– Я захотела показать наглядно.

Глава 20

Покайся…

Обожаю душ с маньяком по утрам…

– Эми, если ты не прекратишь, – Лео качает головой, прерывает поцелуй и произносит низким голосом: – Я разорву на тебе футболку.

Я не сразу осознаю, что изо рта мужчины исходят какие-то звуки.

Когда наши губы слились, весь мир остановился одновременно с моим сердцем. Потом сердце пустилось вскачь. Запульсировало в голове. Бах! Бах! И снова все замерло, стоило Лео сомкнуть тяжелые руки на моей талии, прижать меня к груди и сказать про эту дурацкую футболку.

Я открываю глаза. Упираюсь ладонями в его ключицы, царапаю их ногтями.

Мышцы Лео сильно напрягаются. Тугие. Неподвижные. Адвокат рассматривает меня таким странным взглядом, словно видит какое-то мифическое существо. Весь из себя сосредоточенный.

Как можно стоять голым и выглядеть при этом точно профессор во время экзамена?

– Как неэкономно ты относишься к своим вещам, – заигрываю я, проводя пальцами по напряженному торсу.

Боже, какой он рельефный!

Ловлю себя на мысли, что хочу застрять в этом душе до следующего лета.

– Плевал я на все материальное, – горячий шепот скользит от уха до лба, – я ценю только воспоминания.

– Которые ты потерял, – невесело улыбаюсь.

– Судьба – жестокая штука.

Его смех теплым потоком пробегает по щеке.

Мой взгляд задерживается на каплях, стекающих по линиям пресса: смотрю как загипнотизированная. Я сама бы не отказалась стать одной из этих капель, твою мать!

Так, главное – не смотреть вниз.

Не опускать глаза…

Черт!

Зрачки не слушаются, стекают вслед за горячими каплями по торсу мужчины и… добираются до того, что твердо упирается мне в живот.

О-бал-деть…

Я уже и забыла о его… ключевых достоинствах.

Эта нереальная длина, кхм, и толщина…

В этом человеке вообще есть недостатки? Ну, кроме мерзкой семейки. У меня иногда возникает чувство, что Лео – проект генной инженерии, учитывая, насколько он идеален… во всем.

Зато я: оторви и выбрось.

Русый веник на затылке. Разноцветные глаза – будто у создателя краска закончилась. И вечно недовольное лицо продавщицы в продуктовом.

– О чем задумалась? – посмеивается Лео. – Сначала возбудила меня до искр в глазах, а потом утонула в размышлениях. Маленький философ.

Его пальцы нежно перебирают мои волосы, ногти скребут по коже головы так, что хочется мурлыкать. Горячий душ распаляет меня до предела.

Я смотрю на губы Лео. Затем снова на внушительные мышцы плеч, пресса… а ведь я спала с этим мужчиной. И было умопомрачительно. Сколько бы раз я ни разглядывала Лео – каждый раз, как первый… он чертовски, чертовски горяч

– Прямо до искр?

Я взвизгиваю – Лео резко прижимает меня к стене и поднимает над полом за ягодицы.

Не успеваю опомниться, как он обхватывает мой подбородок, и я ощущаю во рту язык, настойчиво ласкающий мой, на грани с грубостью.

Ого!

Чувство, что это Лео забрался ко мне в душ, а не наоборот.

Его ладонь перемещается по шее и оттягивает мои волосы назад, заставляя запрокинуть голову. Лео углубляет поцелуй.

Сквозь тонкую мокрую ткань футболки я ощущаю каменное, мощное тело, которое все сильнее придавливает меня к стене. Рядом с Лео я точно хрупкое деревце, прижавшееся к скале.

Капли стучат по плечам и лицу, стекают водными струями по нашим телам, а пар создает размытую завесу, что прячет нашу страсть от глаз. Я растворяюсь в дыхании Лео, его прикосновениях и горячих поцелуях, в его стонах…

– Ты сумасшедшая, – выдыхает Лео с ироничной улыбкой, – и я от этого без ума…

– Чего это? Неужели никто никогда не забирался к тебе в душ?

– Мм, боюсь, даже если бы хотели, не смогли. Я надолго не задерживаюсь.

– Знаешь, какое слово крутится на языке?

– Ты великолепен?

– Мудила, – весело фыркаю я.

– Эми, я никогда не скрывал намерений и никого не обижал. Все было обоюдно. Да и зачем об этом вспоминать? Я уже давно такое не практикую.

– Зачем ты поцеловал меня сегодня?

Лео проводит костяшками пальцев по моей щеке, затем по горлу и ключице. Он исследует меня ладонями и горячим взглядом, который я чувствую глубоко в животе.

– Захотел. Ты была не против.

– Уверен?

– Нет. Но пощечину не дала. Хотя должна была. А теперь забралась ко мне в душ. Впрочем… лучше останови меня, – шепчет он и касается губами моего виска. – Скажи «нет», и я перестану… я не имею права так с тобой поступать.

Его бедра встречаются с моими. Лео прижимает меня к своей груди – и целует почти отчаянно. Я обхватываю мощную шею. Чувствую, как сердце мужчины бьется о ребра в том же бешеном ритме, что и мое собственное.

– Сам неси ответственность за свои порывы, – отрезаю я, прикусывая его нижнюю губу.

Лео со стоном выдыхает.

– Я готов сдохнуть, если придется. Прямо в этом гребаном душе, – хрипит он. – Но я не хочу, чтобы пострадала ты. Моя жизнь отравлена. Я боюсь отравить и твою, причинить боль…

– Иногда боль полезна. Начинаешь лучше понимать, ради чего живешь.

Он разворачивает меня и прижимает к стеклу животом, прикусывает кожу на шее, затем целует меня в макушку, спрашивает:

– И ради чего живешь ты?

Недолго подумав, я тихо отвечаю:

– Ради любви.

Лео надрывно втягивает носом воздух над моим ухом. Его пальцы приподнимают мою футболку, скользят по бедрам.

– Можно сниму?

– С каких пор ты просишь разрешения?

– С тех самых, когда мне отшибло память, и теперь я наслаждаюсь безумно сексуальной незнакомкой, которая забралась ко мне в душ.

– Тогда нельзя, – ерничаю я.

– Ладно, – подмигивает он, – так даже интереснее.

Его рука забирается под футболку, скользит по ягодицам, сжимает их. Лео загадочно улыбается, обнимает меня за талию одной рукой и, пока его губы втягивают мочку моего уха, другой он мягко проводит по внутренней стороне бедра. Его пальцы оказываются между моих ног.

Я чувствую, как он касается меня… там… и колени подкашиваются.

Черт. Нет. Нет… что я делаю?

Судя по черным глазам с тонкой малахитовой каемкой, Лео на грани того, чтобы накинуться на меня и овладеть одним движением.

Впрочем… чего еще я ожидала, когда залезла к мужчине в душ?

Лекции по теории государства и права?

Очевидно, мозг перестал работать еще с утра: когда я увидела полуголого Лео в одной кровати со мной.

Щеки пылают, когда Лео проводит двумя пальцами по внутренней стороне моих бедер и вновь перемещается на самое чувствительное место, поглаживает, вызывая острую пульсацию.

В животе разгорается пламя, оно наполняет все тело, и я хватаюсь за плечи Лео, стараясь найти опору. Его кожа скользкая от воды и обжигающе горячая. Я утыкаюсь в шею мужчины. Вдыхаю аромат шоколадного геля для душа.

– Ты удивительно нежная, несмотря на скверный характер. Приятный диссонанс, – тихо выговаривает Лео, – а еще твое тело… дьявол, ты такая отзывчивая. – Не отводя малахитовых властных глаз от моего лица, Лео погружает в меня один палец, другим дразнит снаружи – я вот-вот сорвусь. Уверена, что ты этого хочешь?

Я неуклюже качаю головой.

Хочу ли?

До боли!

Хочет ли этого душа?

Не знаю…

Лео по-прежнему меня не помнит.

Размышляя об этом и ощущая, как большой палец Лео поглаживает меня, а другой входит глубже, я начинаю задыхаться и всхлипывать – то ли от наслаждения, то ли от неопределенности. От всего сразу. Тело сжимается. Лео не торопится. Он ласковый и властный одновременно.

– Тсс. – Он кусает меня за шею в том месте, от прикосновения к которому я теряю голову. – Расслабься. Так лучше?

Он проникает чуть глубже, но медленнее, и я вздрагиваю.

– Эми, – зовет Лео, желая услышать хоть что-нибудь, но я не могу ничего сказать, изо рта срываются только стоны удовольствия.

– Я…

– Моя…

Он произносит это, словно сам себе. У него затуманенный взгляд. Учащенное дыхание. Еще чуть-чуть – и остановить его будет невозможно. Я и не в силах сопротивляться. Лео уже прочувствовал, как сильно я его желаю, он жаждет продолжения. Прямо в этом душе. Однако я не хочу просто переспать с ним. Нет. Мне нужно, чтобы он все вспомнил, а это… это будет просто секс. Для меня нет. Но для него… лишь похоть.

Нет уж.

Я разворачиваюсь и толкаю Лео к стене, обхватываю его горло.

– Закрой глаза, – прошу я.

Лео пораженно хмыкает. И выполняет.

Я касаюсь губами его ключиц, спускаюсь к широкой груди и одновременно обхватываю рукой член, делаю несколько плавных движений. Изо рта Лео вырывается приглушенный хрип.

– Эми… у меня не так много самообладания, как ты думаешь.

– И что будет, когда оно закончится? – шепчу в его приоткрытые губы.

Я обхватываю пальцами основание эрекции Лео, медленно скольжу вдоль, срывая со рта мужчины низкий стон.

– Он такой… большой, – шепчу я.

– Это плохо?

– Эм… нет, наверное, нет.

– Тебе не нравилось?

– А?

– Секс со мной, – хмыкает он и закатывает глаза от удовольствия, ведь моя рука все еще скользит по его достоинству внушительных размеров.

– Мне… эм…

Я прикусываю губы. Нравилось ли мне? Да я едва не задыхалась от удовольствия!

Чтобы не отвечать на вопрос, я игриво прикусываю подбородок Лео, сжимаю крепче его достоинство и ускоряю темп.

Лео издает гортанный стон.

– Ты невероятная, – сглатывает он, – и безумно красивая… твою мать, ненавижу себя…

– За что?

– За все, что хочу с тобой сделать. Это дико… я сам себя не узнаю…

Ладонь Лео слегка дрожит, когда он зажимает между пальцами верхушку моей груди, исследуя сквозь мокрую ткань текстуру сосков.

Вижу, что он пытается подобрать слова, но я и без слов знаю, какие мысли крутятся в его голове. Мне нравится реакция Лео на мои ласки. До мурашек. Особенно то, как он тяжело дышит и тянется ладонью между моих ног, но я убираю его руку со словами:

– Не-а, – заискивающе улыбаюсь, – ты только наблюдаешь.

Он вскидывает брови и смеется с полустоном:

– А так всегда было? Ты доминируешь, а я наслаждаюсь?

– Обычно я пристегивала тебя наручниками к кровати, чтобы не сорвался.

– Правда? – сексуально смеется он. – А потом?

– Хочешь узнать?

– В мельчайших подробностях… и с демонстрацией.

Я все быстрее поглаживаю его шелковистую длину, проводя большим пальцем по кончику. Лео впивается ногтями мне в бедро. И сам уже начинает двигаться навстречу мощными толчками – а после вдруг перехватывает руку и сдавливает меня в объятьях, притягивая за ягодицы. Я встречаюсь с ним взглядом и глубоко вдыхаю, видя знакомое выражение на лице.

Собственничество.

Острая жажда.

Боже…

Лео резко поднимает меня на руки. Я вскрикиваю. Со смехом обхватываю ногами его поясницу.

– Знаешь, что в тебе заводит больше всего?

– То, что я вся мокрая? Эм… ну, ты понял. В смысле из душа, я…

Лео смеется, и я шлепаю его по плечу.

– Твой острый язык, – загадочно улыбается он. – Во всех смыслах, – рычит остаток предложения прямо в ухо, отчего я вздрагиваю и вся покрываюсь мурашками: – Так и хочется взять ремень… ты заводишь меня до потери рассудка…

Я чувствую, что краснею. Его БДСМ-фокусы с ремнем мы уже проходили, и помню я их слишком ярко, черт возьми.

Лео замечает мою реакцию.

– Да ладно?

– Нет!

– Тебе понравилось? – воодушевляется он.

– Не знаю, нет… такого не было, я…

– Знал, что не удержусь…

– Не было!

– Повторим?

Лео выносит меня из душа и раскрывает мои губы своими, пока я продолжаю отбиваться от его шуток про ремень. Поцелуй вмиг заставляет забыться и… Честное слово! Я готова на все, лишь бы Лео не останавливался.

Наверное, это ошибка.

Но голодное выражение лица адвоката придает уверенности, и я осознаю, что готова довериться… помнит… не помнит – плевать!

Он нужен мне до потери пульса.

Наш поцелуй и слова Лео о том, как он жаждет вспомнить, – наполнили меня такой надеждой, какую я никогда не ощущала. Момент принадлежит нам. Может быть, и это воспоминание у нас отберут, но, клянусь, я создам новые и буду создавать их до тех пор, пока жива.

Лео хочет меня.

Дьявол, и я хочу его.

Будь что будет, мы…

Внезапно я вскрикиваю так, что Лео поскальзывается. Мы едва не кувыркаемся обратно в душ.

– Господи! Боже! Боже! Какого дьявола?! – верещу я.

Лео не сразу понимает, что случилось, а потом видит алую надпись на зеркале.

Я качаю головой, вновь и вновь повторяя: нет, нет, нет…

«Покайся».

Лео накидывает халат и хмуро смотрит на надпись.

Я в ужасе забиваюсь в угол.

В следующую секунду раздается скрип досок за дверью, и становится ясно, что мы не одни.

Глава 21

Секс в зеркалах…

– Твою мать, Вить, придумай мне пароль, а? Затрахал уже этот сайт, – ноет Кальвадос, поднимаясь следом по ступенькам.

В доме, где находится моя квартира, ремонтируют лифт. Нам пришлось идти пешком. И все это время друг придумывает пароль к сайту знакомств. Пароль никак не утвердят.

Сам я не поклонник таких сайтов. Мне нужно сразу видеть человека: почувствовать его энергетику, изучить мимику, услышать интонацию. Тогда я пойму, кто передо мной, и решу, хочу ли с этим человеком общаться, а переписка… да я чувствую себя аквариумной рыбкой в темной комнате, когда общаюсь в социальных сетях.

Будто меня вообще когда-то интересовали отношения, ага…

– Сайт же пишет, что пароль должен состоять из символов. Поставь какие-нибудь.

– А баланс моего банковского счета должен состоять из цифр больше нуля, но мир несправедлив! Символы я не запомню. Пошло оно все в задницу. Сдохну один. Как там, кстати, златовласка? Думаешь о ней одинокими ночами? До сих пор не врубаю, как она сбежала! И это меня называют дебилом.

– Она киллер, которого не могли поймать десять лет, так что можно не спрашивать, как я ее упустил, брат. Да и черт с ней. Я узнал все, что хотел. Ловят ее пусть другие. Я слишком… проникся.

– Членом? И далеко он проник?

– Иди на хрен. Что у тебя все вокруг членов-то крутится?

– Потому что меня не пускают даже на сайт знакомств! – размахивает он своими огромными руками в татуировках.

Пока Кальвадос хохочет, хлопая меня по спине, я открываю дверь в квартиру.

Мы ступаем за порог.

Пакеты с бургерами и пиццей шлепаются на пол, когда мы обнаруживаем в квартире гирлянды, новогодние украшения и слышим мелодию Merry Christmas. Вроде надо схватиться за оружие, ведь здесь явно кто-то есть, но и я, и Кальвадос застываем, не понимая, что происходит.

Танцующим шагом является она.

Мой золотоволосый ангел.

На ногах теплые носки с эльфами. Красная футболка со снеговиком чуть выше колен. Бело-оранжевая мишура на шее: девушка ею размахивает.

– Привет! – с улыбкой до ушей восклицает Ева и кружится, пока мои собаки весело бегают вокруг нее. – Вы к ужину!

– Сбежала, говоришь? – косится на меня Кальвадос, его бровь со шрамом выгибается. – Куда? К тебе в постель?

– Я позвоню, – вздыхаю, указывая другу на дверь.

Ева, танцуя уплывает на кухню.

– А как же пицца?

Закатив глаза, я вручаю Кальвадосу две коробки с пиццей и выталкиваю его в подъезд. Запираю дверь. Пока он покрывает меня последними матами, я иду на кухню.

– До Нового года около трех месяцев, – замечаю я, опираясь об откос двери.

– Я начинаю праздновать уже в октябре. – Ева сидит на кухонной тумбе, дергая голыми ногами. – Обожаю рождественские праздники! Почему я должна ждать? Не должна!

Какое-то время я любуюсь ее изящными ножками.

– И с кем ты их отмечала? С «Затмением»? Вы надевали колпаки эльфов и прыгали вокруг елки?

– Одна, – грустно выдыхает Ева, скребя пальцем столешницу. – Но эти праздники надеюсь встретить с кем-нибудь.

Я едва не издаю умилительный стон.

Актриса, блин.

– Только не говори, что со мной.

– С твоими собаками, – фыркает она. – Их я больше люблю.

– Не буду спрашивать, как ты забралась в мою квартиру. Но почему ты вернулась, когда я попросил тебя исчезнуть… все-таки спрошу.

– Потому что я исчезаю, когда хочу, ясно? – заявляет она, тыча мне в грудь. – Ты. Не смеешь. Мне. Указывать!

– Ладно. – Я перехватываю ее за запястье. – И когда ты захочешь исчезнуть?

– Ты скотина, – злится она и закидывает в рот несколько приготовленных ею чипсов. – Сначала облапал, потом выгнал.

– Я виноват. Поступил мерзко. Мне нет оправданий. Ударь меня, если хочешь, но тебе нельзя быть в моей квартире. – Я тоже съедаю парочку чипсов. – Ты их не посолила.

– Чем я их посолю, если соли нет? Слезами?

– Ева, пожалуйста. – Я заглядываю в огромные изумрудные глаза и пропускаю между пальцев золотую прядь девушки. Не могу запретить себе касаться Евы. Руки сами тянутся. – Ты подвергаешь себя опасности.

– Ты только из-за этого меня выгнал?

– Да!

Она вытаскивает нож из-за спины и с размаху вонзает в стол.

– Тогда я тебя прощаю, Совенок, – игриво улыбается Ева, затем подскакивает и кидается мне на шею, целует в щеку.

– Ты хотела воткнуть в меня кухонный нож?

Она игнорирует вопрос.

– Выпьем? Я купила виски.

– Хочешь меня споить? В честь чего?

– Нашего примирения! Между прочим, я принесла подарок. Он в твоей комнате ужасов.

Я моргаю.

Осознаю, что девушка говорит про кабинет с десятками зеркал.

– Ты же боишься зеркал. Как ты туда зашла?

– Оно того стоило.

Я смотрю на ее сияющую улыбку. И сдаюсь. Выгнать ее второй раз я не смогу. Это все равно что кричать на маленького котенка с бантиком, – чувствуешь себя дерьмом. Ева умеет играть на своем женском обаянии. Она выглядит как миленькая кукла и ведет себя соответственно. Строит невинность. Хотя сама только что хотела воткнуть мне в горло нож. Мне с ней не справиться. Попрошу Кальвадоса. Может, он ей объяснит, что к чему, хотя она и сама это прекрасно понимает. Ей что-то нужно от меня. И она не отстанет.

Прихватив бутылку виски, я откупориваю ее на ходу, делаю глоток и захожу в кабинет. Спиртное застревает в горле. Я едва не захлебываюсь горьким алкоголем.

У стены стоит картина.

На ней я.

Пятнадцатилетний.

Паренек в джинсах, клетчатой желтой рубашке, кедах и с вечно приклеенной ироничной улыбкой. В те времена мне хотелось всем нравиться, делать вид, что я крутой, хотя на самом деле я был дико робким и нерешительным.

Изображение рикошетит по зеркалам в комнате. Ева поставила картину так, чтобы ее захватило как можно больше зеркал.

– Та самая картина?

– Ага, дарю тебе, – отвечает Ева у двери.

Девушка не заходит в комнату.

– Не хочешь меня видеть и решила избавиться от портрета?

– Хочу нарисовать тебя тридцатилетним, – пожимает она плечами. – Сейчас ты куда интереснее.

Я подаю ей руку.

– Если ты боишься зеркал, зачем поставила здесь портрет?

– Чтобы в них отражался ты. – Она неуверенно берет меня за руку, – тебя я не так боюсь.

Я притягиваю Еву к себе и подвожу к самому большому зеркалу на стене. Она опускает глаза.

– Смотри, – я приподнимаю ее голову за подбородок, – мы все как зеркало. Нас можно разбить и склеить обратно, но трещины останутся. Ты видишь их, когда смотришь на себя. Ты боишься не увидеть своего отражения. Я тоже. Я ношу слишком много масок. И боюсь, что однажды взгляну в зеркало и не увижу там себя. Но ты… та, кого ты видишь… девушка, которую называешь Ренатой… она ведь часть тебя, она хранит твою боль и воспоминания, понимаешь?

– Думаешь, если я ее приму, то все вспомню?

– Возможно. Не надо бояться зеркал. Мы боимся или любим не их, а самих себя.

– Ты сидишь здесь, когда тебе плохо, да? – опечаленно спрашивает она, вновь пряча глаза. – Чтобы никто не успокаивал. Когда человек страдает, только зеркало не улыбнется столько времени, сколько потребуется.

– Я прихожу сюда, чтобы избавиться от иллюзий. Напоминаю себе, что я есть. Я живу. Я существую… Ева, – я беру ее за руки, – я не тот, кто тебе нужен.

– Тогда почему я приехала?

Ее голос звучит едва слышно. На лице отчаяние.

– У тебя ложные представления обо мне, – уверяю я, сжимая ее ладони. – Ты пожалеешь о том, что со мной связалась, понимаешь?

– Да сколько можно? Замолчи уже! – Она вырывается из моих рук, едва не заплакав, убегает из кабинета. – Замолчи!

Отражения Евы бегут по стенам и потолку, возвращаясь к хозяйке, и я слышу голос, едва ли принадлежащий кому-то из живых, он смеется и повторяет: «Дух прошлого ожил и сердце сдавил, пора открыть тайну, что вечно хранил. Никто не простит, ведь судьба твоя – тлен, признайся, покайся, окончи свой плен».

Моя молодая версия смотрит на меня с портрета, широко улыбаясь, в то время как в ее более старой версии бушует ураган отчаяния, вырывая с корнем остатки самообладания.

Я нахожу Еву в спальне.

Она залезла под одеяло и укрылась с головой.

Сажусь на край кровати.

В комнате тишина.

Ева тихо поет под нос. Уже не первый раз. Иногда я садился под дверью, за которой ее удерживал, и слушал, надеясь узнать что-то важное. Я даже успел запомнить припев ее песни:

«Мы все… мы все… когда-нибудь проснемся… поднимется незримый занавес, и мир перевернется… я буду… я буду… я буду ждать тот день… мне больше не придется прятаться в тень… и если меня спросят, откуда я пришла… я улыбнусь и пропою: я здесь всегда была…»

– Извини, – вздыхаю я и глажу ее по ноге сквозь одеяло. – Хочешь пиццу?

– Хочу, – бормочет она, не вылезая из укрытия.

Я приношу из коридора коробку с сырной пиццей и приподнимаю одеяло. Детское поведение Евы, ее эльфы и снеговики на одежде, бубенчики на носках, игривая улыбка – все это меня забавляет, но еще я очень хорошо запомнил одну африканскую пословицу: ребенок, не получивший тепла от деревни, сожжет ее дотла, чтобы ощутить его.

Ева не успокоится.

А я не смогу отдать ее властям. У меня и язык не поворачивается выгнать девушку, ведь я хочу, чтобы она осталась. Прямо так. Под моим одеялом. В моих объятьях…

Проклятие!

Я чересчур привязался к ней. И боюсь, что она исчезнет. Если подумать, то я ждал встречи, знал, что она произойдет. Не явись Ева ко мне, я бы сам ее нашел.

Вот уже пятнадцать лет я думаю о ней каждый день и столько раз гадал, как это будет, если мы снова встретимся, как я буду каяться у ее ног. Но она меня забыла. И все полетело к чертовой матери.

Забавно.

Эми хочет, чтобы Леонид ее вспомнил, а я до смерти боюсь, что Ева вспомнит меня, ведь тогда она сама не захочет меня видеть. Достаточно сказать несколько фраз. И Ева сама уйдет. Навсегда. Но я не говорю их.

Какая ирония.

– А ты почему не ешь? – спрашивает Ева, пережевывая пиццу.

– Не голоден, – улыбаюсь я и скармливаю кусок своей овчарке.

Собака чавкает, а потом запрыгивает на кровать, облизывает Еву.

– Ты ему нравишься.

– Что у него с ногой?

– Том был ранен на службе и стал бояться людей. Я забрал его к себе.

Ева тоскливо улыбается.

– Ты хороший парень, – вздыхает она. – С тобой мне спокойно. Когда я ушла, то ощутила до того мерзкое опустошение, что обязана была увидеть тебя снова, почувствовать эмоциональную безопасность, которую ты даришь. Знаю, это странно звучит, но… впервые в жизни я не боюсь показать кому-то свою слабость. С тобой мне легко. Просто… знай это, я хочу, чтобы ты знал. Прости, что пришла. Я… уже ухожу.

Ева выползает из-под одеяла, и я преграждаю ей путь, закутывая ее в одеяльный кокон.

– Змейка. – Я ложусь и прижимаю девушку к себе, чтобы на эмоциях не убежала. – Я не тот, кто может быть доктором. Я сам болен.

Она прикусывает нижнюю губу и тихо произносит:

– Недавно ты сказал, что есть картины, смысл и красоту которых видят лишь особенные люди… Иногда… нужно встретить кого-то с такой же больной душой, чтобы все понять. Мне кажется, ты единственный, кто видит меня настоящую.

Я не отвечаю. Утыкаюсь носом в ее лоб и закрываю глаза, вдыхая медовый аромат пахлавы и лилий. Ева тоже молчит. Но нащупывает мою ладонь и затягивает ее под одеяло, сплетает свои аккуратные пальцы с моими шершавыми.

Мы лежим так очень долго.

Думаю, мне просто нравится быть рядом с Евой. Без слов. Когда она прижимается ко мне, когда ее теплое дыхание касается шеи, когда она смотрит на меня изумрудными глазами, веселыми и нежными, но полными отчаяния, ведь это лишь маска…

Ей. Всегда. Больно.

Но она хочет жить. Хочет радоваться… хоть чему-нибудь. Вот что больше всего мне в ней нравится. Ее жажда любить этот мир, несмотря на боль, которую он ей причинил.

– Виктор, – тихо зовет она.

– Мм?

– Ты теплый.

– Мм.

– Нет, правда, мне жарко, – смеется она.

Я поднимаю руку, чтобы Ева могла откинуть одеяла, а потом притягиваю девушку к себе. Опять закрываю глаза, целую ее в лоб.

Через какое-то время она спрашивает:

– Виктор…

– Мм?

– А ты бы… ты бы смог кого-то изнасиловать?

Я открываю глаза.

– В смысле?

– Ну… – Она пытается подобрать слова. – Не обязательно сам. Может, под алкоголем, или в приступе гнева, или…

– Так, – прерываю ее и закрываю глаза, – нет. Не смог бы.

– Но ты мужчина.

Ух ты. Я опять открываю глаза, хотя надеялся заснуть.

– Ты всех мужчин считаешь насильниками?

– Я хочу услышать, что ты скажешь.

– Насильник – это человек с отсутствием эмпатии. Он не способен поставить себя на чужое место и совершит любое преступление против другого человека, если захочет. В том числе убийство. Женщины тоже могут быть такими. Но большинство из вас природа наделила сильной эмпатией, ведь вы заботитесь о детях. А мы охотимся, отбираем друг у друга территорию, деремся за вас. Мы живем в агрессии. Секс – это тоже своего рода агрессия. Еще мужчина может быть эмпатом, но… туговатым. Он просто не поймет, что женщина его не хочет, ему в принципе непонятно, как можно… не хотеть. Особенно, как ты говоришь, под алкоголем. Там же отключаются даже элементарные вещи. Когда он будет… насиловать, то не будет понимать, что делает нечто плохое, ему будет казаться, что все прекрасно, просто девушка не понимает, как ей понравится и… Так. Что-то я ушел не туда. Короче, ты поняла. Я могу до бесконечности рассуждать.

– Я не против. Мне нравится тебя слушать.

– Когда-нибудь надоест.

– Нет. Так ты бы не смог?

– Даже если накачаешь меня виагрой и тонной виски, я никого не изнасилую. Разве что… сам себя. Ну… ты поняла. Спустить напряжение можно по-разному.

Я чувствую, что кровь подступает к щекам.

Что-то сильно разоткровенничался.

Ева смеется.

Какое-то время я молча смотрю в ее изумрудные глаза, а потом… не знаю, что на меня находит, но мои губы вдруг сливаются с пепельно-розовыми губами Евы.

Девушка обнимает меня. Медленно отвечает на поцелуй. И я стараюсь подстроиться под нее, хотя сам вскипаю от желания сорвать с нее одежду и любить до утра, вновь и вновь повторяя ее имя.

Имя, которое застряло в моей голове на пятнадцать лет.

– Ты меня прогонишь? – спрашивает она между поцелуями. – После того… как мы переспим?

– Я не буду заниматься с тобой сексом.

– Почему?

– Могу доставить тебе удовольствие, если хочешь, но… другими способами, полноценного секса не будет.

– Ответь на вопрос: ты меня прогонишь?

– Нет.

Она прикусывает мою губу и с полустоном выдыхает:

– Нет?

– Я никогда тебя не гнал, – шепчу в ее губы. – Я лишь хочу, чтобы ты была в безопасности.

– Но ты знаешь, что я из «Затмения», знаешь… что я делала там… разве не это твоя работа? Отправить меня в тюрьму.

Ева прерывает поцелуй, ожидая ответа.

– Если кошка была воспитана тиграми, это еще не значит, что она так же опасна и кровожадна. – Приглаживаю ее золотую челку к виску. – Я знаю, что с тобой делали, Ева. Вижу, как ты подавляешь вторую часть себя. Ты не преступница. Ты больна. И я хочу помочь тебе. А еще… я никогда не прогоню человека, который во мне нуждается.

Я касаюсь языком ямки у горла Евы, скольжу с дорожкой из поцелуев до ее уха, пока моя ладонь поглаживает изящную ножку девушки, которой она обхватила мою поясницу.

– Позволишь? – спрашиваю я, приподнимая край ее красной новогодней футболки.

– Я без лифчика.

– Стесняешься? – Хмыкаю. – Я все уже видел.

Она хохлится, как вредная канарейка.

– Ты не хочешь спать со мной, но хочешь раздеть? Зачем мне это?

Я понимаю, что диалог идет в тупик, да и Ева права, поэтому я накрываюсь с головой одеялом, под которым и задираю ее футболку. Обхватываю губами ее грудь. Ева сладко изгибается подо мной. Я втягиваю по очереди ее соски, дразню их языком и, пока девушка хватает ртом воздух, осторожно стягиваю с нее трусики.

– Виктор… – зовет она дрожащим голосом, когда я скольжу языком уже вокруг ее пупка.

– Закрой глаза, – прошу я, – и прислушайся к ощущениям. Без воспоминаний. Без лишних мыслей. Ты здесь и сейчас. Попробуешь? Пожалуйста, сделай это для меня.

– Я… хорошо. – Ее пальцы сжимаются на моем плече. – Тебе не жарко под одеялом? – волнуется она.

– Думаю, тебе так будет комфортнее.

– В смыс… ой!

Я развожу ее бедра в стороны и скольжу языком по пульсирующей горячей точке между ног. Ева испуганно ахает.

– Виктор, – повторяет она с придыханием, и я делаю еще несколько мягких движений языком. – Боже…

– Так страшно? – усмехаюсь, намекая на то, как Ева дрожит в моих руках. – Или хорошо?

– Все… и сразу, – стонет она.

Я продолжаю исследовать ее языком, двигаю им чуть быстрее. Проникаю им внутрь девушки и хочу добавить пальцы, но Ева хватает меня за запястье, когда я касаюсь ее ладонью и слегка ввожу внутрь указательный палец.

– Не надо, – просит она и скидывает одеяло.

Я улыбаюсь. В спальне пусть и закрыты шторы, но света побольше, чем под одеялом. А мне ох как нравится то, что я вижу. Да и жарко. Я уже потом весь покрылся.

– Любой каприз, Змейка, – улыбаюсь и делаю несколько круговых движений, продолжая играть с ней.

Мне инстинктивно хочется трогать ее пальцами. Я с трудом сдерживаюсь, заменяю их на язык, но спустя минуту моих ласк и манипуляций с языком внутри ее Ева начинает дрожать.

Я осознаю, что она опять в панике.

И останавливаюсь.

Падаю головой на подушку и целую девушку в лоб, пока она притягивает меня за шею и шепчет какие-то извинения за то, что так содрогается.

Будто ей стыдно за это.

За то, что она меня боится.

– Ева, – шепчу я, – твоя красота сводит меня с ума, ты знаешь?

– Льстец, – бормочет она мне в грудь.

– Это не лесть, это эмоции. Я не могу тобой налюбоваться. Тебе было хорошо? Что-нибудь почувствовала?

– Да, я… была близка, думала уже, что вот-вот… ну, ты понял. Но в последний момент будто переклинило.

– Есть идея, – выдыхаю я. – Ты боишься, что я могу потерять контроль и обидеть тебя, поэтому… черт, не верю, что это говорю, но предлагаю связать мне руки. Тогда ты будешь сама делать что захочешь, и не будет повода меня бояться.

– Ты позволишь связать себя?

– Ну… в обмен ты разрешишь полюбоваться твоим телом, мм, полностью снимешь футболку. Можно?

На что только не пойдешь, когда в штанах все твердое, как на наковальне.

Ева задумывается.

– Я видела веревку в кладовке.

– Не проще наручники?

– Это мне решать, Совенок, – ехидничает она.

– Да, моя госпожа, – кланяюсь я. – Только… я бы хотел сделать это в комнате с зеркалами. Если ты не против.

– Зачем?

– Эстетическое удовольствие.

Ева пожимает плечами.

– Ладно. Постараюсь их не замечать.

Господи, я такой идиот, что позволю наемной убийце меня связать?

Хм, да, такой.

– Я переберусь туда на диван, счастье мое, – заявляю я и, стягивая на ходу кофту, добираюсь до кабинета.

Здесь отличный свет. И я буду видеть тело Евы со всех ракурсов в своих зеркалах. Хитрый мужской план. Не каждый день я разрешаю маньячкам себя связать. Хочу получить максимальное удовольствие.

Меня уже лихорадит от фантазий, а надо бы успокоиться и вспомнить, каково Еве.

Она улыбается, а в душе плачет. Я слишком остро чувствую ее боль. Исключительная эмпатия – мой дар и проклятие, как любит говорить Кальвадос. Я пропускаю людей сквозь себя. И вижу их глазами. Чувствую биение их сердца. То, как им плохо.

Ева доверилась мне.

Твою мать, я последний человек на Земле, которому она могла довериться. Если я расскажу ей правду, она уйдет навсегда, а если не расскажу, то ее могут схватить мои коллеги.

Катастрофа.

– Угадай, кто? – шепчет Ева на ухо, закрывая мне глаза.

– Небесное создание, – заискиваю я и кладу руки на спинку дивана.

Ева вмиг привязывает мои запястья к прутьям.

Секунда – и она задергивает шторы. Из-за этого я грущу. Однако Ева включает торшер. Спустя еще секунду – она сидит на мне, припав теплыми губами к ямке под ухом, всасывает мочку уха, прикусывает.

Смотря мне в глаза, она снимает красную футболку. Я инстинктивно облизываю пересохшие губы, любуюсь ее полной грудью. Потом тянусь, чтобы вобрать в рот соски. Какое-то время Ева позволяет себя ласкать, часто дыша и притягивая меня за шею ближе. Вскоре она игриво отталкивает мою голову.

Все это время она ерзает, и мои штаны, честное слово, вот-вот по швам разлезутся от напора, с которым мое достоинство хочет их пробить.

К счастью, Ева сама спускает их с меня.

– Ты и представить не сможешь, – сглатываю я, – как я жажду расцеловать каждый сантиметр твоего тела. Это пытка. Будто смотришь на самые красивые в мире розы сквозь стеклянный аквариум.

Я прикусываю губы, любуясь в зеркале фигурой Евы. Она совершенна, черт возьми. Такая красивая… и сидит на мне.

Ева проводит пальцами по члену, сжимает у основания – и я со стоном откидываю голову. Ева продолжает скользить ладонью по моему телу: по низу живота, по торсу, груди, шее и ныряет пальцами в русые волосы на затылке.

Я впиваюсь в ее губы, прикусываю от нетерпения. И девушка вновь сжимает пальцы на моем достоинстве.

– Горячий, – заискивает она, – и твердый.

– И рыдающий, – шутливо всхлипываю я, вызывая улыбку на лице девушки. – Я хочу тебя. Невыносимо. Вот-вот диван сломаю. И боже… какой у тебя потрясающий аромат… ты такая сладкая…

Ева касается пальцами моей щетины, задумывается. Затем она приподнимается и делает несколько движений бедрами, заставляя меня стонать, хотя я еще даже не в ней.

Дьявол, как же я хочу быть в ней!

Хочу видеть ее лицо, погружаясь.

Снова. И снова. До утра…

Крыша… едет моя крыша… как же я хочу эту девушку… ее тело… ее запах, лилии и пахлавы…

Вижу, что она пытается приноровиться. Пробует соединить наши тела, но, войдя на пару сантиметров, я едва сознание не теряю от наслаждения – она вздрагивает и отстраняется.

– Эй, все нормально? – подбадриваю я, хотя сам с минуты на минуту взорвусь. – Делай только то, что тебе нравится, ладно?

Она задумчиво разглядывает мое лицо, и я целую ее, чтобы не забивала голову лишними мыслями.

Но Ева вдруг заявляет:

– Хочу кое-что сделать с тобой.

– Мм?

Я, кажется, забыл весь алфавит, кроме одной буквы. Надо пропить витаминки.

Ева сползает на ковер. Я наблюдаю, как она обхватывает рукой тот самый пугающий ее ствол и касается его губами. Тогда я резко вспоминаю еще несколько букв алфавита – и издаю громкий стон.

Девушка воспринимает это как сигнал к действиям и углубляет свою пытку, добавляя язык.

Меня окончательно уносит куда-то в бездну беспамятства.

– Ева… – хриплю я.

– Расслабься, – пародирует она мои же слова. – Ты меня боишься.

Я улыбаюсь, как придурок. И она продолжает сводить меня с ума. Плотно сжимает пухлые губы на мне, неустанно двигаясь, затем останавливается и спрашивает:

– Тебе нравится? Я никогда этого не делала. Так лучше? А так?

Сначала я мычу что-то нечленораздельное в ответ, потому что мне в принципе плевать, как она будет ласкать меня своим горячим ртом, вот честно, мне самого факта уже выше некуда. Потом я даже что-то прошу у нее. Кажется, помедленнее. Слегка толкаюсь. И она подстраивается под мой темп.

Ее образ, ее движения… все отражается в зеркалах, и я осознаю, что полюбил эту комнату еще больше…

– Я умер, да? – хриплю я, чувствуя, как Ева двигает рукой и головой одновременно. – Какая это станция рая? Я хочу здесь остаться…

– Скажи, как ты любишь, – просит она, забираясь ко мне на колени и продолжая доставлять мне удовольствие своими потрясающими, нежными пальцами. – Я хочу научиться.

– Понял, – едва соображая, бормочу я между стонами, – ты та самая Ева. Из рая. Моя личная искусительница из Эдема.

Я впиваюсь с поцелуем в ее шею, оставляю болезненные следы. Контроль потерян. Ни хрена не соображаю.

– Виктор! – восклицает она, когда я чересчур увлекаюсь. И посмеивается: – Остынь, детка.

Она вновь опускается на колени между моих ног, проводит языком у основания члена и скользит ниже, уделяя внимание другой части моего достоинства.

Мой громкий стон ясно дает понять, что я улетаю куда-то за пределы Млечного Пути.

– Тебя не надо просить, ты, – мурлычу я от наслаждения, – ты… чувствуешь мои желания, это куда круче, чем если я буду просить сам… черт…

Я окончательно забываю о моральных принципах и плаваю на волнах удовольствия, которые довольно быстро прибивают меня к фееричному финалу, учитывая, насколько я перевозбудился.

– Твою мать… прости, – выговариваю я, тяжело дыша. – Умоляю, развяжи! Меня совесть сейчас до костей обглодает, я хочу, чтобы ты тоже…

– Все в порядке, – улыбается она, но соглашается развязать мне руки, перебирает узлы. – Мне хотелось этого.

Я обхватываю талию девушки, усаживаю Еву к себе на колени и целую, скольжу ладонью между ее ног.

Она мечется, сомневаясь.

– Доверься мне, пожал…

Раздается звонок в дверь.

Я перевожу испепеляющий взгляд на дверной проем. Кто-то стучит во входную дверь квартиры.

– Иди в задницу, Кальвадос! – кричу я.

Стук усиливается.

– Открой, – предлагает Ева, поднимаясь, – я сбегаю в душ.

– Да к черту всех! – встаю и настойчиво притягиваю ее к себе. – Мне нужна только ты.

– Успеешь еще, иди. Я вся… в тебе.

– Ладно, мне бы тоже в душ сходить не помешает. Присоединюсь к тебе через пару минут, принцесса, – говорю я, вытирая низ живота салфетками. – Вот же дебил. – Я надеваю штаны и шагаю к двери. – Убью!

В проеме оказывается тот, кому в следующую секунду я едва не отбиваю пальцы.

Однако человек не позволяет закрыть дверь.

– Глеб? – поражаюсь я.

– Что? – выглядывает голова Евы из ванной комнаты и исчезает с округленными глазами.

– Так это правда? – вопит Глеб. – Она у тебя!

Я затягиваю белобрысую истеричку в квартиру и закрываю дверь, пока он соседей на лестничной площадке не собрал своими воплями.

– Почему ты в таком виде? – ужасается он. – Ева!

Глеб кидается в сторону ванной комнаты, но я вцепляюсь ему в руку и прижимаю парня к стене.

– Что между вами было? – орет он, как отец, застукавший дочь с наркоманом. – Ты ее чем-то накачал?

– Ты совсем уже двинулся? – злюсь я, впечатывая его в стену плотнее. – Она просто в гостях. Я ее не держу. И уж точно не накачивал!

– Что ты здесь делаешь? – Это уже Ева, которая умылась, накинула халат и поспешила нас разнять.

Лицо Глеба искажается от ярости и непонимания, когда он видит, что Ева разгуливает у меня по дому в довольно интимном виде. То есть в халате. К счастью, ему неоткуда узнать, что до этого она была голой… и чем я ее испачкал.

Черт, оргазм все еще отдается в ушах, я чересчур расслаблен для того, кто сейчас должен быть сосредоточен. Как я вообще умудрился позволить ей довести меня до финала? Это я должен был ее туда отправить.

Эгоиста кусок.

– Я хочу помочь тебе, – заявляет Глеб и вцепляется в плечи девушки. – Боже, Ева, мы тебя обыскались!

– Я не нуждаюсь в помощи, – пожимает она плечами. – Тебе лучше уйти.

– Как ты можешь находиться рядом с ним? Он же посадить тебя должен!

– Он мой друг.

– Да ты не представляешь, кто он! Ева, прошу. – Он хватает ее за руку. – Я помогу, что бы тебя ни беспокоило. Мы справимся. Вместе.

– Вместе? С каких пор? Ты не замечал меня много лет. Тебе не было дела до девушки рядом со Стеллой. Ты думаешь, что любишь меня? Ты любишь созданный тобой образ, которого никогда не существовало. Или он погиб пятнадцать лет назад вместе с моей прошлой жизнью. Главное – этой девушки не существует. Ты много лет меня не замечал. Не обманывай себя. Очнись наконец-то. И уходи. Оставь нас в покое.

Она отмахивается от его оправданий и исчезает за дверью ванной комнаты.

Глеб в злости сносит содержимое моих полок. Мне приходится схватить его за плечо, но он кидается в ответ и орет на меня:

– Что между вами было?

– Ничего.

– Лжец!

Ну да. Лжец. А что остается?

– Она не хочет с тобой ехать, что непонятного? Вся ваша семейка ей уже осточертела.

Я выталкиваю Глеба за дверь и слышу в спину:

– Я расскажу ей, Шестерка, – рычит парень. – Если ты к ней прикоснешься, я все ей расскажу. В мельчайших деталях! Это ты уничтожил ее, Виктор. Ее. И всю ее семью. По твоей вине Ева потеряла рассудок, по твоей вине ее мать попала в психушку, а отца посадили. Вся наша семья страдает по твоей вине! И у тебя хватает наглости притворяться ее другом. Она ничего не помнит. Но я все ей расскажу. Ей. Лео. Их отцу, понял? Он в тюрьме отсидел из-за тебя. И как же Василий Чацкий будет рад узнать, что дочь встречается с тобой, потому что не помнит, что ты, сволочь, натворил.

Я сжимаю кулак.

Презрение в тоне и словах Глеба ничуть не оскорбляет меня, наоборот, лишь сливается с моими собственными мыслями и чувствами. Он желает мне смерти. Я и сам ее себе желаю. Когда-то Ева была кротким, очаровательным, добрейшим созданием – идеалом, посланным богом в мир живых, а я растоптал ее, как топчут булыжник на мостовой. Я – испорченный набросок творца, сумасшедший и одичалый, вообразивший, что его могут искренне полюбить.

Еве нравлюсь не я, а образ, который она на меня надела.

– Глеб…

– Заткнись! Я тебя предупредил. Не только Василию, но и его сестре. Да, Стелла тоже будет в восторге. Они тебя убьют, Виктор. Ты знаешь. А может… тебя убьет сама Ева? Когда я напомню, кто ты такой, – с пылом заканчивает Глеб и сквозь зубы добавляет: – Ты. Уничтожил. Ее!

С каждым словом Глеб запускает в мою душу сотни разъяренных змей, и они кусают, прокусывают все молекулы надежды, которым я позволил родиться, отравляют меня до острой боли…

Я захлопываю дверь.

Глава 22

Я слежу за вами…

– Эми, смотри на меня, слышишь? – требует Лео, удерживая в ладонях мою голову. – Не паникуй.

Я вжимаюсь спиной в угол и не могу оторвать взгляда от красной надписи на зеркале.

«Покайся…»

Не паниковать?! Маньяк был здесь! Прямо рядом с нами! О, конечно, чего переживать?! Не паникуй, Эми. Расслабься и получай удовольствие от того, что какой-то психопат мог минуту назад напасть и выколоть тебе глаза в душе.

И чем он это написал? Это что… кровь?

– Он здесь, – бесконечно повторяю я и вонзаю ногти в предплечье Лео, – он хочет убить меня…

Лео надевает на меня длинный серый халат. Я вся мокрая после душа. Футболка промокла насквозь, ее надо снять, но все, что я могу, это открывать и закрывать рот от ужаса, гадая, где сейчас Кровавый Фантом. Не бросится ли он на нас с ножом в следующую секунду?

– Нет, нет, – успокаивает Лео, вытирая полотенцем капли на моем лице, – эта угроза… он написал ее мне. Тебя он не тронет.

– Что, что?

Мое сердце подскакивает.

На лице Лео не дрогнул ни один мускул. Словно он сообщил не про то, что его хочет убить маньяк, а про погоду на улице. Я не перестаю удивляться, до чего профессионально Лео умеет сохранять безразличие ко всему на свете.

Повторять сказанное он не стал. Поцеловал меня в лоб и невозмутимо произнес:

– Я пойду посмотрю, а ты сиди, хорошо?

Не зная, как реагировать на поведение Лео, в малахите глаз которого нет и следа паники, я намереваюсь броситься ему на шею и не отпускать к маньяку, но тело превращается в непослушный булыжник, будто меня в нем больше нет.

Прежде чем направиться к двери, Лео стирает тряпкой надпись с зеркала.

– Это кровь? – раздается писк из моего горла.

Лео молча находит в тумбочке лезвие и делает шаг к выходу, касается ручки, но дверь в ванную комнату открывается сама.

Я вскрикиваю. Инфаркт уже распаковывает в моем бедном сердце чемоданы.

Мозг его тормозит.

Человек в дверном проеме оказывается для меня полной неожиданностью.

Все лучше, чем маньяк, но наш гость занял бы второе место в списке людей, кого я не жажду видеть.

Жанна Гитлин.

Подружка Лео. Без кавычек. Хотя я в этом не уверена. Не знаю, что между ними было, он никогда толком не рассказывал. Я называю ее Гитлером, хотя это и странно… она еврейка.

Рыжая фурия, которая работает в больнице терапевтом. Волосы собраны в пышный хвост. Острое лицо. Фиолетовая кожаная куртка и лаковые сапоги. Черная мини-юбка. Прямо врач из фильма для взрослых. На фоне яркой одежды светло-голубые радужки выглядят совсем бледными.

В прошлом году Лео пригласил эту штучку, когда я получила сотрясение, а теперь она снова передо мной как у себя дома. У нее есть ключ? Как она зашла?

– Воу, воу, – поднимает руки Жанна. – Я не хотела вас пугать. Не знала, что ты… с ней.

Так сказала, будто плюнула в меня.

Она пятится, пожимая плечами, и совсем не смущена. На минуточку… она зашла в ванную комнату Лео. А если бы он был голый?

– Какого черта? – злюсь я и поднимаюсь на ноги, завязываю пояс халата. – Почему она здесь?

Мы выходим в гостиную. Я вмиг кидаюсь к Жанне с вопросами о надписи на зеркале, но Лео меня перебивает, взглядом давая понять, что для его подружки никакой надписи не было.

– Что-то случилось? – спрашивает он у Жанны с легкой улыбкой, точно встретился с ней где-то в парке.

Зараза, почему она просто взяла и ворвалась к нему в ванную?!

Я стою оглушенная, разрываюсь между желанием пнуть Лео и пнуть Жанну. Для них я сейчас радио, на котором можно убавить звук.

– Извини, что врываюсь, – Жанна принимает опечаленный вид, позвякивая чем-то в карманах, – просто ты не брал телефон, а в клинике проблемы.

Лео бледнеет.

– Что-то с мамой?

– Она в порядке, – Жанна касается плеча Лео, сбивая с ног мою богатую фантазию, – но к ней твой отец приехал и опять пытается растормошить. Будет лучше, если ты с ним поговоришь.

– Понял, – мрачно кивает Лео, – через три минуты выезжаю.

– Я подвезу. Жду тебя в машине.

Разрывая взглядом шагающую прочь Жанну, я прикидываю, заметит ли она мое существование, если запустить ей в затылок романом Достоевского, который пылится на подоконнике.

Жанна делает вид, что меня нет.

– То есть тебя она ждет в машине, а я поеду в багажнике, или я что-то не так поняла? Может, в чемодане? И с каких пор она работает в психиатрической клинике?

– Эми, она образно. В клинике у Жанны подработка. – Возможно, ложное ощущение, но я слышу в его голосе грозные нотки. – Поедешь с нами. По пути завезем тебя домой.

Ах ты сволочь…

– Мм, домо-о-й, – громко протягиваю я, откидывая происшествие с маньяком куда-то на задний план. Сжимаю кулаки. – Знаешь, наверное, с той помощницей-моделью из Victoria’s Secret у тебя и правда ничего не было… она ходит за тебя в суды и все такое, хотя и странно, что из всех выпускников юрфака ты выбрал не юриста, а королеву бала с огромными буферами. Очень профессионально. Молодец.

– Не надо судить по внешности, Хромик, – осекает он. – К тому же для адвоката привлекательная внешность важна.

– Ладно, черт с тобой, поверю, – с напором продолжаю я и тычу ему в грудь пальцем, – но Жанна, твою мать, свободно приходит к тебе домой. У нее и ключи есть! Тоже скажешь, что с ней у тебя ничего не было и нет?

Лео удивленно изгибает бровь.

Боже, что на меня нашло? Отчитываю его, как жена, а мы даже не встречаемся. Но дьявол! Когда вижу самодовольную рожу Жанны, врезать по ней хочется. Смотрит на меня, как на кусок грязи, а в прошлом году она вообще мне угрожала!

– Так ты ревнивая? – заигрывает Лео, накручивая на пальцы мои волосы. – Хм, Жанна… красивая девушка, да. Такая эффектная.

Я едва не вцепляюсь зубами в его ладонь.

– Не ревную я!

– Ты до того ревнивая, что девушка у меня в доме интересует тебя куда больше, чем маньяк, – издевается он со смешком.

– Во-первых, это ни черта не смешно! А во-вторых, дело не в ревности. Я ненавижу, когда мне лгут.

– И где я солгал?

– Ты сказал, что, – чувствую, что краснею, – ни с кем не спал после потери памяти.

– Эми…

– Но это ложь, да? Она смотрит так, словно вы каждый вечер ужинаете при свечах. Может, я и не специалист в невербалике, как Виктор, но кое-что вижу, я…

– Позволишь сказать? – вздыхает он.

– Что?!

– Жанна – моя двоюродная сестра. По матери. Надеюсь, к обвинениям в инцесте ты не перейдешь.

Я исступленно моргаю.

Лео едва сдерживает смех.

– Господи, – заикаюсь я, пока не обретаю дар речи и не вспоминаю фразу, что лучшая защита – нападение: – Сколько вас там наплодилось?! Кругом твои родственники!

Лео улыбается, но мы слышим гудок автомобиля на улице, и адвокат хмуро говорит:

– Одевайся, и уходим.

Он открывает шкаф.

– А как же надпись? Если это не Жанна, то кто? Какой-то маньяк залез к тебе в дом, Лео!

– То, что меня преследует психопат, это моя проблема, Эми. Не твоя.

– Подожди… – У меня леденеют руки, холод ползет по коже и сковывает тело. – Ты не первый раз получаешь послания маньяка, да? И… говоришь об этом с таким пофигистичным видом?!

Лео нервно облизывает губы, надевает черные джинсы и выходит из спальни с рубашкой в руке. По выражению его лица я вдруг осознаю: угрозы маньяка адресованы не только мне.

Он охотится за нами обоими.

Глава 23

И снова мой любимый священник в дурдоме…

– Ты в порядке? – спрашиваю я, касаясь запястья Лео.

Он стоит у двери в палату матери. Не решается войти. Оттуда доносятся громкие восклицания его отца, которого я ни разу в жизни не видела и удивлена, что Лео взял меня с собой в клинику. Раньше он скрывал от меня своих родителей. Даже сказал, что отец в тюрьме, хотя тот давно вышел на свободу.

– В порядке, – бормочет Лео и заходит в палату, сразу представляя меня отцу: – Это Эмилия. Моя девушка. Эми, это мой отец Василий Чацкий.

Сначала я впадаю в замешательство из-за того, что Шакал назвал меня своей девушкой. Слишком противоречивые чувства. «Моя девушка» ассоциируется с чем-то нормальным, стабильным, а наши отношения похожи на истории о жизни после смерти: многие вроде и верят, что он есть – мир за могилкой, – но и сомнений через край.

– Здравствуйте, рада знакомству, – улыбаюсь я, пока Лео пожирает отца раздраженным взглядом.

Добродушный мужчина лет пятидесяти сидит на колене перед Эллой.

Мать Лео похожа на мертвеца, который пять минут назад выполз из морга, но видно, что она была очень красива до того, как попала в клинику. У нее пухлые губы, аккуратный нос, лицо в форме сердца и карие глаза, пусть и потухшие, но когда-то они заставляли пульс мужчин биться быстрее, манили распробовать их обладательницу, точно шоколад. Я уверена. Каштановые волосы падают вперед, закрывая часть ее лица. Она глядит невидящим пустым взглядом и тонет в подсознании, откуда уже больше десяти лет не может выбраться. Василий держит ее за руку. До того как мы вошли, он что-то громко рассказывал Элле, тормошил ее и декламировал стихи.

Когда Василий видит меня, он подходит и целует мою ладонь. Потом целует в обе щеки. Я столбенею, плотно прижимая руки к бокам, пока этот веселенький мужчина обнимает меня. Лицо горит. После Шакала, всегда похожего на хмурое надгробие, я не ожидала увидеть, что его отец – ходячий мультфильм Диснея. Птички вот-вот прилетят петь к нему на плечи.

Боже, и этот человек сидел в тюрьме?

Как он там выжил?

Благодаря Гительсонам?

У Василия золотистые волосы. Добрая улыбка, как у кота Леопольда. И всего несколько морщин. У его сестры Стеллы морщин и вовсе нет. Семейка Лео не в курсе, что люди должны стареть. Какие-то секси-вампиры, но пьют не кровь, а мою нервную систему.

Одет мужчина в салатовый клетчатый пиджак и бежевые брюки. Из кармана торчат ручка-перо и блокнот: припоминаю, что Ева тоже любит носить с собой блокнот и нарисовала там кляксы из теста Роршаха, чтобы показывать их новым знакомым и подбирать стиль общения.

Прежде чем ответить, Василий записывает в блокнот мое имя. Я замечаю, что на других страницах стихи.

У дочери рисунки, а у отца стихи. Странно, что Лео не поет в хоре и не вышивает крестиком.

– И я рад, дорогая, – улыбается Василий в ответ. Голос у него один в один как у Лео, только слова он произносит мягче. И глаза такие же малахитовые. – Не понимаю, как вы его терпите. А ты поздороваться с отцом не хочешь, Леня?

– Не хочу, – холодно отвечает Лео. – И оставь маму в покое.

– Я помочь ей пытаюсь.

Василий расстраивается. Как и Ева, он ведет себя эмоционально. Но если Ева играет роль, то ее отец сразу дарит людям свое доверие. Его так и хочется обнять или потрепать за щеки. Милашка.

Не помню, когда последний раз видела подобный типаж мужчин. И видела ли?

– Ты себе хочешь помочь, – отрезает Лео. – Если она придет в чувства, то можно будет с чистой совестью уйти к своей подружке. А для меня нет ничего хуже, чем лицемерие, уж извини.

– Что ты такое говоришь? – еще сильнее обижается Василий. – Как маленький. Сначала настраиваешь против меня Еву, теперь Эллу, ты когда-нибудь успокоишься?

– О, конечно, ты ведь отец года. Знал, что дочь работает киллером, и жил себе весело, попивая вино среди писателей.

– Знал? – удивляюсь я.

Василий краснеет и горбится, уменьшаясь в размерах.

– Я знал далеко не все, Лео.

– Ты скрывал это, как послушная собачка, пока Ева нуждалась в твоей помощи. Господи, ты мог сказать мне! Мне!

– Я не виноват, что ты десять лет не мог сестру под носом разглядеть.

Лео игнорирует укол.

– А теперь ты завел себе любовницу и приходишь к матери, в глаза ей тут заглядываешь. Меня от тебя тошнит.

Я смотрю на Лео, открыв рот. Его никто и никогда не мог вывести из себя, у него одно мрачное лицо на все случаи жизни. Ни злости, ни радости. Только ухмылки, равнодушие и хмурость. А сейчас он в бешенстве. Весь как на иголках, утратил все хладнокровие. Мне казалось, что – настолько! – вывести его из себя просто невозможно.

С другой стороны, я понимаю Лео. Как Василий мог скрывать, что Ева жива? Стелла сказала ему молчать, и он молчал? Ева – его дочь! Он из-за нее в тюрьме отсидел, едва не растерзал ее насильника и при этом спокойно смотрел на то, что дочь превратили в машину для убийств?

Напряжение между мужчинами электризует воздух.

Стоило подождать в коридоре.

Я отступаю в сторону, сажусь рядом с Эллой. Ее лица не видно за водопадом каштановых волос, она смотрит в пол, но, когда я касаюсь ее плеча своим, – поворачивает голову. Я едва не вскрикиваю от неожиданности.

Элла поднимает взгляд. И будто что-то ищет в моих глазах, будто она меня хорошо знает и ждет каких-то важных слов, которыми я обычно ее успокаиваю, или сама сейчас что-то скажет, хотя не разговаривает много лет.

Затем она протягивает дрожащий кулак, упирается им в мою ладонь. Я принимаю от нее маленький предмет.

Ой!

Я уколола палец!

На ладони тонкий железный браслет в виде шипастой лозы.

– Это мне?

Она кивает с испуганными глазами. Я вдруг вспоминаю, что видела похожий браслет у Макса.

– Откуда он? – шепчу, пока Лео и Василий ругаются у окна.

Элла кивает на телефон у меня в кармане, сжимает ткань своего серого больничного платья, а потом качает головой, словно хочет предупредить о чем-то важном. Я пытаюсь вернуть браслет, но она его не принимает.

Кажется, просит меня унести его?

Почему?

Я поджимаю губы.

Лео и Василий по-прежнему спорят. Я чувствую себя лишней и встаю, чтобы уйти, но случайно задеваю подушку.

Подушка шлепается на пол. Я тарахчу извинения, отряхиваю ткань. Когда кладу обратно, то замечаю, что у края матраса лежит телефон. Странно. С каких пор в психиатрических клиниках разрешены телефоны?

Элла вдруг хватает меня за запястье и смотрит так измученно, словно я моряк, который нашел ее посреди океана и помогает взобраться на лодку. Мать Лео чем-то напугана. Ее ногти больно впиваются мне в кожу.

– Вы боитесь? – едва слышно спрашиваю я.

Однако Элла – словно кто-то вмиг переключил канал у нее в голове – возвращает лицу отстраненность, уходит в себя и вновь упирается взглядом в пол.

Не понимаю.

Она хочет меня о чем-то предупредить?

Наверное, стоит вспомнить, что я в психушке, да… Элла болеет шизофренией. Как еще она будет себя вести? Шизофреники постоянно кого-то боятся: то пришельцев, то людей-кактусов; паранойя преследования – один из первых симптомов начала заболевания. И все же… этот дурацкий браслет… где она его взяла? И почему хочет от него избавиться?

Никто не обращает внимания, что я выхожу из палаты. Лео и Василий выясняют отношения. Элла тонет в своей голове.

По коридору носятся несколько медсестер. Я чувствую запах лекарств, которые они несут на подносах, и слышу скрип досок под ногами. Где-то снизу кричат женщины. Вероятно, друг на друга. В соседней палате кто-то поет про трех белых коней высоким, истеричным голосом.

Надо бы завтра найти Макса. Спрошу у него про эти браслеты и про дурацкое приложение «Пеликан».

Элла не разговаривает много лет, но что мешает ей пользоваться телефоном? Браслеты не могут быть просто совпадением, они как-то связаны с приложением.

Второй вопрос: за пациентами клиники вообще кто-нибудь следит?

Я уже собираюсь отправиться к главному врачу, чтобы задать этот вопрос в лоб, но отвлекаюсь на уведомление в телефоне.

У тебя слишком много секретов, Эмилия. Секретами нужно делиться.

Какого хрена?

Опять неизвестный номер!

Я округляю глаза.

О. Мой. Бог.

Снова он?

Старалась не думать о маньяке, и он сам решил напомнить о себе?

Господи…

Я упираюсь плечом в стену. По телу проносится холодная волна, и я теряю равновесие. Сдавливаю в руке телефон, не отрывая взгляда от экрана.

А если это чей-то розыгрыш?

Вдруг я преувеличиваю?

Ага…

Кто-то пишет мне сообщения с нотками шизульки и оставляет послания на зеркалах, причем не только мне, но и Лео – а Кровавый Фантом именно так и преследует жертв перед смертью. Конечно, что здесь преувеличивать?

Новое уведомление.

Только я смогу тебя успокоить.

Все мои органы окончательно покрываются льдом и останавливаются.

Какого дьявола?

Хорошо, о посланиях жертвам я слышала, да. Но не о переписке. Видимо, какой-то придурок хочет меня напугать. Зато Лео точно преследует маньяк, он ведь забрался к нему в дом и разрисовал зеркало. Возможно, явился, чтобы убить Лео, но там оказалась я, и он решил прийти попозже?

Не понимаю, зачем Кровавому Фантому охотиться за Лео? Бессмыслица.

Я оглядываюсь.

Никого.

Решаю все-таки сходить к главному врачу, но, когда делаю шаг вперед, кто-то вцепляется мне в плечо – да так, что я визжу!

– Эй, эй, детка, – хохочет женщина в черной кожаной куртке. Я не сразу ее узнаю. – Что бы кто ни говорил, но визг – не лучшее наше оружие. Каблуком в глаз – куда эффективнее.

– Боже, вы последний человек на планете, кого я ожидала увидеть в таком месте, – удивляюсь я, пока женщина дружески хлопает меня по спине.

Августина Дилинкони. Смерть для мужского эго. И мать Дремотного. Женщина, которая способна набить морду любому, судя по ее мускулам, и починить мотоцикл или машину. Несмотря на грозный вид, она по-своему красива. Высокая брюнетка в татуировках. Насколько я знаю: у Тины своя сеть автомастерских.

– Я думала, что вы у нас в городе всего на пару дней и уже вернулись в Москву.

– Не. – Она весело подталкивает меня локтем, отчего я едва не пробиваю плечом стену. – Я здесь надолго. Бизнес без капитана идет ко дну. Надо привести филиалы в порядок.

– А почему вы в клинике?

– Тот же вопрос, – подмигивает она.

– Ах да, я с парнем, он кое-кого навещает.

– Вот и я за компанию. К тому же главный врач – мой хороший друг. Пришла чай с ним похлебать.

Кажется, тот ангел, который отвечает за мое везение, наконец-то вышел из запоя и решил хоть что-то сделать.

– Это просто невероятное совпадение, потому что я бы тоже очень хотела с ним поговорить… кое о чем. Если пойду с вами, он меня примет?

– Базару ноль. – Она вновь шлепает меня между лопаток.

Ну и тяжелая же у нее рука. Даже спина захрустела. Пока мы идем в кабинет, я держу дистанцию, боюсь, что из-за пылкости Августины выйду из клиники со сломанными костями. И оглохну. Шума от нее больше, чем от кастрюль при землетрясении.

В клинике прибавилось рисунков пациентов. Они творят прямо на стенах. В новом корпусе есть коридоры, где это позволяют, и коридоры, где чистота. Однако в старом корпусе всем плевать. Шизотворцы не ограничены.

Кабинет главного врача находится между двумя корпусами, и рисунки здесь только на одной из стен. Виктор говорил, что Ион разрешает пациентам многое, а еще, что за долгие годы работы он сросся с клиникой и ее старожилами, так что и сам уже недалек от пламени безумия.

Я замечаю довольно профессиональный рисунок с черной луной и людьми в красных капюшонах, отчего вспоминаю собрание «Затмения». По стене тянутся и многократно повторяющиеся символы якоря. Этот якорь вообще попадается часто.

По пути звонит бабушка, так что я остаюсь в коридоре перед дверью в кабинет Иона Крецу.

– Совсем не звонишь, – говорит бабушка обиженно, – забыла про меня. Жених небось появился?

– Бабуль, я через пару недель приеду на выходные, все расскажу, честно слово. Я щас на пару иду, позже тебе позвоню хорошо? О-о-чень тороплюсь. Прямо ужас.

– Буду ждать, милая, – ее голос странно дрожит, – ты только не забудь, пожалуйста.

– Да как же я могу забыть, – вздыхаю я. – Давай, я скоро перезвоню.

Я убираю телефон в карман. Надо позвонить бабушке, как выйду из клиники. Она будет сидеть над телефоном все это время и ждать. Я так забегалась, что вообще перестала ей звонить, надо бы приехать в станицу пораньше. Не нравятся мне ее хрипы в голосе. Мы с бабушкой одни в целом мире, и я не имею право забывать про нее.

Она – все, что у меня есть.

Я собираюсь постучать в кабинет, как что-то заставляет меня обернуться. Чувствую чей-то взгляд. Хотя в коридоре пусто. Я обращаю внимание на то, что здесь нет камер. Это любопытно. В клинике камер мало, и установлены они только в новом корпусе.

Боковым зрением я улавливаю движение. Парень, который за мной следит, не успевает убежать, и мы встречаемся взглядами.

– Привет? – говорю я, удивляясь количеству бинтов на нем.

Мумия какая-то.

Парень скрывается за углом.

Я решаю, что бежать вслед за пациентом психушки – не самая умная мысль.

Перед тем как зайти в кабинет, проверяю сообщения. Новых нет. Это радует. Я стучу в дверь главного врача. Слышу приглашение Августины и вхожу. За большим массивным столом – она, Адриан, Ион, а еще Клык – местный мышиный король, одетый в белую робу опасных пациентов. Видимо, что-то натворил, раз его обездвижили. Сидит скулит.

Кабинет пылает расцветкой так, будто его подожгли. Обои белые, но повсюду оранжево-алые картины с абстракциями, мебель темно-вишневая, вычурные статуэтки и разноцветные книги на полках шкафа. Обжигающее зрелище.

Пахнет полевыми травами и сигаретами.

В углу свистит чайник.

На вешалке висит новенькое мужское пальто черного цвета и еще одно – женское: пыльное, потрепанное, которое никто, судя по ткани, не носил годами.

Адриан мягко улыбается мне. Ион сидит с видом, будто кто-то дал ему подзатыльник. Августина кивает мне на стул рядом с Клыком, пациент начинает вопить:

– Она умре-ет, – он задерживает дыхание, – она умрет!

– Что? – пугаюсь я.

– Он думает, что выдыхаемый им воздух ядовит для людей, – поясняет Августина. – Напомни, как болезнь называется?

– «Бред Котара», – пожимает плечами Ион и делает глоток чая с молоком, после чего устало колотит ложкой по кружке.

Адриан наливает чай и мне.

На нем сегодня черная ряса, но этот цвет парню совсем не идет, его светлая аура с ним не сочетается.

– Молоко, сахар? – спрашивает он с улыбкой и касается моего плеча.

– Только сахар. Две ложки, спасибо, – смущаюсь я. – А почему, когда мы встретились в палате, он не боялся никого отравить?

– Клык положил в углах траву, которая якобы нейтрализуют его яд, – отвечает Ион. – И мыши, видите ли, единственные существа, невосприимчивые к его яду.

Клык сильнее надувает щеки. Весь красный. Рыжие волосы парня торчат, будто его ударило молнией, он еще и щелкает своими сточенными клыками.

Августина хлопает его по щекам. Клык начинает вопить и снова задерживает дыхание.

Я подпрыгиваю на стуле, когда ноги касается белая мышь. Клык кидается за ней и падает со стула. Адриан ловит его на лету, едва успевая, аккуратно опускает на пол, пока мышиный король взывает к милости богов над душами его несчастных зверьков. Потом Клык кряхтит и ползет гусеницей за мышью.

– Последний раз спрашиваю, куда ты спрятал телефон? – говорит Ион, хватая Клыка за шиворот. – Или твои мыши по очереди будут учиться летать с четвертого этажа.

Главный врач ловит за хвост белого мышонка и идет к окну.

Клык начинает вопить:

– Под доской в правом углу, – скулит он, – под доской он… только не Жужа… Жужу не надо! Лучше меня!

– Умничка, – хвалит Ион и развязывает руки Клыка. – А теперь ты выйдешь отсюда и покажешь врачам, которые тебя ждут у палаты, эту доску. – Клык бурчит и уходит. Ион ругается вслед, отдавая ему в руки мышонка: – И Рататуя своего забери!

Мне становится не по себе.

Психи. Маньяки. И Крецу. Я осознаю, что Ион одним взглядом способен придавить человека к полу, если пожелает.

– Вы чудовища! – рыдает Клык.

Ион устало захлопывает за ним дверь.

– Ненавижу понедельники, – бормочет он.

– Вы отбираете у пациентов телефоны? – спрашиваю я, делая глоток чая с жасмином.

– У пациентов не должно быть телефонов. На то они и пациенты.

– Отец хочет сказать, что для пациентов телефон опасен, – с разбивающей сердце улыбкой добавляет Адриан. – Не для всех. Но большинству запрещено их иметь.

– Особенно когда в городе разгуливают сектанты.

– Сектанты?

О как. Даже не пришлось рассказывать. Все уже в курсе.

– Некая организация создала приложение, через которое помогает людям советами и поддержкой, – говорит Андриан.

– Дерьмо они им в уши льют, – рычит Ион. – Думаешь, будь они реально такими благодетелями, искали бы себе адептов в психиатрической клинике? – Врач переводит на меня психованные глаза в черных кругах. Он явно не высыпается. – Секты ищут уязвимые слои населения. Некоторые и в онкологических отделениях разгуливают. Ненавижу секты! И всю эту религиозную туфту.

– Отец… – Адриан смотрит на него из-под коричневых ресниц.

– Прости, – вскидывает руки Ион и закатывает лазурные глаза. – Ты знаешь, о чем я, знаешь, черт возьми. Ах, прости, хрен поймешь, как выругаться, чтобы не оскорбить сына. Так-то я и сам набожный. Вот. – Он берет с верхней полки книгу, которая оказывается Библией. – Много раз читал, между прочим! Спал над ней, просыпался и читал опять. На заказ сделана. А почему? Потому что я очень набожный человек.

Я поражаюсь, какая красивая у Библии обложка. Она украшена драгоценностями и позолотой, толстая и тяжелая, с фигурами ангелов на обрезе.

– То, что ты читал Библию, не делает тебя набожным, пап, – смеется Адриан так нежно, что хочется его сфотографировать и оставить на память как нечто заряжающее позитивной энергией.

– Много ты знаешь, – злится Ион, закуривая.

– Сменим тему, а? – предлагает Августина.

Этот разговор заставляет ее зевать.

Она ковыряет замок на высоких, массивных кожаных ботинках с ремнями и шипами. Ей бы обсуждать мотоциклы или бои без правил. Книжку она последний раз читала, скорее всего, в школе. Обычно Августина проводит время за экстримом и боксом. Она мастер спорта. Дремотный рассказывал, что ее квартира в Москве заставлена кубками.

Адриан добавляет мне кипятка в чай.

– Не могу я ни о чем думать, – возмущается Ион, махая руками. Пепел от сигареты разлетается по комнате. Главный врач фыркает и идет курить у окна. – Эти твари всю клинику на уши подняли. Пациенты отказываются от лекарств. Им, видите ли, приложение помогает куда больше, чем реальное лечение. Все тут спятили!

– Пап, это психиатрическая клиника, – улыбается Адриан.

– Только ради этих двоих сюда и прихожу, – хихикает Августина, вмиг напоминая мне Дремотного: у них похожие манеры.

– Где пациенты берут телефоны? – уточняю я.

– Да кто как, – говорит Ион. – Кому-то родственники приносят, хотят быть на связи, а кто-то получает мобильник от местной банды мажоров. Неприкасаемые уродцы. Всю кровь мне выпили. Сыновья влиятельных людей, делают что хотят, но ты, Ион, лечи их, ты же лучший, ты справишься! А я старый человек! Мне нельзя нервничать! Нельзя! – Он тушит сигарету в цветочном горшке. В земле не меньше пяти окурков. – Мне на пенсию пора, ясно? Только и там мне не будет покоя. Да и чем мне заниматься? У меня даже внуков нет. Не стану я дедушкой из-за этого, – он машет в сторону сына, – из-за вот этого белобрысого чуда в перьях. Священником он захотел стать, ага, не женившись. Повесил на себя обет монашеского безбрачия. Быть мне всю жизнь одному, никакой радости, сына воспитал, а он мне внука не дает.

Я уважительно окидываю взглядом Адриана. Мне кажется, что мужчина, который добровольно отказался от секса на всю жизнь, это либо сумасшедший, либо святой. И раз Адриан не сумасшедший… то вау-вау…

– Пап, ты все еще можешь с кем-нибудь познакомиться, – пожимает Адриан плечами. – Найди себе подружку.

– Сынок, мне шестьдесят лет. Следующим, кто увидит мой член, будет патологоанатом.

– Какая пессимистичная у вас тут атмосфера, – хохочет Августина, откидывается на стуле и закладывает руки за голову. – Эми, ты же хотела что-то спросить у Иона.

Я мычу в ответ несвязанную чушь, потому как вижу на тыльной стороне ладони Августины… ожог. В форме полумесяца. Такой же я видела у человека на собрании «Затмения».

Какого черта?

Адриан замечает мое замешательство и склоняется ближе, пока Августина с Ионом возвращаются к обсуждению телефонов в клинике.

– Все в порядке?

Я проглатываю ставший в горле ком.

– Ам… да, – киваю.

– Ты извини моего отца, – говорит Адриан, протягивая мне шоколадку, – он очень нервный. Всегда таким был, а как моя мать умерла, так совсем разошелся.

– Соболезную. Давно умерла?

– Больше десяти лет прошло. Отец так и не оправился. Вон… видишь пальто на вешалке? Это ее. Со дня смерти висит там. Не разрешает трогать. И ты еще его дом не видела. Там целый музей, посвященный ей.

Я округляю глаза.

– А ты… как ты?

– Я знаю, что она в лучшем мире, – заявляет Адриан так, будто пытается убедить самого себя.

– Хочется надеется. Я потеряла родителей совсем маленькой… я понимаю. Ты правда не можешь жениться?

– Нет. Есть несколько путей, перед тем как стать священником. Либо жениться, либо дать обет безбрачия. Я выбрал второе.

– Но ты так молод…

– У каждого свой путь. – Адриан убирает с лица светлые пряди, его серые глаза блестят.

– Но почему? Ты ведь мог жениться.

– Я не нашел ту, с кем хотел бы провести всю жизнь. Была одна девушка… но мы не могли быть вместе. К сожалению, мое сердце навсегда принадлежит ей. Теперь-то уж точно. – Он невесело смеется. – Кроме того, женатые священники никогда не будут выбраны в епископы, митрополиты или патриархи. Эти саны лишь для представителей черного духовенства, для монахов.

– Я не знаю, что и сказать. Ты удивительный человек.

– Спасибо. – Его щеки слегка краснеют, он медленно спускается взглядом по моей руке. – Но я обычный. Просто я посвятил жизнь помощи людям.

– Эми, детка, так о чем ты хотела поболтать с Ионом? – настаивает Августина, подозревая, что я стесняюсь.

А я ведь хотела сказать о телефоне Эллы. Но вдруг его Лео ей дал? Тогда лучше сначала спросить у него, а то останусь виноватой. Да и теперь меня куда больше волнует этот дурацкий ожог на ладони Августины. Я видела такой же. Уверена на сто процентов!

– А как вы все познакомились? – спрашиваю я.

– С ним вот в роддоме… вылез из мамки, лысенький и кричащий.

– Отец, умоляю. – Адриан закрывает лицо ладонью.

– А у меня муж был дебилом, – зевает Августина, – папаша Руслана. Нет, сначала он был прикольный мужик, а потом стал носить соль в карманах и прятаться от какой-то старухи, которая якобы хотела сожрать его лицо. Как там вы называли его болезнь, док?

– «Бред Фреголи».

– Не знаю, зачем он солью себя посыпал. Видимо, думал, если он будет слишком соленым, злая старуха его не сожрет.

– Да призрака ее боялся, – отмахивается Ион. – Соль якобы их отпугивает.

– Словом, брак у меня был веселый. – Она издает ироничный смешок. – Жаль, Руслан без отца остался. Муженек в окно вышел из-за страха перед старухой. Так что ты хотела спросить у Иона?

Я не сразу перевариваю историю любви Августины. Бедный Дремотный. Он не говорил, что случилось с его отцом.

– Эм… ну, хотела сказать, что не только у вас в клинике происходит странное. Студенты тоже сидят в этом приложении. Хотела… мм… спросить у вас о том, как вытащить человека из секты. Один мой друг, кажется, связался с ними.

– Студенты и школьники, да, свежее мясо, – кивает Ион. – Неудивительно. Как я уже сказал, секты ищут жертв среди уязвимого населения. Как у твоего друга с психикой? Может, что-то случилось недавно?

– У него убили отца.

– А, ну это золотая жила для секты.

– Почему вы думаете, что это секта? Может, кто-то действительно хочет помогать людям, – вступается Августина. – Ничего плохого ведь приложение не делает. Они всего лишь общаются с человеком, поддерживают. Я спрашивала тех, кто в нем сидит, зачем им это. Так вот у них там кураторы, которые оказывают психологическую и реальную поддержку. Потом ты вливаешься в общую компанию, где вы уже помогаете друг другу. Мне подобное, конечно, не понять, но… что здесь плохого? Они не танцуют у костров, не жрут наркотики, не вредят себе и другим. Может, стоит поинтересоваться у пациентов, что дает им это приложение, а не запрещать?

– Тина, дорогая, – Ион нервно трет переносицу, – ты думаешь, что секту так легко распознать? Хрен! В этом и проблема. Каждый думает, что он умный, что он не попадется на крючок, ожидает, что сектанты выглядят как психи, приходит на собрание, думая, что там будут петухов в жертву приносить. Только вот этого не будет. Там будут хорошие, милые люди, которые говорят очень умные вещи. Там настоящие профессионалы. Как и в этом вонючем приложении. Ты не заметишь, как эти люди станут твоими друзьями, как купят тебя искренней заботой, любовью, вниманием и внушат, что ты элита. Заметь, в приложение не пускают всех подряд. Только избранных. Им приходит гребаное приглашение, видите ли. Они тщательно подбирают себе людей. Находят уязвимых. И ищут ключик к их разуму. Давят на больную мозоль. Одиночество. Боль утраты. Отношения в семье. Смерть близких. Что угодно.

– Но что секта им дает? – спрашиваю я. – Им же потом все запрещают.

– Сброс с плеч ответственности. В культе дают четкие ответы на вопросы. Это добро. А это зло. Но важно, чтобы человек сам решил принять идеологию. Секта или культ становится для тебя всем.

– Но как вытащить кого-то оттуда?

Потирая золотой крест у себя на шее, Адриан, как и Августина, скрестившая руки на пышной груди, упирается взглядом в стол, но будто видят перед собой что-то совсем другое.

– Уж точно не словами: ты, придурок, в секте, опомнись. Особенно если он там давно. Человек начнет сопротивляться, ты же заявляешь, что все его взгляды на жизнь – туфта, а бедняга, возможно, душу отдал этому делу. Наш мозг не любит признавать ошибки. Поэтому мы сохраняем, скажем, токсичные многолетние отношения, ведь «я столько вложил в этого человека». А кто-то идет в секты и культы из-за близких: родственников и любимых… тогда придется выбирать, что важнее? Может, вы и правы. И создатели этого дерьма не желают никому зла. Но где гарантии? Слишком быстро приложение набирает популярность.

– Хорошо с вами, но мне пора. – Августина энергично хлопает меня и Адриана по спине. – Мой красавчик уже распереживался в коридоре, сообщениями закидал.

Я замечаю во взгляде женщины какую-то недобрую искорку, смотрю на ее ожог и задумываюсь: а если в тот день… вдруг это была она? Что, если Августина меня видела и это она пишет сообщения?

Но это бред!

Августина не похожа на членов «Затмения». С другой стороны…

Лео тоже не похож, но он один из них.

Я подскакиваю за Августиной, чтобы проследить, прощаюсь с Адрианом, который сидит с опустошенным видом, и Ионом, который не понимает, куда я так рванула.

Догоняю Августину в коридорах. Слежу из-за угла. Попутно отбиваюсь от пациента, который хочет понюхать мои волосы. Вскоре я позволяю это делать… потому что теряю дар речи.

К Августине подходит грустный Василий Чацкий.

И они целуются.

Глава 24

Покайся…

за сестру и двор, крутой адвокат стреляет в упор…

Вот дьявол!

Я стою с открытым ртом. Не верю в происходящее. Августина и есть подружка отца Лео? Та самая, которую Лео терпеть не может? Обалдеть!

Августина прекращает целовать Василия и поворачивает голову в мою сторону. Я отпрыгиваю обратно за угол. Ее взгляд оставляет на коже зудящий отпечаток, словно я узнала нечто страшное, хотя люди всего лишь целуются, что тут плохого?

Черт… а если… если Лео не любит Августину не из-за матери? Возможно, он знает, что она член «Затмения»?

К тому же раз Августина с его отцом, то она могла забраться к Лео в дом сегодня, позаимствовав ключи у Василия, могла дать Элле этот дебильный браслет – я опускаю руку в карман, касаюсь шипов на железной лозе – и она могла написать мне те странные сообщения, когда я вышла из палаты. Вдруг «Затмение» придумало новую схему убийств грешников? Вдруг они преследуют Лео, чтобы запугать? И поэтому он ничего не делает. Он знает, кто ему угрожает. Лео был невероятно спокоен, когда маньяк оставил ему послание. Так не бывает. Это чересчур – даже для холоднокровного Шакала. К нему забрались в дом, господи!

И единственное, что он сделал: стер надпись с зеркала?

С другой стороны, это ведь Лео…

Я не удивлюсь, если он в ответ на «Покайся», напишет рядом: «Пошел на хрен».

Шакала подобным не запугать.

И все-таки.

Что… если Кровавый Фантом и правда кто-то из «Затмения»?

– Эми? – раздается знакомый ласковый голос за спиной.

– Виктор? – удивляюсь я, разворачиваясь. – Боже, как я рада тебя видеть!

Я вмиг обнимаю своего друга, и он едва не роняет коробку с шоколадными пирожными. Его коричневая шляпа падает на пол: я так крепко вцепляюсь в мужчину, что сбиваю ее с его головы.

Виктор за время нашей дружбы умудрился стать для меня чем-то вроде спасательного круга посреди бушующего океана. Когда он рядом, внутри загорается маленькое солнце. Как бы слащаво это ни звучало, черт, я так чувствую.

Я поднимаю шляпу, отряхиваю и надеваю на взъерошенные русые волосы Виктора.

– Ты что здесь делаешь, солнце мое? – Он приобнимает меня свободной рукой и дружески трясет. – С Лео приехала?

– Я-то да, а ты что здесь забыл?

Виктор не успевает ответить, потому как к нам подлетает Кальвадос в рваных джинсах и радостно восклицает:

– Эмилия, моя любимая кнопка!

Он поднимает меня над полом, обнимая.

– Тут весь город собрался?

Я пытаюсь выбраться из огромных ручищ лысого мужчины. От него ужас как несет коньяком.

– Мой милый клопик, как ты? – тарахтит Кальвадос. – Никто не обижает?

– С чего ты такой дружелюбный? – сдавленно спрашиваю я, осознавая, что он видел, как я обнимала Виктора, и решил, будто я со всеми такая.

– А я тебя обидел в прошлый раз? Да ну, ты чего, малышок, разве обидел? В мыслях тебя обижать не было. Ты это, слушай, если будут какие-то проблемы, звони мне, – он выхватывает мой телефон из кармана и забивает в книжку свой номер, – я всегда помогу. Как штык буду. Ночью, утром, да похрен когда. Звони, разноглазик, когда угодно.

– Да что с тобой? – Я вырываю телефон.

– Я ж не знал, что ты дочь Лиса! И этот бурдюк желтоглазый не сказал. Он самое важное никогда не говорит, пудель. Малая, я с твоим отцом раза три сидел на нарах. Мы с ним как одна семья. Ты мне, знаешь, ты же моя, считай, крестница, сечешь? Лисичка моя разноглазая. Офигеть. Глаза у тебя один в один как у него, а я не признал!

– Ну прекрасно…

– Дочь вора в законе стала юристом, вот это реально охренеть не встать, – хохочет он с хрипом.

– Так, Владос, шуруй отсюда, – хлопает его по спине Виктор.

– А как же веселые тюремные истории про ее батьку? Короче, пошли мы как-то в душ и…

Виктор дает ему локтем в плечо.

– Оставь их при себе. И вот, держи, – он отдает Кальвадосу коробку с пирожными, – это для мамы Евы. Защищай, как собака будку. А пока оставь нас вдвоем. Нам надо поговорить.

У меня вдруг появляется миллион вопросов к этому лысому качку, но Виктор берет меня под руку и отводит в сторону.

– Он правда знал моего отца?

– Лиса все уголовники знали, – пожимает плечами Виктор. – Эми, мне нужно тебя кое с кем познакомить, ну, ты как бы знакома, но надо организовать знакомство еще раз.

Он ведет меня к лифту. Первый раз вижу Виктора до того нервным. И он никогда так не смущался. У него даже щеки покраснели. Янтарные глаза широко раскрыты, словно в их хозяине разрастается секрет, который занимает все тело и выдавливает глаза наружу.

– Познакомить меня с кем-то в психушке? Так себе перспектива. И с каких пор ты навещаешь Эллу? Да еще и с пирожными.

– Вот об этом и хочу поговорить, радость моя. – Он пытается подобрать слова, кусает губы. – Интересная ситуация сложилась, мм, очень интересная. Мне нужно многое тебе рассказать. Только пообещай не бить меня сразу, побьешь в конце моей душещипательной истории, идет?

Виктор весь колыхается, точно студень.

– Боюсь, мне тоже есть что тебе рассказать. – Я тру свое плечо.

– У нас секреты друг от друга, – улыбается Виктор, подмигивая бровями. – Вот так и теряют друзей.

Он шаркает ботинком и чешет затылок.

Я хочу измерить Виктору температуру, но у лифта к нам подходит Лео. Судя по лицу, он меня обыскался. Я вспоминаю, что отключила звук на телефоне, когда зашла в кабинет главного врача, и забыла включить.

Гадство.

На экране десять пропущенных вызовов. Девять от Лео. Один от бабушки. И сообщение с незнакомого номера.

Остерегайся тех, кто решил заслонить солнце, они заберут тебя с собой во тьму…

Господи…

Я хочу показать Виктору сообщение, но Лео резко прижимает меня за талию к себе. Я роняю телефон. Лео подхватывает его в воздухе – даже не дернувшись! – и кладет мне в карман.

Чертов ниндзя.

Лео смотрит на Виктора безразлично. С тем самым выражением лица, хуже которого я не встречала. Когда он так делает, то чувствуешь себя призраком: взгляд малахитовых глаз словно пронзает насквозь и сравнивает с пустотой. Лео молчит. Он очень-очень злой. И меня это пугает. Потому что обычно Виктор в ответ иронично улыбается, а сейчас его будто по затылку ударили.

– Леонид, – медленно произносит Виктор. – Какая чудная встреча.

– За таблеточками пришел? – хмыкает Лео.

– Я и мои голоса в голове как одна дружная семья. Не хочу с ними расставаться.

– Последнее время тебя стало слишком много в моей жизни, ты так не считаешь? Вот, скажем, вчера. Мне звонил Глеб. И говорили мы о тебе…

– Что-то случилось? – Я перевожу взгляд с Виктора на Лео.

– Случилось. Эта сволочь подписала себе смертный приговор.

– Уже успел наябедничать? Глебка, Глебка… годы идут, а парень не меняется. Нет бы в школе хоть раз мне врезать в ответ, когда я его в угол загонял, так нет… он все тебе бежал жаловаться. Хотя ты был младше.

Лео вцепляется в воротник коричневого пальто Виктора. Я ахаю. Хватаю Лео за плечо.

– Где она? – рычит Лео.

– Успокойтесь, месье Чацкий. – Виктор сдается, поднимая руки. – Она в подвальном этаже.

– О ком вы? – Я пытаюсь оторвать их друг от друга.

Дзынь! Открывается лифт. Пока две медсестры проходят мимо, Лео отпускает Виктора, а потом толкает его в кабину. Я не успеваю забежать следом. Лео меня не пропускает, закрывает дверь лифта.

– Сволочи! – ругаюсь я и бегу к лестнице.

По пути мне преграждают дорогу три парня в черных кожаных куртках. Один из них следил за мной у кабинета главного врача. На их запястьях железные браслеты из шипастой лозы. Самый высокий из них облизывает губу, и я замечаю, что у парня разрезан язык, как у змеи. Его товарищ по-прежнему весь в бинтах. Я расталкиваю всех и несусь по лестнице. К счастью, эти психи меня не держат.

И почему они разгуливают по больнице?

В подвале тусклый свет, который робко ютится в углах, запах штукатурки и мышей. Я бегу по пустому коридору, пока не нахожу Лео. Напротив него стоит Виктор и…

Ева?

Девушка расслабленно сидит на полу, облокотившись спиной о стену, крутит между пальцами кривой нож.

– Ты самая настоящая гнида, – выговаривает Лео, разрезая Шестирко взглядом.

– Все не так, как ты думаешь, – оправдывается Виктор. В его голосе нет тех веселых, ироничных ноток, какими он любит сопровождать свои слова. – Не знаю, что наплел Глеб, но это явно не то, что на самом деле.

– Расскажешь мне на том свете.

Лео достает пистолет из-под пальто и наводит на Виктора.

Глава 25

Семейные посиделочки в заброшенном подвале…

– Хватит, пожалуйста, успокойтесь! – требую я. – Что происходит?

– Чацкий, давай без глупостей, а? – устало предлагает Виктор и тоже достает из-под пальто пистолет.

Ева встает между парнями, закрывает Виктора собой, из-за чего мои глаза едва на лоб не переезжают. Эта маньячка защищает того, кто должен ее посадить? Прелесть.

На ней растянутый белый свитер, светло-желтые лосины и белые сапоги. На плече лежит растрепанная золотистая коса.

– Отойди, – приказывает Лео. – Ты понятия не имеешь, с кем связалась!

Под пристальным взглядом Евы Виктор послушно прячет пистолет обратно за пояс.

– Зато ты связался со мной. И с тем, что принадлежит мне, – раздраженно отвечает блондинка. Несколько шагов. Разворот. Я не успею моргнуть, как Ева выбивает ногой пистолет из рук Лео, а потом мило улыбается и говорит: – Виктор мой. Ты не имеешь права тыкать в него пистолетом. – Она поворачивает голову на Виктора и фыркает. – Как и ты не имеешь права стрелять в странного человека, который называет себя моим братом, ясно?

Я поражаюсь тому, насколько Ева быстрая! Кажется, что она может задуть свечку и оказаться в кровати раньше, чем комната погрузится в темноту. Ее движения отточены до совершенства.

– В смысле он твой? – хмурится Лео. – Что это значит?

– Что он мой, – подмигивает Ева и переводит взгляд на Виктора. – Ты ведь не против, Совеночек?

– Как пожелаешь, – пожимает плечами Виктор.

Ева и Лео смотрят в зеленые глаза друг друга. Он – равнодушно, хотя мечтает разорвать Виктора на ниточки, а она – с улыбкой до ушей, хотя поводов для веселья мало. Я уверена, что Ева использует улыбку как оружие. Так она способна свести противника с ума. Ни враг, ни друг не понимают, что творится в ее голове на самом деле.

– Из-за тебя я не увидела маму, – обижается Ева и надувает пепельно-розовые губы. – А я, между прочим, ей пирожных напекла! Я. Напекла. Гребаных. Пирожных!

– А мне никто ничего не хочет объяснить? – осторожно вмешиваюсь я и бурчу на Шестирко: – Ты теперь дружишь с маньячкой? И ведешь ее не в тюрьму, а на свидание с мамой? В прошлом году она пыталась тебя убить!

Виктор чешет затылок.

– Дружишь? Мы живем вместе, – заявляет Ева, пока Виктор исследует взглядом трещины на стенах.

– Чего? – восклицаю я одновременно с Лео.

– Все не так ужасно, как ты думаешь, солнце, – успокаивает меня Виктор. – Я все объясню, когда мистер Мрачное надгробье успокоится. Ева безобидна.

– Солнце? – с кривой гримасой уточняет Ева.

– Да… безобидна, как маленький Сатана в детском садике, – ужасаюсь я. – Она людей на куски расчленяла, а ты готовишь ей яичницу по утрам?

– Круассаны, – поправляет Ева.

– Ты живешь с ним? – выговаривает Лео, словно каждая буква этой фразы ядовита. – Только не говори, что ты и спишь с ним.

Кулак Лео сжимается до хруста.

– Пробовали, но не смогли заснуть, все обычно заканчивается тем, что я спускаю с него штаны и…

Виктор подскакивает к Еве и закрывает ей рот, как ребенку.

Мне рот никто не закрывает, так что я открываю его в свое удовольствие, но звуков не издаю, лишь смотрю на них всех удивленно.

Ева спит с Виктором? Если да, то мне это ой как не нравится. Шестирко, конечно, чертов гений, им тяжело манипулировать, но это и не нужно, ведь Ева – безупречная красотка, которая легко вскружит ему голову, и не спасет его даже IQ Эйнштейна. Мозг просто отключится, такая уж биология.

А что Ева в нем нашла?

Зачем он ей?

У меня леденеют пальцы, когда осознаю, что Ева не помнит прошлого, она не знает, что Виктор натворил. Что будет, когда это вскроется? Кто-то обязательно ей расскажет.

Вдруг она так взбесится, что убьет Виктора?

После заявления сестры Лео сначала застывает, затем намеревается накинуться на Виктора, машет Еве рукой, чтобы она ушла с дороги, пропустив его к объекту избиения.

– Братец, я не листик, – вскидывает бровь Ева и скрещивает руки на груди. – Меня потоком ветра с дороги не сдуешь.

– Я хочу поговорить с Шестеркой. – Лео пытается обойти Еву. – А потом нас ждет долгая беседа с тобой. Как ты могла просто взять и исчезнуть?

– Взяла… и исчезла. Пуф! И всё.

Лео сдается. Делает шаг назад.

– Но почему? – По его лицу пробегает тень отчаяния и тоски. – Что я тебе сделал?

– Мм… – Она прикладывает палец к губам в раздумьях, постукивает. – Давай вспомним. Ага, ага, так. Ты утащил меня в другой город против воли. Держал там, пока я не сбежала. Я вернулась и спряталась, чтобы «Затмение» от меня отстало, а ты хочешь, чтобы я к ним вернулась? – Она качает головой и насмешливо цокает, при этом хлопает ресницами, точно невинный ангелочек. – Так себе братик… плохой, плохой братик…

– Я сам хотел и хочу спрятать тебя от «Затмения»! Я тоже мечтаю от них избавиться, пойми ты! – злится Лео.

Они ругаются и ругаются.

Я стою в стороне, осознавая, что лучше не вмешиваться, пока они все не остынут.

Один черт, ничего не понимаю, и объяснять мне никто не собирается.

Ева, значит, давно уже нашлась? И Стелла была права. Виктор знал, где она. У него дома, твою мать! Что вообще происходит? Что у него с Евой? Почему они вместе живут? И почему Ева называет его Совенком?

Пока я размышляю, слушая споры троицы, – облокачиваюсь о сырую стену, на которой царствует зеленая плесень. На сером бетоне рисунки в виде якорей, они ползут по стенам в разных местах, будто щупальца. Одни нарисованы краской, другие вырезаны чем-то острым.

Я встаю. Иду вдоль стены в поисках новых рисунков. Они словно куда-то ведут, потому что на перекрестке коридоров якоря сворачивают и остаются лишь на одной стороне. Я замедляю шаг. Темно. Прохладно. Тяжело дышать. Здесь явно не проветривают. Достаю телефон, чтобы посветить на стены и найти выключатель, делаю шагов десять в темноту, но выключателя так и не нахожу. Зато якоря по-прежнему тянутся по стенам, точно какая-то сыпь. Иногда я задеваю ногами стеклянные бутылки, катающиеся по полу, пакеты, натыкаюсь на ржавую инвалидную коляску. Ох, с каким мерзким скрипом она отъезжает! Вижу за ней окно и отодвигаю тяжелую занавеску в надежде запустить свет, но стекло заколочено досками.

Похоже, я в старом корпусе.

Черт. Видимо, здесь вообще нет света. Какой-то заброшенный коридор. Всё в пыли и паутине. Для приличия могли бы и уборщиц прислать.

Впрочем, мое приключение быстро заканчивается.

Я упираюсь в расцарапанную стену.

По пути были двери, но, во-первых, они ведут в старые палаты, во-вторых, они заперты и там явно никого нет, в-третьих, якоря их огибают и ползут дальше.

И что я надеюсь найти, интересно?

Я подсвечиваю стену, в которую уперлась, экраном телефона. Рисунков нет. Зато есть… крест?

Алый крест?

Я вдруг слышу скрежет за спиной. Кто-то открыл дверь заброшенной палаты.

О господи!

Вмиг обернувшись, я свечу телефоном в темноту, но никого не вижу. Кроме двери. До этого она была закрыта, а теперь распахнута и с жутким скрипом качается.

И о чем я думала, когда шла в заброшенный коридор психиатрической клиники? Как я вообще решилась сюда прийти?

Молодец, Эми.

Полное отсутствие инстинкта самосохранения.

Идти больше некуда, поэтому я начинаю двигаться обратно, ругаясь про себя, что ни Лео, ни Виктор даже внимания не обратили, что я ушла. Ева полностью переключила их на себя. Вертихвостка.

А что, если… не случайно?

Я чувствую, как кто-то хватает меня за руку, и открываю рот, чтобы завизжать, но этот кто-то закрывает мне рот ладонью.

Незнакомец прижимает меня к стене.

– Ты с ними? – шипит он мне на ухо.

Я мотаю головой.

С кем? С Евой? С Лео? С Виктором?

От мужчины пахнет спиртом.

– Ты была там… ты была с ними…

Я чувствую, как шипы его браслета впиваются мне в подбородок.

– Ты одна из них, – все шипит он, надавливая локтем на мою шею.

– Нет! – хриплю я.

И трясу головой что есть сил.

Слышу голос Лео. Он где-то рядом…

Парень отталкивает меня и вмиг исчезает. Я хватаю ртом воздух и бегу к свету, пока не врезаюсь в Лео.

– Эми, Эми, спокойно, – утешает Лео, заглядывая мне в глаза. – Что случилось?

К нам подбегает Ева.

– Там… Кто-то напал на меня!

– Пациент?

– Не знаю, – скулю я.

Ева уходит в темноту коридора, но вскоре возвращается, пожимая плечами.

– Никого. Может, какой-то псих из палаты удрал и разгуливает, но сейчас его там нет.

– Не мог же он сквозь землю провалиться, – удивляется Лео.

– Пошли отсюда, пожалуйста, – прошу я, обнимая его.

Лео ведет меня к лифту. Там у дверей стоит Виктор и хмурится, разговаривая с кем-то по телефону. Похоже, у него пропадает сигнал. Когда мы подходим, он с воодушевлением выдает:

– Новое убийство. Всего полчаса назад.

Ева радостно хлопает. Лео окидывает ее нравоучительным взглядом.

– Я хочу поехать на место преступления с тобой, – прошу я.

– Боюсь, Фурса опять будет нервы мотать, солнце.

Еве не нравится, что Виктор называет меня солнцем, она театрально задирает нос.

– О, не будет… – отмахиваюсь я, – не в этот раз. Поверь.

– Ты успела с ним подружиться?

– Не то слово.

Лео молчит. Просто смотрит куда-то в черную пустоту коридора. Виктор удивленно моргает. Не стоит ему рассказывать о том, что Фурса пытался меня изнасиловать. По крайней мере, не сейчас.

Тем более… будет ли там вообще Фурса? Если Лео его убил, то… тогда Виктору точно нельзя знать, что со мной произошло. Он сразу догадается, кто избавился от следователя.

Остается надеяться, что Фурса жив.

– Я с вами, – твердо заявляет Лео.

И его, и мой взгляд возвращаются во тьму заброшенного крыла. Мы оба явно размышляем об одном: вдруг на меня напал не просто сумасшедший пациент?

Глава 26

Убийца, который никогда не убивал…

– Сегодня твой счастливый день, солнце, – воодушевленно заявляет Виктор. – Сможешь посмотреть на труп. Почти свежий. Красота.

Пока мы с Лео сидели в «Лексусе», который он припарковал в квартале от места убийства, Виктор ходил на разведку. Коллеги из следствия сказали Шестирко, что Фурса не приезжал. Он вообще не отвечает на звонки.

У меня внутри все заледенело от этой новости, ведь скоро следователя начнут искать, и коллеги поймут, что он не в запой ушел, а пропал без вести. Его труп найдут. Теперь я знаю, что это не «если найдут», это «когда найдут». Сомнений не осталось.

Я потираю руки в попытке согреться, рассматриваю кладбище за домами. Ужасный район. Как можно жить рядом с покойниками?

Меня трясет и знобит. Я стараюсь это скрыть. Лео не убивал Фурсу… не убивал. Его никто не посадит.

А если посадят?

Из-за меня.

Не за то, что он был киллером «Затмения», нет-нет – его запрут в клетку из-за меня, за то, что он в очередной раз спас мою задницу.

Меня словно бьют кулаком в грудь, и я сижу, задыхаясь и скручиваясь изнутри, но сохраняю на лице равнодушие. Виктор не должен увидеть, что я боюсь, ему нельзя знать правду.

Лео. Защищал. Меня.

Это все случилось из-за моей глупости.

– Я возьму тебя с собой как помощницу, – говорит Виктор и переводит взгляд на Лео: – Тебя пригласить не могу, красавчик, уж извини. Если я приду изучать место преступления с главным подозреваемым, меня не поймут. А меня и так никто не понимает. Я, знаешь ли, слегка сумасшедший для них. Так что… нет. Точно нет.

– Интересно, почему они так решили? – саркастично уточняет Лео, не поворачивая головы.

С тех пор как мы приехали, он непрерывно смотрит прямо, о чем-то размышляя.

– Дашь нам пять минут? – спрашиваю у Виктора. – Нужно кое-что обсудить.

– Подожду у ворот.

Виктор подмигивает и закрывает дверь «Лексуса» с моей стороны.

– Хочешь спросить про Фурсу? – хмыкает Лео, постукивая пальцами по рулю.

Внезапно выражение его лица становится непривычно виноватым.

– Я должна знать, что ты с ним сделал.

– Зачем? – едва ли не раздраженно спрашивает Лео, как будто теряет над собой контроль, который так много для него значит.

– Чтобы понимать ситуацию!

– Ситуация следующая: сейчас мы прощаемся, – произносит он хрипло. – Я уезжаю. И больше мы никогда не видимся.

Лео продолжает избегать моего взгляда. Кожа на руле скрипит под его пальцами: до того крепко он вцепился.

– Что?

Мой желудок опускается куда-то вниз.

– Мне пора, Эми, – вздыхает Лео. – Меня держала только Ева. Я хотел забрать ее за границу, но она дала понять, что никуда не поедет. Я не могу ей указывать. Это ее выбор. Однако мне нужно ехать, пока «Затмение» вновь не… – Он поджимает губы, потом кусает их, уже не в силах сдерживать ураган, разрывающий его изнутри. – В общем, я… должен ехать.

Горло сжимается, и я не способна выдавить из себя ни слова о том, как возненавижу Лео, если он опять сбежит. Приходится перевести тему, чтобы вернуть голос и успокоить дыхание:

– Ты не рассказал Еве, что Виктор сделал в школе?

Пока Лео смотрит вдаль, я внимательно разглядываю его, наслаждаясь тем, как лучи закатного солнца касаются его аристократичного лица с красивыми, ровными и тонкими чертами, его жестких губ и щетины, каштановых волос. Сейчас Лео кажется мне особенно красивым. Видимо, потому что я уже чувствую горечь скорой потери, страх, что я отныне его не увижу. Он загадочен, холоден, далек и недоступен, как редкий экспонат под стеклом в музее, когда на самом деле этот экспонат горяч и взрывоопасен. Я вспоминаю наш поцелуй утром, как ладони Лео скользили по моему телу в душе, как он шептал мне на ухо, чего хочет.

У меня захватывает дух от этого мужчины.

И одновременно я ненавижу его за то, что он со мной делает, за то, сколько боли он мне причинил и собирается уничтожить меня вновь.

– Нет. Я сказал Виктору, чтобы он сам ей признался. Или расскажет Глеб. Не хочу лишать ее единственного друга, когда ей и так несладко. Не знаю, что между ними происходит, но вижу, что она стала более открытой, и на это явно как-то повлиял Виктор. Пусть он сам поведает правду. Если скажу я, то ей будет куда больнее… кажется, он ей нравится в очень глубоком смысле этого слова.

Я замечаю, как изменился настрой Лео по отношению к Виктору. Несколько часов назад он расчленить его хотел, а после разговора с сестрой гнев вдруг утих. Что Ева ему сказала, интересно?

– Не думаю, что Виктор позволит себе быть с ней, не рассказав о прошлом. Он не такой человек. Может, и был сволочью, но изменился.

Да и как вообще Виктор будет с убийцей? С другой стороны… это же Виктор. Он способен на любую авантюру: и завести дома дикую пантеру – в его стиле.

– Мне остается лишь надеяться. – Уголок губ Лео вздрагивает. – Прости, что вынужден прощаться вот так.

– Ты убил его, да? Фурсу, – тихо бормочу. – Я слышала твой разговор с Глебом в ту ночь, слышала, как ты говорил, что не рассчитал силы. – Лео открывает рот и качает головой, наконец-то поворачиваясь в мою сторону, но я отсекаю его мысль: – Нет! Не смей лгать. Я не идиотка.

– Хорошо, да. Я думаю, что… он не выжил. Я убил сотрудника следствия, Эми. Того самого, кто ведет мое дело. Ты ведь понимаешь, в каком я сейчас дерьме, да?

Чтобы пересилить ужас, который едким туманом врывается в мой разум вместе со словами «я убил», приходится чуть ли не до крови прикусить щеку изнутри.

– Не понимаю. Глеб ведь поехал к нему в тот вечер, так? Он должен был увидеть труп.

– Только вот он его не увидел.

– Тогда почему ты думаешь, что Илларион мертв?

– Потому что у него не было пульса, Эми! Кто-то утащил труп. Значит, я на крючке.

– А вдруг нет? – Я чувствую слезы на глазах. – Вдруг ты ошибаешься? Вдруг он жив? Ты не можешь просто взять и сбежать! Снова…

– Даже если ошибаюсь, – он вытирает большим пальцем слезы с моей щеки, – расследование на днях завершится. Все против меня. И ты уже давно поняла, что это единственный шанс уйти из «Затмения». – Малахитовые глаза Лео скользят по моим губам, будто мужчина хочет податься вперед, но запрещает себе, поэтому лишь хмурится и глубоким голосом добавляет: – По-другому они меня не отпустят.

Его взгляд кажется стеклянным, когда он намеревается попрощаться со мной в последний раз, и я хочу выпрыгнуть из машины, только бы не слышать этого, ведь с уходом Лео в моем сердце провалится фундамент в том самом месте, которое я ретиво восстанавливала после исчезновения Лео, там снова образуется черная пропасть.

Я так и не смогла отказаться от Лео.

Он вернулся.

И опять бросает меня.

Так будет всегда.

Говорят, что иногда нужно просто сдаться, принять неизбежное, и сейчас я ловлю себя на мысли, что пришло время и мне перестать сажать семена на мертвой земле.

– Знаешь, – я открываю дверь и выбираюсь из «Лексуса», – самое ужасное в нашей истории, что я всегда любила тебя намного больше, чем ты меня. Еще до потери памяти. Хотя… кого я обманываю? С чего я вообще решила, что ты меня любил? Я была готова отдать ради тебя все. А ты просто бросил меня. Исчез. Сбежал. И делаешь это снова. Беги. Проваливай, куда хочешь. Надеюсь, там ты будешь счастлив. Прощай, Лео.

Я резко закрываю дверь. Раздавшийся хлопок кажется мне собственным падением с высоты и ударом о землю… о реальность, где мы никогда не могли быть счастливы.

– Эми, – надрывным голосом зовет Лео, но я несусь по дороге, лишь бы его больше не слышать.

Никогда.

* * *

– Ты плачешь? – спрашивает Виктор, касаясь теплыми шершавыми пальцами моего лица. – Что эта сволочь тебе наговорила?

– Не важно. – Голос дрожит, но я изо всех сил стараюсь отвечать спокойно. – Мы идем в дом?

– Уверена? Ты выглядишь как сдутый шарик.

Янтарные глаза Шестирко будто погружаются в мои, желая, чтобы я поделилась тем, что спрятано глубоко в душе.

Я сцепляю пальцы, чтобы они не дрожали.

– Сам ты шарик. Уверена. Мне нужно отвлечься. И я хочу увидеть, что происходит. Пожалуйста.

Виктор вздыхает и кивает на белый кирпичный забор, у которого стоят машины правоохранительных органов.

Я молча бреду за другом. Каждый шаг отзывается болью, желанием упасть на колени и лить слезы, словно Лео не уехать решил, а умер и одно из надгробий за домом жертвы принадлежит ему. Однако его имя выбито не на куске холодного камня. Оно вырезано в моем сердце. Я знаю, что каждый раз, когда я буду вспоминать Лео, это клеймо будет обжигать и ныть.

Два оперуполномоченных на входе окидывают меня подозрительным взглядом. Как только мы попадаем в дом, приходится зажать нос. Запах отвратительный. Я не так часто сталкиваюсь с трупами – слава богу – и думала, что источать зловоние они начинают намного позже. Мы поднимаемся по лестнице. Свет в коридоре почему-то не горит, и по пути я сильно бьюсь мизинцем об угол. Это помогает немного прийти в себя.

Затем мы проходим в спальню.

Мужчина в крови лежит посередине комнаты. У него выколоты глаза. Чуть ниже ребер торчит рукоять ножа. Волевое лицо и одежда в крови.

Да что там… вся комната в крови!

– Ты молодец. – Виктор хлопает меня по плечу. – Само хладнокровие. Будто каждый день трупы видишь.

Я едва заметно киваю.

Для страха во мне не осталось места, я сама готова вонзить нож себе под ребра, лишь быть избавиться от чувств. Хотя из-за того, что я вижу, к горлу подступает тошнота. Дыхание перехватывает. Я никак не реагирую, но понимаю, что от шока не способна пошевелить ни рукой, ни ногой, как при сонном параличе.

– Кто бы говорил, – пробую отвлечься, отвечая Виктору. – Я хотя бы не улыбаюсь.

– Профессиональная деформация, – пожимает плечами он, надевает перчатки и роется в документах на полке шкафа, беззаботно посвистывая.

Убитый мужчина одет в серый костюм и лежит на бежевом паркете, из-за чего кровь особенно бросается в глаза. Вся комната кажется бледной и мертвой. Начало кладбища на заднем дворе закрепляет дух смерти, пропитавший это место, он давит на меня, хочет проглотить.

Я решаю сосредоточиться на жертве.

Сев на корточки, рассматриваю тело. Стараюсь не смотреть на лицо, потому что вид выколотых глаз – выше моих сил.

Нож под ребрами точно принадлежит самой жертве. По пути я успела заметить набор таких же ножей на кухонном гарнитуре.

– Его руки, – указывает Виктор, опускаясь рядом. – Все в крови.

Он так резко оказывается в двадцати сантиметрах от меня, что я едва не теряю равновесие и не шлепаюсь прямо на труп.

– Не надо падать к нему в объятия, солнышко, поверь, он не в твоем вкусе. Слишком… вялый.

– Очень смешно. – Я фыркаю. – И, естественно, его руки в крови. Когда тебе выкололи глаза, ты определенно будешь хвататься за лицо.

– Да, но такое чувство… не важно. Смотри, – Виктор кивает на зеркало, – цифры. В прошлый раз они тоже были.

Я подхожу к зеркалу и, кроме цифр, вижу на нем слово «ясйакоп». Цифры раскиданы, как на шахматной доске. Пять. Двадцать девять. Четыре. Семнадцать. Девятнадцать. Тридцать четыре. Четыре. Двенадцать.

Какая-то бессмыслица.

– Я могу предположить, зачем он пишет «Покайся», хоть и зеркально, но что за математика?

– Пока не знаю. Ясно только, что убийца выбирает тех, кто в чем-то виновен… по его мнению.

– Как и «Затмение», – замечаю я.

Взгляд янтарных глаз находит мой на долю секунды, прежде чем их хозяин принимается исследовать пространство под кроватью.

– Да, но «Затмение» выбирает тех, кто избежал наказания благодаря, скажем, деньгам или связям, – кашляя от пыли, поясняет Виктор. – А этот человек работал обычным врачом. Он не похож на тех, кого убивают наши вигиланты. Нецелевая аудитория, так сказать.

– Врачом? В поликлинике?

– Ага. – Шестирко выбирается из-под кровати, поправляет торчащие русые волосы. Напоминает домовенка Кузю. – Он врач-кардиолог. Одинок. Двенадцать лет назад похоронил дочь и жену, которая и задушила ребенка, а потом покончила с собой. Хотя я не верю в эту историю. Мне показывали дело, там что-то не сходится. Так, что еще? Память стала как у старика, ни хрена не помню. Ах да, живет рядом с кладбищем, эм, жил вернее, да… где семья и похоронена. Соседи говорят, что он каждый день сидел над их могилами.

Виктор фотографирует зеркало и труп.

– А если «Затмение» расширило список жертв? – размышляю я. – Вдруг этот мужчина сам убил свою семью, например? Но умудрился все скрыть. И его покарали…

– Мне кажется, – Шестирко оборачивается и хмурится, – или ты хочешь что-то рассказать?

Я топчусь на месте.

– Ну… я получала сообщения от маньяка.

Виктор замирает и до того медленно округляет свои сатанинские глаза, что я начинаю понимать, почему Ева назвала его Совенком.

Выдохнув, я осознаю, что уже не могу носить эту тайну в себе. Пора поделиться с Виктором. Это не тот секрет, который должен принадлежать только мне, а тот, от которого надо побыстрее избавиться.

– Что, прости?

– Я не уверена, что это был Кровавый Фантом, сообщения были разными, но в одном из них пришло слово «Покайся». Зачем кому-то мне такое писать?

– И когда ты собиралась мне рассказать? – Виктор щурится. – На том свете?

– Я не знаю, кто это пишет! Может, кто-то просто издевается надо мной, подражая маньяку! Я вообще считала, что с убийствами связана Ева, а она все время была у тебя, черт возьми! А об этом ты когда собирался рассказать? Что между вами происходит?

– Я добываю информацию, – невнятно бубнит Виктор, – как и всегда. Ну, я хороший сотрудник и…

– Брось! Я видела, как вы смотрите друг на друга, ты ее горящим взглядом пожираешь, ты ни на кого так не смотришь. Между вами что-то есть. Это видно.

Виктор не отвечает. Он начинает ходить по комнате, изучая надписи, словно я надоедливый призрак, с которым он общается по настроению.

– Теперь ты со мной не разговариваешь?

– Сосредоточься на уликах, – шепчет он, демонстрируя грустную улыбку.

– Уликах? Каких? Думаешь, он убивает тех, кто в чем-то грешен? Ладно. Что сделала я? Я никого не убивала!

– Возможно, он считает тебя грешной в чем-то другом. Или это действительно злой розыгрыш.

– Лео он тоже преследует.

– Ты решила давать мне информацию по крупицам? А можно где-то скачать полную версию?

Виктор издает истеричный смешок, и я понимаю, что он разозлился.

– Это взаимно.

Он в раздражении трет переносицу.

– Ладно, проехали. Леониду пишет маньяк? Это уже чересчур странно, если использовать твою теорию, что Кровавый Фантом связан с «Затмением». Если только «Затмение» не решило от Лео избавиться. И от тебя заодно. Тогда все сходится. Вы оба слишком много знаете.

– Стелла бы не стала убивать собственного племянника, – настаиваю я. – Она за членов семьи любому горло разорвет, с чего бы ей напускать убийц на свою кровиночку?

– А разве тайным обществом заправляет одна Стелла? Приказ мог отдать кто-то другой, вот и все. Короче. С этого дня будешь жить у меня.

Я смеюсь, едва не наступая на руку мертвого мужчины. Идиотка.

– С тобой и маньячкой Евой? Как большая дружная семья? Я говорю тебе, что за мной охотится маньяк, а ты предлагаешь мне пожить с другим маньяком? Типа сломать еще и палец, когда оторвало ногу, чтобы отвлечься?

Мне хочется придушить Виктора.

– Ева ничего тебе не сделает. – Он вскидывает ладони в черных перчатках. – И мы не живем вместе. Успокойся, ревнивица ты моя.

– Она убила десятки человек, Виктор! – кричу я. – Очнись! Ты весь прошлый год попрекал меня тем, как я могу встречаться с Лео, если он киллер? А теперь сам спишь с убийцей? Ты гребаный лицемер!

– Знаешь, что действительно странно? – задумывается Виктор, игнорируя мои слова. – Он хоть и был обычным врачом, но очень боялся за свою безопасность. На территории дома есть камеры. В доме тоже. Правда, одна. И она направлена на лестницу. Пока ты была в машине, я просмотрел записи с камер, как и мои коллеги. Ничего. Никто не поднимался. Никто не забирался в окна. В других домах не было камер, только у соседей. Здесь все как на ладони, но убийца и правда фантом, способен появляться где угодно.

Пока Виктор рассуждает, я вижу телефон на полке и беру, чтобы рассмотреть.

– Эй, не трогай руками, – ругается Шестирко.

– Он сломан.

– Эми, это улика. – Виктор отбирает телефон. – На нем отпечатки.

– Ты не понял. Кто-то сломал его. Что, если убийца общался с жертвой по телефону?

– Возможно. Но тогда мы бы смогли отследить звонки. Мы проверяли телефоны прошлых жертв, но там ничего не было. Зато на некоторых были сброшены настройки до заводских, то есть удалено абсолютно все, либо телефоны не функционировали.

– Им не звонили. Им писали сообщения. В приложении.

– Намекаешь на «Пеликан»?

– А ты считаешь, что это просто совпадение?

– Один из наших, который занимается делом этой странной программы, получил приглашение в приложение. Я узнавал. Приложение из даркнета. Поэтому так просто в него не попасть, но когда наш туда пробрался, кураторы лишь общались с ним как психологи, помогали с проблемами в семье, которые он выдумал. Не знаю. Подозрительно, однако пока что на них ничего нет. Парень на связи с ними полгода. И ничего. У меня есть одно предположение, – Виктор упирается взглядом в труп, – но это какое-то безумие.

Я заставляю себя еще раз подойти к трупу мужчины, потому что вдруг замечаю на его ладони… ожог.

В форме полумесяца.

Такой же, как у Августины и у одного из членов «Затмения».

Черт…

Значит, не факт, что Августина была на том собрании и что она вообще состоит в «Затмении», раз этот символ есть не только у нее.

– Ты уже видел подобные ожоги на руках?

– Нет, а ты?

Я киваю.

– У двоих человек. И один из них состоит в «Затмении». Тогда ты прав. Может, кто-то из «Затмения» убивает теперь еще и тех, кто что-то знает или стал им не нужен. Как я или Лео.

– Я осмотрел тело прошлой жертвы. У нее не было похожих ожогов. Не сходится. У Евы тоже нет. А у Лео?

– Нет, – задумываюсь, разглядывая нож. – Я бы заметила.

– Да, я бы тоже, – протягивает Виктор. – У Евы.

Он смущается под моим осуждающим взглядом.

– А что насчет безумного предположения? Ты не договорил.

– Ну… убийцу никто не видел. На камерах он даже частично не засветился. Это буквально невозможно. Да и какое-то странное ранение.

Виктор ложится рядом с трупом, отчего я кривлюсь. Мало того, что труп выглядит отвратительно, так он еще и источает запах на всю комнату. Я все время зажимаю нос. Виктору же плевать. Мне кажется, он бы спокойно сел в углу с куском пиццы и перекусил.

– Угол удара, – продолжает Виктор. – Если тебя ударят ножом, это будет выглядеть немного иначе. Плюс… его руки. Я еще в прошлый раз подумал, что как-то странно выглядит кровь на его пальцах. Будто…

– Он сам рисовал символы на зеркалах?

– Именно. Либо убийца его заставил. В прошлый раз я склонялся ко второму варианту, потому что… ну, выколоть самому себе глаза – это чересчур жестко, да? Еще и нарисовать символы, когда у тебя нож в глазу.

В ужасе я открываю рот, пораженная его мыслью, а потом тихо выговариваю:

– Боже… это не убийства… это суицид.

Глава 27

Добро пожаловать к нам, мы брели по твоим следам…

– Но как такое возможно? – ужасаюсь я. – Что заставляет человека изуродовать себе лицо и изрисовать кровью комнату?

Я опускаюсь рядом с трупом и заставляю себя пристально рассмотреть две черно-кровавые бездны, где (судя по фотографиям на стене) раньше были два серых глаза.

– Не знаю. – Виктор перехватывает пальцы моей левой руки, когда я касаюсь ладони мертвого мужчины, чтобы рассмотреть ожог в форме полумесяца. – Не трогай трупы. И не стой к ним близко. Тебе уже достаточно. Трупный запах так же небезопасен, как и трупный яд. Тебя этому не учили в университете?

– Ты сам едва не в обнимку с ним лежишь!

– У меня иммунитет, – корчит гримасу Виктор, доставая респиратор из кармана пальто, отдает его мне и добавляет: – Надень. Если надышишься, то получишь целый букет прекрасных симптомов: рвота, тошнота, головокружение.

– Да поняла я. На нем еще толком трупных пятен нет, но запах…

Виктор чешет нос.

– Есть, под одеждой. Да и первые запахи возникают из-за вытекающих из тела жидкостей: моча, остатки непереваренной пищи, кровь…

– Виктор.

– Интересная штука. Когда человек умирает, организм начинает себя переваривать изнутри и…

– Виктор! Давай о деле, а?

Я надеваю его дурацкий респиратор, хотя сам Шестирко продолжает сидеть рядом с трупом.

– Ах да, – отвлекается он, – в общем, вряд ли жертвам самим приходит в голову выколоть себе глаза. Кто-то внушает им это сделать. Я уверен. Все убийства однотипны.

– Гипноз?

– Не думаю.

– Это что надо сказать человеку, чтобы он нож себе в лицо воткнул?

– Ты недооцениваешь силу человеческих комплексов, солнце, – пожимает плечами Виктор. – А может, это какая-то акция протеста, не знаю, массовая истерия.

За окном становится совсем темно, свет фонаря дрожит, и в его движениях всплывают и исчезают могильные плиты. На секунду мне кажется, что собственное отражение в зеркале искажается. На меня смотрит некая злобная версия. Она скалится кровавой улыбкой, плавая между алых цифр.

Я встряхиваюсь и спрашиваю:

– Возможно, это что-то в духе секты «Храм народов»? Они все совершили массовое самоубийство, а их было около тысячи человек.

– Сейчас меня волнует другое. – Шестирко сужает янтарные глаза и пропускает между пальцев свою русую челку, как всегда бывает, когда ему не нравятся собственные догадки. – Почему криминалист не сказал о подозрении на суицид? Он должен был заметить такие детали.

Виктор, не поднимаясь с пола, подносит к уху телефон и кому-то звонит.

– Сла-а-авик, зайка ты моя проспиртованная, как оно?

Я слышу, что Славик на линии громко чертыхается в ответ.

– Ладно, ладно тебе, – смеется Виктор, – скажи мне лучше вот что… Убийства Кровавого Фантома. У нас тут новый труп, знаешь ли. Ну да, да, ты в курсе, ага. А ты в курсе, что окончательно пропил мозги? – Снова чертыханья в трубку. Виктор резко садится, сдавливая телефон в руке. – Да потому что, придурок, это самоубийства! Как ты мог не заметить?

Шестирко начинает повышать голос. Когда он злится, его голос становится поистине диктаторским и люди вокруг разбегаются по углам, однако неожиданно Виктор замолкает. Словно слова застряли у него в горле. Он молча слушает эксперта, после чего тихо выговаривает:

– Я понял.

И отключает звонок.

– В чем дело? – волнуюсь я.

– Фурса, – презрительно выплевывает Виктор. – Когда эксперты говорили ему про суицид, он высмеял их и убедил, что это убийства. Ну, Илларион… попадись ты мне в руки.

Я чувствую, как по моему лицу растекается бледный тон. Любое упоминание Фурсы – и в груди прокручивается ноющий винт.

Он жив. Он жив. Точно жив.

– Зачем ему скрывать самоубийства?

– Он взяточник, – сухо отвечает Виктор себе под нос. – Как вариант: кто-то закрыл ему глаза долларами.

– Ты сможешь доказать всем, что это суицид? – Мой голос звучит плаксивее, чем я хотела, но вопрос слишком важен, сдержать эмоции не получится.

Несмотря на то что рядом мертвый человек, я могу думать только о Лео, ведь, раз люди убивают себя сами, он отныне не подозреваемый, верно?

Я по-дурацки улыбаюсь.

Это кажется безумием.

– Думаю… да. – Виктор медленно выдыхает, пощипывая переносицу. – Потому что это суицид. Хоть и слабо верится, что кто-то способен выколоть глаза сам себе, но… – Он еще раз оглядывает труп. – Это суицид.

– Значит…

– С Лео снимут обвинения. Я смогу всех убедить. Возможно, переквалифицируют в доведение до самоубийства, но вряд ли. Для этого должны быть более весомые улики против него и…

Я кидаюсь Виктору на шею и заваливаю его на пол, едва не душу, обнимая. Он усмехается, замолкает. Мы лежим втроем. Я. Виктор. И труп. До меня не сразу это доходит, а когда все-таки доходит – я подскакиваю на ноги и несусь из дома на улицу, хочу срочно позвонить Лео и сообщить, что он больше не подозреваемый. Ему не нужно уезжать!

Наконец-то удача нам хоть немного улыбнулась. Лео может остаться. Со мной. Он…

Выскочив за ворота, я резко торможу. У дома прибавилось количество полицейских машин. Столпился народ. Я не сразу понимаю, что происходит, и, все еще счастливая, пытаюсь найти телефонный номер Лео среди сообщений, вдыхая свежий вечерний воздух, но потом… вижу его самого.

Лео стоит в наручниках.

В окружении шести мужчин в форме.

На асфальте лежат несколько перевернутых стаканов из кофейни, в которой Лео любит покупать капучино. Я осознаю, что он купил мне кофе и ждал.

Он не уехал…

Остался.

Придя в себя, я бегу к полицейским, чтобы сказать про самоубийства, заявить, что они не имеют права арестовывать Лео, но двое мужчин хватают меня под руки и запрещают приближаться. Я кричу, что они идиоты, что они не понимают, что Лео невиновен. Жертвы сами себя убивают. Лео не подозреваемый. Он свободен!

– Его обвиняют не в этом, – строго заявляет оперуполномоченный.

Я вот-вот рухну в обморок под колеса полицейской машины прямо на глазах у всех.

– А в чем?

– Убийство сотрудника правоохранительных органов, – говорит мужчина, и у меня внутри все переворачивается, будто кто-то вырвал легкие и пришил не той стороной.

Не вдохнуть.

Я не понимаю, что происходит, проваливаюсь в измерение, где нет ни времени, ни света, ни слов, за исключением нескольких: «Они знают».

– Он убил Иллариона Фурсу, – говорит другой оперуполномоченный. – Нам сообщили об этом десять минут назад.

* * *

Виктор хватает меня и оттаскивает подальше от полицейской машины, куда заталкивают Лео. Я кричу и вырываюсь.

– Они ошибаются, – верещу я, дергаясь в крепких руках Виктора. – Это ложь!

– Эми, – пытается достучаться до меня Шестирко, – пожалуйста, успокойся, ты делаешь только хуже!

Ему приходится подхватить меня и закинуть на плечо.

– Это я, – плачу, не в силах остановиться, пока Виктор несет меня, а потом сажает в свой «Мерседес». – Все из-за меня…

– О чем ты?

Он сжимает в ладонях мое лицо.

Горло оказывается до боли сжато для новых слов, но спустя одну острую минуту я утыкаюсь носом в грудь Виктора и со слезами рассказываю, что произошло: как Фурса накачал меня и хотел изнасиловать, как Лео спас меня, но случайно что-то сделал с этой сволочью, и я не знаю, что именно, но главное: Лео не виноват, он оборонялся.

Все из-за моей глупости!

Если бы я не пошла в тот вечер с Фурсой, ничего бы не случилось!

Виктор гладит меня по голове, успокаивая. Я чувствую, как дрожат от злости его руки, как он сдерживает порыв взять лопату и вырыть яму до преисподней, чтобы стать личным палачом Иллариона в аду, он даже не моргает от ярости, выслушивая мои стенания. Дикий взгляд желтых глаз. Виктор приятно пахнет мхом и грейпфрутом, а в его автомобиле аромат вишни, но запах крови не отпускает мой нос, мерзкий металлический запах преследует от самого дома и, похоже, не оставит никогда.

– Посмотри на меня, – просит Виктор и поднимает мой подбородок, – все будет хорошо. Я тебе клянусь. Лео не посадят. А пока побудь в машине, ладно? Я пойду и узнаю, что смогу.

– Я с тобой!

– Нет, – точно старший брат, запрещает он, – самое лучшее, что ты можешь сделать, – это успокоиться. Поэтому будь здесь.

Виктор целует меня в лоб и вылезает из машины. Я сжимаюсь в кресле. Обнимаю свои колени и упираюсь в них лбом. Бьюсь о них. Удар. Удар.

Все. Будет. Хорошо.

Лео. Никто. Не посадит.

Виктор прав.

Мы выясним, что произошло и где Фурса.

Я пытаюсь склеить мозаику, на которую раскололось сердце, собираю ее кусочек за кусочком. Я должна быть сильной. Только так я смогу помочь.

Лео освободят.

Я знаю, что освободят.

В кармане звонит телефон.

«Бабушка».

О, черт, я ведь не перезвонила ей в клинике…

Хватит! Сегодня же покупаю билет на автобус и еду в станицу. Я больше не могу так жить, скрывая от единственного родного человека то, что со мной происходит. Она всегда умела меня утешить, подобрать правильные слова, благодаря ей я была счастливым ребенком, несмотря на то что мои родители погибли, и сейчас бабушка нужна мне, как никогда.

Я вытираю слезы и отвечаю на звонок.

– Мне так стыдно, – сразу выпаливаю я, – правда, я хотела позвонить, но ужас, сколько всего навалилось. Я уже еду покупать билеты и к тебе, хорошо? Вот прям…

– Эмилия, – раздается женский голос в телефоне, но голос этот далеко не моей бабушки.

– Вы кто?

– Тетя Инна, ваша соседка. Ты ведь не забыла меня?

Какого черта?

– Ой, конечно, здравствуйте. Почему вы звоните с телефона бабушки?

На линии вдруг воцаряется молчание.

– Эми, я бы не хотела рассказывать об этом по телефону, но должна. Честно говоря, вообще не знаю, как сообщать подобные новости…

– Что случилось?

Я чувствую, как немеют руки.

– Твоя бабушка… она… она умерла от инсульта. Я соболезную и…

Телефон падает на сиденье. Я теряю голос. И не в состоянии произнести ни слова. Сердце надрывно бьется и вмиг разрывается, точно планета от удара гигантского метеорита – с такой бешеной силой, что куски разлетаются по всей галактике. Из трубки продолжают доноситься слова соседки, она повторяет мое имя, и я безотчетно протягиваю руку, чтобы поднять телефон. Вызов сбрасывается. Я смотрю на черный экран, как загипнотизированная.

Не могу дышать, не могу говорить, не могу осознать происходящее – меня словно накрыло цунами, я захлебнулась, и мое мертвое тело несется по дну, разбиваясь о камни.

Последний огонек надежды гаснет.

Я в полной темноте.

Что-то скрутило мою душу и выжало до нестерпимой боли, заставляя визжать и полыхать каждую клетку, мне не пошевелиться, и я надеюсь, что это сон, просто сон… скоро проснусь в своей постели, бабушка разбудит меня, поставив на тумбочку кофе и любимые блинчики со смородиной, и весь последний год окажется выдумкой подсознания, окажется…

Новое уведомление.

Не отдавая себе отчета, я открываю сообщение, и меня вмиг перекидывает на какой-то сайт, на экране появляется знакомое изображение, то самое изображение… пеликан, который раздирает клювом свою грудь, и кровь течет, чтобы дать напиться птенцам.

Картинка исчезает, остается лишь сообщение:

Добро пожаловать, Эмилия.

Глава 28

Покайся…

Моя последняя ошибка…

Я тебя уволю, Виктор.

Это в лучшем случае!

И ни родственники, ни заслуги тебя не спасут, понял?

Возьми трубку!

Считаешь себя самым умным?

Ты обещал мне эту девчонку! Какого черта с тобой происходит?

Скоро сам станешь подозреваемым, идиота кусок.

Я читаю град сообщений от начальника, который (мягко говоря) своего подчиненного – меня чудесного – на дух не переносит и хочет контролировать каждый вдох, он мечтает нацепить на меня ошейник и затянуть ремень до удушья.

Прошлый мой начальник ушел на пенсию. Ему нужен был лишь результат. Это устраивало нас обоих. Он не пытался втиснуть меня в жесткие рамки: я их сломаю и убегу.

Новый начальник любит порядок. Где я и где порядок? Я живу в хаосе! И расследую дела по-своему. Моего нового господина это устраивало какое-то время, но с появлением Евы все изменилось.

Вокруг меня глаза и уши. Такая уж работа. Ручные крысы быстро узнали, что я проводил время со странной девчонкой, которая очень уж похожа на ту, кого я описывал как подозреваемую по делу об убийствах больше сорока человек. Известные бизнесмены, бюрократы, знаменитости… кого только нет в ее списке.

За это ей дадут пожизненное. Ева сгниет в тюрьме. И то потому, что наложен мораторий на смертную казнь.

Я умудрился проболтаться. Психологи, которые работают с нами, душу из тебя вытянут, не то что информацию о какой-то девчонке. Я клинический идиот. Должен был говорить только о «Затмении», ведь она лишь их наемница, но я был на эмоциях, когда узнал, что Ева жива, не смог скрыть чувств. Иногда я завидую Леониду. Я видел, как его допрашивали, но он не то что ни слова не обронил о тайном обществе, он даже не отреагировал на вопросы дознавателей и психологов, ни одна мышца на его лице не выдала лжи.

Зато я облажался по полной программе в начале года. Но я не знал, как все обернется… не знал, какая Ева на самом деле.

Нашим проще поверить, что сумасшедшая девчонка перебила столько человек, чем признать существование тайной организации.

Когда я первый раз рассказал о международном сообществе, меня высмеяли. Никто и слушать не хотел. Еще бы. Тайное общество вигилантов «Затмение». Звучало, как бред шизофреника. Кем меня и считают. Кто я и есть. Лишь когда я начал приносить одно доказательство за другим, начальство прислушалось.

Теперь они хотят получить киллера из этой организации и пытать, пока все не расскажет.

Ева не расскажет.

Она скорее возьмет вину на себя или перегрызет вены, чем кого-то выдаст. Она ненавидит «Затмение», но не предаст родных. Там почти вся ее семья.

Есть только один путь.

Я должен прекратить отношения с Евой. Через меня ее найдут. Я обязан найти лидеров «Затмения», привлечь их к ответственности, и тогда я смогу отправить Еву на лечение в клинику. Я докажу, что они уничтожили ее разум, что она не виновата, не осознавала, что делает.

До сих пор я не понимаю, как Ева становится машиной для убийств.

Когда в клинике Лео достал пистолет и направил на меня, то взгляд Евы изменился. Словно в ее теле оказался другой человек. Через мгновение это снова была она. Секундного помутнения хватило, чтобы я понял, кто встал на мою защиту. Рената. Она же вонзила мне в плечо кусок зеркала. В прошлом году именно она хотела меня убить. И именно ее так боится сама Ева – своей другой личности.

Вопрос лишь: можно ли избавиться от психологического аппендицита, который Ева называет Ренатой?

– На рыбалку бы, а? – хлопает меня по плечу Кальвадос и садится рядом. – Хотя о чем это я? Ты же отпускаешь всех рыб, которых поймал. Еще и слезу пускаешь, когда я крючок из их пасти вытаскиваю.

– Господи, да было один раз, – ворчу я, кидая в воду ракушку.

Я сижу на берегу Черного моря. Дышу свежим соленым воздухом, он приятно ласкает холодом щеки и подхватывает волосы на макушке. Тоненькие прозрачные волны шелестят о каменистый берег. На них катаются кусочки водорослей. Между камней ползают маленькие крабы, один из них прячется под камнем совсем рядом и выглядывает, наблюдая за мной.

На этом берегу люди редко бывают. Живности здесь много.

– Конечно, – фыркает друг и устало падает рядом. – Больше ты со мной на рыбалку не ходил. Я уже молчу про охоту. Кальвадос ловит одного из крабов и разглядывает, пока тот активно щелкает крохотными клешнями.

– Живодер.

– Ты здесь всю ночь чахнешь? – Кальвадос сажает краба мне на макушку и по-детски радуется, наблюдая, как я пытаюсь вытащить бедное существо из своих волос. – Синий весь от холода.

– Мне нужно проветрить голову.

Краб щиплет меня за большой палец, но я аккуратно опускаю его в воду.

– Пытаешься выветрить из мыслей сексуальную блондиночку, – пошло подмигивает он, – с пистолетом в сумочке?

– Иди к черту, – бормочу я, сжимая в кулаке камень.

– Брось! Хватит раскисать тут, как бумага в унитазе. Нравится тебе девчонка, с кем не бывает? Переживешь. Давай найду подругу на вечер? А лучше несколько. Полегчает.

– Воздержусь.

– Мм… – улыбается он до ушей, – влюбился, да? Ты ж мой сладкий страдалец.

– Влюбился? Нет. Это не то слово. – Я нервно протираю глаза кончиками пальцев, – я не влюбился. Все намного хуже! Ева так плотно обосновалась у меня в голове, что уже город там построила. С торговыми центрами, стадионом и церковью, где я ей молюсь!

Я кидаю камень в море, и он со всплеском тонет под водой, из-за чего банда мини-крабов настораживается.

– Оу… гхм, – моргает Кальвадос и чешет свою лысину. – Ну… любой мужик тебя поймет. Она красотка. Обалденная. Только слюни и подбирай.

– Я не любой, – раздражаюсь и отбираю у друга очередного малыша крабов. – Я тот, кто должен был отправить Еву в тюрьму, а теперь… душу готов за нее продать… я… – сжимаю кулак до хруста суставов, – пропал.

Я закрываю лицо ладонью, опираюсь локтем о колено.

– Она красо-о-отка, – ободряюще подталкивает меня в бок Кальвадос, – правда, брат, не надо себя винить. Знаешь, я бы тоже за ночь с ней…

– Я тебе сейчас врежу, – останавливаю его, выглядывая из-под пальцев, – и очень больно. Ты в курсе?

– Пардон. – Кальвадос вскидывает руки, сдаваясь. – Ревнуля ты наша. Я комплимент хотел сделать, че ты как неродной.

– Ты не понимаешь, – я глубоко втягиваю в легкие морской воздух, – насколько все плохо, не понимаешь. Я ведь… готов подделать улики, лишь бы увести от нее след. Я готов засадить другого человека, лишь бы она осталась со мной. В кого я превратился?

Кальвадос присвистывает.

– Да уж, – с кривой ухмылкой качает он головой, а потом выпрямляет свою широкую накачанную спину и серьезным тоном, который ему совсем не свойственен, вещает: – Ладно, теперь слушай. Ты зациклился на чувствах к ней, но забываешь, что дело не только в них. Брат, ты ведь когда-то поспособствовал тому, что насильник Евы ушел от ответственности. Ты всю жизнь считаешь, что это даже не он – а ты сломал ей жизнь. У всех людей есть травмы. Твоя травма воплотилась в живом человеке, судьба которого во многом зависит от тебя и, конечно, ты защищаешь Еву, потому что винишь себя в ее прошлом. Она стала твоей манией. Ты буквально жил ради нее все эти годы, искал доказательства, что она не мертва – и вот, о-ля-ля, она здесь, ты ее нашел, но освобождения не получил, ты слишком привык жить ради нее. – Он вскидывает черные брови, будто удивляется сам себе. – М-да, что-то я расфилософствовался.

Минуту я озадаченно смотрю: то на непривычно молчаливого друга, то на крабов под камнями, то на горизонт, где солнце окончательно выползло из моря, знаменуя начало нового дня.

– И что мне делать? – с надеждой спрашиваю я. – Как поступить?

– Черт его знает… слушай сердце.

– Оно рвется к ней.

– Женщины превращают нас в рабов, ничего не поделаешь.

Мы улыбаемся друг другу, как придурки.

– Но я не знаю, где она. Мы две недели не виделись. Сначала я был на похоронах, успокаивал Эми, потом меня завалили работой…

– Ах да, лисичка наша, как она? – оживляется Кальвадос. – Я пробовал с ней поговорить на похоронах, но она ни слова не сказала в ответ. Шок у девочки.

– У нее никого не осталось. Все родственники мертвы. Лео в СИЗО засунули. Конечно, она чувствует так, будто одна во всем мире.

– Я ей сказал, что у нее есть мы.

– Ага, два левых сумасшедших мужика… ее это, наверное, очень успокоило. Что там, кстати, с Фурсой? Ты что-нибудь накопал?

– Трупа так и нет. Живого тоже никто не видел.

– И сообщил об убийстве аноним. Черт-те что. Лео был неосторожен, потому что боялся за Эми, и ребята отследили, что он ездил в тот день к Фурсе.

– А я всегда говорил, что Фурса – дерьма кусок. На зону бы его. Я лично пожму Лео руку при встрече.

– Хоть убийства Кровавого Фантома с Лео скинули. Уже что-то. Никогда не думал, что буду так голову ломать ради Чацкого, ей-богу.

– У меня кое-что для тебя есть. – Кальвадос достает из кармана конверт. – Какая-то маленькая девочка передала мне на улице.

– И от кого это?

– Не подписан.

Я вмиг распечатываю конверт.

– Шифр, – бормочу я. – От Евы. Я знаю ее почерк.

– Мм, какие у вас ролевые игры.

– Похоже, она хочет сообщить мне, где находится.

* * *

– Я уже думал, что провалюсь в сугроб и весной отыщут мое обглоданное волками тело.

Ева не оборачивается, продолжая делать мазки на холсте.

– Вряд ли бы твое тело отыскали в этой глуши. Но ты добрался, – тихо произносит она. – Умничка.

Я снимаю бежевую куртку, кидаю на кожаное кресло и подхожу к Еве: она маслом рисует зимнее озеро за окном, на холсте преобладают синий и белый цвета.

– Обязательно было использовать в качестве шифра мудрую литорею?[2] – Я останавливаюсь в метре от девушки, аромат пахлавы и лилий слишком сильно манит, боюсь вновь потерять голову. – Есть же простая.

Я беру открытый тюбик краски со стола и неосознанно нюхаю, словно хочу забить нос любым другим запахом, только не духами Евы.

– Я знала, что ты разберешься, – говорит она с ноткой озорства, и я осознаю, что успел соскучиться по ее мелодичному голосу.

Мне хочется распустить из пучка золотые волосы Евы, прижаться лбом к ее лбу, выключить свет и опустить голову, чтобы ее пряди и ночь отгородили нас от всего мира и я чувствовал лишь ее тело под своими ладонями… и не только ладонями.

Дьявол.

Я схожу с ума.

За что мне все это?

Ева не смотрит на меня, черпает кистью краску и продолжает рисовать. Я же осматриваю большое помещение.

В камине потрескивают поленья. Пахнет костром, краской и восточными благовониями, я вижу дымящиеся палочки на подоконнике.

Ветер бьется об стекло снежинками и хнычет. Пока я сюда брел через заснеженный лес, чуть не ослеп от снега, залетающего в глаза.

Посередине комнаты я вижу стол, на котором лежат тюбики с краской, кисти, грунтованный картон, пастели, деревянная палитра. На стенах и у стен – десятки самых разных картин. Люди. Пейзажи. Яркие абстракции. Что-то написано маслом, что-то нарисовано карандашом. Особенно меня удивляет стена справа. Портреты людей – прямо на ней и общий рисунок чем-то напоминает генеалогическое древо. Я вмиг узнаю лица. Это люди, убитые «Затмением» за грехи.

– Ева… – с подвыванием внутри протягиваю я, не отводя взгляда от стены, – если кто-то увидит эти портреты, то будет очень много вопросов. Ты практически кричишь о том, что связана со смертью этих людей.

– Мне они нужны, – пожимает плечами Ева.

– Зачем?

– Чтобы помнить, что я такое. Мне так легче.

– Но если это увидят…

– Пускай, – спокойно перебивает она. – Мне плевать. Да и за десять лет никто не увидел. Эта территория с озером и куском леса принадлежит нашей семье. Она частная. Никто не имеет права сюда заявляться, и никто в семье, кроме Стеллы, не знает о ее существовании.

– Ты совсем не боишься, что тебя поймают?

– А ты боишься?

Первый раз за весь разговор она переводит на меня взгляд изумрудных глаз, и я хочу кинуться к ней навстречу, точно завороженный какой-то ведьмой мальчишка, расцеловать эту невероятную девушку и заставить ее сровнять этот проклятый дом с землей, ведь из-за него я могу потерять ту, кто стала смыслом моей жизни уже очень давно.

Я медленно подхожу к Еве, но не могу произнести ни слова, осторожно стираю большим пальцем голубую краску с ее щеки.

– Боюсь… – выговариваю я, поглаживая нежный подбородок. – Ужасно боюсь.

Мой взгляд прикован к ее губам.

– Почему? – Она заглядывает в глаза. – Ты скрываешь меня от следствия, рискуя карьерой и собственной свободой. Ради чего? Что ты от меня хочешь? Зачем помогаешь? Я монстр. Я убийца. Я и тебе шею сверну, если пожелаю, но тебя это не волнует.

Я провожу мизинцем по ее скуле. Ева удерживает мой взгляд, и я хочу поцеловать ее, но останавливаю себя, любуясь зелеными радужками, которые с первой встречи схватили меня за душу и проникли глубоко внутрь, запечатавшись в сердце.

Навсегда.

Ее дыхание обдувает нижнюю часть моего лица.

– Я не считаю тебя монстром. Ты становишься другой, когда тебе больно, как и все мы, но настоящая ты – здесь, сейчас, передо мной.

– Это не одно и то же.

– Они сломали тебя, заставили вновь и вновь проживать события прошлого, создали из твоей боли темную сущность, которая стала куклой в дурных руках, но никто не убьет в твоей душе настоящую Еву. Ты сможешь избавиться от своего проклятия. Я это знаю.

– И чем же я заслужила твое доверие? Чем заслужила это безумное покровительство? Я не понимаю. Ты столько лет искал меня, чтобы посадить, столько усилий приложил… и теперь хочешь помочь?

– Я искал «Затмение»… и тебя, да, но не для того, чтобы посадить. Я верил, что ты жива.

– Что? – Она издает истеричный смешок. – Почему? Тебя так впечатлила история о моем самоубийстве? Ты настолько гениален, что сразу понял, что суицид был фальшивым? Что ж, тогда браво, Виктор.

Мне хочется рассказать, что я лишь надеялся на фарс с самоубийством, это бы дало освобождение, которого я жаждал много лет.

Но я не решаюсь.

Должен.

И не могу.

Освобождения я не получил.

Пусть Ева не мертва, но ее жизнь сломана. В этом есть моя огромная вина, которую никогда не искупить.

Я беру в ладони лицо Евы и поглаживаю ее скулы. Мои руки дрожат, и на несколько секунд я закрываю глаза, чтобы сохранить самообладание.

– Мне не нужно тебя сдавать, Змейка, они и так тебя найдут. Через меня. Рано или поздно это произойдет. – Я прижимаю девушку к груди. Ева упирается, оставляя краску на желтой кофте, но потом вдруг кидается мне на шею, позволяя себя обнять. Ее масляные пальцы скользят по коже. – Ты должна уехать. Прошу тебя. Я вытащу твоего брата из-под ареста, и вы оба сбежите. Если тебя схватят из-за меня, я этого не переживу… пожалуйста.

– А если я не могу уехать? – Она поднимает голову, скользит взглядом от моих губ до глаз, и наши сломанные души вновь тянутся друг к другу. – Если я встретила человека, которого боюсь потерять куда больше, чем смерти или тюрьмы? Не знаю, чувствует ли он то же самое, но…

Не сдержавшись, я распускаю золотистые волосы Евы, ныряю в них пальцами и касаюсь теплых, мягких губ девушки своими.

Я мечтаю присвоить ее, хочу так сильно, что пульс бешено колотится в венах, и кажется, что сердце такого напора просто не выдержит, но я жду ответа. Медленно проникаю языком в ее рот, чувствую мятно-вишневый вкус, и когда она расслабляется в моих руках, позволяя себе ответить, все становится на свои места.

Ева вздрагивает, а затем шепчет:

– Я не верю, что это по-настоящему, постоянно жду, что ты окажешься галлюцинацией… – Она крепко обвивает мою шею, прижимается всем телом, словно я растворяюсь в воздухе. – Так боюсь…

– Ты и я – самое настоящее, что есть в этом мире, – отвечаю и вновь целую ее.

ЕВА

Виктор поднимает меня за бедра, и я обнимаю его ногами, не переставая целовать, боюсь, что он исчезнет, что я снова сплю, что его вообще не существует…

Сердце вот-вот остановится.

Он – такой теплый и сильный – сажает меня на стол, случайно пачкает руки в палитре, но не перестает спускаться с поцелуями по моей шее, стягивает с меня футболку. Я вмиг снимаю с него кофту. Виктор наклоняется вперед, прижимая меня к столу и холсту, который на нем высыхал, расстегивает на мне лифчик, отбрасывает его в сторону.

– Мы все в краске, – смеюсь я и ахаю, когда Виктор обхватывает ртом мою грудь, ласкает языком, посасывая соски.

Он возвращается к губам, прикусывает их и горячо выдыхает:

– Мы создаем искусство.

Я усмехаюсь, беру кисть, провожу ворсом по рельефному торсу мужчины: от солнечного сплетения до ремня. На коже остается след алой краски. Виктор покрывается мурашками и перехватывает мою ладонь, припадает ртом к запястью. Его горячие губы скользят по внутренней стороне руки. Твердая ладонь оказывается на моей пояснице, притягивает ближе, заставляя раздвинуть бедра, ведь Виктор стоит между моих ног.

– Тогда доставай главный инструмент из штанов, – улыбаюсь я, ловя разгоряченный взгляд желтых глаз, – пустой холст удручает художника, нужно начинать работу над картиной.

– Холсту нужно проявить терпение и просто наслаждаться, – шепчет Виктор, целуя меня чуть выше пупка, отчего я хихикаю. Одновременно он стягивает мои лосины и нижнее белье. – Художник хочет растянуть удовольствие… может, это труд всей его жизни.

Он вдыхает мой запах, касаясь носом кожи под ребрами, словно не в силах надышаться. Я и сама схожу с ума, когда чувствую его духи: дубовый мох после дождя и грейпфрут, а еще аромат его тела. Не понимаю, почему я так обожаю этот запах?

Ах да, потому что я обожаю Виктора…

Я сажусь и сама расстегиваю широкий кожаный ремень на его брюках. Дразнящими движениями скольжу пальцем по ширинке, отчего дыхание мужчины ускоряется, в глазах читается предвкушение. Виктор заинтригован и сдерживает смех, наблюдая, как я отчаянно пытаюсь избавиться от его штанов. В итоге сам снимает их.

– Разве можно так сильно заводить мужчину? – спрашивает он, пламенно выдыхая чуть ниже моего уха. – Не накинуться на тебя, точно голодный кот, стоит огромных усилий, а ты еще и сама меня раздеваешь, избавляешься от барьеров.

– Хм, а еще я могу вот так, – заигрываю, сжимая в ладони его член и сливаясь с мужчиной в жадном поцелуе.

Виктор стонет мне в рот.

– Ева…

– Как с вдохновением, господин художник? – Моя рука скользит по его достоинству. – Накатывает?

– Зашкаливает, – хрипит Виктор, – я тебя обожаю.

– Переместимся на ковер у камина, и я смогу вдохновить тебя еще больше, как тогда: в комнате с зеркалами?

– Боже, ты слишком вжилась в роль, – смеется он, утыкаясь лицом мне в шею, – я смущаюсь.

– Моя жизнь – это смена масок. Весь мир – сцена. Я всегда играю роль.

– Не надо, – просит он, поглаживая меня внизу живота, его пальцы спускаются между моих ног, – я до безумия люблю тебя настоящую.

Я тяжело дышу, растекаясь от ласк Виктора кончиками пальцев, но краем сознания цепляюсь за его слова. Он не понимает, что произнес нечто безумно важное для меня, произнес так, словно это само собой разумеющееся, словно он каждый день признается мне в любви, но в мыслях, а не вслух… и это заставляет сердце пропустить удар.

Виктор лихорадочно целует мое лицо, продолжает сводить с ума, лаская между ног, потом подтягивает за бедра к краю стола, опускается на колено и касается меня языком. Сразу задевает нужные точки, которые успел найти в прошлый раз. Вмиг вынуждает меня громко стонать. Выгибаться.

Я откидываю голову назад. Сладко всхлипываю от слишком сильных ощущений. Слишком. Даже пытаюсь оттолкнуть Виктора, но он смягчается и просто дразнит меня губами, давая расслабиться и прийти в себя. Когда я неосознанно подаюсь бедрами вперед, он вновь углубляет свои ласки. Я вот-вот рехнусь не только от того, как он умело подчиняет меня, властвует над моим телом и сердцем, но и от осознания, какой одновременно свободной я могу быть рядом с ним, не бояться показаться чокнутой. Быть самой собой. Ничто в жизни не имеет значения, кроме Виктора. С ним мне хорошо. С ним одним.

– Черт… стой… – задыхаюсь я, – слишком…

– Быстро?

– Я…

Он втягивает губами пульсацию, обводит языком, и я не сдерживаю громкого стона, который эхом расходится по дому. Меня окатывает жаром. Все тело горит, внизу живота сладко сводит, а щеки полыхают так, словно я воспламеняюсь и меня нужно срочно потушить, погрузив в ледяной океан.

– Виктор… я… я так закончу… подожди…

Я задыхаюсь, повторяя одно и то же, но мужчина продолжает двигать во мне языком, лишь крепче сжимая пальцы на моих бедрах.

– Давай, милая, – тихо отвечает он, посмеиваясь, – в этом и смысл.

– Кто-то хотел рисовать постепенно, – с новым стоном замечаю я, проглатывая половину слогов.

– А я и рисую, – влажными пальцами он массирует мою грудь, задевает соски, его губы скользят внизу живота, – а потом повторю… еще раз, и еще… пока не доведу искусство до совершенства.

– И это я чересчур вошла в роль? – смеюсь, но смех вмиг переходит в крик удовольствия.

Виктор продолжает изучать мое тело, делает это все быстрее и крепко держит мои ноги, когда я извиваюсь. Он дразнит меня. И мне это нравится. Я закрываю глаза, позволяя себе забыться, пока он лижет кожу между бедрами и низом живота, а затем прихожу в себя и смотрю, как он поднялся с поцелуями вдоль живота к изгибу груди. Я касаюсь его твердых плеч. Любуюсь линиями пресса. Взъерошиваю его русые волосы и провожу по щетине.

Боже, он невероятно сексуальный! Не могу перестать трогать его. Виктор довольно вздыхает, видя, как я наслаждаюсь им, касаюсь его.

Он возвращается с поцелуями вниз.

– Можно?

Я не сразу понимаю, о чем он, а потом неуверенно киваю. Его пальцы там, где невыносимо влажно. Виктор делает несколько плавных движений языком и толкается внутрь меня пальцами, не переставая ласкать губами. Я сжимаюсь и закрываю глаза, но удовольствие так накатывает, что любой страх теряется на его фоне.

Виктор медленно проникает в меня, хрипло выдыхая:

– Дьявол…

– А?

– Я сейчас сам закончу.

– Правда?

– Почти. Но ощущение такое… черт, ты… ты великолепна…

Он меняет пальцы на язык, и я вцепляюсь в его волосы.

– Постой…

– Мм?

– Хочу закончить одновременно с тобой, – прошу я. – Виктор… пожалуйста…

Он решает все-таки отстраниться, целует меня чуть ниже пупка. Его пальцы снова оказываются внутри меня, медленно входят и выходят, и я теряюсь в ощущениях, не могу нормально соображать, все чересчур ярко…

С поцелуями Виктор поднимается по моему животу, соскам, горлу и накрывает меня своим телом, не останавливая движения пальцев внутри.

– Тогда попробуем? – нежно спрашивает он на ухо и скользит своим достоинством по внутренней стороне моих бедер.

Он вынимает пальцы, проводит ими по чувствительной точке, и я откидываю голову, ощущая дикий жар, киваю в ответ на вопрос. Виктор втягивает горячим ртом мочку моего уха и посасывает.

Я вдыхаю пряный запах его тела.

– Ты всегда можешь меня остановить. – Виктор продолжает водить горячим членом между моих ног. – Я лишь хочу доставить тебе удовольствие, ты это знаешь.

Я обнимаю его за шею. Сплетаю наши языки. Шепчу, чтобы он продолжал, и снова прижимаю его голову к себе, словно боюсь открыть глаза и отвлечься. Я просто хочу, чтобы он это сделал. Без вопросов. Жажду чувствовать его внутри, но боюсь своей реакции. Я не хочу опять его отталкивать! Черт возьми… хочу быть нормальной… хочу быть с ним…

– Раздвинь еще чуть-чуть, пожалуйста, – просит он, прижимаясь плотнее, и слегка надавливает на мое бедро, отводя в сторону и сгибая в колене, – так будет лучше, расслабься…

Он обхватывает ладонью мое лицо, разрывая поцелуй и направляя себя внутрь моего тела.

– Я хочу любить тебя, – хриплым голосом выговаривает он, – это все, что я хочу, – и проникает чуть глубже, – просто позволь мне это делать, – он медленно двигает бедрами, с каждым движением заполняя меня больше, – позволь любить тебя…

Я до крови прикусываю его губу, пытаясь привыкнуть. В голове бьются его слова, и я могу лишь хвататься за широкие твердые плечи и позволять Виктору становится частью меня… глубже и глубже… и в какой-то момент его кожа плотно соприкасается с моей внизу живота, я чувствую жар внутри и то, как Виктор входит в меня до конца.

Я вскрикиваю от переизбытка ощущений. На веках слезы. Мне стоит огромных усилий справиться с эмоциями, не разрыдаться во весь голос.

Виктор замирает.

– Больно? – спрашивает он, заглядывая в глаза и стирая губами слезу у моего носа.

Его янтарные радужки почти полностью залиты чернотой зрачков.

– Ты дрожишь, – волнуется он.

Виктор застывает. Его мышцы под моими ладонями напрягаются, становятся тугими и неподвижными. Он смотрит на меня, ищет ответ на вопрос: не переступил ли он черту своим порывом овладеть мной?

– Словно так и должно быть всегда, – отвечаю я, скользя влажными пальцами по его спине, размазываю по коже пятна алой краски.

Он склоняется для нового жадного поцелуя.

– Главное – не молчи, если я делаю тебе больно, ладно?

– Все хорошо. Просто еще не привыкла, – улыбаюсь я.

– А если так? Так лучше? – Он делает несколько круговых, плавных движений бедрами, и я хватаюсь за его предплечье. Мужчина полностью заполняет меня. – Тише, тише, не напрягайся, – переживает Виктор, целуя меня в уголок губ. – Это лишь я, – он входит в меня слегка под другим углом, – позволь мне быть частью тебя… так приятнее?

Я киваю и не сдерживаю стон.

– Черт… очень тесная, – хрипит он. – Прости, мысли вслух.

– Это плохо?

– Ну… теперь я сам боюсь кончить раньше времени, – смеется он, закатывая глаза от удовольствия, – тебе точно не больно?

Обхватив его ногами, притягиваю к себе и делаю несколько толчков навстречу, отчего Виктор со стоном выдыхает над моим ухом.

Потом он подается вперед с какими-то особыми движениями, отчего моя поясница прогибается, и я в сладком бреду повторяю его имя, прошу сделать это снова… да, черт возьми! И он продолжает поднимать меня на какой-то новый уровень удовольствия, которого я никогда и не знала.

Он плотно пригвождает меня к столу. Прижимается губами. Поцелуй выходит слегка болезненным – я ощущаю в нем дикое желание мужчины и сама закипаю, чувствуя, как сплетаются наши губы, руки, тела…

– Боже, как ты это делаешь?

– Импровизирую, – низким голосом произносит он.

Я не верю, что все это реально. Кажется, сейчас я проснусь или испугаюсь. Мой разум вновь меня предаст и заставит оттолкнуть Виктора, но этого не происходит, хотя весь мир выворачивается наизнанку. Я даже не понимаю, что Виктор делает. Теряюсь в скользких движениях, звуках и шепоте на ухо, поцелуях на шее… груди… ключицах… приятно, влажно, жарко… что-то невероятное…

Виктор сжимает ладони на моей талии и подхватывает на руки, садится на стол.

Я сижу на нем самом.

Он гладит меня по волосам, облизывает мою нижнюю губу и устраивается удобнее, чтобы я его оседлала. Наши тела вновь соединяются… так медленно, что мы оба едва не финишируем.

Виктор обнимает меня на несколько секунд, и я ощущаю, что мы с ним слились во всех возможных смыслах, мы стали частью друг друга и не хотим, чтобы это закончилось. Нет. Никогда! Виктор отводит руки назад. Упирается в стол. После чего правой ладонью подталкивает меня, держит за ягодицы, горячо повторяя:

– Попробуешь сама? – Его губы скользят в районе моих ключиц. – Я весь в твоем распоряжении.

– А что такое? – ехидничаю, кусая его за ухо. – Ты устал, Совеночек?

– Мм, – он загадочно рычит, – повтори эти слова часов так через пять, Змейка. Потому что раньше я тебя не отпущу… у меня еще есть планы на пушистый ковер у камина, тот великолепный изогнутый подоконник, душ, и это не считая всех поз, которые крутятся в голове.

Я медленно скольжу бедрами, заставляя Виктора хрипло стонать, и шепчу:

– Завтра апокалипсис? Иначе не понимаю, чего ты жадничаешь. – Я ускоряю темп.

Когда я сверху, Виктор проникает в меня до упора, задевает очень чувствительные места, так что я плаваю в сладком тумане и все слова звучат на полувдохе.

– Я будто всю жизнь наблюдал за тобой сквозь стекло, мечтал прикоснуться, но не имел права, – признается Виктор с болью в голосе. – И вот стекло исчезло. Ты в моих руках. Как я могу остановиться?

Он сжимает пальцы на моей талии и делает несколько мощных толчков: до того глубоких, что в ушах звенит.

Я хватаюсь за широкие плечи. Кожа Виктора скользкая от пота и горячая. Его губы ласкают мою шею, оставляют влажные следы, пламенное дыхание продолжает обжигать:

– Ничего в этой гребаной жизни не приносило мне столько удовольствия, как одна твоя улыбка, Ева, ничего не сводило меня с ума больше, чем твои поцелуи. Я бы все отдал, лишь бы остаться с тобой в этом доме навсегда, наслаждаться твоими стонами подо мной…

Виктор встает, держа меня на руках, и идет к камину, опускает меня на белый пушистый ковер. Его язык проникает в мой рот с голодным поцелуем. Виктор сплетает наши тела, заставляет полностью открыться навстречу и проникает в меня, повторяя, как я ему нужна, как он меня любит и обожает. Он уже не способен сдерживаться. Теряет контроль над своим желанием. Движения превращаются в беспощадные. Виктор борется с собственным телом. Пытается успокоиться, но у него это не получается, ему хочется, чтобы я кричала под ним до хрипоты, в его порывах и шепоте проявляются манеры собственника, он вжимает меня в свое тело. Темп становится до того быстрым, что я правда начинаю кричать. Зажмуриваюсь. Виктор останавливается. Целует меня в висок.

– Прости, – с нежностью и виной в голосе выговаривает он. – Увлекся.

Под взглядом его солнечных глаз, в котором океаны обожания и света, с моих губ слетает только одно:

– Не останавливайся… пожалуйста…

Я полностью расслабляюсь, отдавая ему всю себя, и он это чувствует, бесконечно повторяет, что, кроме меня, ему никто не нужен, что со мной его мир наполнен красками.

Его толчки становятся не такими быстрыми, но очень глубокими и медленными. Он наслаждается каждым движением. И мне так хорошо. Восхитительно! Его пальцы ласкают меня во время толчков, и я уже ничего не соображаю… но мне мало… мало Виктора, всегда будет до боли его мало… хочу, чтобы он был со мной, чтобы мы всю жизнь пылали так, как в эту минуту, яростно цеплялись друг за друга, целовались и любили…

В какой-то момент мое тело вдруг пронзает от удовольствия.

Я цепляюсь за плечи Виктора, за его напряженные руки – на них мышцы и вены натягиваются до предела. Пока я кричу от бешеных волн, которые растекаются по телу вибрирующими потоками и излучают сияние, сверкая всеми цветами спектра, Виктор делает еще несколько сильных толчков, а потом стонет мне в шею. Его руки крепко обвивают мою поясницу. По его позвоночнику растекается то же сладкое наслаждение, которое течет и внизу моего живота, – ядерное, взрывающее нас и все вокруг. Весь этот чертов мир! Мы шепчем друг другу какую-то бессмыслицу, будто пьяные…

Я никогда не чувствовала себя счастливее.

Пока мы лежим у камина, Виктор стискивает меня в объятьях, рассказывает на ухо какие-то пошлые шуточки, и они мне почему-то нравятся.

Вскоре мы снова утопаем друг в друге.

Мне хочется, чтобы ночь никогда не заканчивалась, хочется запечатлеть момент на холсте и остаться героиней этой яркой картины навсегда…

* * *

Я просыпаюсь в четыре часа утра, осознавая, что хочу пить.

Виктор вымотал меня. Да и себя тоже. Спит рядом, обнимая мою руку, потому что я не привыкла, чтобы во сне меня прижимали к себе. Не могу так заснуть. А вот он постоянно хочет меня тискать. Мы нашли компромисс. Я предоставила в его распоряжение целую одну руку.

Выбравшись из-под теплого одеяла, я отправляюсь за водой.

На кухне разбросаны куски хлеба, сыр и овощи. Между всем этим безумием мы захотели перекусить, но так и не получилось, потому что готовка переросла в секс на кухонной тумбе. О том, что хотели поесть, мы как-то забыли.

Я наливаю себе стакан холодной воды.

Слышу звук уведомления.

На столе лежит телефон Виктора. Видимо, забыл его здесь, когда мы переместились в душ.

Еще уведомление.

Гадство.

Ладно, одним глазком посмотрю.

Я нажимаю на сообщение. Ввожу пароль, который успела распознать по движению пальцев Виктора еще месяц назад.

Разблокировано.

Красота.

Читаю сообщение:

Старый душнила:

Стелла со всех сторон окружена связями, так что информацию об этом случае не дали. Отклонили запрос. А вот по Вальтеру кое-что есть. Молодец. Отличная работа. Расскажешь завтра остальное.

Они знают про Вальтера?

Но…

Я вижу на верхней панели значок диктофона, включаю приложение и осознаю, что он работает уже шесть часов – с момента, как Виктор в последний раз брал телефон в руки. Кажется, что у меня леденеют не только органы, но и сама душа. Я задыхаюсь. Открываю старые записи. Их очень много. Я нажимаю на одну запись за другой. Каждый день, когда я была рядом с Виктором… каждая минута записана.

Он записал все наши разговоры.

Все!

Абсолютно…

Он передал следствию все, что я говорила?

Сбоку раздается скрип.

Я поворачиваю голову и вижу… ее.

Мое отражение скалится кровавой улыбкой. Рот Ренаты разрезан от краев губ до скул. Эта сволочь смеется и не сводит с меня взгляда безумных зеленых глаз.

«Глупая, глупая малышка Ева, – поет она, – наивная тупая дурочка…»

Я отворачиваюсь.

Среди кусков хлеба на кухонной тумбе лежит широкий, длинный нож для мяса. На блестящей металлической поверхности я опять вижу свое отражение.

«Он использовал тебя», – хохочет оно.

– Прочь, – шепчу я, хватаясь за горло.

Мне не хватает воздуха.

В горле и груди будто ржавые гвозди, они режут меня изнутри, пронзают глубже…

«Все, все, все, – поет она, как колыбельную, – он записал каждый твой шаг, ты для него просто жалкий червяк; джекпот для шпиона, который нашел глупую зайку, чтобы затем перебить всю шайку…»

Я кусаю губы до крови.

Закрываю уши, чтобы не слушать этот жуткий смех, выгоняю из головы все мысли и чувствую, как слезы бегут по щекам.

Он меня предал?

Предал…

Использовал…

Нет!

Здесь что-то другое. Виктор бы со мной так не поступил! Нужно разбудить его и поговорить, уверена: найдется разумное объяснение. Он ведь… он не мог!

Пол уходит из-под ног. Стены дрожат, и я теряю равновесие, падаю на колени, одновременно ужасаясь треску стекол за спиной. Поднимаю глаза и вижу ее. Рената. В ее руках тот самый массивный нож с кухонной тумбы, а на лице полосы крови и улыбка до ушей. Ее любимая гримаса, дикая и острая, пугающая до сердечного приступа. Те, кто считает, что от страха умереть нельзя, не видели оскала Ренаты.

Я так долго сдерживала эту тварь… и вот она явилась: режет меня взглядом, ищет пробоину, чтобы забраться внутрь и завладеть штурвалом. Но я не позволю. Не теперь. Никогда!

– Он сдал тебя, – говорит эта чокнутая из зазеркалья, – наивная ты идиотка. Еще и воспользовался по полной программе.

– Я этого не знаю! Возможно…

– Что? – истерично перебивает Рената. – Хочешь спросить у него, зачем он собрал на тебя компромат? Да ты не просто идиотка, ты королева идиоток.

Она хохочет, раскручивая нож.

– Оставь меня!

– Он патологический лжец. – Рената опускается на корточки и упирается лезвием мне в подбородок. – Виктор знает тебя со школы, он был мразью тогда, остался и сейчас.

– О чем ты?

– Бедняжка Ева… ничего не помнит, – издевается Рената. – Даже того сумасбродного мальчика, которого она любила. Какая печаль. Мой маленький аппендицитик не помнит свою школьную любовь.

– Хватит загадок! Говори, что знаешь!

Рената проводит пальцем по острию ножа, загадочно напевая под нос. Под глазами растекшаяся тушь. Черный кожаный костюм сливается с тьмой, расползающейся по стенам, и кажется, что из темноты выглядывает только ее лицо – мое собственное лицо, искалеченное и жуткое; лицо, из-за которого я просыпаюсь с криками по ночам, мой худший кошмар… я сама.

– Знаю только одно, – шепчет она у моего уха. – Имя того, кто сегодня умрет.

Она вкладывает холодный нож в мою ладонь, и я осознаю, что не могу разжать пальцы. Они будто склеены. Кухня перед глазами появляется и растворяется, словно экран сломанного телевизора, который включается и выключается, давая понять, что скоро погаснет окончательно, и я вновь провалюсь в пустоту.

– Нет… – скрипящим голосом выговариваю я. – Нет! Нет!

Я хватаюсь за голову левой рукой, бьюсь затылком о кухонную тумбу, чтобы отключиться к чертовой матери. Снова и снова. Правая ладонь продолжает сжимать нож. Рената хохочет на всю комнату. И я чувствую, что теряю контроль над собственным телом, проваливаюсь в бездну.

– Нет, пожалуйста, не смей, нет! – умоляю я, но мой голос никто не слышит.

– Поиграли и хватит, – хихикает Рената. – Это было до тошноты милое времяпровождение, детка.

Я не замечаю, как поднимаюсь на ноги, продолжая сжимать рукоятку ножа, как оказываюсь в спальне и застываю над Виктором. Картинка перед глазами обрывается, точно поврежденная кинопленка.

В следующую секунду я размахиваюсь. Одно движение. Лишь мгновение. И острие ножа рассекает воздух, чтобы вонзиться в грудь мирно спящего следователя.

Notes

1

Фэйсы – сленговое выражение. Так называют сотрудников ФСБ.

2

Литорея – тайнопись, род шифрованного письма.

Content

Софи Баунт
Укротить дьявола

Глава 1 Покайся… Или как я стала девушкой маньяка…

Глава 2 Привет, психушка…

Глава 3 Дыры в памяти…

Глава 4 Как я стала пациентом дурки…

Глава 5 Покайся… Слышишь эти голоса? В моих мозгах шалит гроза…

Глава 6 Очнись ты, чертов Шакал…

Глава 7 Вселенская амнезия

Глава 8 Покайся… А в секту-то меня как занесло…

Глава 9 Что делать, если мужик надел платье…

Глава 10 Я сова, она змея, вместе мы – шизосемья…

Глава 11 Обожаю переписки с убийцей в темном лесу…

Глава 12 Покайся… Надеюсь, у вас большой ствол, господин надзиратель…

Глава 13 Почему я снова прикован к стулу, вашу мать…

Глава 14 Как я стала крысой-эскортницей…

Глава 15 Я всегда думаю пяткой…

Глава 16 Покайся… Поцелуй меня, психопатка…

Глава 17 Собираю осколки себя…

Глава 18 Меня похитили… опять…

Глава 19 Второй раз я этот трындец на уровне детского сада не вынесу…

Глава 20 Покайся… Обожаю душ с маньяком по утрам…

Глава 21 Секс в зеркалах…

Глава 22 Я слежу за вами…

Глава 23 И снова мой любимый священник в дурдоме…

Глава 24 Покайся… за сестру и двор, крутой адвокат стреляет в упор…

Глава 25 Семейные посиделочки в заброшенном подвале…

Глава 26 Убийца, который никогда не убивал…

Глава 27 Добро пожаловать к нам, мы брели по твоим следам…

Глава 28 Покайся… Моя последняя ошибка…

Notes