Джуди Раковски

Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста

Посвящается искателям истины, которые находят истории погибших жизней, спасая их и нас от отрицания мрачной истории прошлого.

«Нам всем нужен покой. Но память порождает беспокойство».

Петр М. А. Цивиньский, директор музея Аушвиц-Биркенау

Judy Rakowsky

JEWS IN THE GARDEN

A Holocaust Survivor, an Investigative Reporter, and a Family’s Quest for Answers in Poland

This edition is published by arrangement with WAXMAN LITERARY AGENCY and The Van Lear Agency LLC

Copyright © 2023 by Judy Rakowsky

© Новикова Т.О., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление, ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог. Хена в убежище

Загоржице, Польша, 1944 год

Той дождливой майской ночью на дороге раздались тяжелые шаги. Между только что вспаханными полями двигалась зловещая человеческая масса.

Восемнадцать месяцев, проведенных в убежище, обострили слух Хены Роженки. Она привыкла настороженно прислушиваться. Опасность исходила и от немцев, и от тех, кто мог предать ее и ее семью. Ферма располагалась на холме в Центральной Польше, и оттуда было легче заметить приближение опасности. Убежище находилось в нескольких километрах от фермы и безмерно далеко от дома и лавки, где Хена провела большую часть жизни в окружении любящих родственников. Но кем были эти мужчины, шагающие с автоматами на плечах? Почему они направляются прямо к ферме, словно это и есть их цель?

Напряженность Хены росла по мере приближения вооруженных людей к дому. Там оставались ее родители, сестры и брат. Война шла к концу, освобождения ожидали со дня на день, и они осмелились немного передохнуть от весенней сырости в доме.

Темная масса приблизилась к дому. От страха и беспомощности Хену замутило. Она не могла предупредить близких, не выдав себя. Она могла лишь украдкой следить за происходящим из своего укрытия. Той ночью у нее были тысячи причин не идти с родными в дом. В конце концов, ей было всего шестнадцать, а с сентября 1942 года она проводила в кругу семьи абсолютно все свое время. Ей так хотелось побыть одной. Сверстников в школе она в последний раз видела, когда ей было одиннадцать.

Родители постоянно твердили, как им повезло. Пан Радзишевский оказался добрым человеком. Когда-то он делал покупки в их магазине, а потом спас от облавы. Иначе их вместе со всеми евреями Казимежи-Вельки погрузили бы в вагоны и отправили в концлагерь.

Эта ферма находилась так далеко от всего, что жестокость не казалась реальной, но отважный защитник рассказывал им, что происходило в стране. Немцы отправили около двухсот евреев в Бельжец, где находился ближайший лагерь смерти. С тех пор никто о них не слышал. Вторая облава прошла вскоре после этого. Осенью и зимой 1943 года нацисты рыскали по окрестностям, убивали всех встреченных евреев и запугивали местных жителей. Пан Радзишевский говорил, что нацисты грозят сжигать деревни, если обнаружат, что там прячутся евреи. Роженеки следили за облавами из своего убежища и мечтали стать невидимками.

Здесь они провели уже две зимы. За это время исчезла дочь-подросток фермера – ее вместе со множеством поляков отправили на принудительные работы в Германию^1. Но недавно все воспряли духом. Пан Радзишевский пришел из города и сообщил, что приближается Красная армия. Страдания скоро закончатся.

Надежда сделала родителей более легкомысленными. В безлунные ночи они выбирались из своих тесных убежищ, чтобы подышать воздухом и немного размять ноги – ведь все время им приходилось, скорчившись, сидеть в тесных землянках. Они даже осмелились мечтать о нормальной жизни, когда можно будет снова торговать в своей лавке, а Хена сможет снова увидеть своих одноклассников.

Она снова выглянула из убежища. Приближавшиеся вооруженные люди не были похожи ни на русских, ни на немцев. Но почему они занимают позиции вокруг главного дома?

Темные фигуры столпились у двери. В холодном влажном воздухе разносились приглушенные голоса.

А потом раздались звуки, которые Хена запомнила на всю жизнь. Позвякивание металла – оружие на изготовку. Громовой стук в дверь эхом разнесся по двору.

– Сдавайтесь, евреи! – кричали по-польски. – Мы знаем, что здесь прячутся евреи! Выходите!

Хена не верила собственным глазам. Сколько раз она представляла налет штурмовиков: большие черные машины, выскакивающие солдаты, окруженный дом, чтобы никто не мог бежать… Теперь эти страшные фантазии стали реальностью.

На крыльцо вышел бледный пан Радзишевский. В тусклом свете Хена видела, что на руках он держит маленького ребенка. Вооруженные люди ворвались в дом. Они орали, избивали фермера прикладами ружей. Пан Радзишевский скорчился, защищая малыша и не думая о себе.

– Мы знаем, что ты прячешь евреев! Выдай евреев! Где они?

– О чем вы говорите? – возмутился пан Радзишевский.

Ребенок заплакал.

– Что вы здесь делаете? – крикнул пан Радзишевский. – Кто вы такие?

Вооруженные люди рыскали по дому, били посуду, растаскивали имущество из шкафов. Шум и крики далеко разносились по тихим полям. Их слышали и на окрестных фермах. Хена не слышала ни немецкой, ни русской речи. Только польскую.

Огромная старая вишня, росшая перед домом, была покрыта влажными цветами. Дерево только что сбросило с себя зимнюю спячку. Появились крупные бутоны, которые раскрылись, выпустив белые лепестки, очень оживлявшие военный пейзаж. Хена могла бы спрятаться под ней. Может быть, эти люди не найдут ее семью. Может быть, они не заглянут за печь и не поднимутся на чердак, где Роженеки прятались во время неожиданных визитов – например, когда соседская дочка приходила поиграть.

В доме раздавался грохот опрокидываемой мебели. Пана Радзишевского осыпали оскорблениями и угрозами. И вдруг раздались пронзительные крики. Сердце Хены упало. Они нашли их убежище. Они нашли ее семью.

– Мы их нашли! – заорал кто-то.

Приглушенные звуки в доме стали резкими и четкими, и Хена поняла почему. Окна на чердаке распахнулись. Вооруженные люди в доме кричали тем, что остались на улице.

Хена увидела свою сестру Франю. Франя была на пять лет старше Хены и взяла на себя роль ее учителя и защитника. Она появилась в окне, лицо ее было искажено ужасом. Хена увидела сестру в полный рост. Вооруженный человек расхохотался и вытолкнул ее из окна. Маленькое тело полетело вниз. Пули полетели вверх. Тело Франи приземлилось с глухим стуком.

Едкий дым достиг убежища Хены. Злобные вооруженные люди хохотали и орали. У них появилась новая жертва, сестра Хены, Фримет. Неужели снова придется это видеть? Кошмар повторился. Хена замерла от ужаса, увидев в окне искаженное страхом лицо матери. Ее заставили смотреть на трупы дочерей под окном. Ите было за пятьдесят. Она столько дней и ночей успокаивала всех, когда они сидели, не двигаясь, в сырых землянках. Сейчас она двигалась очень неловко. Садисты подгоняли ее дулами ружей. Толчок. Крик Иты заглушили автоматные очереди.

Хена смотрела, как дула ружей и автоматов нацеливаются вверх и одного за другим убивают ее родных. Она не могла поверить, что ее мать и сестры, которые всего несколько минут назад со страхом обнимали друг друга, уже мертвы.

Брат и отец беспомощно смотрели на происходящее – их крепко держали нападавшие. И снова раздались жуткие звуки. Сначала из окна вылетел брат, за ним отец. Тела их прошили автоматные очереди, а потом они рухнули на остальных.

Вооруженные люди хохотали и орали от радости. Смертельная жестокость помутила их разум. Они поздравляли друг друга с удачной охотой на «жидов».

Они не пытались действовать тайно. Они похвалялись проведенной казнью. Крики и автоматные очереди эхом отдавались по двору. Никто в деревне не открыл дверей и не выглянул. Ни немцы. Ни польская полиция.

Прошло несколько часов после резни. Хена не двигалась. Вооруженные люди давно ушли, но она слышала, как они предупреждали фермера, чтобы тот не вздумал присвоить себе имущество евреев. Они еще вернутся.

Как скоро?

Тяжелые шаги давно стихли, а Хена все еще не могла пошевелиться. Она осталась одна в этом мире. Где ей укрыться? Спрашивать совета у пана Радзишевского она боялась. Что, если те люди узнали, что она жива, и стали его пытать?

Вишневое дерево стало погребальным для ее семьи. Но местонахождение останков Роженеков не осталось тайной. Само дерево отказывалось скрывать преступление. Каждую весну оно расцветало, потом цветы сменялись маленькими, твердыми зелеными плодами. Они дарили надежду. Но плоды эти никогда не становились яркими оранжево-красными польскими вишнями. Они не становились гордостью Польши и никогда не зрели. Они чернели и гнили, не давая жителям деревни забыть о тех, кто лежал у подножия этого дерева.

Со временем жители деревни обратили внимание на это дерево. Слухи о нем разнеслись на мили вокруг. Под вишней были похоронены убитые евреи, Роженеки из Казимежи. Неужели оно проклято?

Ходили слухи и о том, что кому-то удалось избежать страшной судьбы всей семьи. Выжила Хена. Только ей удалось уйти живой.

Часть первая

Глава 1. Потерян и найден

Лима, Огайо, 1966 год

Поппи сидел во главе длинного стола в загородном клубе Лост-Крик. Все его родственники в блестящих платьях и строгих костюмах собрались на его восьмидесятилетие.

Бен Раковски, мой любимый дед, женился на Дженни Стокфиш в Варшаве еще до того, как мир узнал о возможности мировой войны. Семья его жила в деревне близ Кракова. Из восьми детей в живых остались только трое, и все они перебрались в Штаты. В тот вечер светло-голубые глаза Поппи сияли под густыми бровями. Широкие скулы и густые брови были фамильной чертой Раковских, и их можно было заметить на лицах его братьев и племянников, собравшихся за столом. Среди гостей был и единственный сын Бена, мой отец Руди.

Путь Поппи к этому юбилею начался на другом континенте, когда его собственной страны вообще не существовало. Бен покинул дом в двадцать лет – его отправила мать, чтобы сына не призвали в армию. В те годы Польша была разделена между Россией, Австрией и Германией. Евреи предпочитали, чтобы их сыновья эмигрировали, чем рисковали собственными жизнями в русской армии. Семейные предания гласили, что Бен участвовал в заговоре против царя Николая II, и это было еще одной причиной, чтобы покинуть страну во времена еврейских погромов и предвоенной напряженности.

Бену удалось ускользнуть от царской охранки – вместе с группой польских евреев он отправился в Соединенные Штаты. 11 сентября 1913 года он высадился в Галвестоне, штат Техас. Его прибытие было зафиксировано в судовых документах судна «Бреслау». Ему было двадцать семь лет. В Варшаве у него остались жена, Дженни, и маленькая дочь, Хелен. На болотах Техаса иммигранты из группы Бена стали жертвами малярии. Спонсор переезда отправил их поездом в клинику Майо. Нам всегда рассказывали, что Бен оказался единственным из всей группы, кому хватило сил сойти с поезда. После лечения Бенджамин Раковски (теперь его фамилия оканчивалась на «и» благодаря росчерку ручки иммиграционного чиновника) из Миннесоты направился на восток. Он остановился в маленьком городке в северо-западной части Огайо. В годы нефтяного бума город процветал, но потом в Техасе были открыты более грандиозные залежи. Бен стал шить костюмы для студентов колледжа. Он поселился в городе Лима, штат Огайо. Почему именно здесь? Его поразил теплый прием: президент банка придержал дверь для него, бедного иммигранта из Польши.

Через шесть лет после мировой войны к нему приехали Дженни и Хелен. Они покинули страну, которая вновь стала самостоятельной Польшей. Никто из родственников поехать с ними не решился.

После того как в 1939 году Польшу поделили между собой Германия и Советский Союз, Поппи писал письма родственникам в Европе, но ответов не получал. Наконец в 1946 году пришла телеграмма. Ее прислал «неизвестный племянник», Самуэль Раковский, сын младшего брата Поппи, Йозефа. Красный Крест помог Сэму найти родственника по детали из старых писем к бабушке: в обратном адресе присутствовало слово «buckeye» (каштан), потому что в Огайо Бен создал компанию Buckeye State.

В телеграмме говорилось: «Из нашей семьи выжили только твоя сестра Лили, ее девятнадцатилетний сын, твой брат Йозеф (мой отец) и моя мать. С печалью сообщаю, что все остальные родственники были убиты и’мак шмо – будь проклято его имя! – Гитлером».

Бен обеспечил выжившим родственникам американские визы. Только тогда он узнал, что американцы, освободившие узников Маутхаузена, нашли его некогда крепкого и сильного брата в груде трупов. Он был еле жив и весил всего 40 килограммов. Его сын Израэль, брат Сэма, погиб в том же лагере за два месяца до освобождения. Жена его, Софья, сумела выжить в трех концлагерях и вместе с сестрой Минной пережила марш смерти из лагеря Гросс-Розен.

Йозеф и Софья приехали к Поппи и бабушке в Лиму, но бабушке было трудно принять иммигрантов, несмотря на все, что они перенесли. Она была человеком сложным, колючим. Джо не сразу освоился в Лиме – а ведь Поппи и бабушка приложили столько усилий, чтобы быть принятыми в этом обществе. Люди по ошибке принимали свояка за ее мужа. И она снова и снова чувствовала себя изгоем, еврейкой в маленьком белом христианском городке. Бабушка не пыталась скрывать своих чувств, постоянно делала новичкам замечания за столом и принимала их не слишком гостеприимно.

Ко времени праздника напряженность в отношениях осталась в далеком прошлом. Джо и Софья вскоре после приезда уехали из Лимы. Джо занялся жилым строительством в Кантоне, штат Огайо. И тогда семьи сблизились. На фотографии видно, что Бен все еще сохранил загар после ежегодного отпуска в Майами.

Мне в то время было всего семь лет, и все семейные неурядицы прошли мимо меня. Праздник запомнился мне мелочами – платье было колючим, а черные лаковые туфельки натирали ноги.

В тот вечер я почти не узнавала бабушку – свои пылающие абрикосовые волосы она уложила в элегантное облачко. Кремовое вечернее платье, норковый палантин. С родственниками она говорила на идише – и это делало их разговор секретным. По-английски они говорили с тем же акцентом, что и она: th у них звучало как t, а w – как v. И каждое предложение заканчивалось октавой выше, почти превращаясь в вопрос. Но я не отрывала глаз от Поппи. Его улыбка сияла, словно солнце. Я пыталась поймать его взгляд. Сияющий голубой океан должен быть направлен не на троих детей и шестерых других внуков, а только на меня! Он улыбнулся мне, и я тут же слезла со стула и проскользнула под подносом официантки, которая кричала что-то родственникам из Старого Света, словно они были глухими.

Возле Поппи я замерла. Я ждала, что он посадит меня на колени, как всегда делал, когда мы приезжали к нему. Тогда все мои поступки и слова вызывали у него добродушный смех. Но в тот вечер он оставил меня стоять рядом, под его теплой рукой. Моим соперником стал его брат Джо. Казалось, воспоминания унесли их в совершенно другой мир.

* * *

До пятого класса я не задумывалась, где родились и жили Поппи и бабушка. Учительница говорила, что в Америку люди приехали со всего света. Мы создали прекрасный плавильный котел, где все избавлялись от прежней идентичности во имя воплощения американской мечты. Учительница спросила, что мы знаем о странах происхождения своих семей. Одноклассники пожали плечами. Несколько белых детей, семьи которых жили в Америке на протяжении нескольких поколений, могли догадаться. Учительница сказала, что мальчик с фамилией Смит, наверное, происходит из Англии. Но он этого не знал.

Я подняла руку.

– Я польско-еврейского происхождения.

Учительница сказала, что это интересно, и я рассказала то малое, что знала о своих дедах-иммигрантах. То же самое я рассказала в машине, которая забирала нас из школы. Мама моего одноклассника, сидевшая за рулем, рассердилась и обвинила меня во лжи.

– Всем известно, что поляки – католики!

Я ничего не поняла. Зачем мне было о чем-то врать?

Я плохо представляла, почему у нас так мало родственников с папиной стороны. Мы знали, что Гитлер убил много евреев, в том числе и наших родственников. Финал был чисто американским. Поппи оказался настолько умен, что уехал из Европы до войны и обрел свободу в Соединенных Штатах. Никто не говорил о жизни тех, кто остался, и о том, как они погибли.

* * *

Через двадцать лет я приехала в Кантон, штат Огайо, и поставила на пасхальный стол коробочку макарунов. Конечно, мне было неловко ставить купленный подарок среди домашней выпечки. Я приехала в гости к тому самому «неизвестному племяннику». В Польше его звали Шмуль Раковский. После войны он с женой переехал в США и сменил фамилию на Рон – в переводе с идиша это означает «радость». Он изгнал из памяти мрачные воспоминания о разрушенной Европе и начал новую жизнь в новой стране. Меня встретила жена Сэма, Валла, настоящий профессионал в деле приготовления супа с клецками из мацы. Яркая еврейка с сапфировыми глазами спросила меня:

– Мама учила тебя готовить суп с клецками из мацы?

– Только из коробочки, – пробормотала я.

Я вспомнила, как нервничала мама, когда бабушка Раковски больше не могла готовить. Бабушка так тщательно следила за процессом приготовления пищи, что у мамы не хватало терпения. Мама изо всех сил старалась следовать ее рецептам и примеру. Но стоило бабушке появиться, как атмосфера в доме становилась напряженной. Она решительно шагала прямо на кухню, и начинался кошмар. Она склонялась над кастрюлей, не обращая внимания на пар, туманивший ее толстые очки. Артритными руками она вылавливала клецку из мацы. Поджав губы, откусывала маленький кусочек. Мы затаивали дыхание. А потом она, щелкнув языком, выносила свой вердикт. Мама отворачивалась, надежды ее истаивали, как третья порция клецок из мацы, которые она приготовила в тот день. Ситуация была безнадежной. Она могла бы приготовить миллиард идеальных клецок. Но для бабушки искреннее обращение мамы и ее старания воспитывать нас в принятой ею новой вере ничего не значили. Она так и не простила ей то, что она не была рождена еврейкой.

Но в доме Сэма и Валлы праздник не омрачался ничем. Здесь были мои дальние сестры, которых я очень мало знала, и все же мне было интересно, заметят ли они, что я похудела после недавнего развода. Никто об этом даже не заикнулся, равно как и о том, что в двадцать три года я уже успела развестись. Может быть, они оценивали меня, как бабушка, когда та была жива? Она бы непременно сказала: «Оно и к лучшему – ведь он не еврей». Оказалось, что дело не во мне. Валла, которая давно уже занималась еврейским просвещением, устроила долгий седер с песнями и историями и, конечно же, с домашней едой. Сэм сидел во главе стола. Акцентом и попытками всех растормошить он напомнил мне моего Поппи. А еще тем, что он попробовал пропустить несколько страниц службы. Я вежливо слушала, но с болью в душе понимала, что многого не знаю. В семье я была четвертым ребенком и с радостью променяла занятия в еврейской школе на уроки плавания. Когда прозвучала последняя песня вечера, я посмотрела на часы, с грустью размышляя о долгой дороге домой и о статье, которую нужно дописать. Но тут со своего кресла поднялся Сэм.

– Ребята, я хочу вам кое-что показать, – сказал он, вытаскивая проектор для слайдов. – Я покажу, откуда вы все произошли.

Он отодвинул комод с коллекцией израильского искусства и превратил стену гостиной в экран. Потом заправил в проектор слайды – их было так много, что я подумала, их хватит до утра. Проектор загудел, и на белой стене темной гостиной появились лица родственников, которых я никогда не видела, и совершенно незнакомые мне места.

– Это, – сказал Сэм, – Казимежа-Велька.

Он произнес это название с таким почтением, словно это был Париж, но в то же время очень по-земному, как Кливленд.

Настроение его мало соответствовало изображениям ветхих побеленных домиков на экране. Сэм рассказывал о первой поездке в Польшу после войны. Он поехал туда со своим сыном, Давидом. Давид вместе с женой, сестрой, зятем и моим братом Майком тоже внимательно смотрел слайды. На черно-белых снимках мы видели серые улицы, хорошо знакомые нам по выпускам новостей о жизни за «железным занавесом». Но Сэм видел нечто другое.

Он улыбался воспоминаниям о первом после войны возвращении в расположенный северо-восточнее Кракова городок, где жили несколько поколений нашей семьи. Он поверить не мог тому, как тепло его приняли. Они с Давидом бросили экскурсионную группу и неожиданно решили посетить родной город. В такси Сэм страшно нервничал и выискивал какие-то знакомые черты старого района. А потом его увидела бывшая соседка и даже вскрикнула от радости. Таксисту она сказала:

– В своем такси вы привезли князя этого города!

До того вечера Сэм на семейных праздниках вел себя очень тихо и почти не говорил. Он сидел с родственниками, говорившими на идише, и курил сигары. Он был очень похож на моего отца, только постройнее и потише. А папа сидел напротив, в спортивной куртке яркого персикового цвета, болтал с акцентом штата Огайо, и к губе его навечно прилипла сигарета «Лаки Страйк».

Папа и Сэм родились с разницей в один год – и в целый мир. У них были одинаковые серьезные карие глаза и густые брови. Они казались не двоюродными, а родными братьями. Сходство манер было тем более удивительно, что познакомились они, только когда сами стали отцами. Скептически поднятая бровь, быстрое подмигивание после шутки… Но до этого вечера они казались мне полной противоположностью друг друга.

Сэм был в полном восторге, он весь был там, в своем родном городе. Он постоянно вскакивал и подходил к экрану, восхищаясь снимками – особенно тем, на котором он стоял в синем блейзере и темных очках рядом с дорожным указателем с названием родного города. Сэм буквально сиял от гордости – можно было подумать, что он продает недвижимость или таймшеринг[1].

Я выросла в Лиме, штат Огайо. Здесь производили школьные автобусы, катафалки и танки. Вряд ли меня можно было считать патриотом родного города. Но, конечно же, здесь никто не заставлял нас носить желтые звезды и не отправлял на бойню.

Сэм показал нам фотографию 1929 года, и я увидела своего величественного прадеда Моше Давида Раковского и его суровую жену Перл Хилевич-Раковскую. Их сфотографировали на фоне семейной лесопилки – Моше Давид открыл семейное предприятие, когда переехал в родной город Перл, Казимежу-Вельку. У ног деда сидел, скрестив ноги, двухлетний Сэм в матросском костюмчике.

При виде фотографии бабушки голос Сэма дрогнул. Он стал рассказывать про ту ночь, когда его семья уходила в убежище. Бабушке было девяносто три года, но эта замечательная женщина была вполне здорова. И она не пошла вместе со всеми в далекое убежище. Принимать решение было мучительно. Им пришлось оставить ее, хотя все знали, что это означает.

Местные жители позже рассказали Сэму, что нацисты буквально наводнили город. Они рыскали по улицам. Через громкоговорители разносился приказ: всем евреям немедленно собраться на рыночной площади. Вооруженные нацисты прочесывали дома в поисках спрятавшихся евреев.

Голос Сэма дрогнул, и ему пришлось откашляться.

Перл слушаться не стала. Германские солдаты, напившиеся водки в ближайшей лавке, ворвались в ее дом и обнаружили там одну ее. Две семьи – восемь Раковских и Банахов – исчезли. Нацисты выволокли Перл на улицу. На глазах соседей они расстреляли ее из автоматов. Люди запомнили это надолго: убить Перл было нелегко. Она рухнула на землю, потрясая кулаком и проклиная своих мучителей.

Я вздрогнула. Снова включили свет, а я не могла пошевелиться. Я повела себя как плохая гостья – даже не предложила помочь помыть посуду. Я смотрела на свои каракули на салфетке: эти слова я не могла ни произнести, ни записать правильно. Пока Сэм рассказывал, я пыталась записывать имена, даты и названия мест, словно это были падающие звезды, которые могли исчезнуть, если я их не запишу. Трагическая кончина прабабушки наполнила меня гордостью и ужасом.

Энергия Сэма была невероятно заразительной – словно спящий проснулся.

Я уже успела поработать в двух газетах, писала о самых разных преступлениях – об организованной преступности, сексуальном насилии со стороны священников, коррумпированном судье, который смягчил приговор наркодилеру в обмен на «Мерседес». Но эти салфетки перевернули мою жизнь. Я целиком сосредоточилась на Сэме и поразительной неизвестной истории моей собственной семьи.

В середине 1980-х годов мир обратил, наконец, внимание на тех, кто пережил холокост. Я присутствовала на выступлении Эли Визеля, где он сказал: «Слушайте выживших». Я принялась донимать Сэма, пока он не согласился рассказать о пережитом в годы холокоста для воскресного журнала. Это было его первое в жизни интервью. Мы сидели за застеленным белой скатертью столом и говорили, говорили, говорили без конца. Я вернула его на страшный путь. Он вскрыл воспоминания, которые хотел запечатать навсегда. Все детали его рассказов и поразительное внимание к точности меня просто поражали. Он ничего не приукрасил.

Я забыла о том, что я – криминальный репортер. Я задавала вопросы тоненьким детским голосом – когда я расшифровывала записи, собственный голос меня поразил. А он отвечал спокойно и ровно: «Видишь ли, дорогая…» Потом я принялась донимать его, чтобы он заполнил пробелы и помог мне все понять. Он сопротивлялся. Каждый ответ начинался со слов: «Нет, нет…» Но со временем я поняла, что эти «нет» давали ему возможность собраться с мыслями. Мне постоянно хотелось узнать, как все выглядело, пахло, ощущалось. Но Сэм, по природе ли своей или по жизненному опыту, помнил действия, а не цвета.

В этих интервью он познакомил меня со всей семьей, которая осенью 1942 года два месяца пряталась в амбаре. Немцы выкуривали евреев из укрытий и казнили без промедления. Отец Сэма решил, что безопаснее будет перебраться в краковское гетто, в тридцати милях от их убежища. Его благородный друг, с которым они сдружились в годы службы в польской армии, помог добраться до гетто. Восемь Раковских и Банахов, одетых по-крестьянски, на конной повозке въехали в Краков и спрыгнули, немного не доехав до гетто. Но вещи свои забрать они не успели: возчик мгновенно погнал лошадей прочь.

– И в гетто мы пришли голые и босые, – вспоминал Сэм.

Почти пять месяцев Сэм провел в той части краковского гетто, где жили достаточно крепкие евреи – их отправляли на принудительные работы на местные фабрики. Сэм работал в ночную смену на металлообрабатывающем заводе. Его начальница, полька, приносила ему еду и молоко и помогала выполнить норму.

В марте 1943 года немцы уничтожили гетто – были убиты две тысячи евреев. Сэму пришлось хоронить останки людей, которых он хорошо знал.

Уцелевших отправили в концлагерь Плашов, построенный над еврейскими кладбищами. Садист-комендант Амон Гот славился тем, что мог стрелять по евреям прямо из окна собственного кабинета, если ему казалось, что они двигаются недостаточно быстро. Он застрелил еврея-повара, потому что поданный ему суп оказался слишком горячим^1. Сэм рассказывал, как их заставляли таскать камни с одного конца поля на другой, а потом обратно. Это занятие было направлено исключительно на измождение заключенных, чтобы они быстрее умирали. Каждый шаг вызывал смертельный страх – заключенные знали, что в любой момент Гот может застрелить их просто ради «развлечения».

Плашов был местом страшным, но здесь было ощущение семьи. Однажды Сэма вместе с другими заключенными погнали к вагонам для скота. Заключенных евреев загнали в вагоны и куда-то повезли. Рядом с Сэмом не было ни родителей, ни братьев, ни тетушек, ни дядьев, ни кузенов. Поезд остановился в лесу, северо-восточнее Варшавы. Здесь находился лагерь Пёнки. Сэм не догадывался, что его ждет. «Когда включали душ, мы не знали, пойдет ли вода или ядовитый газ».

Позже он узнал, что в соседнем женском лагере находилась его мать, – женщины работали на том же военном заводе. Ей удалось сохранить в обуви фотографию Сэма и его младшего брата, Израэля. Несмотря на страшный риск, они с Сэмом ухитрялись передавать друг другу записки в снарядных гильзах.

Постепенно с востока стала наступать Красная армия, и военный завод оказался под угрозой. Немцы решили демонтировать завод и перенести его в Германию. Владелец убедил власти отправить евреев, работавших на заводе, вместе с оборудованием, чтобы можно было быстро открыться близ Берлина. Сэм оказался одним из ценных работников. Его снова погрузили в вагон для скота и отправили через всю Польшу. Наступление союзников привело к тому, что поезд остановился близ Ченстоховы. Немцы выгнали Сэма и других узников из вагонов, раздали им лопаты и велели копать противотанковые рвы. Немцы надеялись замедлить русское наступление по южным и центральным частям Польши.

Сэм с облегчением вернулся обратно в вагон – и вздохнул с еще бóльшим облегчением, когда поезд миновал Аушвиц. Его путь завершился в концлагере Заксенхаузен в Ораниенбурге, близ Берлина. Впрочем, впоследствии лагерные власти отрицали наличие еврейских узников.

Несколько недель группу евреев, в числе которых был и Сэм, держали в карантине поодаль от лагеря. В то время в Заксенхаузене находились в основном политические заключенные и европейские военнопленные. Немцы не хотели, чтобы евреи принесли в лагерь тиф. Единственные евреи, которые в то время находились в Заксенхаузене, работали над секретным проектом дестабилизации валютно-денежной системы Великобритании^2.Завод, на котором работали Сэм и его товарищи, так никогда и не заработал снова. До весны 1945 года Сэм побывал еще в двух подлагерях.

Однажды охранники собрали всех заключенных – к тому времени их было более одиннадцати тысяч^3. Сэм решил, что евреям грозит бо́льшая опасность, чем другим заключенным. Поэтому он сорвал желтую звезду и встал к полякам-христианам. Среди них были и такие, кто гнал его прочь, называя грязным евреем. Каждому узнику раздали по кусочку хлеба, и они вышли из Заксенхаузена маршем смерти. Больше двух недель они шагали, не получая ни еды, ни воды. Охранники безжалостно стреляли по тем, кто выходил из рядов. На ночь они останавливались в полях или лесах. Истощенные заключенные ели кору с деревьев и пили воду из луж. Сэм с другом дремали по очереди, охраняя драгоценную обувь друг друга.

Как-то утром они проснулись и обнаружили, что охранников рядом нет.

Они пошли вместе с беженцами. Встреченные по дороге американские солдаты поделились с ними коньяком – «первый вкус свободы». Сэм с другом заночевали в каком-то доме близ Шверина. Там они обнаружили немецкую женщину, которая пряталась вместе с детьми.

– Когда я увидел ее ужас, – рассказывал Сэм, – жажда мести мгновенно испарилась.

Они помылись, но отмыться так и не смогли. Несколько недель они помогали американцам выявлять охранников концлагеря – те пытались смешаться с гражданским населением. Через месяц после освобождения, в июне 1945 года, Сэм сел на бесплатный поезд и вернулся в Польшу, чтобы найти родственников.

Эту историю Сэм рассказывал кузине вдвое себя младше, которая всю жизнь занималась плаванием и чирлидингом. Я впитывала каждую деталь тех времен. А он то и дело сворачивал с военных рассказов на воспоминания о своем чудесном детстве. Но я постоянно возвращала его к событиям, которые начались в сентябре 1939 года, когда из окошка соседского погреба он увидел, как немецкие танки входят в город.

Я не понимала, почему он никогда об этом не рассказывал. Его ответ меня удивил:

– Я не думал, что это кому-то интересно.

Спасение Сэма было настоящим чудом. Я никак не могла понять, как ему это удалось. Как он сумел сохранить присутствие духа и решимость среди постоянного страха и ужасных страданий? Когда я спросила, как он выжил во время холокоста, он ответил очень просто:

– Я Раковский. Мы – крепкие люди.

Я восприняла этот ответ как ребенок, поклоняющийся супергерою. Я жила с этим ответом, твердила себе, что я тоже выдержала бы зимние морозы в тонкой, чисто символической одежде. Я выжила бы на водянистом супе, где изредка можно было найти картошку. Я выдержала бы бесконечные переезды в переполненных вагонах для скота в неизвестном направлении. Я сохранила бы присутствие духа, даже когда меня раздевали бы и брили наголо. Я брела бы в деревянных башмаках и спала бы на дощатых нарах с другими людьми. Я сделала бы это, потому что это записано в нашей ДНК. Я искренне надеялась, что поразительная стойкость Сэма впечатана и в мои гены тоже.

Но я все же не понимала, как ему удалось выдержать такой долгий путь. Он сказал, что всегда сторонился тех, кто постоянно твердил, что завтра их всех убьют. Он старался держаться подальше от таких людей.

– Если ты знаешь, что умрешь завтра, – сказал он мне, – то зачем жить сегодня?

Но я все же хотела выпытать у него философию, молитву или мантру, которую он повторял себе все это время. В конце концов он ответил так:

– О чем я думал, юная леди? О куске хлеба! Или о картошке…

Сэм рассказал потрясающие истории об интуиции и удаче. Он много месяцев рыл подкоп, чтобы сбежать из концлагеря, но в последнюю минуту решил не бежать. Те же, кому удалось сбежать, погибли в густом лесу от голода и холода. Это решение окончательно укрепило веру Сэма в свою интуицию. Он еще раз поддался импульсу и спрятался в бараке, вместо того чтобы отправиться на работу в Пёнки. Это спасло ему жизнь – всех остальных в тот же день погрузили в вагоны и отправили в Аушвиц.

Эти истории меня глубоко потрясали. Я и представить не могла, что мой кузен – такой невероятный человек.

Но он был абсолютно убежден: чтобы выжить в холокосте, недостаточно только удачи и хитрости. Как-то вечером после очередного долгого интервью за обеденным столом я снова вернулась к сакраментальному вопросу. Как ему удалось выжить? Сама падая от усталости, я ответила на собственный вопрос:

– Потому что ты Раковский, да?

Но на этот раз он снял очки. Темные карие глаза впились в меня, и чеширская улыбка застыла на моих губах.

– Знаешь, – сказал он, – много Раковских сгорело в Треблинке.

И это стало настоящим ударом. А еще поворотным моментом: с этого дня он перестал видеть во мне младшего члена семьи, а увидел настоящего соавтора. Я поняла, что Сэм часто не отвечал на мои вопросы, но потом, когда считал, что время пришло, возвращался к ним. На следующий день мы разговаривали по телефону, и он вел себя так, словно я не спрашивала.

– Когда мы стояли на плацу и немцы без конца нас пересчитывали, словно мы были ценным имуществом, знаешь, что мы твердили друг другу?

– Сэм! – воскликнула я. – Скажи же!!!

– Мы говорили друг другу: «Durkh leben». Знаешь, что это значит? – Акцент его сделался еще сильнее. – На идише это означает «переживем».

Я повторила это про себя, спотыкаясь на сочетаниях согласных, из-за которых идиш и польский языки так сложны. И фраза эта осталась со мной. Я написала ее на стикере и приклеила рядом с компьютером. Когда я уставала и думала, что у меня больше нет сил, я повторяла фразу, которая помогла Сэму преодолеть такие нечеловеческие испытания.

В процессе работы характер Сэма вырисовывался как барельеф на стене. Он вспоминал мрачные и тяжелые события, но рассказ о них, казалось, приносил ему удовлетворение. Учиться у человека, пережившего холокост, было невероятной честью. Наши беседы будили мое воображение. Никогда прежде я не испытывала такого острого желания узнать больше о жизни героя моей статьи. История Сэма стала историей моей семьи – и трагедии целого народа. Сэм выжил чудом. Он рассказывал обо всем, опираясь на собственный опыт и воспоминания. Ему удалось сохранить поразительное чувство юмора, и это еще больше сближало меня с моими предками, открывало черты, которые сохранились и в нашей ветви семьи. Сэм обладал тем же несокрушимым оптимизмом, что и Поппи, тем же упрямством, что и мой отец. Но им никогда не пришлось проходить через такие испытания, как ему. Удивительно: рядом с Сэмом всегда было как-то духоподъемно – и это после таких страданий! Может быть, он и был выжившим – но никогда не был жертвой.

Весной 1987 года воскресный журнал Providence Journal опубликовал мою статью с фотографиями Сэма и его семьи – и старыми, и современными. На обложке поместили мое стилизованное изображение с желтой звездой на груди. В звезде была фотография подростка Сэма за колючей проволокой. Заголовок статьи был «Выжившие». В их число включили и меня, что еще больше усилило мое самосознание. Вряд ли это было справедливо, но та статья в корне изменила мою жизнь. Я узнала Сэма и историю нашей семьи. После публикации статьи мне пришлось преодолевать необычную эмоциональную вовлеченность и явную потерю журналистской дистанции. Но Сэм был счастлив. Он был рад, что привлек внимание общества к своей истории.

В воскресенье, когда вышла статья, я встретилась с Сэмом в Нью-Йорке. Он приехал навестить своего дядю Айзека Левенштейна, еще одного выжившего из Кракова. Сэм пригласил меня на бранч в модный ресторан, откуда открывался потрясающий вид на Манхэттен. Я спросила, что он собирается делать дальше. Чем стала для него моя статья – концом или началом рассказов о пережитом? Он рассказал о своем «бизнесе холокоста». Он связывался с организациями и музеями, фиксировал судьбы жертв и тех, кто пережил холокост. А еще он собирался рассказывать о пережитом школьникам.

А затем вышла знаменитая книга о том, как немецкий промышленник Оскар Шиндлер спас более тысячи евреев, среди которых были дядя Сэма Айзек и тетя Салли. А Стивен Спилберг снял по этой книге первый фильм о холокосте, имевший коммерческий успех, «Список Шиндлера»4. Оказалось, что общество хочет знать больше о холокосте.

Я спросила Сэма, не это ли внимание вызвало у него желание вернуться в Польшу. Он был там лишь однажды, семь лет назад, вместе со своим сыном, Давидом.

– Я говорил тебе, что пообещал матери не возвращаться туда, – сказал он.

Ничего удивительного. Его мать и ее сестра Минна пережили марш смерти из концлагеря Гросс-Розен в 1945 году и после освобождения вернулись в Казимежу-Вельку. Они остановились у еврея, которому удалось выжить в убежище. Но потом в дом ворвались местные жители и напали на них. Им пришлось бежать. Минна выпрыгнула из окна второго этажа и сломала ногу. Сэм нашел мать в Кракове, а Минна лежала в больнице.

– Она сказала мне: «Самуэль, никогда больше не возвращайся домой».

– Понимаю, – кивнула я. – Но ты же вернулся, и все было хорошо…

Надо сказать, что теплый прием в Польше глубоко повлиял на него. Сэм вспомнил свое счастливое довоенное детство и юность, когда он был хорошим учеником и популярным парнем, прекрасно ладившим со всеми вокруг.

– А что дальше? – спросила я. – Ты вернешься в Польшу?

– Не знаю… Может быть… Мне хочется увидеться с некоторыми людьми, когда политическая ситуация улучшится.

– Если тебе понадобится волшебный пендель, готова оказать тебе услугу по-родственному.

Он усмехнулся и подмигнул:

– Я тебе сообщу.

Глава 2. Старый Свет

Варшава, Польша, 1991 год

Мой рейс на Варшаву задерживался. Я изучала ожидавших перелета пассажиров. Суровые мужчины выглядели так, словно сошли с экрана из фильма про Джеймса Бонда. Широколицые, в брюках, натянутых чуть не до подмышек, они напоминали мне старые дедовские фотографии. Но он никогда не носил таких ужасных костюмов и кричащих рубашек, сшитых с изяществом мешка для картошки. В качестве багажа у них были пластиковые пакеты, связанные вместе бечевкой. Как-то не фонтан для романтического флёра Старого Света…

Мы с Сэмом путешествовали по отдельности, что дало мне возможность переключиться с моей последней статьи об убийстве семьи адвоката с Род-Айленда: финансовый советник семьи убил адвоката, его жену и дочь из арбалета.

Другие пассажиры – в стильных костюмах и с дорогими часами – явно были западными бизнесменами, отправляющимися в Варшаву, чтобы способствовать запуску капитализма после пяти десятилетий коммунистического правления. После того как профсоюз «Солидарность» вместе со своими союзниками сверг коммунистическое правительство, Польша неожиданно превратилась в глобальную рок-звезду. Польские события запустили эффект домино, что привело к падению Берлинской стены и распространению демократии в Восточной Европе.

Из Германии мы полетели в Польшу. Я почти ожидала, что из иллюминатора увижу мрачную тень на земле – как на картах в газетах, где территорию Советского блока изображали в зловещих тонах.

Мне страшно хотелось увидеть Сэма на родине. Я много читала о Варшаве – в этом городе во времена последнего царя познакомились мои дед и бабушка. Трудно было поверить, что мои родные жили здесь сотни лет. Я начала изучать историю Польши. Поначалу польские короли с готовностью принимали евреев. В XIII веке один из правителей даже предоставил им гражданские права, как нигде в Европе. Другой король – Казимеж, тезка нашего родного города, – зафиксировал эти права, что способствовало росту еврейского населения и одновременно распространению грамотности и предпринимательству. К началу Второй мировой войны евреи являлись крупнейшим меньшинством в Польше, а концентрация их была выше, чем где-либо в мире^1, несмотря на то что страна считалась самой католической в Европе. Поляки исторически считали себя «избранным народом», а свою страну «Христом народов», страдающим за грехи Европы. Польский исторический нарратив жертвенности – одно из характерных обобщений, точно таких же, как романтизм французов и ветреность итальянцев. Идентичность мученичества прекрасно согласуется с историей Польши, которая долгое время находилась в руках иностранных оккупантов и собственных тиранов.

В военной истории страны прослеживается мессианский нарратив. Так, например, победа польского короля Яна Собесского, командовавшего армиями Священной Римской империи, над армией османов в 1683 году не только спасла Вену, но еще и принесла Собесскому титул «Спаситель христианской Европы»2. В эпоху романтизма в XIX веке «избранность» поляков еще более укрепилась. В 1920 году, при полной поддержке католической церкви, польский генерал и премьер-министр Йозеф Пилсудский начал войну с Советским Союзом за спасение всех славян. Во время сражения за Варшаву произошло так называемое «чудо на Висле»: армия Пилсудского нанесла жестокое и унизительное поражение наступающим большевикам. Победа спасла молодую независимую республику, а Польша спасла Европу от коммунистической угрозы.

Собесский и Пилсудский, одержавшие эпические победы, считаются великими военными героями – отчасти это объясняется тем, что список военных побед Польши относительно невелик.

Могучие соседи – Австрия (впоследствии Австро-Венгерская империя), Пруссия (впоследствии Германия) и Россия – в течение двух веков делили Польшу между собой вплоть до 1918 года, и это вселило в польскую душу глубокую и сильную неуверенность. Ощущение иностранного владычества ощущается в тексте гимна независимости, написанном после раздела Польши в XVIII веке: «Еще Польша не погибла, пока мы живем!»

Иногда военные неудачи поляков связывают с топографией страны. Большие площади плодородных земель делают ее настоящей житницей, но в то же время и облегчают задачу завоевателей. В Польше нет высоких гор, способных замедлить продвижение армий или танков, и завоеватели – от Наполеона до Гитлера с юга и запада, от царей до Сталина с востока – с легкостью ломали оборону поляков и вторгались на их земли.

Германия и Россия на протяжении веков делили Польшу между собой, что оставило в польской душе сильнейшее ощущение жертвенности и страданий. Отсутствие самостоятельности долгое время не позволяло Польше быть независимой страной, отвечающей за собственные действия. Винить дурного соседа гораздо проще, чем отвечать за поступки собственной нации.

Но что небольшая страна могла противопоставить блицкригу Гитлера? Как противостоять полуторамиллионной армии, располагающей двумя тысячами танков и более чем тысячей бомбардировщиков и истребителей? 1 сентября 1939 года Гитлер начал Вторую мировую войну, а через две недели с востока в Польшу вторглась советская армия. Германия быстро объявила о победе, оккупировала страну и превратила Польшу в главную площадку самого чудовищного и систематического уничтожения людей в истории человечества. Немцы не чувствовали никаких угрызений совести, поскольку считали многие народы, и евреев в том числе, недочеловеками.

На оккупированной польской территории нацисты построили шесть лагерей смерти – Хелмно, Белжец, Собибор, Треблинка, Аушвиц-Биркенау и Майданек. Всего в Германии насчитывалось сорок четыре тысячи концлагерей на всей территории Европы, но лагеря смерти сосредоточились на польской территории^3.

Почему Польша? Гитлер обнаружил, что прямо по соседству с Германией сосредоточилось самое большое в мире еврейское население. В середине 1930-х годов жизнь евреев в Польше значительно осложнилась в силу усиления антисемитских настроений. Евреи тогда составляли менее десяти процентов населения. В 1935 году умер Пилсудский, польское правительство шарахнулось вправо, и антисемитизм укрепился, как и в других европейских странах со значительным еврейским населением. Польские законодатели зажали евреев в тиски, приняв законы и установления, которые запрещали евреям заниматься определенными профессиями, занимать должности в университетах, работать юристами и врачами, а также брать кредиты^4. Польские националисты, в том числе национал-демократическая партия, призывали к высылке евреев из страны. Они утверждали, что Польша всегда была и остается страной католической, призывали к бойкоту еврейских предприятий – в точности как в Германии тремя годами ранее^5. Бойкоты часто перерастали в открытое насилие.

Все эти факты никак не уменьшают чудовищные потери и страдания Польши – страна дольше всех в Европе находилась под германской оккупацией, и все же не пошла на сотрудничество с нацистами. Во время войны поляки претерпели страшные лишения и утраты. Страна потеряла шесть миллионов человек, причем половину из них составляли поляки еврейского происхождения.

Десятилетия коммунистического правления также пагубно сказались на и без того подавленных поляках. Советы подавляли не только любые попытки самовыражения, но еще и боролись с религией, надеясь ослабить влияние католической церкви и склонить общество к атеизму. Кроме того, коммунистическое правительство вычеркнуло евреев из военного нарратива. В Польше не было ни одного памятника жертвам холокоста, об этом не упоминалось ни в одном учебнике. Все жертвы фашизма были равны, и целые поколения росли, не имея представления о систематическом истреблении евреев, а холокост был вычеркнут из исторического сознания^6.

После падения коммунистического режима главными мучениками Аушвица-Биркенау стали считаться католики, несмотря на то что из 1,3 миллиона погибших в этих лагерях смерти 1,1 миллиона были евреями. В 1950-е годы управление музеем Аушвица сосредоточилось на всем, «что связано с католическим мученичеством или польским национализмом, но не с мученичеством еврейским», как писал доктор Роберт Ян ван Пельт^7.

Польша, куда мы с Сэмом приехали в 1991 году, была проникнута духом уверенности и гордости. Это было время подъема. Нация все еще впитывала поразительный триумф профсоюза «Солидарность», действовавшего в союзе с католической церковью. Наконец-то освободившаяся от агрессоров Польша имела все основания гордиться собой. Как наивная инженю, страна разгуливала по мировой экономической сцене, вызывая всеобщее восхищение своими успехами в переходе от коммунизма к рыночной экономике, в чем она заметно опережала своих союзников по Варшавскому договору.

Глобальные новостные издания наперебой писали о политической ситуации в Европе, а Варшава стала региональным центром освещения событий, связанных с падением железного занавеса. Меня же интересовало более далекое прошлое этого города, где когда-то поженились мои дедушка и бабушка. Я сомневалась, что найду какую-то информацию о них или записи об их браке – ведь в городе сохранилась единственная синагога. И все же было очень радостно видеть, как город освобождается от мрачного прошлого с очередями за хлебом и постоянным страхом. Из аэропорта я ехала на такси. На улицах я видела множество крошечных машин, водители которых лихо поворачивали на углах и обгоняли трамваи, словно подростки, только что получившие права. Свобода выражения проявлялась в самых разных формах. Стикеры «Солидарности» все еще красовались на фонарных столбах – и соседствовали с флаерами стриптиз-баров, куда выстраивались длинные очереди мужчин. На стенах красовались огромные свастики и поблекшие таблички с названиями улиц.

Я поселилась в «Гранд-отеле». Багаж мой потерялся при пересадке, так что освежиться мне не удалось. Хотя из-за разницы во времени из головы моей напрочь вылетели три польских слова, которые я должна была произнести на стойке регистрации в отеле, но мне все же удалось узнать, что Сэм уже приехал, но в номере его пока нет. Настроившись на ожидание, я отдернула тяжелые красные гардины, пропахшие табаком. Мне показалось, что я нахожусь в машине времени и Красная армия только что освободила Варшаву от нацистов. Я распахнула окно и боковым зрением заметила перед отелем седого мужчину в черной кожаной куртке. Этот западный бизнесмен ничем меня не заинтересовал, и я принялась изучать пейзаж. Но потом я посмотрела на него повнимательнее. Оказалось, что это Сэм!

Отец мой умер три года назад, и каждый раз, когда я видела Сэма, сердце у меня сжималось. Густые брови и задумчивый взгляд были настолько похожи на папины, мне казалось, я вижу призрак. Сходство было огромным: когда Сэм пришел на папины похороны, мама упала в обморок. А теперь я путешествовала вместе с этим человеком, который одновременно был мне и родственником, и незнакомцем.

Я помахала и позвала Сэма. Никакой реакции. Может быть, он не надел слуховой аппарат?

Сэм возился с прокатной машиной. В конце концов он вылез и направился к таксисту, стоявшему возле своего «Мерседеса». Варшавские таксисты пользовались дурной репутацией, но я видела, что Сэму удалось уговорить парня помочь ему. Таксист заглянул под капот машины, что-то там сделал – и явно починил. Сэм улыбался и кивал, а таксист пошел к своей машине, не претендуя на вознаграждение. Как мило!

Сэм исчез. И почти сразу же я услышала громкий стук в дверь. Я открыла дверь. Запыхавшийся Сэм буквально ввалился в мой номер.

Я и рта не успела открыть, как он засыпал меня вопросами:

– Какой компанией ты летела? Ты еще не обменяла валюту? Как ты добралась из аэропорта? Сколько заплатила таксисту?

Я обняла его.

– Я кричала тебе из окна…

– О, ты видела, как я возился с машиной? – Сэм выглянул из окна, словно не веря мне. – Я не мог разобраться с задним ходом.

Передо мной был старый добрый Сэм. Он был переполнен эмоциями, как подросток на выпускном вечере.

Сэм прилетел в Польшу прямо с семейной бар-мицвы в Иерусалиме. По телефону он разговаривать не любил, поэтому мы лишь согласовали рейсы и зарезервировали номера в отеле, не вдаваясь в подробности. Я рассчитывала, что у Сэма уже готова определенная программа. Гетто и лагеря смерти можно посетить с экскурсиями, но меня больше всего интересовали самостоятельные поездки в его родной город, где родные люди погибли не за колючей проволокой и не в газовых камерах.

Я спросила его об Израиле и бар-мицве.

– Очень хорошо! Там было прекрасно, очень духоподъемно, – кивнул он, а потом заложил руки в карманы брюк и отвернулся. – Но все хотели понять, почему я еду сюда.

– И? – хихикнула я, словно зная ответ.

– Я сказал, что решил провести отпуск в Польше. Чтобы принять такое решение, нужно быть настоящим поляком.

Его усмешка переросла в сердечный смех.

– Отлично, – улыбаясь, кивнула я. – Польша – отличное место для криминального репортера. Эта страна – огромное место преступления.

* * *

На следующее утро Сэм повез меня на прокатной машине по Варшаве. Во время Второй мировой войны польская столица была разрушена сильнее всех других крупных европейских городов. Самые большие разрушения пришлись на шестьдесят три дня Варшавского восстания, когда нацисты уже отступали, но все еще держались. Польская Армия крайова отважно пыталась освободить страну, но удалось это, лишь когда 85 процентов Варшавы было стерто с лица земли. Нацисты проводили ковровые бомбардировки, а Красная армия стояла на другом берегу Вислы, не переходя в наступление.

В ходе послевоенного восстановления неоклассические здания сменились гигантскими бетонными коробками. Из-за угольной пыли бесконечные ряды многоквартирных домов напоминали закопченные тюремные здания с окошками размером в дверной глазок. Из-за этого город напоминал крепость. В час пик движение в городе было очень плотным. Сэм осваивался с механической коробкой передач. В Штатах у меня была машина с пятиступенчатой коробкой, но я не решалась предложить себя в качестве водителя. Это была страна Сэма. Я терялась при одном виде дорожных указателей с непроизносимыми сочетаниями согласных.

Через несколько часов мы подъехали к Казимеже-Вельке. Видя что-то незнакомое, Сэм свистел. Он прищурился, изучил указатель, и сказал:

– Я ездил здесь, и меня все поражало. Я видел амбары и дома, построенные из нашего леса. Я помню, как ездил по этой дороге, развозя рождественские елки в подарок лучшим покупателям.

Сэм с удовольствием любовался фермами, где капусту и свеклу выращивали старыми методами.

– Видишь эту плодородную почву? – спросил Сэм. – Во время войны и даже при коммунизме люди здесь жили лучше, чем в других регионах Польши, потому что могли выращивать табак, сахарную свеклу и другие овощи.

Сельское хозяйство оставалось весьма старомодным – на полях я видела множество лошадей. Буколические сцены казались невыразимо прекрасными и неподвластными времени. Я была полностью захвачена видением Сэма и теперь с восторгом воочию видела то, что он показывал нам во время того слайд-шоу.

Почему он был так рад вернуться туда, где претерпел ужасные страдания?

Я сменила тему для разговора, вернувшись к тому, о чем Сэм говорил прошлым вечером. Рассказывая о своей первой поездке в Варшаву два года назад, он сказал, что в Польше все еще живет их родственница.

– Сэм, расскажи, как ты собираешься искать родственницу, о которой никогда раньше не слышал. Ты думаешь, она еще жива?

– Это интересно, – оживился Сэм. – Она из семьи Роженеков. Мы не знали, где скрывались Роженеки, но думали, что им удалось спастись.

Ни сестра его матери Ита, ни ее родные никогда не числились в тщательно составленных немцами списках заключенных концлагерей и лагерей смерти, поэтому никто не знал, что произошло с этой семьей. Во время первой поездки Сэма в Польшу муж его одноклассницы, Стефан, рассказал, что Роженеков убили в убежище, но одной из дочерей удалось спастись. Сэм спросил, что произошло с этой девушкой.

– Она ушла на запад, – пожал плечами Стефан.

В Польше это означало перебраться в западные районы страны, которые некогда являлись частью Германии. В конце Второй мировой войны Сталин наказал последний оплот Третьего рейха, Бреслау, отобрав его у Германии^8. Он стал польским городом Вроцлав^9. Сразу после войны во Вроцлаве царил хаос – оттуда изгоняли немцев, а туда переселялись поляки с восточных территорий, переданных Украине и Литве. Поэтому коренного населения во Вроцлаве не было, и город стал безопасным убежищем для евреев, которые пытались вернуть свои прежние дома и предприятия, но получали лишь отказ (зачастую весьма неприятный) от новых хозяев.

Когда в 1989 году Сэм вместе с Валлой приехал в Польшу, они заглянули в дом Войцеха Гучи, зятя делового партнера отца Сэма. Когда немцы запретили евреям иметь предприятия и зарабатывать, отец Сэма доверил семейную лесопилку этому поляку-христианину. Говоря о выжившей родственнице, Стефан посоветовал Сэму спросить о ее судьбе у Гучи. Во время войны Гуча жил совсем рядом с фермой, где убили Роженеков, и он мог знать о судьбе выжившей дочери.

Вероятность того, что та женщина выжила, но никто из родных ничего о ней не знал, казалась весьма сомнительной. Я была согласна посещать с Сэмом памятники и лагеря, но поиски выжившего и таящегося в безвестности человека были моим хлебом с маслом – ведь я же была репортером! Но в этой стране мне казалось, что подобные поиски бессмысленны. Я никогда не работала в других странах, не представляла, как в Польше ведутся документы. Кроме того, я не говорила по-польски. И было еще одно серьезное препятствие: след давно остыл – за полвека он превратился в лед.

И все же мне очень хотелось найти последнюю из двадцати восьми двоюродных сестер, с которыми Сэм рос в маленьком городке. Слишком мало членов этой семьи увидели конец войны. После войны Сэму было не до поисков – ему нужно было строить заново собственную жизнь. Его родители нашли знакомых в Израиле, Южной Америке, Канаде, Европе и Соединенных Штатах, а Сэм занимался собственной семьей и колесил между Огайо и Израилем. Они с Валлой никогда не забывали об обязательствах по отношению к своим родителям, но окончательно осели в Огайо, где Сэм стал работать в процветающей строительной фирме отца. Да и маленькой дочери его, Дафне, родившейся с церебральным параличом, в Штатах было лучше.

Перед нами появилась конная повозка, перевозившая свеклу. Лошадь напоминала клейдесдаля с рекламы американского пива – копыта ее прикрывали пышные пучки белой шерсти. Сэм поехал медленнее, потому что повозка занимала обе полосы.

– Эй, пан, поторопитесь!

Сгорбившийся возчик неспешно обернулся и пожал плечами. К чему ему рисковать собственным урожаем, чтобы уступить кому-то дорогу?

Сэм, прищурившись, смотрел на фермера.

– Я вглядываюсь в каждое лицо. Мне кажется, что я мог знать этого человека когда-то давно, а теперь он может что-то рассказать о моих близких.

Сэм выехал на встречную полосу, обогнул повозку и крикнул что-то по-польски. Возчик даже ухом не повел. Мы прибавили скорость. И тут Сэм хлопнул себя по лбу.

– Сэм, ты тупой поляк! – воскликнул он, резко разворачиваясь назад.

– Куда мы едем? – спросила я.

– Увидишь.

Маленькая белая машинка свернула на узкую дорогу, которую Сэм, увлеченный проблемой обгона повозки, не заметил. Дорога шла вдоль железнодорожного пути. Клубы пыли туманили солнечный свет. Постепенно дорога перешла в проселочную, окруженную высокими сорняками. Трава цеплялась за колеса, и скорость пришлось сбавить. Сэм наклонился вперед и, прищурившись, всматривался в развилку. Он выбрал правильный путь. Высокая метелка золотарника закачалась, и Сэм кивнул, подтверждая свой выбор.

Запах осенних листьев перенес меня в сосновый лес моего детства, откуда открывался великолепный вид на ферму в Огайо, где решил поселиться мой дед. Наверное, эти места напоминали моему Поппи о его прекрасной родине. Я не знала, куда мы едем, но Сэм знал точно. Он пересек континенты и преодолел высокие стены горя. Что-то влекло его сюда – нечто вроде «незаконченного дела». Он должен был вернуться и не мог отказаться от этого пути.

Верхушки деревьев уже пожелтели. Сэм всматривался в поредевшие деревья.

– Когда-то мы играли здесь, в этом лесу.

На поляне он остановился и выскочил из машины. Когда я вылезла и подошла к нему, он уже успел достать с заднего сиденья новую видеокамеру и поставить батарейки. Очки он поднял, и теперь они удерживали его поредевшие седые волосы. Сэм всматривался в видоискатель.

– Ты умеешь работать с этой штуковиной? – поддразнила его я.

Он протянул камеру мне.

– Можешь сама попробовать…

– Откуда мне знать, как она устроена? – надулась я, словно обиженный на отца подросток. – Она включена? А где микрофон?

Сэм не обратил на мое нытье никакого внимания.

– Просто смотри туда, и ты увидишь в окошечке буквы «R-E-C». Это значит, что идет запись. – Он огляделся вокруг. – Здесь мы устраивали свидания.

Опустив очки, он принялся искать что-то, нашел и улыбнулся.

– И многих девушек ты сюда приводил?

Сэм усмехнулся. Только тогда мы услышали поблизости приглушенный смех. Мы замерли. Похоже, это место и сейчас привлекало влюбленных. Сэм вгляделся в деревья. Я повела камерой по редкой лесополосе вдоль вспаханного поля.

– Мы здесь, в этих прекрасных лесах, – заговорил Сэм на камеру. – Здесь пахнет жизнью. А мы пытаемся понять, где были похоронены две или три сотни человек.

Невзирая на мои протесты, Сэм стоял очень близко к объективу. Глядя прямо в камеру, он произнес:

– В этом месте группа людей заранее выкопала большую яму.

– А потом вы здесь прятались, верно?

– Мы поговорим об этом позже, юная леди, – отмахнулся Сэм. – Мы находимся рядом с местом, где мой друг Ари Меллор, поселившийся в канадском Виннипеге, установил знак, который должен был напоминать людям о том, что произошло здесь с евреями Казимежи-Вельки. – Сэм повернулся на пятках. – Мы идем прямо к этому памятнику.

Я старалась держать Сэма в объективе, но споткнулась. Объектив устремился к верхушкам деревьев. А Сэм шел и говорил:

– После октябрьской облавы 1942 года нацисты были страшно разочарованы. Им не удалось схватить всех евреев Казимежи-Вельки.

– А сколько здесь было евреев? – я изо всех сил старалась говорить нормальным голосом.

– Больше, чем перед войной, потому что некоторые евреи бежали сюда из других городов, – ответил Сэм. – Многие думали, что нацисты забудут о маленьких деревнях и городках и здесь они будут в безопасности. Помнишь свою тетушку Фримет? Она так и подумала. Она бежала из Варшавы и оставила здесь своего мужа.

Если до войны в Казимеже-Вельке жили пятьсот пятьдесят евреев, то потом их стало триста пятьдесят. В поезд на Белжец погрузили менее половины^10.

Через неделю после облавы евреи, которые прятались в ненадежных убежищах, стали возвращаться в город. Нацистская пропаганда утверждала, что им угрожает лишь отправка на принудительные работы. Но немцы заперли их в школе. Через несколько дней, в холодный ноябрьский понедельник, жители города увидели, как немцы с автоматами выводят евреев из города. Когда немцы повели людей налево от вокзала, началась паника. Их привели сюда, в Слоновице. В этот лес.

Моя камера следила за тем, как Сэм подходит к поляне с памятником.

– Они привели их сюда – сильных мужчин, жестянщиков и ремесленников, матерей и маленьких детей, – голос Сэма дрогнул. – Они заставили женщин раздеваться перед мужчинами, которые были их соседями, хозяевами лавок, где они делали покупки, родителями одноклассников своих детей. Матери, держа младенцев на руках, стояли перед ямой, ожидая автоматных очередей. Я читал об этой бойне в Еврейском историческом институте в Варшаве.

– И как же нам найти этот памятник? – спросил он вслух. – Я написал мэру города. Я просил его послать кого-то сюда. Может быть, они уже все восстановили.

Подул ветер. Сэм ахнул.

Я навела камеру на вертикально стоящий камень. Черные свастики покрывали то, что некогда было памятником. В камне зияли дыры, буквы надписи на английском и иврите были сорваны и кучей искореженного металла валялись в грязи. Я перевела объектив на сгорбившегося Сэма.

– Зачем им понадобилось уничтожать то, что мы здесь оставили? – дрогнувшим голосом спросил он.

Мы повернулись к лесу. Тонкие белые деревья стояли неподвижно. Ветер шевелил верхние ветки, и сухие листья тихо шуршали. Теплый осенний воздух колебался, донося запах прелых листьев.

Сэм поднял с земли острый камень и обошел памятник. Я с камерой следовала за ним. Лукавая улыбка появилась на его лице. Не обращая внимания на оскверненный фасад памятника, он нашел свободное место на задней стороне. И я увидела, что он энергично что-то царапает. Я ожидала, что он напишет на иврите am Yisrael chai (народ Израиля жив), вспомнив о первых днях жизни в Израиле, когда он отказался от семейной фамилии, чтобы оставить прошлое позади.

Сэм медленно выцарапывал гигантские буквы, белевшие на темном камне: Р-А-К-О-В…

– Не Рон? – спросила я, но он не ответил.

…С-К-И-Й

– Я вернулся, – с сухой улыбкой Сэм повернулся к камере. – Одного они забыли.

* * *

Вернувшись к машине, я оглядела поля и лес, инстинктивно ища убежище и ощущая панику обреченных евреев. Они так долго были частью этого города, но потом их повели сюда под дулами автоматов. Я вздрогнула. Все эти жизни забрали здесь – и забыли о них.

Сэм точно знал, кем они были. Во время оккупации он фиксировал всех членов еврейской общины. Отец решил, что нужно использовать его школьные знания – ведь Сэм был одним из самых образованных в городе. Его работа заключалась в том, чтобы как-то выравнять чрезмерные требования немцев к еврейским семьям, которых отправляли на принудительные работы. Сэм вел списки всех трудоспособных евреев, записывал больных, вдов, тех, кто уже убирал снег или мел улицы. А это означало, что он знал всех евреев города – знал их имена, возраст и адреса.

Вот почему он был уверен, что никто из его родных никогда не слышал о выжившей дочери из семьи Роженек. Другие родственники Роженеков нашлись после войны в лагерях для перемещенных лиц, но там не оказалось ни сестры матери Сэма, Иты, ни ее мужа, ни троих детей. Не числились они и в списках заключенных концлагерей и лагерей смерти. Никто из членов семьи Роженек никогда не связывался ни с кем из родного города после войны.

Мы поехали назад. Сэм постепенно забывал о вандалах, осквернивших памятник. Вид знакомых улиц поднял ему настроение.

Лишь в начале 1980-х годов, когда Сэм начал посещать мероприятия, где собирались пережившие холокост, он позволил себе вспомнить о родине. Он видел знакомые лица, вспоминал имена и места. Колеса начали крутиться, и вскоре он стал записывать множество имен и телефонов. Куда бы он ни поехал в США, Европе и Израиле, он везде звонил, навещал и расспрашивал всех, кто мог заполнить оставшиеся пробелы. Он обновлял свои записи и воспоминания, и ему вновь захотелось вернуться домой.

– Где бы я ни жил, я везде был чужим, – сказал он. – А на улицах своего города я чувствую себя дома, хотя здесь больше не осталось евреев. – На лице его появилась печальная улыбка. – Глупо как-то…

Вновь превратившись в гида, Сэм проехал по круговому движению. В центре площади стояла вырезанная из металла огромная бордовая сахарная свекла.

– Видишь это? Это сахарный завод, – пояснил Сэм. – Он был самым большим в стране. Когда в тридцатые годы на фабрику провели электричество, у нас в доме появился свет.

Он поехал по главной улице, носящей имя Сенкевича. Жители этой улицы уточняли свое место жительства по тому, располагался ли дом ближе к церкви или к кладбищу.

– Это была еврейская улица, – продолжал рассказывать Сэм. – Вот здесь, напротив, была пекарня, где каждый день пекли свежий хлеб.

По бокам от пекарни располагались лавки, принадлежавшие двум семьям, Дула и Роженек. Женами в обеих семьях были сестры матери Сэма.

– А здесь был шохет. Ты знаешь, кто такой шохет? Это кошерный мясник. Его лавка была прямо здесь. А дальше по улице находился хозяйственный магазин Роженеков.

Я попыталась его глазами увидеть в длинной череде ветхих домов с облезлыми фасадами в отслоившейся краске город его детства. Кто бы мог сейчас сказать, что это была улица еврейских лавок, куда по понедельникам, в рыночный день, покупатели стекались из нескольких городов?

Это был мир Сэма. Он заходил в магазин Роженеков, даже если ему ничего не было нужно. Они всегда были тут: Франя, на несколько лет старше его, занималась делами, а ее младшая сестра Хена играла или просто слонялась по магазину.

Сэм ходил по этой улице каждый день – с первого учебного дня до юности, когда стал носить счета с лесопилки на сахарный завод. Он настолько примелькался, что они принимались махать ему, лишь завидев его. А во время оккупации его отправили на принудительные работы – в гараж на территории сахарного завода. Сэм обслуживал машины, на которых ездили нацистские офицеры.

Сэм свернул за угол и подъехал к небольшому дому горчичного цвета с крохотным балкончиком на втором этаже. В его детстве это был дом мэра города. Здесь жила его одноклассница Софья Прокоп. Сэм и Софья постоянно соперничали за звание лучшего ученика, и Софья всегда была впереди, а обиженный Сэм считал, что это все потому, что она была дочерью мэра, а он – единственным евреем в классе. Софья вышла замуж за бухгалтера с сахарного завода, Стефана Пьерхалу. Она до сих пор жила все в том же доме и вырастила здесь детей. Именно муж Софьи сообщил Сэму, что Роженеков во время войны убили, но одной дочери удалось сбежать и выжить.

После той поездки Сэм два года звонил и писал Стефану, чтобы выяснить какие-то детали и подробности, но не получил ни одного ответа – ни письма, ни звонка. Поэтому он решил лично встретиться с этим человеком. При личном общении проигнорировать вопросы будет труднее – как журналист, я хорошо это знала. Не ответить на звонки и письма гораздо проще, чем отказать человеку, стоящему на пороге.

Сэм подъехал к дому и сказал мне:

– Сейчас мы узнаем все из первых уст. Посмотрим, не расскажет ли он нам еще что-то про нашу родственницу.

Стоило Сэму заглушить машину и выйти, как на дорожке появился огромный мужчина с гривой седых волос. Это был Стефан. Он размахивал руками, ноздри раздувались от гнева. При этом он что-то быстро и громко говорил по-польски – явно требовал, чтобы Сэм убрал машину с дорожки и вообще со двора.

Сэм снова сел в машину и отъехал так, чтобы ее не было видно. Стефан выскочил на улицу и принялся озираться, словно выслеживая грабителя банка.

Будут ли нам здесь рады?

Когда машина заняла должное место, Стефан сердечно пожал руку Сэму, потом повернулся ко мне, щелкнул каблуками и поднес мою руку к губам, как истинный польский джентльмен. Из дома вышла Софья – белоснежные зубные протезы и крашеные волосы придавали ей вид настоящей бабушки. Она обняла Сэма как друга, вернувшегося из дальнего путешествия. Мы прошли мимо бродящих по двору кур и высоких мальв прямо в дом. Софья поглядывала на большой чемодан Сэма с любопытством ребенка, ожидавшего рождественских подарков. Сэм водрузил чемодан на стол и торжественно открыл. На свет появились подарки: американские костюмы с юбкой для Софьи, нейлоновые колготки, губная помада, шоколадки и игрушки для внуков. Коммунизм пал, но всего этого в Польше явно не хватало, и стоило все очень дорого.

Сэм включил видеокамеру и заговорил по-английски, переводя объектив с Софьи на Стефана.

– Это мои друзья, лучшие друзья, которые помогают искать моих родных.

Стефан и Софья почти не говорили по-английски, но из писем Сэма они знали, что он разыскивает родственницу, о которой когда-то упомянул Стефан. Позже мы получили подтверждение, что это была Хена Роженка из семьи Роженек. Сэм произнес текст для видеокамеры, а потом перешел на польский. Мы сидели за большим столом, и наши хозяева заговорили. Сэм пообещал переводить, но в тот момент он обо всем забыл. Впрочем, я понимала, что светские любезности заняли минимум времени, – Сэм сразу перешел к Роженекам.

Стефан отвел глаза.

Плохой знак. И плохое начало для интервью. Никакого разогрева. Но это было дело Сэма. Он хотел узнать, почему Стефан два года ему не отвечал. Из спальни вышла сияющая Софья в новом американском твидовом костюме.

Поскольку разговора я не понимала, то принялась рассматривать обстановку дома. Со всех стен гостиной и столовой на нас смотрели Иисус и папа Иоанн Павел II. Интересно, коммунистическое правительство позволяло подобное с самого начала или только после того как в 1978 году поляк стал папой римским? А может быть, все это появилось только после падения коммунизма?

Спросить я не могла. Софья не стала разговаривать с мужчинами. Она надела фартук и скрылась на кухне. Ей тоже не хотелось говорить об исчезнувшей дочери Роженеков?

Стефан надел очки с толстыми стеклами, посмотрел на Сэма, потом снова снял их. Он явно был возбужден. Он принялся рассказывать о своих военных воспоминаниях – я обрадовалась, что он говорит так долго, наверное, рассказывает что-то новое. Но Сэм периодически поворачивался ко мне, страдальчески закатывал глаза и говорил по-английски:

– Все это я уже слышал.

Сэм пытался вернуть Стефана к главной теме: что произошло с дочерью Роженеков? Что случилось с ее семьей? Близко посаженные темные глаза Стефана забегали. Я делала заметки в репортерском блокноте. Стефан положил очки на стол и с обвиняющим видом уставился на меня.

– Что она пишет? – спросил он у Сэма.

– Не волнуйся, она – моя секретарша, – ответил Сэм по-польски и повторил для меня по-английски.

Я посмотрела прямо на Стефана. Он отвел глаза.

Стефан явно уклонялся от вопроса Сэма. Он вернулся к тому осеннему дню 1942 года, когда немцы собрали всех евреев города и расстреляли их на том месте, где сейчас стоит оскверненный памятник. Стефан рассказывал обо всем, что видел собственными глазами, а Сэм вкратце пересказывал мне по-английски. Рассказывая, как металась по улице взрослая дочь кошерного мясника, Стефан явно оживился. Он даже стал руками показывать, как покачивалась ее пышная грудь. Глаза его сияли – он вспоминал, как немцы прямо на его глазах застрелили женщину с большим бюстом. По скорости его речи я поняла, что он неоднократно рассказывал эту историю, сидя за кофе с приятелями.

Сэм без улыбки посмотрел на меня и пожал плечами. Он снова спросил Стефана о Хене.

Софья на кухне раскатывала домашнюю лапшу. Она что-то крикнула мужу. Может быть, перед нашим приездом она предупредила мужа, чтобы тот не распространялся о Роженеках, но делал вид, что исполнен доброжелательности и готов помочь? Сэм снова задал тот же вопрос. Чтобы понять ответ Стефана, мне не понадобился переводчик:

– Nie wiem. Не знаю.

Глаза у Стефана бегали, а потом он отвернулся. Мне показалось, он жалеет, что вообще заговорил о Хене. За время нашей встречи он не сказал ничего нового, ни мельчайшей детали. По его поведению было ясно, что он знает больше, но у него есть причины не говорить об этом.

Стефан вышел. Как позже сказал мне Сэм, он сказал: «Спроси у Гучи».

– Я спрошу, – ответил Сэм. – Но именно ты рассказал мне о ней.

Почему Стефан не рассказал больше?

Из кухни появилась Софья с тарелками куриного супа со свежей лапшой. Я поднялась, чтобы помочь ей накрыть на стол. На кухне пахло моющими средствами и куриным супом. В глаза мне бросилась большая печь, которую следовало топить углем. Запахи мгновенно вернули меня на бабушкину кухню. Сэм рассказывал, что раньше евреи и поляки никогда не ели в гостях друг у друга из-за кошерных ограничений. Он же не всегда соблюдал правила и порой вместе с отцом преломлял хлеб с неевреями, чтобы закрепить заключенные сделки. Сейчас же мы все четверо смотрели в свои тарелки, потом молча принялись есть. Сэм ждал, что Стефан расскажет еще что-то, но тот молчал.

Доев суп, мы вежливо улыбнулись хозяевам. Сэм поднялся:

– Идем, юная леди. Здесь мы больше ничего не узнаем.

По дороге до нашего отеля в Кракове Сэм не переставал возмущаться из-за поведения своих так называемых друзей. Почему они ему ничего не рассказали? Почему не захотели помочь в поисках Хены? Чего они боятся? Что он будет за что-то мстить? Какая глупость! Он же просто хотел ее найти и поблагодарить тех, кто ее прятал.

За ужином в отеле Сэм был мрачен, а вечером позвонил Стефану и Софье.

– Почему вы так тепло меня приняли, но не сказали правды? Если моя родственница жива, почему вы не хотите, чтобы я ее нашел?

В голосе Сэма звучало явное разочарование. Ответов я не слышала, но, судя по реакции Сэма, ничего нового он не услышал. Сэм сказал, что завтра не приедет.

– Я сыт вами по горло, – сказал он по-польски.

Утром за завтраком Сэм явно успокоился. Он сказал, что Стефан позвонил ему и умолял приехать. Он сказал, что у него есть сюрприз. Я удивилась тому, как Сэм обрадовался – ведь вчера вечером он был мрачнее тучи. Но Сэму хотелось верить в лучшее. Мы сели в машину и покатили к Казимеже-Вельке.

– Может быть, и хорошо, что я разозлился, – гадал Сэм.

Чем ближе мы подъезжали к дому Софьи и Стефана, тем крепче становилась надежда Сэма. Может быть, сегодня все и случится. Может быть, Стефан нашел Хену, и Сэм, наконец, сможет обнять свою давно потерянную кузину.

* * *

Иссиня-зеленая рожь поблескивала на октябрьском солнце. Прокатная машина катила по польской глубинке. Я сидела на заднем сиденье рядом с Софьей. Софья надела новый американский твидовый костюм. Губы ее были сжаты в напряженной улыбке. Машину вел Сэм, а Стефан что-то быстро ему говорил.

Мы проехали указатель на хутор Хрущина-Велька. Сэм сказал мне по-английски:

– Мы совсем рядом с Загоржице.

Я поняла, что мы приближаемся к тому месту, где в годы войны прятались Роженеки.

Настроение Стефана и Софьи меня совсем запутало. Встретили нас очень приветливо, на что и надеялся Сэм, но потом Стефан снова начал юлить. Нас напоили кофе с домашним яблочным штруделем. Сэм снова начал раздражаться. Он прямо спросил у Стефана, зачем тот нас позвал, если не хочет ничего сказать. Стефан поднял руки и сказал:

– Ладно-ладно, у меня для вас кое-что есть. Мы знаем, у кого ваш обеденный стол. Хотите его увидеть?

Я не поняла, как стол связан с поисками родственницы.

Мы остановились на обочине перед большим двором. Кирпичный дом был окружен полями. Дом располагался довольно далеко от дороги.

Рядом с дорогой я увидела серую постройку без окон.

– Это мельница, – пояснил мне Сэм по-английски. – По субботам мы приходили сюда к родственницам. Семья моей матери владела землями в этой местности.

Из мельницы вышел приземистый мужчина в пыльной рабочей одежде. Он смотрел на нас сквозь очки с толстыми стеклами. Стефан вылез из машины и пошел к нему. Он приобнял мужчину за плечи и развернул его к нам спиной – наверное, чтобы мы не услышали их разговора и не увидели выражения лица того человека. Они совещались несколько минут. В конце концов Софья вышла из машины, подошла к ним и заговорила дружелюбным тоном. Переговоры продолжались. Софья осторожно поглядывала на нас, словно мы представляли какую-то угрозу. Мужчина с мельницы продолжал подозрительно щуриться на нашу машину.

– Что происходит, Сэм?

– Не знаю, детка. Похоже, какие-то серьезные переговоры. Нам нужно вести себя дипломатично.

Софья вернулась к машине. Светлые голубые глаза ее сияли. Стефан помахал нам рукой, чтобы мы подошли.

– Ну что, юная леди, – повернулся ко мне Сэм, – нас приглашают в дом.

Мы пошли по длинной дорожке. Сэм представился хозяину и представил меня. Хозяина звали Максвелл Майдецкий. Тот кивнул и вежливо улыбнулся, словно оказывая нам большую услугу.

Софья и Стефан настороженно смотрели на него, словно ожидая, что тот в последнюю минуту передумает. Но Майдецкий пригласил нас войти. Маленький бурый щенок заскулил и залаял, крутясь вокруг наших ног. Мы поднялись по бетонным ступеням. Софья провела нас по темному коридору в большую комнату с окнами в пол. В комнате стояли пять старых телевизоров в темных деревянных шкафах. Из окон открывался вид на густой лес и поля.

Софья по-хозяйски принялась снимать посуду с большого стола, а потом сдернула пластиковую скатерть. Она что-то произнесла, и я с надеждой посмотрела на Сэма.

– Она говорит: «Вы можете посмотреть на стол, но не забрать», – перевел он.

– А почему?.. – спросила я по-английски, не ожидая ответа.

Сняв полиэстеровую кружевную скатерть, Софья широко улыбнулась и сказала:

– Proszę bardzo. Пожалуйста!

Сэм, нахмурившись, стоял перед фамильным столом. Он все снимал на камеру. Хозяева показывали нам дубовый стол 1920-х годов. Это был межвоенный период, когда в Польше царил душевный подъем. Прямоугольный стол был сделан более изысканно, чем обычный крестьянский стол, и все же ему недоставало украшений и стиля. Его покрывали пятна, и выглядел он довольно потрепанно. Но Сэму с детства были знакомы все царапины и трещины.

Стефан, Софья и Майдецкий смотрели на него. Неужели они думали, что он может взвалить стол на плечи и вынести из дома?

Вряд ли Сэм поступил бы подобным образом – даже если бы захотел. Он давно привык оставлять дома с мебелью. Он много раз переезжал и в Израиле, и в Штатах – двенадцать раз! – и никогда не оглядывался назад. Он бросал целые дома, не давая жене возможности забрать даже тарелку или картину, которую ей хотелось бы сохранить.

Но сейчас он не торопился. Его руки скользили по старому дереву, ощупывая поверхность, словно он читал азбуку Брайля. Каждые царапина и трещина на деревянном столе рассказывали сыну хозяина лесопилки историю другой жизни.

Его собственной другой жизни.

Этот стол был центром той жизни. За ним за праздничной трапезой собиралась вся семья, а в обычные дни сидели только он сам, его мать, брат и бабушка. Отец часто разъезжал по окрестностям, выбирая лес для лесопилки. За этим столом ужинали в пятницу вечером перед шаббатом. Весенние седеры затягивались до глубокой ночи.

Сэм мысленно видел лица тех, кто собирался за этим столом. Брат Израэль вечно покушался на Сэмову еду, а отец вел долгие разговоры с представителями местной еврейской общины. В три года германской оккупации разговоры эти затягивались и после комендантского часа. Нацисты не собирали местных евреев в гетто, но установили для них суровые требования. За этим столом было решено собирать деньги на еду для голодающих и на взятки для немцев. Евреи надеялись выиграть время и, возможно, спасти жизни.

Майдецкий ходил вокруг стола, оживленно жестикулируя, как гостеприимный хозяин. Он предложил Сэму присесть. Сэм замер, потом сел.

Майдецкий в желтой рубашке, застегнутой под горло, сел напротив. Он стал рассказывать о чем-то так гладко, что стало ясно – он уже не раз это говорил. Сэм включил камеру, чтобы все записать.

– Когда евреев забрали, нацисты свалили всю их мебель на лесопилке Раковских, – сказал Майдецкий (я поняла все сказанное уже после расшифровки видеозаписи). – Я недавно женился, и мне был нужен стол. Я заплатил за него хорошие деньги.

Светло-голубые глаза прояснились при этом воспоминании. Софья улыбнулась Сэму.

– Цена была очень хорошая, – продолжал Майдецкий. – Всего двести злотых (около пятидесяти сегодняшних долларов).

Сэм сидел с каменным лицом, потом повернулся ко мне:

– Он говорит, что выгодно купил стол, – пояснил он.

Я смотрела на Майдецкого, который сидел, скрестив руки на груди, и был явно доволен собой. Интересно, представляет ли этот человек, что, когда он торговался за стол, Сэм после облавы боролся за жизнь в убежище?

Но Майдецкий, похоже, об этом не думал. Он рассказывал, как приобрел эту ферму вместе с домом и мельницей. Еврей, которому все принадлежало, выжил, но не смог вернуться из-за опасной послевоенной обстановки в Польше. Майдецкий сказал, что нашел хозяина, господина Бреннера. Вместе с другими уцелевшими евреями он прятался в подвале в соседнем городе. На евреев нападали повсеместно, и им приходилось прятаться. Майдецкий уговорил Бреннера подписать документы о передаче имущества, прежде чем тот покинул страну.

Он перешел к другой теме. Наклонившись вперед, он принялся рассказывать о трагическом дне облавы – Стефан говорил об этом с тем же пылом.

В тот день Майдецкий проходил через город. Он видел, как немцы грузят евреев в повозки и грузовики. Он узнал лошадь и повозку – они принадлежали его покупателю, еврею Спокойному. Сам он только что договорился с ним о продаже зерна, но Спокойный еще не успел оплатить заказ.

Я не понимала, что именно говорит наш хозяин, но тот заговорил громче, показывая, как позвал Спокойного. Он сказал, что тот может не волноваться об оплате, потому что зерно еще не доставлено. Майдецкий улыбался и кивал, довольный собственной щедростью.

Спокойный поблагодарил его. Только тогда Майдецкий заметил его окровавленные руки. У тех, кто сидел рядом, руки тоже были окровавлены. Нацисты заставили еврейских полицейских собирать тела убитых во время облавы и принудительной депортации евреев.

– Пожалуйста, съездите к моей жене, – попросил Спокойный Майдецкого. – Она в Глогуве. Скажите ей, что я поехал в Михов.

В Михове немцы грузили евреев на поезда, направлявшиеся в лагерь смерти Белжец. Когда повозка Спокойного приехала, вагоны уже были битком набиты обреченными евреями.

– Вагоны были уже заперты, – рассказал Майдецкий. – Поэтому их просто расстреляли.

– Вы рассказали об этом жене Спокойного?

– Нет, – пожал плечами Майдецкий.

Он начал напевать песенку, которую еврейские музыканты играли на христианских свадьбах, а потом повернулся ко мне, словно заметив впервые, и спросил, знаю ли я этот мотив. Я покачала головой. Он удивился.

– Я скучаю по евреям, – сказал он.

Он явно ожидал моей реакции. Я выдавила из себя вежливую улыбку.

Сэм спросил Майдецкого о Роженеках – его отец всегда считал, что они укрылись в Загоржице. Не слышал ли он о девушке, которая спаслась во время резни? Майдецкий покачал головой.

Сэм пристально посмотрел на Софью, потом на Стефана. Они отвели глаза. Значит, мы приехали просто посмотреть на старую мебель.

Сэм спросил Майдецкого о других родственниках – о семье Дула.

– Авраам Дула – мой дядя, – сказал он. – Они вместе с женой, Эстер, управляли магазином тканей в городе. Мой отец считал, что они нашли убежище в этой местности, скорее всего, в этой самой деревне.

– Да, – кивнул Майдецкий, – совсем рядом. Они похоронены в подвале для корнеплодов.

Глава 3. Скотный двор

Хрущина-Велька, Польша, 1991 год

Мы пробирались сквозь высокую траву, отделявшую ферму от теснившихся друг к другу домиков. Я догнала Сэма и спросила, кто такие – семья Дула. Сэм ответил, что в обеих семьях были его тетушки. Одна сестра его матери вышла замуж за Дулу, другая – за Роженека. Лавки обеих семей находились очень близко – на главной улице их разделяла только пекарня.

О нашем приходе соседей известили крики петухов и собачий лай. Вышел хозяин. Майдецкий кивнул ему, показывая, что незнакомцы пришли с ним.

Пожилой фермер в грязной рабочей одежде кивнул Майдецкому и осмотрел нас. Появление пятерых незнакомых людей его не удивило – мне даже показалось, что он нас ждал.

Сэм подошел и протянул руку.

– Я Шмуль Раковский из Казимежи-Вельки, – медленно произнес он по-польски.

Фермер изумленно склонил голову набок, но ничего не сказал.

Казалось, все затаили дыхание, ожидая, как этот человек отнесется к нашему приходу и вопросам об останках родственников. Что произошло с ними? Какую роль этот фермер или его семья сыграли в их судьбе?

– Мне говорили, что мой дядя и семья Дула прятались здесь во время войны, – сказал Сэм. – Я пришел, чтобы поблагодарить вас за то, что прятали их.

Сэм подошел очень близко и смотрел фермеру прямо в глаза.

– Спасибо, – сказал он по-польски. – Спасибо за вашу щедрость.

Фермер кивнул. Он очень долго держал руку Сэма. Его печальные глаза смотрели в землю.

– Сэм, – сказал он, – это большая трагедия для вашей – и для моей! – семьи.

Фермера звали Владислав Содо. С тяжелым вздохом он рассказал нам печальную историю. Майской ночью 1944 года дом его семьи окружили вооруженные люди. Они ворвались в дом, потребовали, чтобы отец выдал евреев, которых прятал. Казимеж Содо твердил, что никаких евреев здесь нет. Его избили и разграбили дом. Но Казимеж твердил, что он никого не прячет. Нападавшие ушли, но через несколько часов вернулись и направились прямо к амбару. Начались крики, шум. Потом кто-то крикнул, что евреев нашли.

Из убежища вывели пятерых взрослых. Их вели под дулами автоматов. Это были родители и трое взрослых детей Дула. Их заставили подняться на вершину холма над скотным двором, и тут же раздались выстрелы.

Отца Содо жестоко избили – ведь он подверг опасности всю деревню. Если бы немцы нашли евреев, все жители погибли бы. Казимежа заставили полностью раздеть людей, которых он кормил и защищал полтора года, а потом вырыть братскую могилу в подвале. Когда он опустил тела, его заставили спуститься в могилу, угрожая, что сейчас застрелят и его тоже.

Слушая Содо, Сэм медленно качал головой. Здесь убили родных людей, которых он в детстве и юности видел почти каждый день. Содо продолжил свой рассказ. Несколько недель один из нападавших преследовал Казимежа, обвиняя его в том, что он спрятал золото и драгоценности – ведь у евреев они наверняка были. Сколько бы отец Содо ни твердил, что у тех ничего не было, убедить его не удалось. И после войны все вокруг считали, что семья Содо неплохо нажилась, укрывая евреев.

Сэм пересказал мне все услышанное. Мы стояли молча. Владислав склонил голову и тяжело вздохнул. Он повернулся и повел нас мимо бродящих по двору кур туда, где сушились табачные листья. За табачным занавесом я увидела небольшой холмик. Представив себе, что произошло здесь той ночью, я тяжело сглотнула. Вооруженные люди окружают ферму, выслеживая Дулу. Ужас неминуемого раскрытия. Мысли о неизбежной казни.

– Как же вы жили с этим пятьдесят лет? – спросил Сэм. – Вы никогда не хотели перенести тела отсюда?

Содо опустил глаза. События той ночи тяжело повлияли на его отца. Он и умер так рано из-за ненависти соседей и ужаса массовой казни.

– Это трагедия моей семьи, – сказал он.

И Сэм, и Владислав смотрели в землю.

– Может быть, у вас что-то сохранилось? Фотография или какой-то еврейский предмет на память?

– Ничего не осталось, – покачал головой фермер. – Они все забрали.

– Неужели немцы выслеживали евреев даже в то время, когда Красная армия была совсем близко?

– Нет. Это были поляки.

– Воры! Бандиты! – воскликнула Софья.

– Да, воры, – кивнул Содо. – Но кто-то сообщил им о прячущихся евреях.

Дважды Содо назвал тех людей партизанами, и я заметила, как вздрогнула Софья при звуке этого слова.

Было ужасно думать, что на дворе этой фермы похоронены пять человек – тетя, дядя и трое взрослых двоюродных братьев Сэма. Мы беседовали с простым поляком, отец которого спасал эту семью, прятал их полтора года. А потом его соотечественники всех убили. Кем были эти партизаны? Почему они убили евреев?

Как оказалось, мы затронули один из самых противоречивых вопросов польско-еврейских отношений в годы войны. Со временем отношения эти еще больше осложнились. Позже я узнала, что в Польше почти все утверждали, что в годы войны были партизанами. С 1942 года в стране действовала подпольная организация «Армия крайова»1. Это была настоящая армия, куда входили группы Сопротивления^2. Созданная в период германского и российского вторжения, Армия крайова была самой крупной и влиятельной партизанской организацией – к 1944 году она насчитывала около 400 тысяч человек. Члены ее делились на три категории: настоящие военные, прошедшие военную подготовку и служившие в польской армии; лесные партизаны, сражавшиеся с немцами; и те, кто периодически участвовал в партизанских акциях^3. Лидеры Армии крайовой находились в Лондоне и финансово поддерживали партизан. Союзники доставляли оружие, чтобы те могли сражаться с немцами^4. Армия Крайова сыграла ведущую роль в героическом Варшавском восстании 1944 года, которое продлилось 63 дня. Во время войны польские партизаны поставляли союзникам ценную разведывательную информацию. Но, несмотря на поддержку и связи с правительством в изгнании, Армия крайова действовала самостоятельно, не запрашивая разрешений и не сообщая о своих действиях^5.

Партизанами называли себя и группы, порой довольно значительные, которые вообще не имели связей с правительством в изгнании. Группы эти порой враждовали между собой. Одна из самых крупных, Народове силы збройне (Национальные вооруженные силы), сформировалась в 1942 году и открыто поддерживала германскую кампанию геноцида против евреев^6. «Ликвидация евреев на территории Польши важна для будущего развития, – писали в газете НСЗ в марте 1943 года, – потому что избавляет нас от многомиллионного паразита»7.

В Казимеже-Вельке действовала и другая партизанская группа, Батальоны Хлопски (Батальоны польских крестьян). Она создавалась для защиты крестьян, эксплуатируемых немцами. Летом 1944 года она насчитывала 160 тысяч членов. В конце войны эта группа объединилась с Армией крайовой. Хотя еврейские партизаны входили в некоторые группы, получавшие финансовую поддержку от польского правительства в изгнании, группы эти не действовали в сельских районах близ Казимежи^8. Но действия Армии Крайовой и других партизанских групп не всегда сильно отличались от геноцидальной политики нацистов^9.

Стоя в тот день на ферме Содо, я представления не имела о партизанских группах этого региона. Я лишь заметила реакцию фермера на слова Софьи о ворах и бандитах. Мы вернулись в машину и направились в город. Софья снова начала причитать о «бандитах», чтобы не упоминать о «партизанах». Сэм ее не останавливал.

Бандиты или партизаны. Софья всегда была лучшей ученицей. Она была достаточно умна, чтобы понять нашу реакцию на то, что семью тетушки Сэма убили поляки. Но тем самым она отрицала произошедшее. Когда мы ехали с фермы Содо, она спросила Сэма, был ли он рад увидеть свой стол. Он кивнул, хотя это было равносильно тому, как если бы у жены Авраама Линкольна спросили, понравилась ли ей пьеса. Я мысленно закатила глаза. Как он мог сейчас думать о мебели? Однако, когда мы высадили Софью и Стефана у их дома – на сей раз Сэм остановился подальше, – он сказал, что мы завтра снова заедем к ним. Утром мы надеялись, что узнаем что-то о Хене. Хотя этого и не случилось, Сэм вел себя так, словно Стефан как-то оправдался.

Мы в темноте ехали к сияющему огнями Кракову. Я не могла избавиться от мысли, что могилы семьи Дула очень напоминают место преступления, о котором я писала перед этой поездкой. Финансовый консультант семьи убил мужа-адвоката, его жену-библиотекаршу и их маленькую дочь на Род-Айленде. Об этом писали все американские газеты. А год назад я несколько месяцев освещала процесс по делу мафии в Коннектикуте. Тогда были убиты лидеры одной преступной семьи, которая контролировала рэкет в Новой Англии.

Эти преступления были тщательно расследованы. Прокурор выдвинул обвинение. Общество было уверено, что убийцы не уйдут от наказания. Но сейчас я находилась в Польше и только что видела братскую могилу военного времени, которая совершенно никого не интересовала. Я вспомнила собственные статьи в американских изданиях: хозяева собак находили чьи-то останки, останки находили во время стройки – и сразу начиналось расследование. Здесь все было по-другому. Расследовал ли кто-то эти убийства?

Я сказала Сэму, что Содо показался мне хорошим, добрым человеком. Сэму он тоже понравился.

– Сегодня мы встретили доброго человека, юная леди, – сказал он. – Я думаю о том, как им удавалось содержать пятерых взрослых людей целых полтора года. На какие жертвы они пошли! Потрясающие люди!

Но для спасения семьи Дула этого оказалось недостаточно.

Кто-то их предал. Дома в деревне стояли очень близко, и соседи прекрасно видели и двор, и дом. Содо говорил, что люди всегда за ними наблюдали, следили за покупками в магазинах и необычными поступками.

Вооруженные люди знали, кого и где искать. Вернувшись, они пошли прямо в убежище. Их явно направил кто-то из местных жителей. Нападавшие не ходили по домам – они пришли прямо к Содо, и в тот момент, когда все ждали, что война вот-вот закончится. Я была поражена словами Содо о том, что убийцы были поляками.

– Ты веришь, что их убили поляки? – спросила я.

– А кто еще мог это сделать весной 1944 года? Красная армия гнала немцев, и тем было не до евреев.

– Сэм, ты думаешь, что и Роженеков тоже убили поляки?

– Возможно. В этой стране все были или партизанами, или сочувствующими. Но они не позволят осквернить наследие подполья. Многие из них сражались с нацистами – и убивали евреев.

Мы приехали в отель. Открытия сегодняшнего дня нас буквально придавили.

Что за день…

– Мы искали одну выжившую родственницу, – сказал Сэм, – а вместо этого нашли пятерых погибших.

* * *

Когда мы приехали на следующий день, Стефан нас уже ждал. Сэм ясно дал понять, что ни стол, ни могилы семьи Дула не приблизили нас к кузине Хене. Стефан сказал, что у него есть еще одна идея. Мы направились на ферму в Загоржице, где и обнаружили Роженеков. По словам Стефана, те, к кому мы едем, должны что-то знать о Хене.

Сэм остановил машину у ворот фермы. Октябрьский день выдался очень душным. Мы пошли на холм по пыльной проселочной дороге. На вершине холма мы увидели нечто такое, что сразу же напомнило саундтрек к фильму «Избавление». Ветхие постройки окружали двор, засыпанный пустыми водочными бутылками всех цветов и размеров. Амбар покосился так, словно тоже был в запое. Даже деревянный колодец посреди двора кренился на бок.

– Никого нет, – огорчился Сэм.

Стефан осмотрел двор, словно ища путь к бегству.

– Наверное, они вернутся с поля к обеду, – предположил Сэм.

У меня появилось дурное предчувствие.

– Может быть, стоит подождать их у фермы, – предложила я, вспоминая весьма негостеприимный прием со стороны тех, к кому я приходила в качестве репортера.

Сейчас я была готова к тому, что нас возьмут на мушку.

Глядя на колодец, я думала, не здесь ли пряталась юная Хена. Может быть, после увиденных трагических событий она спряталась под амбаром или даже в колодце. А такое убежище с легкостью могло превратиться в ловушку. Может быть, крестьяне были добры к ней и пожалели ее. Может быть, она влюбилась в сына хозяина дома. А может быть, эти люди рассказали ей, кто убил ее семью.

Закричали петухи, и мы увидели конную повозку, поднимавшуюся по холму. Глаза возчика налились кровью – я сразу поняла, что он алкоголик. Другой мужчина сидел в повозке рядом с крохотной пожилой женщиной. Сэм поздоровался с ними по-польски, извинился за неожиданное появление и попросил уделить ему время. Он сказал, что приехал из Казимежи-Вельки, чтобы узнать судьбу своих родных. Он не дожидался ответов, стараясь успокоить хозяев фермы – особенно возчика, который мрачно смотрел на нас налившимися кровью глазами.

Не понимая ни слова, я пыталась понять их настрой по сигналам языка телодвижений. Вряд ли они были настроены гостеприимно.

Сэм вежливо обратился к хмурой пожилой женщине. Та слезла с повозки, продемонстрировав нам рваные белые чулки под грязной юбкой. Второй мужчина спрыгнул с повозки, не говоря ни слова, и поддержал ее под руку.

Сэм начал расспрашивать про Роженеков. Ему говорили, что они прятались неподалеку и что одна из дочерей осталась в живых.

Он еще не закончил, как старуха ответила самым традиционным образом:

– Nie wiem. Не знаю.

Она отмахнулась от нас, как от назойливых мух.

Мы были прямо там, где прятались Роженеки, но преодолеть амнезию местных жителей было нам не по силам. Я видела, как старуха нахмурилась и отвернулась. Она все твердила:

– Nie wiem, nie.

Вряд ли можно рассчитывать, что она что-то расскажет.

Это было так мучительно. В этом месте, где петухов было больше, чем людей, слухи распространяются быстро. И Майдецкий, и Стефан говорили, что люди часто вспоминают старые сплетни и военные истории.

Но эта старуха окончательно подорвала все наши надежды. Перед нами снова выросла стена.

Я вытащила камеру и стала снимать. Все это стоило запомнить – особенно старуху, очень похожую на Бабу-ягу. Моя маленькая камера никого не напрягала, особенно когда Сэм разговаривал с фермерами. Я сняла бутылки, колодец, петухов и старуху, тяжело опершуюся на конную повозку.

А потом в видеоискателе появился возчик. Лицо его помрачнело, щеки раздулись, губы скривились. Он побагровел и надвигался на меня с вилами. Я сунула камеру в карман и отступила. Все пришли в движение. Трое парней и старуха попытались остановить возчика. Он стряхнул их и пошел на меня. Старуха, которая едва доставала ему до груди, не остановилась. Она кричала и колотила его, но не могла дотянуться до его рук. Он тыкал вилами перед собой и что-то орал мне.

– Он хочет твою камеру, – сказал Сэм. – Он хочет, чтобы ты стерла его изображение.

– Я поняла. Камеру я ему не отдам.

– Ему не нравится, что ты сняла.

– Отлично понимаю. Но ты выяснил, что произошло? Хена была здесь?

– Они ничего не знают. Как и все остальные.

Глаза возчика пылали, вилы находились в опасной близости, и я решила действовать. У меня были отличные кроссовки, и я припустила вниз по холму. Камере лучше находиться в машине. И мне тоже.

Я закрыла дверцу машины, но не заперла ее, и правильно сделала. Через несколько мгновений на дорожке появился Сэм. Он запрыгнул в машину и завел двигатель. Стефану каким-то чудом тоже удалось добраться до машины. Он плюхнулся на заднее сиденье. Мы рванули с места, подняв целое облако пыли.

Только потом я задумалась. Не лишила ли я нас последнего шанса получить информацию? До этого момента я ничем Сэму не мешала. Но, может быть, мне это только казалось? Ему постоянно приходилось переводить для меня. Может быть, если бы они считали его поляком, то были бы более откровенны? Может быть, они опасались меня – хорошо одетой американки, смотревшей на них с подозрением?

Мы ехали молча.

– Прости, Сэм, но я не могла отдать мою камеру этому типу. Надеюсь, я все не испортила…

Сэм ничего не отвечал, пока мы не высадили Стефана.

Когда мы добрались до отеля, я стала выходить из машины.

– Что ж, юная леди, – произнес Сэм.

Я замерла.

– Сегодня все стало ясно…

– Что?

– Я видел выражение твоего лица, когда я просил у тебя камеру. Ты ни за что ее не отдала бы. И я подумал: «Сегодня я понял, что ты – настоящая Раковская!»

Глава 4. Истоки

Краков, Польша, 1991 год

Когда я на следующее утро спустилась в столовую, Сэм уже завтракал. Он даже не посмотрел на меня – был целиком поглощен яйцом всмятку в керамической подставке.

– Знаешь, в детстве я просто обожал яйца, – усмехнулся он.

– Ты меня не разбудил! – сказала я, зевая.

– Я не хотел тебя будить, детка. Хотел, чтобы ты выспалась.

Я направилась к буфету и с мрачным видом уставилась на яйца и квадратные ломтики ветчины. Мне сразу же вспомнился вчерашний день: табачные листья над могилой семьи Дула, смех в лесу у памятника в Слоновице. Пока что все увиденное подтверждало еврейское мнение о том, что Польша – это гигантское кладбище. Но я была не готова к безразличию целого поколения к этим жертвам, которые были не чужаками, а соседями и одноклассниками. Они шили им обувь и продавали ткани для платьев. Одно дело – видеть, как немцы депортируют людей, чтобы отправить их в газовые камеры и сжечь или уморить голодом и заставить работать до самой смерти где-то еще. Совсем другое – знать семью, которая похоронена на дворе у твоего соседа.

Может быть, люди, пережившие ужасы военного времени, просто отключили чувства. Но если им действительно не было дела до того, что пятьсот человек из трехтысячного города были стерты с лица планеты, то почему они так доброжелательно встречают Сэма? Может быть, коммунистическое табу на многие темы, в том числе и на евреев, породило привычку отрицания? Ведь Стефан явно с болью говорил о пятилетнем мальчике, которого он каждый день видел по пути на работу и которого расстреляли в Слоновице. Назовите меня циничным журналистом, но мне было интересно, не выбрал ли он это воспоминание, чтобы произвести на нас благоприятное впечатление? Мне показалось, что ему приятнее было говорить о пышногрудой дочери еврейского мясника.

За последние дни языковый барьер обострил мое внимание к языку телодвижений. Я давно научилась отличать ложь от правды – я же сотни часов провела в судах и беседовала со множеством подозреваемых и свидетелей, работая над статьями. И все же Стефан оставался для меня загадкой. Разговаривая с Сэмом, он скрещивал руки на груди и подозрительно оглядывался, не глядя ему в глаза. Что он утаивал? Почему он знакомил нас с местными жителями, но заставлял ставить машину подальше от дома, чтобы никто не видел, как мы к нему заходим?

А вот Содо был открыт, как польская равнина. Его кустистые брови и печальные глаза стали бальзамом на душу. Хотелось бы мне задать ему несколько вопросов, но Сэм очень мало переводил. Разговор на польском языке своего детства вел Сэм, и он первым услышал страшные истории Содо. Меньше всего ему хотелось переводить. А к тому времени, как он посвятил меня в детали, было слишком поздно задавать вопросы. Я так и не знала, расследовал ли кто-то убийство семьи Дула. Были ли названы виновные?

Майдецкий и Стефан с Софьей никак не отреагировали на рассказ Содо об убийстве семьи Дула. Знали ли они об их судьбе? Майдецкий совершенно спокойно рассказывал о покупателе зерна, которого окровавленным повезли на смерть. Если это вызвало у него какие-то чувства, то как он мог не сообщить жене того человека о его судьбе? Но Майдецкого это, казалось, ничуть не волновало. Когда же он говорил о выгодной покупке обеденного стола Сэма на нацистском аукционе, тон его изменился и глаза заблестели. Он похвалялся своей сметкой – ведь ему удалось заполучить землю и имущество человека, которому пришлось бежать из Польши, чтобы спасти свою жизнь. Неужели он ожидал, что мы с Сэмом это одобрим? И все же Майдецкий оказался единственным, кто признался, что «скучает по евреям» и вспоминает музыкантов, игравших на свадьбах.

Похоже, Майдецкий, как и Стефан с Софьей, совершенно спокойно воспринял уничтожение еврейского населения. Конечно, многие, кто напрямую не участвовал в геноциде, все же получили материальную выгоду – от мебели до недвижимости. И они каким-то образом сумели объяснить уничтожение евреев. Софья, отец которой в бытность мэром какое-то время рисковал жизнью, пряча евреев в собственном доме, поделилась со мной удивительной мыслью: «Многие евреи выжили бы, если бы не выглядели так по-еврейски». Немцы действительно использовали для выявления евреев польскую полицию, потому что многие походили на «арийских» поляков и вовсе не напоминали антисемитские карикатуры. Поэтому евреев заставляли носить желтые звезды на одежде и запирали в гетто. Возможно, Софья хотела меня подбодрить, но ей это совсем не удалось.

Я выросла с желанием выглядеть как все. Мне страшно хотелось походить на стильных блондинок из журнала Seventeen. Я унаследовала дедовы голубые глаза, черты лица матери и имела неоднозначную фамилию, поэтому оставалась инкогнито.

После школы я поступила в университет Тьюлейн в Новом Орлеане и решила вступить в студенческое сестричество, чтобы быть как все. И меня с охотой приняли, сказав, что я выгляжу как «настоящая американская девушка».

От их слов улыбка замерла на моем лице. Они навсегда привили мне синдром притворщика. А девушки из еврейских сестричеств не обращали на меня внимания. Я постоянно вспоминала слова пожилых евреек, которые скептически меня оглядывали и фыркали: «Она совсем не похожа на еврейку». Я не знала, как относиться к своему хамелеонству, которое позволяло скрывать свою еврейскую идентичность.

Но времена изменились. Мне повезло. Деду, который в 1930–1940-е годы жил на американском Юге, было нелегко найти партнеров, готовых сотрудничать с бизнесменом-евреем. Отец не сталкивался с такими проблемами, но не мог вступить в лучший гольф-клуб нашего города, куда до середины 1970-х годов не принимали евреев и чернокожих. Мне было четырнадцать, когда мою семью пригласили нарушить эту традицию. До сих пор помню те взгляды, когда мы вошли и сели за их столы.

В Польше укрыться было некуда. Я не могла не понимать: живи я здесь в 1940-е годы, шансы на выживание у меня были бы почти нулевые.

Я рассказала Сэму о словах Софьи.

– Это неважно, – ответил он.

Он не позволял себе реагировать на вид своего старого обеденного стола и на оскорбительный запрет забрать этот стол. Я была поражена предупреждением Софьи, а Сэм оставался чистым прагматиком.

– Майдецкий молодец, – сказал он. – Если бы не он, мы не нашли бы могилы семьи Дула.

Мне тоже хотелось быть в Польше такой же бесстрастной и спокойной, как и во время своих журналистских расследований. Но принять безразличие местных жителей к судьбе наших родственников было нелегко.

Я поражалась тому, как это удается Сэму. Он удивительно хорошо держал свои страшные воспоминания под спудом, чтобы найти общий язык со своими бывшими соседями. В городе он держался, но за завтраком на него нахлынули воспоминания о семье Дула. Все началось еще вечером, за ужином. Он говорил обрывками предложений, словно вода толчками вытекала из порванного шланга. Все Дула были высокими и стройными и вечно толклись в магазине тканей, который находился всего в квартале от дома и лесопилки Сэма. Тетя Эстер была сестрой его матери. Он заходил в магазин, чтобы поболтать с двоюродным братом Кальманом, на несколько лет его старше, и с его старшим братом Вульфом. Вульф служил в польской армии и погиб в 1939 году во время германского вторжения. Кальман и Сэм учились в частной еврейской высшей школе в Кракове. Кальман успел окончить, а Сэм проучился всего год. Но даже это сделало их более образованными, чем все жители города. В то время в Польше обязательным было лишь семилетнее образование. Сэм и Кальман помнили девушек не только из своей, но и из соседней еврейской женской школы.

Сэм рассказал, что старшая дочь Авраама и Эстер Дула после свадьбы переехала в другой польский город и он не знает, что с ней было дальше. Авраам был более религиозен, чем семья Сэма и другие родственники. Входя в их магазин, Сэм точно знал, что старший Дула начнет расспрашивать его о Торе. Но хотя Авраам прекрасно знал иудейские тексты, и он сам, и его семья одевались совершенно обычно. Никто не признал бы в них евреев, если бы нацисты не заставили их носить на одежде желтую Звезду Давида.

– Они прятались на этой ферме, потому что Содо покупал у них ткани, и Кальман, наверное, попросил его спрятать семью, – предположил Сэм. – Они вообще были скрытными. Мы думали, что они ушли в какое-то убежище, но никто не знал, куда они отправились.

Делиться подобной информацией даже с ближайшими родственниками было слишком опасно. Я видела, как Сэм все обдумывает, сверяясь с мысленной картой довоенного города, – впоследствии он начертил ее для меня. Он помнил все лавки на главной улице и всех родственников, которым они принадлежали.

В последний раз он прошел по этой улице в сентябре 1942 года. Начальник гаража, куда Сэма отправили на принудительные работы, предупредил его о готовящейся облаве и даже предложил спрятать его. Но Сэм из осторожности отказался. Он думал, что у его отца есть собственный план для семьи и семьи Банахов.

Следующей ночью они собрали все, что могли унести, и ушли из своего комфортного дома на ферму, где можно было спрятаться. Йозеф Раковский заранее договорился об этом с другом-чиновником. Тот спрятал их не у себя, потому что к нему постоянно наведывались польские полицейские и немецкие офицеры. У него были родственники, жившие на дальнем хуторе. Две семьи – младшую девочку Машу-Дину спрятали в другой семье – добрались до хутора еще до рассвета. Оказавшись в темном амбаре, Сэм в полной мере ощутил тяжесть своей судьбы. Из человека его превратили в загнанного зверя.

За завтраком я пощипывала хрустящий хлеб и сыр. Мне нелегко было принять эти воспоминания. Я знала, что поездка будет тяжелой. Я смотрела на свой кофе – его здесь подавали нефильтрованным, и требовалось терпение, чтобы дождаться, пока гуща осядет, – и думала, сколько понадобится кофе, чтобы понять все это.

– Сэм, как люди могли так долго там жить, зная, что на дворе похоронены люди?

– Бог знает, – покачал он головой.

– А кто эти поляки, которые убивали евреев в самом конце войны?

– Кто-то называет их бандитами, кто-то – партизанами. Это трудный вопрос.

Польское подполье было самым большим в Европе, хотя французское получило гораздо больше внимания^1.

– Знаешь, поляки спасли больше евреев, чем в любой другой стране Европы, – продолжал Сэм. – В Польше партизаны – герои. Ты видела памятники с орлами вдоль дорог? Это в честь Армии крайовой.

– А наши люди лежат на полях и в подвалах, – буркнула я.

– Такова жизнь. Детка, я не обещал тебе розовых садов.

– Конечно. В здешних садах закапывали евреев, – мрачно ответила я, чувствуя на своих плечах тяжкий груз его истории.

Общение Сэма со старыми знакомыми открывало нам все новые сведения, но в поисках Хены мы не продвинулись. Сколько еще безымянных могил мы найдем? Сколько столов увидим? Все это отвлекало нас от поисков выжившей родственницы. Но почему старые друзья Сэма так стараются отвлечь нас? Должен же быть там, где жили Роженеки, кто-то, кто не встретит нас с вилами. Тот, кто решится с нами поговорить.

Я поняла, что не представляла себе эти поиски. Я собиралась помочь Сэму пообщаться с таинственной родственницей, полагая, что она наверняка будет счастлива его увидеть.

Я лениво тыкала вилкой в пресный сыр и оглядывалась в поисках официантки с кофе. Может быть, земляки Сэма не хотели, чтобы мы нашли Хену по какой-то собственной причине? Или им вообще не было дела, найдем ли мы ее? По всему произошедшему сказать было невозможно. И кофеина мне явно не хватало.

Сэм отодвинул тарелку.

– Сегодня никакого холокоста, детка, – объявил он.

Мое лицо прояснилось.

– Сегодня мы будем просто туристами в польском отпуске.

Он громко захохотал, отчего люди за соседними столиками обернулись на нас.

– Готова?

– Почти…

Разве можно здесь забыть о холокосте. Я только что завтракала посреди импровизированных кладбищ, вспоминая все, что с нами было. От воскресенья я не ждала ничего хорошего. Я не привыкла, что на меня смотрят как на зверя в зоопарке. В Польше никто не сомневался, что я еврейка, хотя в Штатах я часто слышала, что совершенно не похожа на еврейку. Гитлер определял евреев очень просто: любой, у кого бабка или дед были евреями, подлежал истреблению. Я подумала, что и в послевоенной Польше это определение сохранилось, хотя выжившие евреи стали вступать в брак с поляками.

Может быть, в послевоенной Польше Хена нашла способ «прижиться»?

Сэм явно закалился, но от антисемитских ноток в разговорах с поляками у меня порой отвисала челюсть. Сэм прошел через ад: принудительные работы, краковское гетто, вагоны для скота, ужасы концлагерей. Он вел себя так, словно забыл об этом. Когда он вернулся в Польшу, силы он черпал из воспоминаний о детстве и юности. Он говорил, что в те времена «люди были антисемитами, но не были настроены против меня».

По дороге из Варшавы Сэм подробно рассказывал мне об исторических истоках антисемитизма. Крестьяне считали, что жизнь еврейских лавочников гораздо легче, потому что им не приходится работать на полях, – но ведь евреям официально было запрещено заниматься сельским хозяйством, и им приходилось искать другие способы зарабатывания на жизнь. На протяжении веков дворяне нанимали евреев для сбора арендной платы, а это порождало неприязнь к сборщикам. Евреи были грамотными – они должны были читать Тору, а для этого родители обязаны были дать детям образование. Грамотность позволяла евреям занимать более высокооплачиваемые должности в торговле и банковском деле. Хотя евреи часто держали трактиры и пивоварни, в социальном плане они держались поодаль от христианских соседей – еврейские правила приготовления пищи не позволяли собираться за одним столом.

В 1939 году, до начала войны, евреи составляли значительную часть населения Польши – 10 процентов от 35 миллионов. Варшава на 30 процентов была еврейской – в городе проживали 375 тысяч евреев^2. Но и после их истребления антисемитизм в Польше сохранился. В 1968 году коммунистическое правительство обвинило оставшихся евреев в росте протестных настроений среди студентов и во внутренней борьбе за власть. Начавшиеся чистки заставили евреев бежать, и к 1972 году в Польше осталось около восьми тысяч евреев. Мы приехали в 1991 году, и в это время евреями себя считали всего 3700 человек, то есть 0,01 процента населения^3.

Но даже такое малое число в восприятии населения считалось гораздо большим, чем в реальности. В начале нашей поездки Сэм переходил улицу в Варшаве и увидел граффити в нацистском стиле: «Евреи вон!» Сэм повернулся к одному из прохожих, который тоже прочел ту же надпись, и спросил по-польски:

– Какие евреи?

– Здесь очень много евреев, – ответил прохожий. – Я сам одного знаю.

Подобные истории поразительны. Стефан привел нас в один дом, где мы надеялись найти какие-то еврейские памятные вещи. Сэму пришлось вести довольно сложные переговоры с пожилой женщиной, квартира которой была целиком обставлена мебелью, брошенной евреями. Он купил небольшую картину с изображением хасидского раввина, сумев сторговаться, – хозяйка запросила цену, равную стоимости моего авиабилета в обе стороны. Когда мы выходили, из ее квартиры выскочила женщина помоложе и обрушилась на нас с какими-то обвинениями. Лицо ее исказилось, она буквально выплевывала слова. Сэм перевел мне сказанное ею, только когда мы оказались на улице: «Не знаю, на что вы, евреи, жалуетесь. Выжило вас предостаточно!» У меня перехватило дыхание. Эта женщина считала, что 250 тысяч выживших из 3,3 миллиона – это предостаточно?! Как Хена могла выжить в стране, где сложилось такое отношение?

Я поставила свою чашку и заторопилась вслед за Сэмом, который уже влился в туристическую группу седовласых мужчин в джинсах и кроссовках в вестибюле отеля. Я подошла к нему, когда он по-польски разговаривал с портье – тот и предположить не мог, что Сэм не был в Польше уже пятьдесят лет. Сэм спрашивал совета для экскурсии по Кракову – этот старинный город на реке полон великолепных церквей, монастырей и старинных особняков. Главная его достопримечательность – замок Вавель XIV века. Его построили польские короли, а нацисты расположили здесь свой штаб, благодаря чему замок уцелел во время блицкрига 1939 года.

Мы оставили машину на краю старого еврейского квартала и пошли по кварталу ветхих домов, которые буквально излучали отчаяние. Под облезлыми карнизами и перед фасадами с пятнами угольной пыли местные жители устроили небольшой блошиный рынок. Продавцы с остекленевшими глазами продавали унылые предметы. Крах коммунизма не открыл перед ними новых перспектив. Небритый парень, похожий на обитателя нью-йоркских трущоб восьмидесятых годов, продавал поношенные ботинки. Рядом беззубая бабка разложила перед собой грязные овощи и подгнившие яблоки.

Солнце пробилось сквозь мрачные тучи. Мы шли дальше, и качество товаров немного улучшилось. Аккуратные ящики со свежими огурцами и капустой соседствовали со слегка поношенными шерстяными пиджаками. Сэм шагал вперед, высматривая знакомые места. Я пыталась представить, как он четырнадцатилетним мальчишкой приехал в этот город учиться. Он вырос в маленьком городе, а теперь ему нужно было изучить маршруты трамваев и поездов. Он прекрасно учился, а по выходным ездил на поезде домой. На нем была красивая синяя школьная форма, и девушки-пассажирки смотрели на него с восхищением. В следующий раз он попал в Краков, когда в ноябре 1942 года его семья оказалась в гетто. Хотя жили они в очень стесненных условиях – больше десяти человек в одной квартирке, – Сэм вспоминал эти времена с теплотой: ведь они были вместе.

– Тогда мы не голодали, потому что могли купить еду на черном рынке за пределами гетто, когда шли на работу, – вспоминал он.

Я огляделась вокруг, гадая, добрались ли мы до фабрики, где он работал. Я поняла, что он выискивает. Впереди себя я увидела молодого человека, который держал высоко над головой на палке свой товар. Он продавал довольно новую куртку с оранжевой подкладкой и меховым воротником – даже здесь на такой товар стоило бы обратить внимание.

Я присмотрелась к продавцу – симпатичный парень, примерно моего возраста, с вьющимися русыми волосами и яркими зелеными глазами. Я пробиралась к нему среди пешеходов, которые воскресным утром заполнили краковские улицы. На какой-то момент я потеряла его из виду, но куртку на палке видела отчетливо. И вот толпа расступилась, и я оказалась прямо перед парнем. Он смотрел куда-то в сторону и с кем-то разговаривал. Я подошла поближе. Может быть, он говорит по-английски. Может быть, я смогу поговорить со своим ровесником в этом необычном месте. Парень повернулся, и я увидела, с кем он говорил: с Сэмом.

Я с улыбкой подошла, но они говорили по-польски. Сэм лукаво улыбался. Он что-то сказал парню, кивнул и расхохотался. Я почувствовала его облегчение, словно он отпустил тяжелую дверь. Парень с паркой усмехнулся, зеленые глаза его блеснули, словно у них двоих появился какой-то секрет. Потом он пожал плечами и сказал что-то, чего я не поняла.

– О чем вы говорите? – не выдержала я.

– Я сказал, что, судя по его виду, в нем есть еврейская кровь.

Мои глаза расширились от изумления. Я перевела взгляд на торговца, ожидая раздражения и ругани. Но парень продолжал улыбаться. Может быть, он решил не обижаться, чтобы продать свой товар? Я почему-то разозлилась.

– Сэм, как ты мог такое ему сказать?! Здесь это считается оскорблением!

На шумном рынке я почти кричала. Но Сэм продолжал улыбаться, словно нашел давно потерянного племянника.

– Бедняга, – сказала я. – Почему ты ему это сказал?

Сэм посмотрел на меня искоса.

Я окаменела. Как я могла сказать Сэму, что в Польше 1991 года подобные слова считаются оскорблением?! По этим самым улицам Сэм ходил, когда учился в высшей школе. И перед Пасхой ему приходилось проявлять особую осторожность. Ходили слухи, что евреи пекут мацу на крови христианских младенцев, и христианская молодежь рыскала по улицам в поисках евреев, чтобы их избить. Почему я решила броситься на защиту незнакомца, у которого, как и у многих поляков, вполне могла быть еврейская ДНК? Я окончательно запуталась. После выхода моей статьи про Сэма меня стали резко критиковать религиозные евреи. Они сомневались в моем еврействе, потому что мать моя лишь приняла иудаизм, а не была еврейкой по крови. В Польше все было иначе. Кандидат на пост премьер-министра был вынужден отказаться от политической борьбы, потому что у него выявили еврейские корни. Сэм снисходительно смотрел на меня: мне никогда не понять эту страну.

– В этой стране жило более трех миллионов евреев, – сказал он. – Они не могли исчезнуть бесследно.

– А что он тебе ответил?

Сэм пожал плечами, подняв кустистые брови.

– Он сказал, все возможно. Ему мало что известно о дедах и бабках.

– Конечно, – кивнула я. – Может быть, с Хеной произошло то же самое. Она могла смешаться с коренным населением, а теперь ее дети – ровесники того парня.

Сэму моя идея не понравилась.

– Нет, – покачал головой он. – Это бессмысленно. Почему она не связалась с родственниками после войны?

Родители Сэма поддерживали контакт с неким Зингером, единственным евреем из Казимежи-Вельки, кому удалось выжить в убежище и остаться в городе после войны.

– Она могла передать сообщение кому-то из нашей семьи.

– Может быть, она так настрадалась, что больше не хотела считать себя еврейкой? – предположила я.

Сэм меня не слушал. Он сказал, что после всего пережитого уже и сам не знает, как относиться к своей вере.

– Но я все равно не хотел быть тем, кто разрывает цепочку.

Хена вполне могла выйти замуж за нееврея – это Сэма не смущало. Но нежелание общаться с родственниками – это нечто другое. Семья всегда была для него главным в жизни. Он являл собой редчайший случай – пережил холокост и сохранил обоих родителей.

Я рассеянно шагала вслед за ним, думая о Хене. Польша стала открытой страной, и теперь должен быть способ найти ее через официальные документы. При коммунизме все должны были работать – кем угодно, хоть гардеробщиком в ресторане или продавщицей туалетной бумаги в общественном туалете. Власти фиксировали места жительства и работы каждого гражданина. Документы о передвижениях Хены просто обязаны были существовать. Репортерский мозг заработал: любая проблема должна иметь решение, и я должна его найти.

– Я отправила запрос в Международный комитет Красного Креста, – сказала я. – Я связалась с Еврейским историческим институтом в Варшаве. У кого-то должен быть ее адрес или адрес места ее работы. Мы обязательно ее найдем!

– Удачи, – пожелал мне Сэм, но вид у него при этом был весьма скептическим. – Я рассчитываю на своих людей, так называемых друзей. Если Хена жива, они приведут нас к ней.

Следом за ним я сошла с тротуара и перешла улицу. Сэм прибавил шагу – он шел в новое место, к квартире в краковском гетто, где он жил в годы войны.

Может быть, «друзья» ему и помогут. Но я пойду своим путем.

Глава 5. Друзья

Казимежа-Велька, Польша, 1991 год

На следующий день Сэм снова поехал в родной город. Он искусно ориентировался среди знакомых улиц и притормаживал, чтобы случайно не задавить детей, игравших на улице. Дети бдительно следили за нами, словно решая, впускать ли чужаков на свою территорию. Вообще-то они находились на прежней территории Сэма, где он играл и жил задолго до их рождения. Сэм, прищурившись, рассматривал старые дома. Он помнил их, когда в них еще не было электричества и ванных комнат.

– Сегодня, юная леди, мы заглянем к моим деньгам, – заявил он. – И, может быть, получим какие-то ответы.

За пять дней, проведенных в Польше, я видела, как Сэм очаровывал множество людей, по-дружески, даже по-родственному обнимал вдов и вдовцов. Но сейчас мы направлялись к человеку, которого Сэму не следовало очаровывать или уговаривать. Он должен был немедленно помочь Раковскому, и особенно Сэму Раковскому.

Сэм был уверен, что Войцех Гуча знает судьбу младшей дочери Роженеков, потому что в годы войны жил всего в нескольких домах от их убежища. А кто может помочь лучше зятя делового партнера отца Сэма по лесоторговле и другим предприятиям? В юности Сэм часто ездил вместе с Войцехом, который был вдвое его старше, по дальним вырубкам. Они ночевали вместе в крохотных лесных хижинах, а днем следили за доставкой срубленного леса – рабочие связывали плоты и отправляли вниз по реке на лесопилки, где делали доски для дальнейшей продажи. Сэм с ностальгией вспоминал катание на этих плотах. Даже во время оккупации, когда нацисты запретили евреям ездить на поездах, Гуча часами шел пешком вместе с Сэмом, хотя вполне мог ехать на поезде.

И в этот солнечный октябрьский день у Сэма были все основания полагать, что старый друг ему поможет. Когда нацисты запретили евреям заниматься предпринимательством и торговать, отец Сэма передал свой бизнес Гуче, пока немцы не нашли другого хозяина. Раковские не взяли за свои предприятия ни гроша, а Гуча получил самое большое и прибыльное лесоторговое предприятие во всем регионе. Если кто и может помочь найти Хену, так это он.

Спустя много лет жители городка все еще помнили семью Сэма как владельцев лесоторговой компании. И они знали, кто все получил. В представлении горожан Раковские и Гучи были неразрывно связаны.

Мы подъехали к современному кирпичному дому – настоящему денди среди оборванцев.

На крыльце нас ожидала стареющая платиновая блондинка в тесно облегающем красном платье. Ярко накрашенными губами она улыбнулась Сэму и помахала, словно останавливая такси. Сэм говорил, что одна из дочерей Гучи развелась. Наверное, это была она.

– Dzien dobry, Pani się (Добрый день, мадам), – Сэм обнял свою бывшую одноклассницу. – Jak się masz? (Как ваши дела?) – Он повернулся и подмигнул мне: – Видишь, у меня здесь множество подружек.

Дверь дома распахнулась, и появилась пара в твидовых костюмах, словно сошедшая со страниц каталога Pendleton. Другая дочь Гучи, медсестра, и ее муж, педиатр, расцеловали Сэма и сердечно пожали мне руку. Они провели нас в дом. В одной комнате я увидела застекленные шкафы с подсветкой. В шкафах красовались хрустальные бокалы и вазы. В отделанном деревом кабинете с кожаного кресла навстречу нам поднялся хрупкий пожилой мужчина в бежевых свободных брюках и коричневом кашемировом пуловере. Они с Сэмом обнялись, не улыбаясь друг другу.

Гуча сел в свое кресло и какое-то время рассматривал Сэма поверх очков.

По дороге сюда Сэм сказал:

– Я хочу найти свою двоюродную сестру. Я даже готов пообедать с ним и побыть у него подольше. Впрочем, вряд ли нам это поможет.

И все же, несмотря на безнадежный тон, Сэм все же ожидал чего-то важного. После того как Стефан проговорился, что Хена выжила, он постоянно советовал Сэму «спросить у Гучи, он знает». И вот мы были здесь.

Сэм похвалил красивый дом Гучи. Старый друг оборвал его на полуслове.

– За дом платит родственник из Канады.

Сэм кивнул.

Во время первой поездки в Польшу Сэм приехал на вокзал, рассчитывая найти где-то поблизости старых знакомых. И действительно, один пенсионер поздоровался с ним, словно он никуда и не уезжал, сразу же сказал, что Гуча теперь живет в городе, и показал дорогу к его дому. Семья Гучи встретила Сэма, словно он был знаменитостью. Жители города явно одобряли процветание Гучи на несчастье Раковских.

Но все оказалось не так.

– Сэм, – сказал Гуча. – Они забрали все. Сначала немцы, потом русские.

Сэм кивнул. Они сидели рядом в гостиной, и мне казалось, что они могут отлично поладить. Но понаблюдать за ними мне не удалось. Дочь Гучи подошла ко мне со своей внучкой-подростком, Моникой. Хозяева решили, что, хотя девочка намного младше меня, мы должны поладить, как дети на игровой площадке.

– Вы можете поговорить, – сказал Сэм. – Моника немного говорит по-английски.

Моника повела меня наверх.

– Вы любите «Битлз»? У меня есть все их записи. Все компакт-диски.

Мы вошли в очень чистую розовую комнату. Моника взяла толстый альбом с дисками – множество страничек с компакт-дисками. Я поразилась. Да, в Штатах продажи дисков превзошли показатели кассет, но в моей машине все еще валялось множество кассет и всего несколько дисков. Моника начала подпевать Джону и Полу – «Penny Lane». Это было очаровательно, но я постоянно думала о том, что происходит внизу. Я не слышала, о чем говорят Сэм и Гуча, и не могла отвлечься от мыслей о цели нашего визита. То, что Сэму нужно было переводить, ему явно мешало. Но когда я находилась рядом, то могла что-то заметить, а уж потом спросить, о чем шла речь.

Но улыбающаяся девушка оказалась идеальной хозяйкой, принимающей американскую гостью. Она вытащила аккуратный фотоальбом и стала показывать мне свои фотографии со сверстниками на горнолыжных курортах и пляжах. Может быть, все польские дети так проводят каникулы, но мне это показалось удивительным. Мои собственные каникулы в сравнении с этим сразу поблекли. Я променяла океанские пейзажи на поиск безымянных могил с людьми вдвое меня старше и на рассказы о массовых убийствах.

Мы с Моникой явно исчерпали весь репертуар светских разговоров. К счастью, Сэм позвал меня вниз. Они с Гучей оживленно говорили о чем-то по-польски.

– Что-то узнал? – спросила я.

Сэм с разочарованным видом пожал плечами.

– Все это я уже слышал.

Появилась хозяйка и объявила, что обед подан. Она привела нас в столовую, отделанную дубовыми панелями, где в шкафах сверкал хрусталь. Стол был накрыт идеально – крахмальная скатерть, фарфор, хрусталь. Дочери и внучки Гучи ставили тарелки с ветчиной, сыром, ржаным хлебом. Почетное место было отведено запотевшим бутылкам «Пепси» – в Польше этот напиток был еще в новинку.

Зять Гучи долго о чем-то говорил, но я ничего не понимала. Я снова оказалась в иностранном фильме без субтитров. Сэм пришел мне на выручку.

– Они говорят, что цены на зерно упали, а после ухода русских к лучшему ничего не изменилось.

Я отпила из бокала и улыбнулась.

Дама в красном платье призывно улыбалась Сэму – она сидела напротив него.

Я положила на тарелку ветчину и сыр, понимая, что участвовать в разговоре мне вряд ли удастся.

Выпитое скоро дало о себе знать, я извинилась и посетила одну из великолепно отделанных ванных комнат. Возвращаясь в столовую, я заглянула на кухню и восхитилась великолепными деревянными шкафами, посудомойкой и варочной поверхностью последней модели. Во всех других домах, где мы побывали, обстановка была «винтажной», как у Софьи: плита на угле и много ручного труда. Мать Моники нагрузила ее тарелками со вторым блюдом, а суп уже стоял на столе. Ого-го!

Я совершила ошибку, приняв закуски за полную трапезу. Вернувшись к столу, я обнаружила исходящий паром ростбиф, пироги, зеленую фасоль, жареный картофель и большие соусники с подливой. Похоже, нас принимали как почетных гостей. Атмосфера в столовой была теплой и праздничной. Сэм смеялся, обнимал Гучу, словно старого друга на летнем пикнике в лесу.

А потом Гуча стал что-то долго говорить.

– О чем он говорит, Сэм?

– Ничего такого, чего я уже не знал, – отмахнулся Сэм.

Сэм откашлялся. Я поняла, что он пытается найти повод заговорить о Хене. Когда Гуча умолк, Сэм тут же включился в разговор. Я слышала название «Загоржице» – там Гуча жил во время войны с сестрой и зятем.

Сэм также упомянул фамилию Роженек – я поняла, что он говорит о дочери, которую мы пытаемся найти. Но патриарх семьи не поддержал разговор. Он отмахнулся от вопросов Сэма, как от дурного запаха.

– Nie wiem, – сказал он и нахмурился.

Можно было и не переводить. Я уже начала думать, что это выражение поляки используют в качестве приветствия.

Но Сэм не отставал. Он продолжал говорить и задавать вопросы.

Гуча повторял свою мантру снова и снова.

Моника с улыбкой попыталась мне помочь.

– Он говорит, что это было очень давно.

Какая разница, сколько времени прошло? Если Хена жива, то сколько еще должно пройти? Ее семья погибла, но Гуча мог бы помочь нам, прежде чем умрет она сама. Эта непробиваемая стена, это постоянное «nie wiem» напомнили мне свидетелей с избирательной амнезией, с которыми я беседовала, когда работала над статьями об организованной преступности, расовых преступлениях и коррупции. Но почему Гуча, который явно испытывает симпатию к Сэму и многим ему обязан в материальном отношении, не хочет помочь ему в этом деле? Если он что-то знает о том, где находилась Хена после войны, почему не скажет Сэму?

Сэм уговаривал. Сэм льстил. Сэм расстилался перед старым другом. Все молчали и не смотрели ему в глаза. Взгляд Гучи остекленел.

Сэм по-польски обратился к его дочерям.

– Как вы можете ничего не знать об этой женщине? Вы же тогда жили в Загоржице.

Подлива застывала на их тарелках – точно так же застыли и наши гостеприимные хозяева.

– Почему вы не хотите помочь мне найти мою родственницу, если она еще жива?

Сэм слегка повысил голос, потом повернулся и впился в Гучу взглядом. Он должен что-то знать! В глубинке, где все друг друга знают, он просто не может ничего не знать. Почему он не хочет сказать хоть что-то, что поможет Сэму встретить свою единственную родственницу, оставшуюся в Польше?

Сэм покачал головой и повернулся ко мне.

– Нам здесь нечего делать, детка.

Сытная еда камнем придавила мой желудок. Я смотрела на людей за столом, но все отводили глаза.

Сэм поднялся. Он был готов действовать.

Я тоже поднялась.

И все поднялись.

Вслед за Сэмом я пошла к выходу. Меня остановила внучка Гучи. Она улыбалась и буквально излучала теплоту. Наверное, она подумала, что мы повели себя невежливо. Она явно не понимала, почему возникла какая-то напряженность, а, может быть, просто поверила родным. Моника открыла одну витрину и достала поблескивающий хрустальный колокольчик.

– Пожалуйста, примите небольшой подарок, – запинаясь, сказала она по-английски.

– Dziękuję bardzo. Большое спасибо, – припомнила я польское выражение.

Увидев, как мы выходим, все заулыбались, словно подарок примирил нас.

Колокольчик вызвал у меня смешанные чувства – единственная вещичка, мое наследство от семьи Гуча.

Сэм покачал головой.

Все сорок пять минут, что заняла дорога до Кракова, он изливал мне душу, то твердил: «Черт с ними, с этими друзьями!», то задавался риторическим вопросом: «Как он мог не знать? Почему он не хочет мне сказать?»

Сэм надеялся, что те, кого он знал в юности, помогут ему найти таинственную родственницу. Он надеялся, что узы дружбы что-то значат для этих людей. Я разделяла его огорчение, но я и раньше не надеялась на местных жителей и не разделяла его мнения, что они помогут нам найти Хену. Даже если Гуча не знал точно, что случилось с Хеной, он мог бы проявить какой-то интерес и попытаться помочь старому другу. Учитывая возраст Гучи, они вряд ли увидятся вновь.

– Что ж, – решительно сказал Сэм, – похоже, нужно надавить на Стефана. Он точно что-то знает!

Глава 6. Прорыв

Габултов, Польша, 1991 год

Проведя шесть дней в Польше, Сэм наконец-то узнал, какой была жизнь его родственников, которые скрылись в убежище, когда его собственная семья отправилась в краковское гетто, и какая судьба постигла некоторых из них. Его метод был довольно прост: он разговаривал со всеми, кого встречал на родной земле. Его подход напоминал мне действия криминального репортера, работающего над статьей. А я, путешествуя с ним, получала представление о крае, где жило несколько поколений моих родственников.

Мы остановились у бывшего поместья, которым некогда управлял брат моего прадеда, – Сэм нашел родственника бывшего работника, рассказавшего о большом празднике урожая, который каждую осень устраивался в этом поместье. В другом городе Сэм разговорился с другим человеком, и тот вспомнил мельницу, принадлежавшую нашему родственнику, пока его род не пресекся.

Но поиски Хены по-прежнему были безрезультатны.

Старики, с которыми мы беседовали, не имели никакого отношения к семье Сэма. Больше всего меня удивляло сопротивление тех, кто принимал Сэма теплее всего. Нет, судьбы евреев, их предприятий и имущества вовсе не были забыты. Было совершенно ясно, что местные часто об этом говорили. Стефан был готов поделиться известными ему слухами, но почему-то никак не хотел пролить свет на судьбу Хены.

Софья была дочерью мэра и располагала множеством связей и вполне могла бы помочь, но почему-то не хотела пойти навстречу Сэму в его поисках родственницы. После одного из визитов в ее дом мы пошли на местное (католическое) кладбище, где была похоронена моя прабабушка Перл. Ее похоронили в братской могиле вместе с десятком других евреев, убитых немцами во время депортации 1942 года. Я увидела пожилую женщину, которая убрала могилу и оставила свежие цветы. Она повернулась, и мы узнали Софью. Она нас явно испугалась, но улыбнулась, не разжимая губ, так, словно от этой улыбки зависела ее преданность Польше. Что за секреты хранит эта женщина?

Сэм продолжал верить (к моему удивлению), что его дружеские отношения с местными жителями, которые помнили его хорошим учеником и сыном владельца крупного предприятия, помогут в поисках. Он считал, что эти люди, получившие материальную выгоду от истребления евреев и защищавшие собственную репутацию, что-то знают о местонахождении Хены. Он надеялся, что они все еще считают его одним из них, и считал, что именно они могут дать нам лучшие ответы.

Несмотря на языковый барьер, я чувствовала, что они знают гораздо больше, чем говорят.

Я размышляла над этим, когда мы в очередной раз поехали из Кракова в Казимежу-Вельку, где забрали Стефана и поехали на другой хутор.

Сэм и Стефан тихо разговаривали по-польски, и я не представляла, куда мы направляемся, но надеялась, что нас примут лучше, чем на «водочной ферме». Стефан рассказывал Сэму, как много сделал для него в последние три дня и со сколькими людьми его связал. Он хотел, чтобы Сэм благодарил его за показ старого стола и визит к даме, которая продала ему небольшой портрет старого раввина, пусть и за заоблачную сумму.

Стефан явно чувствовал мою настороженность – или просто с недоверием относился к молодой американке, наблюдавшей за ним. Он избегал смотреть мне в глаза. Я не понимала, что стоит за его нежеланием помочь нам найти Хену. Сэм снова и снова твердил, что не собирается бороться за возвращение собственности или выдвигать против кого-то обвинения. Он просто хотел найти единственную выжившую родственницу.

Для Сэма Стефан мог бы стать героем, если бы нашел Хену или просто помог нам найти тех, кто прятал ее после убийства всей семьи, чтобы мы могли поблагодарить этих людей. Обо всем этом я думала, когда показался указатель на Габултов, еще один хутор близ Казимежи. Сэм остановил машину под деревом, и мы направились к весьма импозантной ферме. Яркое осеннее солнце освещало огромный амбар, и радужное гало играло на кобальтовом небе, а пожелтевшие листья деревьев напоминали открытки из Вермонта. В разгар уборки урожая на ферме было тихо.

Стефан выбрался с заднего сиденья и с поразительной для пожилого человека скоростью зашагал вверх по холму. Я покачала головой, думая, почему он хочет опередить Сэма. Сама я даже из машины еще не выбралась. Напуганный прошлой неудачей, Сэм предложил мне посидеть в машине, пока не станет ясно, готовы ли нас здесь принять.

Возле амбара появился пожилой мужчина в шерстяном пиджаке и берете. Высокие скулы и благородный вид явно отличали его от потрепанных фермеров, которых мы навещали раньше.

Через открытое окно машины я видела, как Сэм представился. Он подошел очень близко, как всегда делал в Польше. Хозяин, которого, как я узнала позже, звали Августин Вацлав, улыбнулся и кивнул. Они о чем-то заговорили и явно поладили, но тут вмешался Стефан. Он взял Вацлава под локоть и отвел его к открытому гаражу справа от амбара. Я видела, как в тени гаража Стефан что-то резко говорит спокойному, похожему на профессора Вацлаву. Позже я узнала, что ему принадлежит книжный магазин в городе. Хотя я не могла их слышать, но Стефан уводил пожилого человека все дальше, словно неподатливого партнера по танцу. Похоже, ему казалось, что Сэм может прочесть все по их губам.

Я вышла из машины. Подойдя ближе, я сделала несколько фотографий, чтобы все зафиксировать. Хотя Стефан грозил пальцем и что-то шептал, Вацлав попросту отмахнулся от него.

Он вернулся к Сэму, и тот наконец-то смог изложить свою просьбу. Я поняла, что он спрашивает, не знает ли Вацлав об убийстве евреев в соседней деревне Загоржице. Во время войны там пряталась семья Роженек, но они были убиты. Не знает ли Вацлав, что случилось с их дочерью, которой удалось бежать? Вацлав кивнул и, не раздумывая, рассказал все, что знал. Во время войны он командовал партизанским батальоном, группой местных крестьян. В конце войны некоторые отряды, в том числе и люди из его группы, стали убивать евреев, которые прятались в убежищах. Вацлав не знал, кто отдавал такие приказы, но некоторые поляки не хотели, чтобы евреи выжили и потребовали назад свои дома и предприятия. Он точно знал, что Роженеков в Загоржице убили люди из его отряда.

Наблюдая за Сэмом и нашим элегантным хозяином, я заметила, что Стефан сильно нервничает.

Через какое-то время все трое сели в нашу машину. Сэм забыл снять машину с ручного тормоза, нажал на газ, и маленький «Фиат» взревел. Сэм повернулся ко мне и заговорил по-польски, а потом спросил у Вацлава дорогу по-английски, хлопнул себя по лбу и поправился. Он был очень возбужден.

Вацлав подтвердил, что Хена выжила. После войны она участвовала в судебном разбирательстве, где ей нужно было опознать двоих мужчин, неких Марзека и Грудзеня, которых подозревали в убийствах. Я записала эти имена, чтобы иметь хоть какую-то ниточку. Кроме того, знакомый Вацлава во время суда сидел рядом с Хеной. Он жил неподалеку, и сейчас мы ехали к нему.

Сэм был на седьмом небе. Впервые у него забрезжила какая-то надежда. Я чувствовала, что он мысленно уже представляет встречу со своей родственницей. Он забыл про сцепление и акселератор, и теперь нас безбожно трясло на проселочных дорогах. Ехали мы в Далеховице, к юго-западу от города.

Впрочем, дорога продлилась недолго. Мы подъехали к огромной грязной яме – ферма была обнесена множеством разнообразных изгородей и курятников за проволочной сеткой. Постройки покосились – деревянные их основания прогнили. В сравнении с этим местом водочная ферма была похожа на «Ритц». Саундтрек из «Избавления» сменился «Безумием-13».

К ограде подошла старая женщина, потерявшая почти все зубы. Она принялась махать руками. Хотя с нами были Вацлав и Стефан, которых она должна была знать, старуха явно нас прогоняла. За громким лаем трех облезлых псов я различала знакомое слово «nie», «нет». Вацлав что-то говорил, пытаясь убедить старуху нас впустить. Наконец появился хозяин этой удивительной фермы – жилистый мужчина, хромой, с каким-то птичьим лицом. Мне показалось, что, если бы у него было ружье, нам пришлось бы убираться немедленно.

Это был Адольф Поремский – не самое подходящее имя для члена милиции Польской Народной Республики. Этот Адольф даже ухитрился отпустить небольшие усики. Маленькие глазки, посаженные невероятно близко на узком лице, метали молнии.

После недели походов по скотным дворам, могилам, домам людей, которых совершенно не волновала судьба их еврейских соседей, мне хотелось плакать. Но Вацлав решительно (возможно, свою роль сыграло то, что когда-то он был командиром партизанского отряда) убеждал Поремского впустить нас. Этот человек вызывал у меня восхищение. Он оказался единственным, кто сказал правду о том, что произошло с Роженеками, хотя это бросало тень на его отряд.

А потом разыгралась знакомая сцена. Поремский твердил: «Nie», прежде чем его о чем-то успевали спросить. Странно было смотреть, как трое пожилых людей засыпают Поремского вопросами, тыча пальцами ему в грудь. Они держали его за руки, словно управляли марионеткой. Вацлав отлично знал, что Поремский работал в милиции, но, когда он предложил ему подтвердить этот факт нам, тот попятился и продолжал твердить: «Nie, nie wiem». Мне уже стало казаться, что он не знает других польских слов.

Уговоры продолжались. Вацлав напомнил Поремскому, что тот сам говорил, что сидел с выжившей Роженек в тот день, когда ей нужно было опознать двух подозреваемых в убийстве ее семьи. Она никого не опознала, сказав, что ночью было слишком темно, чтобы разглядеть лица убийц.

Сэм решил зайти с другой стороны. Он сказал, что мы лишь хотим узнать, как выглядела Хена и где она жила, когда приходила в суд.

Но Вацлав не отступал. Он давил на Поремского, явно вспомнив свое партизанское прошлое. В конце концов Поремский неохотно признал, что действительно служил в милиции. После очередного раунда вопросов и отрицаний он подтвердил, что действительно сидел рядом с Хеной Роженкой и выступал свидетелем на суде, где она должна была опознать убийц своей семьи. Но и тогда он попытался увильнуть от ответа, сказав, что видел ее всего несколько часов.

Я всматривалась в его лицо, искаженное страхом, видела его бегающие глазки. Он отступал от трех мужчин, словно хотел выпрыгнуть из собственной одежды. Боялся ли он, что мы узнаем что-то о его поступках в годы войны или во время коммунистического правления? Или он боялся тех же людей, что и Хена, тех, кто мог и сейчас жить поблизости? После падения коммунистического режима, когда открывались архивы и выходили на свет мрачные события времен войны, он мог быть одним из многих, кому не хотелось мириться с историей, которую Польша начала для себя открывать.

Поремский напоминал мне незадачливого солдата из американских мультфильмов. Ему задавали самые простые вопросы о том, когда он видел Хену. Было ли это сразу после войны или спустя несколько лет? Приходила ли она одна или с кем-то? Обвиняли ли подозреваемых в других преступлениях? Например, в убийстве семьи Дула? Было ли судебное разбирательство частью большого расследования?

В конце концов, невнятные ответы Поремского не открыли нам ничего нового. Но я, как репортер, понимала, что это фактическое подтверждение некоего судебного разбирательства и признание факта убийства Роженеков поляками.

Мы сели в машину и вернулись на ферму Вацлава. Я знала, что через две недели в Польше пройдут исторические выборы – первые свободные парламентские выборы за семьдесят лет. Это было важное время для еврейско-польских отношений. За несколько месяцев до этого польский президент Лех Валенса, истинный герой, свергший советский коммунизм, стал первым польским лидером, посетившим Израиль после восстановления дипломатических отношений между странами. Валенса совершил исторический поступок – принес израильскому парламенту извинения за поведение поляков во время Второй мировой войны и немецкой оккупации. «Мы помогали вам, как могли», – сказал Валенса, имея в виду достойных поляков. Но в то же время он признал, что «среди нас были и злодеи»1.

Отвага Валенсы, поддержанная в Варшаве, не нашла никакого отклика в глубинке. Признание того, что Польша каким-то образом участвовала в уничтожении еврейского населения, никак не повышало наши шансы сдвинуть гору «nie wiem». Вацлав сразу же сказал нам правду, хотя это бросало тень на польских партизан. Он понял людей, которые разыскивали выжившую родственницу. Но Поремского человечность наших поисков не трогала. Может быть, он боялся, что политическая ситуация в Варшаве изменится и ему могут предъявить обвинение за поддержку коммунистического правительства. А может быть, он сам совершал такие поступки в партизанском отряде, которые хотел бы скрыть. Каковы бы ни были его мотивы, он не собирался рассказывать нам о Хене, хотя и был последним из известных нам людей, кто видел ее живой.

Мы высадили Вацлава у его дома, потом Сэм подвез Стефана и поблагодарил за все. Сэм не стал спрашивать, о чем тот шептался с Вацлавом в гараже. Несмотря на странное поведение, Стефан улыбался и все повторял Сэму, что он помогает ему разыскивать Хену.

Сэм спросил, куда нам следует сходить и с кем поговорить завтра – в наш последний день в этом городе. Стефан категорически отказался помогать – он слишком занят, чтобы еще целый день ездить с нами.

По дороге Сэм сказал мне:

– Теперь мы знаем, что было судебное разбирательство и Хена была жива. Сегодня очень важный день!

– Сэм, раз был суд, значит, должны быть официальные документы. Как звали тех подозреваемых? Марзек и Грудзень?

Я подумала, что нам нужно изучить судебные документы и материалы расследования.

– Не рассчитывай на многое, юная леди, – покачал головой Сэм.

Суды при коммунизме не были публичными и прозрачными. Обычно они проходили в почти военных судах, созданных русскими, которые держали все под контролем. Это в Америке можно спокойно прийти на любое разбирательство и следить за осуществлением правосудия.

Действительно ли все было так плохо? Или Сэм просто побаивался разбираться в документах, сомневался в моих способностях и реалистично оценивал наши мизерные шансы на успех? Мой оптимизм был явно преувеличен, учитывая запутанность польского документооборота. Но следователи должны были вести какие-то документы. И там должен быть зафиксирован старый адрес Хены – а это уже какой-то след. Я твердо верила, что информация существует, и мы должны ее найти. Посткоммунистическая открытость, затронувшая верхние эшелоны власти, должна облегчить нашу задачу. Я мысленно составила список способов получения документов и выявления свидетелей реального судебного разбирательства. А еще у меня были имена двух подозреваемых.

С другой стороны, три человека целый день пытались заставить одного парня признать то, о чем он ранее говорил. И все же мы получили подтверждение, что Хена выжила и ее вызывали в качестве свидетеля по делу об убийстве ее семьи. Власти нашли ее и считали, что она сможет опознать убийц. Значит, она где-то здесь.

Часть вторая

Глава 7. Евреи в саду

Хрущина-Велька, Польша, 1997 год

Мы вернулись на ферму Содо, где была похоронена семья Дула, в 1997 году. Мы уже знали, что две семьи, Дула и Роженеки, которые жили и работали совсем рядом, были убиты польскими партизанами в 1944 году, а до этого полтора года скрывались при поддержке отважных польских крестьян.

На сей раз наш визит был тщательно спланирован. И превратился в спектакль, который город будет помнить много лет.

В апреле на узкой дороге появилась целая кавалькада машин. Кинематографисты, американский журналист и «какие-то евреи», говоря языком местных жителей (я, Сэм и его старшая дочь, Тамар Хеллер). Сэм выскочил из первой машины как пушечное ядро. Владислав Содо уже был готов к съемке. Он надел светло-голубой пуловер с V-образным вырезом и приличные брюки. Сэм познакомил Содо с Тамар, кивнул на меня, напоминая, что мы уже встречались. В остальных трех машинах приехали те, кто должен был фиксировать события: краковская группа кинематографистов, репортер и фотограф из газеты Akron Beacon Journal. Газета эта выходила в Огайо и собиралась освещать возвращение жителя штата на родину вместе с дочерью. Интервью Сэма для моей статьи, его дебют в прессе способствовали дальнейшим его взаимодействиям с журналистами.

Отношение местных жителей к докучливым чужакам лучше всего отражали собаки, которые облаяли нас со всех сторон. Газетный фотограф чуть не упал, споткнувшись о собаку, а могучие польские видеоинженеры с микрофоном в мохнатом чехле и камерой размером с чемодан спорили, где расположиться и как вести съемку. Их оборудование уже привлекло внимание местных жителей, когда они снимали Сэма и Тамар возле старого дома Сэма, его школы и в Слоновице у памятника жертвам фашизма. Поляков сопровождал владевший английским журналист из Кракова.

Сэм стал оратором и участвовал во многих событиях в память холокоста. Дел у него было предостаточно. На некоторых мероприятиях он даже представлял выживших родственников, которые работали на фабрике Оскара Шиндлера и вошли в его печально известный список. Сэм даже присутствовал на просмотре фильма «Список Шиндлера» в американском Мемориальном музее холокоста в 1993 году – на просмотре присутствовал президент Билл Клинтон. Там Сэм познакомился со знаменитым голливудским режиссером Стивеном Спилбергом, который несколько месяцев вел съемки в Кракове. Эта встреча оказалась настолько трогательной, что Спилберг создал фонд для фиксации и сохранения воспоминаний всех переживших холокост и оказавшихся в Соединенных Штатах. В рамках этого проекта Сэм уже записал несколько часов воспоминаний в своей гостиной в Огайо.

Но Сэм не считал, что эти записи отражают всю историю. Он потребовал (и фонд согласился), чтобы часть его истории снимали в Польше «на месте событий».

Видеоинженеры и фотографы весь день сопровождали Сэма и Тамар в городе, снимали, как они ходят и разговаривают, а другие профессионалы записывали их разговоры. Поездка на ферму Содо отклонялась от воспоминаний о юности Сэма. Но этот момент привлекал внимание к тому, что произошло с его родственниками, которые во время войны прятались в убежище, но не выжили, потому что их убили другие поляки.

Сэм знал, что вереница машин и суета вызовут в городе пересуды, но сознательно пошел на это. Он точно знал, что убежище семьи Дула на ферме Содо выдал кто-то из соседей. Содо предполагал, что нежелательное внимание неосторожно привлек его отец: он покупал в городе газеты, чтобы его гостям было что почитать. Пять человек, которые полтора года сидели в землянке под амбаром, жаждали узнать новости с фронта.

Все заняли свои места. Журналистка из Кракова, яркая, красивая женщина в бархатном блейзере и шляпе-дерби, придавала всему происходящему ощущение киносъемки. Камеры заработали. Владислав Содо, заложив руки за спину, четко и спокойно отвечал на вопросы о том, как его отец в 1942 году решился спрятать семью Дула на своей ферме. Сэм в кожаной куртке и брюках хаки стоял рядом с ним и держал микрофон как истинный профессионал. Он поблагодарил Содо и его семью за смелость и щедрость – чтобы спасти семью Дула, они совершили настоящий подвиг. И не их вина, что это не удалось.

Позже я расшифровала слова Содо – говорил он по-польски:

– Уже в конце войны ночью к нам пришли польские партизаны и потребовали, чтобы мой отец выдал евреев, которых он прячет.

Содо подробно описал нападение польских партизан, то, как они выбили дверь и избили его отца, чтобы заставить его выдать евреев.

– Узнав, что семья Дула прячется в землянке под амбаром, они выгнали их на улицу и сказали, что, если те будут сотрудничать с ними, все обойдется.

Сэм добавил по-английски, назвав имена тети, дяди и троих взрослых детей.

– Эстер, мать семейства, была сестрой моей матери, – сказал он.

– Но, – продолжал Содо, – эти люди и не собирались сохранять евреям жизнь. Они застрелили всех пятерых, а потом жестоко избили моего отца и пригрозили убить его за то, что он прятал евреев.

Содо направился к холму за скотным двором, показывая, как семью Дула вывели из убежища, отвели к месту казни и расстреляли.

Убийцы заставили его отца раздеть трупы и прощупали каждый шов на их одежде и перерыли все их вещи.

– Они требовали золота – ведь у евреев наверняка должно было быть золото. А потом они обвинили моего отца, что тот припрятал золото для себя.

Я наблюдала за происходящим со стороны. События были мне уже знакомы. Я пыталась зафиксировать детали для молодого журналиста из Акрона, который слышал все это впервые.

Содо, Сэм и Тамар прошли к небольшому холмику над могилой семьи Дула и склонили головы. Камеры следовали за ними.

Я сделала несколько снимков для себя. Пока все следили за интервью, я заметила, что на ферме появились новые участники – молодая женщина лет тридцати с темными вьющимися волосами и мальчик лет восьми. Они явно были поражены тем, что увидели и услышали. Потом они подошли ближе. Женщина внимательно слушала и с каждым услышанным словом все крепче прижимала к себе мальчика. Она переводила взгляд с Содо на Сэма, а с него на людей с камерами и микрофонами.

Глаза ее расширились, кровь отхлынула от щек. Журналисты подошли ближе к безымянной могиле. Интервьюеру пока нечего было делать, поэтому он подошел к женщине с мальчиком и заговорил с ними по-польски. Женщина ответила, и интервьюер перевел для нас.

Она оказалась племянницей Владислава Содо.

– В школе надо мной смеялись и дразнили. Твердили, что мы прячем евреев в саду. Но я никогда не знала, что это была правда, – сказала женщина, добавив, что ее дед пытался спасти семью Дула.

Семья этой женщины жила на ферме. Она удивилась, что ее дядю снимают. Он никогда не рассказывал ей о событиях конца войны.

Интервьюер представил эту женщину – Данута Содо Огорек. Родилась она уже после войны. Она медленно повторила свои слова:

– Теперь я понимаю. В школе дети всегда смеялись надо мной и называли Дула. Они говорили, что мы прятали евреев. Но я никогда не знала, что это правда.

Мальчик, Доминик, не понимал, почему столько людей собралось вокруг их дома. Интервьюер наклонился к нему и очень серьезно сказал по-польски:

– Твои родные сделали нечто очень важное и хорошее. Всегда помни об этом!

* * *

После наших первых поездок в Польшу Сэм стал постоянно выступать в школах и на различных мероприятиях с рассказами о своей юности. Его фигура обрела объем – прошло десять лет с того, как он впервые рассказал об этом сдержанно, не вдаваясь в подробности. Перед этой поездкой мы говорили по телефону, и я почувствовала, что он словно помолодел. Казалось, даже слух у него улучшился. Все это время я пыталась разыскать Хену и рассказала Сэму о результатах своих усилий. А он связался с мэром Казимежи-Вельки, который обещал ему помочь.

С мэром Тадеушем Кнопеком Сэм познакомился три года назад, когда приезжал в город в рамках «ностальгического» путешествия. Тогда он ездил один. Кнопек завоевал его доверие, пересказав один из городских слухов: Стефан, Софья и семья Гуча говорили о нем вовсе не так доброжелательно, как во время личной встречи. Они даже высказали мэру свои подозрения: «Зачем он приехал? Чего он хочет?»

Сэм объяснил Кнопеку, как и всем остальным, что он хочет лишь найти информацию о том, что произошло с членами его семьи и, в частности, с двоюродной сестрой Хеной Роженкой, которой, предположительно, удалось выжить. Почему никто в это не верит? Кнопек пообещал помочь Сэму перезахоронить останки бабушки Перл, а также связал его с дирекцией кладбища в соседнем городке, где в братской могиле была захоронена тетя Фримет Раковская – ее тело перенесли туда из мелкой могилы на краю крестьянского поля. Польский полицейский вытащил ее из убежища и застрелил – в 1960-е годы этот человек был осужден за свои преступления.

Сэм был искренне благодарен Кнопеку – благодаря усилиям мэра удалось расчистить и восстановить оскверненный памятник на месте массового расстрела евреев в Слоновице.

Тем утром мы фотографировались с Кнопеком у памятника. Сэм позировал возле свежепокрашенного обелиска с новой табличкой, где говорилось, что на этом месте в 1942 году нацисты расстреляли около трехсот местных евреев. Кнопек позировал на камеру, а Сэм с искренней благодарностью рассказывал о действиях мэра города по восстановлению монумента в память о некогда многочисленной еврейской общине.

После этого киношники уехали, а мы отправились в офис мэра. Туда, кроме Сэма, пришли журналист Beacon Journal, Тамар и я. Мы вошли в здание, и Сэм по-польски сообщил секретарше, что мэр нас ожидает.

Кнопек принял нас очень радушно. Он, как когда-то Стефан, поцеловал мне руку и вручил стикеры с гербом Казимежи-Вельки: красный щит, на котором изображена черная голова быка, по диагонали пронзенная мечом.

Кнопек родился не в этом городе, и ему была свойственна объективность чужака. Он приехал сюда возглавить главный город сельскохозяйственного, очень консервативного региона, кстати, самого маленького в Польше. К Сэму он относился исключительно дружелюбно – такое дружелюбие вызвало у меня определенные подозрения.

Кнопек закурил новую сигарету и пригласил Сэма присесть за его стол. Мы же стояли вдоль стены и наблюдали. Мэр поделился с нами собственным планом поисков Хены. Он предложил выманить ее из безвестности, притворившись адвокатом, который разыскивает ее по вопросу наследства.

Стефан говорил, что Хена «ушла на запад». Кнопек собрал воедино эти слова, «теплый» прием, который нам оказали на водочной ферме, где проживала семья Лютых. Он выяснил, что Лютые живут и во Вроцлаве, причем один из них происходил из Казимежи-Вельки. Кнопек предположил, что он мог переехать во Вроцлав вместе с Хеной – ведь он жил совсем рядом с убежищем Роженеков. Может быть, семья, проживающая на ферме, хотела его защитить.

Кнопек позвонит этому Лютому во Вроцлав и скажет, что его жена является наследницей недавно умершего родственника, а он звонит, чтобы организовать встречу между наследницей и представителем адвоката умершего.

Сэму этот план понравился. С сияющими глазами он повернулся ко мне и объявил:

– Это должно сработать! Мы найдем ее!

Кнопек закурил новую сигарету и набрал номер. При этом он заговорщически подмигнул Сэму.

На том конце ответили, и Кнопек начал разговор в соответствии со сценарием. Он описал богатства, ожидающие семейство Лютых. Сэм страшно нервничал. Он расхаживал по кабинету, наблюдая за Кнопеком и улыбаясь нам. Трудно было понять, что именно происходит во время этого разговора и действительно ли человек, с которым разговаривал мэр, имеет отношение к Хене. Сэм не переводил нам. Когда Кнопек повесил трубку, он буквально сиял. Тот человек согласился с нами встретиться. Сэм пришел в полный восторг.

Встреча была назначена во Вроцлаве. Сэм радостно поздравлял Кнопека с успехом такого хитроумного плана. Я пыталась спросить, почему мы решили, что этот человек имеет отношение к Хене, но Сэм от моих вопросов отмахнулся, словно я пыталась разрушить мечту.

Я подумала, что задавать прямые вопросы здесь бессмысленно, нужно использовать более тонкие подходы. Кнопек объявил, что поедет во Вроцлав вместе с нами – дорога должна была занять три-четыре часа. Мы согласились подхватить его утром.

Утром все уехали. Мы с Сэмом поехали за Кнопеком – сорок пять минут езды в противоположном от Вроцлава направлении. Мы подъехали к дому мэра. Что за место! Дом Кнопека был построен прямо напротив бывшего дома Раковских, на территории их лесопилки. Кнопек говорил Сэму, что хотел сделать пристройку к дому, – уверена, что он не знал, что дом больше Сэму не принадлежит. Мне казалось, он рассчитывал, что Сэм сможет поддержать его планы развития города.

Мэр встретил нас приветливо, пожал Сэму руку, а мою поднес к жесткой щеточке усов в старомодном поцелуе. Он проводил нас в небольшую комнату, где на столе стояли высокие стаканы с чаем и польские шоколадные конфеты. И исчез. Прошел час. Дома ли он? Или ушел куда-то еще? Нам предстояла долгая дорога, и мы уже начали нервничать. Кнопека нигде не было видно. Сэм вышел на улицу и пошел по главной дороге. Мимо него прошел один из братьев Лютых с водочной фермы. Странное совпадение.

Наконец Кнопек вернулся с извинениями. Он никак не сможет нас сопровождать – слишком много дел дома.

Сэм поблагодарил мэра и сказал, что обо всем расскажет позже.

Мы направились к Вроцлаву. Я была рада, что Сэм переключился на поиск Хены. Но что-то подсказывало мне, что мы слишком торопимся. Сэм был так возбужден, что почти не тормозил на круговом движении. Всю дорогу он что-то насвистывал себе под нос.

– Наконец-то! – твердил он. – Может быть, я увижу свою двоюродную сестру!

Мне не хотелось его разочаровывать, но я не была так уверена. Даже если бы мы ее нашли, захочет ли она встречаться с нами? Есть ли у нее дети? Знают ли они, что их мать еврейка? Не создадим ли мы ей проблемы, если привлечем внимание к ее еврейскому происхождению? Но за время пути мои мысли пошли в другом направлении. Мы знаем, что Хена была свидетелем убийства. На ее глазах убили пятерых человек. И хотя много лет назад она не назвала убийц полиции, но, наверное, решила скрыться подальше, чтобы ее никогда не нашли. Если мы ее найдем, то и плохие парни смогут ее найти, а это будет опасно.

Во Вроцлав мы приехали ближе к вечеру. Мы поселились в отеле «Монополь» на большой рыночной площади. В этом некогда роскошном и богато украшенном здании нацисты устроили свой штаб, когда Вроцлав еще назывался Бреслау. Теперь фасад в стиле ар-нуво и необарокко потемнел от времени. Интерьеры ничем не напоминали о былой роскоши – дешевые ковры, мрачные комнаты, влажное белье на постелях. Я мыла руки дешевым гостиничным мылом, когда в дверь постучали. На пороге стоял Сэм.

– У меня плохие новости, детка.

Приехав в отель, он сразу же позвонил человеку, который, как он надеялся, даст ему адрес пропавшей кузины. Сэм был так возбужден перспективой воссоединения, что не обратил внимания на тревожные сигналы. Выяснилось, что Кнопек не проверил того человека, с которым мы собирались встретиться. Он оказался значительно моложе Хены, которой сейчас должно было быть за семьдесят. Сэм все же договорился о встрече, но надежды на встречу с Хеной рухнули.

Поведение Кнопека показалось мне загадочным. Я подозревала, что и у Сэма были вопросы, но он так надеялся на встречу с сестрой, что отмахнулся от них.

На следующее утро мы отправились на назначенную встречу в соседнее кафе. Мы сели возле дверей и принялись ждать. Появился мужчина лет сорока. Он направился прямо к нашему столу. Элегантный джентльмен в шерстяном пальто. Тадеуш Лютый оказался человеком предприимчивым и благополучным – похоже, он далеко ушел от водочной фермы. К сожалению, он разбил наши надежды в прах. Он не просто не знал о местонахождении Хены, но еще и сказал, что Лютые, которые так неприветливо нас встретили, вообще не жили на этой ферме во время войны. Этот человек предложил нам показать, где похоронили Роженеков, но сказал, что дом, где они были убиты, давно снесли. Человек этот был любезен и готов помочь, но больше он ничего не мог нам предложить. Сэм поблагодарил его. Теперь мы хотя бы знали место погребения.

Лютый ушел. Сэм сидел с опущенной головой.

– Очередной тупик. Никакого света в конце туннеля.

Вернувшись в отель, Сэм стал звонить всем Лютым из телефонной книги – а вдруг они что-то знают о Хене. Конечно, Сэм использовал разные варианты имени, говоря, чтобы она приехала сюда с другого конца страны. Но во Вроцлаве было множество приезжих. Я не понимала, почему он ищет Хену у Лютых – ведь они не были ее соседями во время войны. Но я не стала говорить об этом, чувствуя, что Сэму это будет неприятно. На родине Сэм действовал по собственному плану, движимый ответственностью и чувством искупления. Но его упорство в поисках родных было сродни желанию перенести прах бабушки Перл и тети Фримет из братских могил. В этом ему всегда приходилось полагаться на местных жителей. Попытки правильно поступить по отношению к убитым родственникам укрепляли чувство близости к семье и семейной истории. Нашу семью ожидал печальный конец. А ведь эти люди сотни лет процветали в саду, которым некогда Польша была для евреев. Евреи в саду, о которых твердили Дануте Содо Огорек, стали жертвами убийц, и убили их только за то, что они были евреями. А убийцами стали не злобные завоеватели, а собственные соседи. В таких обстоятельствах пытаться получить ответы от местных жителей даже для Сэма было нелегкой задачей.

Но Сэм не хотел этого признавать. Он был убежден, что фамилия и его собственная история помогут ему и он обязательно найдет Хену, опираясь на эти прочные связи.

Перед отъездом во Вроцлав Тамар сказала мне, что была очень тронута, увидев собственного отца в родном городе. Но даже она спросила, почему он продолжает возвращаться.

– Здесь ничего нет, – сказала она о Польше. – Все наши люди давно покинули этот край.

Она вспоминала свою юность в Израиле. Там им говорили, что нужно забыть про Польшу и строить безопасное государство для евреев.

– Я не понимаю, папа, – сказала Тамар. – Почему ты до сих пор чувствуешь себя поляком? Что у тебя общего с Гучей и всеми этими людьми?

– Я принадлежу этому миру, – ответил Сэм. – Я приехал сюда и понял, кем наша семья была в местной общине. Меня любили, даже если не любили евреев. Я был красивым и сильным. Я получал хорошие оценки. Мы нормально жили. Я был единственным евреем в классе. И я не хочу вернуть свой старый дом – у меня и в Штатах достаточно домов. Я хотел вернуться сюда символом успеха.

– Ты настолько не уверен в себе? – поразилась Тамар. – Тебе нужно было вернуться и продемонстрировать себя этим полякам?

Сэм покачал головой.

– Не уверен? – хмыкнул он. – Может быть…

* * *

Прошло восемь лет с того дня, когда Сэм впервые узнал о Хене. Тогда ему казалось, что достаточно вернуться в Польшу, поспрашивать, поговорить с человеком, который сообщил ему об этом, и с друзьями, что жили рядом с домом, где была убита ее семья. Но на этом пути его ждали сплошные разочарования. Сэм возлагал надежды на Стефана и Гучу, но они обманули его доверие. И все же Сэм не терял надежды. Каждый раз, когда Стефан вез его на очередную ферму или что-то обещал, Сэм верил ему и думал, что это приведет его к Хене. Поиски Хены позволяли хоть как-то отвлечься от множества массовых захоронений, но одновременно вскрыли тайную динамику и такие проблемы, которые многие предпочли бы оставить нерешенными. Сэма ожидали страшные разочарования, хотя его открытость и оптимизм, казалось бы, сулили успех. Знакомая обстановка и люди, которых он знал в годы своей юности, радовали его. Но люди эти вовсе не спешили помогать ему в трудных поисках. Война изменила отношения с ними, как бы болезненно ни было это осознавать.

Когда Августин Вацлав откровенно признал, что партизаны из его отряда убили семью Роженеков, а Хену вызывали в суд, чтобы она опознала убийц, нам казалось, что от цели нас отделяет всего пара разговоров и тройка новых ферм.

И мы продолжали искать.

Мы искали Хену, а нашли могилы семьи Дула. Казалось, могилы на нашем пути никогда не кончатся, а выжившую родственницу нам не найти. И все же Сэм не опускал рук. Когда мы ехали сюда, я думала, что предложенный нам вариант слишком уж прост, но была бы рада обмануться. Поскольку встретиться с родственницей нам не удалось, Сэм предложил:

– Давай побудем обычными туристами и забудем о холокосте.

Мы гуляли по «городу сотни мостов» на берегах реки Одер. На карнизах старинных домов красовались прусские орлы, напоминая о германском прошлом.

Мы шли и шли. Сэм молчал. Я понимала, что он старается не чувствовать себя обманутым Кнопеком, потому что он несколько раз повторил: «У меня с ним отличные отношения». Сэм не хотел признавать, что у Кнопека могли быть иные мотивы, а он сам упустил важные сигналы. Увидев, где находится дом Кнопека, и узнав, что он хочет его расширить, я сразу заподозрила что-то неладное. Но как он мог не знать, что дом Раковских с 60-х годов является государственной собственностью?

– Это неважно, – спокойно ответил Сэм. – Это загадка.

На следующее утро Сэм спустился к завтраку раньше меня. Выглядел он усталым и слабым. Он почти не спал. Обожаемые яйца всмятку остались почти нетронутыми.

Не успела я сделать и глотка кофе, как он обратился ко мне.

– Хочу тебе кое-что сказать, юная леди. Вечером я долго лежал в ванне, а потом пытался заснуть. Но Хена пришла ко мне во сне. – Он мрачно покачал головой. – Она сказала, чтобы я оставил поиски и жил своей жизнью.

Суровое лицо его выражало твердую решимость. Но мне стало очень грустно. Этот человек очень многое потерял. Брата, множество товарищей по лагерю, друзей, не говоря уже о бабушках, тетушках, дядьях и кузенах. Он сумел отказаться от ожиданий и стал хозяином своей жизни. Он научился не питать ложных надежд и не привязываться к тому, что может и не случиться. Я не могла оспаривать его мечты или решимость. Но, похоже, он сам нашел способ справиться с разочарованием. Он пришел к выводу. Я снова и снова слышала одни и те же слова – и не только от него.

– Если она жива, то не хочет, чтобы ее нашли.

Глава 8. Подарок после войны

Краков, Польша, 2001 год

Жарким августовским днем, спустя четыре года после решительного заявления Сэма во Вроцлаве, я поселилась в небольшом краковском отеле. Раньше невозможно было даже представить, чтобы в этой части города появились изысканные отели. Но съемки «Списка Шиндлера» на территории бывшего гетто и старого еврейского квартала способствовали реновации. Теперь этот район стал туристической достопримечательностью. Из окна я видела то самое место, где Сэм болтал с торговцем куртками во время нашей первой поездки.

Поскольку в последний раз Сэма ожидало глубокое разочарование, выбраться в эту поездку было нелегко. Он окончательно отказался от идеи найти пропавшую родственницу и переключился на установление связей с родственниками тех, кому удалось пережить холокост. Я была не единственной, кому хотелось увидеть его в действии на родной земле, услышать его рассказы о памятных местах и важных вехах в истории нашей семьи. Он рассказывал об этом не только родственникам. Он часто выступал с рассказами о своей жизни – и стал почти что знаменитостью. На Международном марше жизни он стал настоящей сенсацией. В рамках этой образовательной программы тысячи еврейских подростков со всего мира отправились в Польшу, чтобы увидеть нацистские концлагеря и памятники. Оттуда они поехали в Израиль чествовать государство, восставшее из пепла европейского геноцида. Страшные воспоминания о пережитом Сэм чередовал с теплыми и даже веселыми историями, и это привлекало к нему сердца слушателей.

Сэм ясно дал понять, что поиски Хены если не прекращены полностью, то отложены в долгий ящик.

Я предложила вести поиски по телефону. Сэм отмахнулся.

– Я больше этим не занимаюсь. У меня есть другие дела.

Я могла только представлять, как трудно ему было поверить, что попытки положиться на «так называемых друзей» оказались бесплодными. Поездки в Казимежу-Вельку и без того были очень эмоциональными, но каждый раз обманываться было особенно тяжело. Стефан и Гуча наверняка знали убийц семьи Роженеков и не хотели создавать им проблем. Я не раз говорила об этом. Но Сэма это не трогало. Он не мог поставить себя на место своих друзей, потому что их позиция отрицала ту верность, которую он им приписывал, – им и многим другим жителям родного города, несмотря на все, что произошло за эти годы. Я все понимала, но желание Сэма прекратить наше общее дело больно меня ранило. Я должна была проявить больше понимания, и все же ощущала произошедшее как отказ.

И тогда я решила продолжить поиски самостоятельно. Я надеялась, что репортерские навыки помогут собрать воедино случайно оброненные друзьями Сэма детали, найти ответы – и Хену.

Я полагалась на накопленный опыт: во время прошлых поездок я уже поработала в документохранилищах и пообщалась с экспертами. А теперь я должна собраться с силами и найти Хену – пусть даже без помощи Сэма.

В местных архивах я побывала, когда Сэм искал свое свидетельство о рождении, свидетельство о смерти моего прадеда и документы о захоронении родственников. Мы побывали и в судах, где обнаружили документы по делу об убийстве тети Фримет. Я сама посетила Еврейский исторический институт, чтобы проследить генеалогические линии нашей семьи. Между поездками я отправляла множество запросов через электронную почту. Сотрудники института были готовы помочь, но имя Хены ни разу не появилось в послевоенных базах данных. Но я знала, насколько неполны эти базы. До 1951 года в Польше не проводилось переписи населения. Прошло шесть лет с момента окончания войны и семь лет с убийства ее семьи. Затем коммунистическое правительство создало систему «Большого Брата», где фиксировались место работы и место жительства каждого гражданина. Любое изменение имени или фамилии должно было фиксироваться в архивах, где хранились свидетельства о рождении. Но на практике это не делалось. Корректировка данных была большой редкостью.

Я привыкла искать документы и общаться с чиновниками. В период нашего партнерства я видела, как раздражает Сэма необходимость общаться с бюрократами – особенно когда это касалось документов, связанных с его собственной жизнью. Как-то раз в польском архиве клерк отказался выдать копию его свидетельства о рождении. Человек тот отвлекся на телефонный разговор, и Сэм, лукаво мне подмигнув, просто вырвал лист с записью о его рождении из книги и сунул в карман. Совершенно неудивительная реакция – ведь его самого вырвали из нормальной жизни в кругу любящей семьи. Сумев выжить в нацистских концлагерях и пережив марш смерти, он принялся разыскивать еврейских сирот без документов по всей Европе и в 1946 году доставил в Израиль не менее сотни таких детей в багажном отделении корабля. Но без свидетельства о рождении он не мог доказать факт собственного рождения. Ему было трудно получить официальные документы. Он рассказывал, как в Тель-Авиве ему пришлось выйти на улицу, схватить первых попавшихся прохожих и привести к чиновникам, чтобы они подтвердили, что он жив.

В Польше Сэм снова и снова доказывал свою поразительную интуицию и смекалку – именно эти качества когда-то помогли ему выжить. Вот почему, собираясь в Польшу, мне всегда хотелось поехать вместе с ним, чтобы не пропустить самые неожиданные открытия и возможности. Но в последнее время он стал меня тормозить. Я не хотела быть эгоисткой. В конце концов, к этому времени я уже трижды ездила с ним в Польшу – больше, чем его собственные внуки и другие родственники. И все же он меня сковывал.

И он стал относиться ко мне иначе – сначала сдержанно, потом с откровенной неприязнью. Когда я попросила разрешения присоединиться к нему в 2001 году, он ответил:

– Я не хочу, чтобы ты ехала со мной, юная леди. Ты стала обузой.

Он сказал, что устал переводить для меня все разговоры. Я понимала, что присутствие младшей родственницы, да еще и репортера, которая постоянно сомневается в правильности действий, задает вопросы, которые он уже задал, и предлагает новые, когда встреча уже закончилась, стало его утомлять.

Я все понимала. Во время наших поездок ему приходилось оценивать, усваивать и реагировать на все услышанное – да еще и переводить мне. Присутствие сторонних переводчиков его не устраивало. Когда я предложила пригласить переводчика, он категорически отказался – ведь ему придется брать с собой еще одного человека. Человека, который не сможет увидеть то, что видит он сам. Я несколько раз просила Сэма взять меня с собой в Польшу в 2001 году, но он не уступал.

– В машине для тебя нет места, – решительно заявил он. – А машину арендую не я.

Ответ был категорическим, но я настаивала. Я попыталась уговорить его задержаться в Кракове на пару дней.

– Мы можем встретиться, когда они уедут! Заедем в несколько мест – и туда, где прятались Роженеки!

Я возьму с собой переводчика, все организую самостоятельно и сама возьму прокатную машину. Я все сделаю – не будь я Раковской!

Сэм разнес мои планы в пух и прах и запретил брать машину. Как я собираюсь водить машину в Польше? Как найду дорогу? И сколько все это будет стоить?

Может, он и отказался от дальнейших поисков Хены, но все равно хотел быть главным.

Его вопросы вселили в меня надежду. Я отказалась от вождения машины и нашла способ оплатить услуги переводчика из своей репортерской зарплаты. Я договорилась с молодой полькой из Ополье, которая училась в Соединенных Штатах, что оплачу ей билет в Польшу, а она станет моей переводчицей.

Вот так я в августе 2001 года оказалась в краковском отеле вместе со студенткой Дагой. Я оставила ее устраиваться, а сама пошла искать Сэма. Он жил в соседнем отеле вместе с родственниками, одним из которых был израильтянин Ави, дальний родственник по материнской линии. Сэм заворачивал вещи в газеты и укладывал в чемодан, и делал это довольно быстро, что не могло не вызвать у меня любопытства. Увидев меня, Сэм повернулся и заговорщически подмигнул Ави.

Сэм рассказал, что «великолепно провел время, узнал много нового и интересного». Эта поездка оказалась для него лучшей. Я растерялась, надеясь, что он не заметит моей реакции. Я так и думала! Я упустила важные открытия! Стараясь не выдать себя, я принялась с энтузиазмом расспрашивать Сэма о его открытиях.

Сэм демонстративно медленно вытащил из папки какой-то документ. Это оказалась ксерокопия документа на польском языке, написанного от руки, но снабженного официальной печатью. Сэм торжественно объявил, что это свидетельство о рождении Хены Роженки с подписью ее отца Шмуля (Самуэля) Роженека.

– Потрясающе! – воскликнула я. – Люди по-разному оценивали ее возраст, но теперь мы знаем точно. Значит, на момент убийства семьи ей было шестнадцать!

Я знала, что должна радоваться этому открытию – новой победе в поисках Хены. Но мне хотелось сказать совсем другое: «Постой, я же думала, что ты перестал искать Хену. Тогда к чему все это?»

Мне следовало высоко оценить это достижение. Но ведь Сэм должен был вместе с другими родственниками пойти в архив и найти свидетельство о рождении Хены. Конечно, именно так он и поступил. Интуиция, которая так хорошо ему служила, не подвела его и на этот раз. Но мне хотелось совершенно по-детски обидеться. Почему он прогнал меня, а сам продолжил поиски Хены самостоятельно? Но я взяла себя в руки и с энтузиазмом спросила:

– А что еще произошло за время твоей поездки?

– Многое, но это потрясающе, – ответил Сэм с сияющими глазами.

Он продолжал укладывать вещи в чемодан, но потом сжалился и сказал:

– Пойдем поедим мороженого на рынке.

Я засеменила за ним как несчастный ребенок. Мы устроились за столиком на улице. Площадь была заполнена туристами – а ведь я помнила ее совсем другой, мрачной и холодной. Мне выпала возможность получить полное внимание Сэма. Нам подали вазочки с мороженым, украшенным свежими фруктами – восхитительный деликатес из детства. И Сэм рассказал мне о событиях нескольких последних дней.

Вместе с родственниками Сэм приехал в дом Майдецкого, того самого, в доме которого мы видели старый семейный стол. Сэм познакомил Майдецкого с Ави – когда-то он жил на той же улице, что и его дед с бабкой. Дед и бабка Ави жили в квартире в том же доме, где находилась лавка Роженеков. По мнению Сэма, дед и бабка Ави, Пташники, погибли в лагере смерти Белжец.

– Нет, – уверенно ответил Майдецкий. – Их убили в Белжове. Их прятал там крестьянин по имени Пабис.

Это откровение было столь же поразительно, как и рассказ Майдецкого о том, где были убиты и похоронены члены семьи Дула.

– Там убили девять человек, – рассказал Майдецкий. – И всех их убили партизаны из Армии крайовой. После войны их судили.

– Надо же! – поразилась я. – Удивительное открытие!

– Мы вместе с Ави сели в машину и поехали в Белжов по указаниям Майдецкого. В конце концов мы оказались там, где не было никаких указателей. Я увидел группу стариков и подъехал к ним. Я сказал: «Я – Раковский, мы торговали лесом в Казимеже». Они закивали: «Да, мы помним».

Сэм сказал, что они ищут Пабиса, и старики поинтересовались, зачем он им нужен.

– Я ответил, что семья Пабис сделала доброе дело – она прятала Пташников. Но кто-то пришел и убил их.

– Пабисы – мои родственники, – сказала пожилая женщина. – Но они все умерли. Их сын лежит в психушке, и вряд ли с ним удастся поговорить.

Сэм спросил, как проехать к дому Пабисов, проехал милю, но так и не увидел никакой фермы. Но в поле стоял трактор, а возле него – пожилой фермер с каким-то парнем.

– Я пошел напрямик, и старик сказал мне: «Сэм, я помню твоих родителей!»

После теплых воспоминаний Сэм сказал:

– Я ищу дом Пабисов, где прятались Пташники и где их убили.

Тот фермер ничего не знал, но сосед Пабисов еще жив:

– Возможно, он что-то знает. Я поеду с вами. – Но потом фермер посмотрел на свою одежду и добавил: – Я такой грязный. Мне не следует ехать в вашей машине.

– Все в порядке, – успокоил его Сэм по-польски. – Садитесь.

Они поехали по дороге между полей к очередной ферме. Более молодые люди встретили их «не слишком приветливо». Фермер сказал, что им нужно поговорить со стариком, но те ответили, что он спит. Фермер потребовал, чтобы его разбудили.

Из дома вышел старик – длинная борода напомнила Сэму его деда. После коротких объяснений старик кивнул:

– Я могу вам все рассказать.

Подобная откровенность поразила Сэма, но старик действительно все рассказал. Дом Пабиса снесли, но именно там он прятал девять человек – евреев из Казимежи-Вельки. Они выкопали землянку в коровнике за поилкой. Он видел, как после наступления темноты евреи выбирались из своего убежища немного подышать.

Сэм сказал, что весной и летом 1944 года у немцев были другие заботы.

– Немцы не искали евреев на этой ферме. Но многие знали, что они там прячутся. Эти люди были очень заметны.

В августе 1944 года к дому ночью пришли партизаны. Старик особенно подчеркнул, что это была некая элитная группа.

– Я не помню, сколько их было, но довольно много. Они точно знали, где прячутся евреи.

Избивать Пабиса, как некогда избили отца Владислава Содо, партизаны не стали. Они просто отвели девятерых евреев за амбар и расстреляли, а потом закопали в мелкой могиле и забрали все их вещи и одежду.

По словам фермера Сэм понял, что здесь были расстреляны четверо или пятеро Пташников и еще несколько человек, в том числе и его тетя по материнской линии.

– Вы не можете показать мне то место?

– Дома больше нет, но поле показать могу.

Они вчетвером подошли к полю – по словам старика, именно здесь и находились могилы. Только когда он указал на место захоронения, Сэм и Ави заметили слезы на его глазах.

– Вот здесь, – дрогнувшим голосом сказал старик. Рука его дрожала.

Глубина чувств этого старого крестьянина растрогала Сэма.

– Когда это поле пашут, всегда находят кости, – добавил старик.

Слушая рассказ о трагической смерти родственников, Ави заплакал. Единственным напоминанием о жизни его предков в Польше стала сделанная в тот день фотография поля, готового к уборке. На ней он крестиком отметил предположительное место захоронений.

Мы с Сэмом направились к отелю. Я надеялась, что после выявления еще одной трагедии ему захочется продолжать поиски. Но Сэм еще не закончил рассказывать мне о результатах поездки.

По пути из Белжова Сэм и Ави заехали на ферму Содо. Сэм поговорил с Данутой Содо Огорек – с ней он познакомился во время съемок программы Фонда Спилберга. Ей он сказал, что могилы семьи Дула должны сохраниться как свидетельство мрачных событий. Но он хотел забрать с собой в Огайо часть останков, чтобы захоронить их рядом с могилой родителей. Данута согласилась, и на следующий день ее муж нашел работников.

За день до моего приезда в Польшу Сэм и Ави вернулись на ферму Содо, где их уже ждали добровольные помощники. Они раскопали массовое захоронение и достали несколько костей. Церемония была одновременно и мрачной, и торжественной. Сэм забрал эти кости, чтобы впоследствии увековечить память пятерых жестоко убитых Дула.

Мы вернулись в номер Сэма, и его мысли унеслись куда-то далеко. Он сидел на кровати рядом со своим чемоданом, семидесятисемилетний человек, переживший холокост, упаковывающий кости своих родственников для перелета на другой континент.

– Это чистое безумие, – сказал он, покачивая головой и пожимая плечами.

По еврейскому закону перенос человеческих останков – тема противоречивая. Но Сэм считал, что убийство и осквернение тел семьи Дула оправдывает его действия. Но шел на большой риск, надеясь вернуть семье хоть какое-то достоинство, символическое, но ощутимое.

– Как ты собираешься вывозить кости из страны, не получив разрешения у польских властей?

– Ты права, юная леди. Я изменил свои планы. Я не полечу, а поеду поездом – в поезде багаж не проверяют.

Я буквально видела, как он возвращается в послевоенные времена, когда нужно было придумать, как вывезти еврейских сирот из Европы без документов. Тогда он был сильным, молодым мужчиной. Он предпочел нелегально пересечь границы очередному заключению за колючей проволокой. Хотя вооруженная охрана вокруг лагерей для перемещенных лиц стояла для безопасности евреев, среди которых были и его родители, и другие родственники, Сэму нужно было действовать.

Теперь он придумывал, как перевезти иной груз. И теперь была моя очередь качать головой.

– Значит, ты собираешься бежать из Польши с останками жертв через Германию? Какая ирония судьбы! В польской земле лежат кости миллионов жертв германских нацистов – ты же везешь кости людей, убитых поляками. Если тебя остановят, придется многое объяснять.

– Надеюсь, не придется…

Сэм медленно кивнул, словно продолжая взвешивать все обстоятельства и риск.

Следующий день Сэм обещал мне. Когда мы встретились, я сразу заметила, что он подавлен. С ним пришел сын его кузена, Дэниел Фельдман, внук дяди и тети Сэма, Айзека и Салли Левенштейн. С ними Сэм жил, когда учился в Кракове. А потом они жили вместе в маленькой квартирке в краковском гетто. Когда гетто ликвидировали, Левенштейны сумели вывезти своих маленьких детей в чемоданах в Плашов. Но немцы нашли детей и убили их в лагере, как и многих других. Левенштейнов спас Оскар Шиндлер, но Салли все же побывала в Аушвице. После войны в лагере для перемещенных лиц Салли, несмотря на все пережитое, забеременела. Ей был сорок один год. Рождение Релы стало настоящим чудом. Она выросла в Нью-Джерси, где поселились ее родители, вышла замуж, родила пятерых детей, и теперь у нее было двадцать внуков и двадцать семь правнуков. Она очень сблизилась с Сэмом и Валлой, которые стали почетными гостями на всех семейных праздниках.

Во время этой поездки Сэм смог показать Реле и ее близким важные для семьи места, поделился воспоминаниями о ее умерших родителях. К ним присоединился сын Релы, Дэниел, студент Йельского университета. Летом он работал в Государственном музее Аушвица-Биркенау.

Сэм сдержал обещание и посвятил этот день только мне, но постоянно отвлекался. Больше всего он говорил о том, как много помогает ему Дэниел, и о том, что ему удалось узнать во время прежних поездок. Я надеялась, что ему удалось найти какие-то новые ниточки, ведущие к Хене, что бы он ни говорил раньше.

Сначала мы отправились на ферму Адольфа Поремского, начальника местной полиции, с которым мы познакомились десять лет назад. Я была удивлена, что нас впустили – в прошлый раз нас встретили очень неприемлемо. Если Поремский и помнил наше знакомство, он никак этого не показал. Он и сейчас сидел за столом на своей неприглядного вида ферме и на каждый вопрос с горечью твердил: «Nie wiem». Сэм задавал вопросы по-польски, а Дага мне переводила. Было совершенно ясно, что этот человек не собирается подтверждать, что общался с Хеной в полицейском участке после войны, когда ей нужно было опознать убийц своей семьи. Он не добавил ничего к тому, что мы уже знали, хотя я надеялась на чудо. Но Сэм засыпал его вопросами о том, когда он видел Хену и где она жила, когда ей нужно было опознать подозреваемых, и этот разговор его утомил.

В конце разговора он выкрикнул по-польски:

– Почему вы не хотите помочь? Может быть, вы ее убили?

Когда Дага перевела мне слова Сэма, я вздрогнула. Мне хотелось, чтобы Сэм действовал в духе Коломбо – раньше ему это помогало. Я никогда не видела его таким злым. Может быть, информация о еще девяти евреях, убитых партизанами, слишком тяжело на него повлияла?

Мы отправились к прокурору города, где были убиты Роженеки. В приемной Сэм попросил у клерка документы по делу людей, которых назвал нам командир партизанского отряда Августин Вацлав. Клерк уточнил год, когда велось следствие.

– Когда-то после войны, – ответил Сэм.

Клерк сказал, что так документы не ищутся. Сэм снова перечислил всю известную нам информацию.

– В каком году? – снова спросил клерк.

Сэм разозлился и на повышенных тонах повторил, что не знает.

Открылась дверь кабинета, и в приемную вышел невысокий мужчина с усиками. Оказалось, что это главный прокурор региона. Он пригласил нас в свой кабинет.

Сэм объяснил, что мы ищем. Прокурор отнесся к нам любезно, но сказал, что помочь ничем не может. Если какие-то документы по этому делу и существовали, их давно отправили в Варшаву, как и все уголовные дела по событиям во время немецкой оккупации и в коммунистическую эпоху. Это было сделано по приказу Института народной памяти (ИНП).

Мы с Сэмом уже связывались с ИНП, когда искали в варшавском суде дело об убийстве тети Фримет польским полицейским. В тот раз все было наоборот: нам сказали, что документы в Пиншове, мы поехали в Пиншов, и нам сказали, что документы отправлены в Варшаву. Я давно привыкла к поискам судебных документов – мне доводилось заниматься этим и в Америке.

Из офиса прокурора нас выставили, прежде чем я узнала, что он сказал. Может быть, он мог бы помочь нам искать документы по именам обвиняемых или сказал бы, где все судебные дела городка, где были убиты Роженеки. Впрочем, он мог и ничего не сказать.

* * *

Оттуда мы поехали в Загоржице, на ферму на холме, где когда-то жили родственники, державшие хозяйственный магазин. От дома ничего не осталось – лишь заросший фундамент. Мы с Дэниелом и Дагой пробирались по заброшенной ферме сквозь густой кустарник. Мы надеялись хоть что-то найти. Сэм остался в машине, сославшись на больную спину. Внизу виднелась ферма Лютых – я живо вспомнила громилу с вилами. Я закрыла глаза и попыталась представить, что Хена видела той ночью.

– Здесь нечего искать, – крикнул из машины Сэм. – Поехали отсюда.

Его поездка была настолько содержательной и эмоциональной, что тяжелые воспоминания его переполняли. Я чувствовала себя отодвинутой в сторону, но старалась сдерживать свое разочарование. У меня уже были большие планы на завтрашний день. С Дагой все должно было пройти гораздо проще. Завтра я смогу удовлетворить свое любопытство.

На следующее утро Сэм высадил нас с Дагой на местном автовокзале и отправился сдавать прокатную машину.

– Может быть, ты передумаешь и все же поедешь с нами в Казимежу-Вельку? – предложила я.

– Удачи, юная леди, – мгновенно ответил он. – Увидимся в поезде… может быть…

Я понимала, что он думал только о костях в чемодане и о проблемах, с которыми было связано возвращение останков семьи Дула в Огайо. Из Кракова он ночным поездом ехал в Берлин, а оттуда должен был вылететь в США. Мы ехали тем же поездом, но собирались сойти на западе Польши и остановиться у родителей Даги. Оттуда мы собирались съездить во Вроцлав и продолжить поиски Хены.

Но сначала я хотела побывать в родном городе Сэма. Мы с Дагой сошли с автобуса в Казимеже-Вельке. Местные пьяницы проводили нас словами, которые не нуждались в переводе. Когда я путешествовала с Сэмом, такого никогда не случалось.

Поднимаясь на холм к приземистым муниципальным постройкам, я мысленно слышала голос Сэма: «Больше меня это не интересует! Что ты хочешь найти? Как вышло, что после войны она ни разу не связалась ни с кем из родных?» Но мной двигала вера в то, что здесь я найду нечто важное, что поможет заполнить пробелы.

Я надеялась, что Дага сможет справиться с тем, что не удалось Сэму. Я не рассчитывала, что нам будет просто. Но, учитывая, что многие евреи просто растворились в местном населении через браки, я решила проверить записи венчаний – эти документы в Польше хранятся в муниципалитетах и могут стать источником ценной информации.

В ратуше Дага запросила документы о браках, заключенных сразу после войны. Суровая блондинка лет сорока спросила имена вступивших в брак.

– Нам известно только имя женщины, – ответила Дага.

– Что ж, вы должны заполнить запрос, чтобы получить разрешение на работу с документами.

Надеясь как-то ускорить процесс, я попросила Дагу упомянуть имя Тадеуша Кнопека, мэра города, который помогал нам раньше.

– Ага, – недовольно протянула дама. – Пан Кнопек. Он занимает то же положение, что и я.

Печально.

У нас ничего не вышло.

С получением предварительных разрешений я сталкивалась и раньше. Чтобы получить какую-то информацию, нужно получить предварительное разрешение, даже когда речь идет об умерших.

Дага продолжала уговаривать суровую даму.

– Мы приехали издалека и сегодня уезжаем…

Дама лишь пожала плечами, вернулась к своему столу и принялась пить чай.

– У нас есть точная дата ее рождения, – продолжала Дага.

Никакой реакции.

Я вытащила копию свидетельства о рождении Хены и положила на стойку. Дама заметила стилизованный польский шрифт и подошла изучить документ. Увидев официальную печать архива Кошице, она стала более внимательной. Я затаила дыхание. Дама несколько минут изучала наш документ.

Глаза ее расширились.

– Эта женщина исповедовала религию Моисея. У нас нет никаких документов об этих людях. Мы просто не фиксировали их гражданское состояние.

Дага перевела ее ответ. И что теперь?

К этому времени Дага уже называла даму по имени, Анна, надеясь хоть что-то разузнать.

– В каком году она вышла замуж?

Дага посмотрела на меня и ответила по собственному усмотрению:

– Сразу после войны – в 45–46-м, может быть, в 47-м году…

– Но мы не фиксировали браки иудеев! – вспыхнула Анна.

Мы стояли у стойки. Я смотрела на даму с самым несчастным видом. Анна вытащила толстую книгу и принялась медленно листать пожелтевшие страницы. Потом она достала вторую такую же книгу – ее она пролистала слишком быстро, чтобы что-то прочесть. Затем она (Анна явно уважала закон и порядок) вздохнула и вернула свидетельство о рождении обратно на стойку. Сквозь зубы она процедила:

– Если эта женщина вышла замуж, в свидетельстве о рождении должна быть отметка о браке.

И все же она просмотрела книги за 1947 и 1948 годы.

– Ничего…

– Вы уверены? – спросила Дага.

Дама вспылила, словно ее обвинили во лжи.

– Если она вышла замуж за католика и сменила веру, то должна была бы уехать отсюда! Здесь их затравили бы! Люди смеялись бы над ней и ее детьми. Люди знали, кто есть кто!

Дага побледнела. Мать ее была истинной католичкой, а отец – евреем. Казалось, эта дама дала ей пощечину.

– Я же вам уже сказала, – продолжала Анна. – Здесь ничего нет. Я давно здесь работаю и точно знала бы. Люди говорят обо всем, но этого я никогда не слышала. Если бы в брак вступили еврейка и католик, местные узнали бы об этом. Ее затравили бы! И ее детей тоже! Все знали бы, что их мать еврейка. Даже если бы она сменила веру, ей пришлось бы переехать. Здесь такой семье жилось бы слишком тяжело.

Дага быстро и монотонно перевела мне все сказанное. Мне стало больно.

Дага снова повторила, что мы хотим узнать, что стало с этой женщиной, и у нас очень мало времени.

– Не знаю, что можно сделать, – пожала плечами Анна. – Пойдите поговорите с людьми. Они знают историю, знают местные слухи. Это единственный способ что-то узнать.

У меня опустились руки. Мы уже побывали в городке, где прятались Роженеки. Мы уже стучались во многие двери. «Тупик», – подумала я.

Анна занялась другими документами и заговорила о чем-то с другой женщиной в офисе. Она сказала, что та многое знает, – похоже, наши безуспешные розыски чем-то уязвили ее гордость.

В конце концов она сказала Даге, что мы можем поговорить с некоей Лущиньской – ее семья прятала семью Хены. Женщина эта до сих пор живет в Загоржице. Я знала, что Роженеки прятались с неким Радзишевским, но, может быть, это его дочь, сменившая фамилию после брака.

– Прекрасно! – воскликнула я. – Поедем к ней!

Анна сказала, что муж этой женщины уже умер, но она жива.

– Она уже очень старая, но, может быть, сможет вам что-то рассказать. Ее мужа звали Станислав Лущиньский.

За адресом Анна отправила нас в соседний кабинет. Я была изумлена. Эта женщина хотела отмахнуться от нас, но все же решила продемонстрировать, насколько хорошо в маленьких городках знают историю каждого жителя.

В другом кабинете мы обнаружили плотную женщину в платье в цветочек. Она носилась по комнате, словно опаздывала на поезд. Она запирала все ящики, а ведь еще не было и трех часов дня. Женщина откровенно демонстрировала, что не собирается ничего искать, но все же взяла книгу переписи и принялась ее листать. Она подтвердила, что женщина по фамилии Лущиньская еще жива, а родилась она в 1923 году. Но актуального адреса в книге не было. Она посоветовала нам отправиться в городок, найти каких-нибудь стариков и спросить у них.

Мы побежали к стоянке такси и сели в машину к краснорожему водителю, дышавшему перегаром. За сорок злотых он согласился отвезти нас в Загоржице и привезти к последнему автобусу на Краков.

Пока машину кидало из стороны в сторону на ухабах проселочных дорог, мы с Дагой цеплялись друг за друга. Дага сказала, что женщина из мэрии предупредила ее, что на домах нет номеров, поэтому, когда мы приблизились к цели, водитель стал спрашивать дорогу у прохожих. Кроме того, Дага сказала, что речь идет не о доме, а, скорее, о комнате.

Машина остановилась перед рядом домиков возле небольшой постройки, скрытой высокими ромашками и мальвами. Женщина без передних зубов в топе в цветочек и брюках в клеточку поздоровалась с нами так сердечно, что я решила, она нас с кем-то спутала. Мы с Дагой переглянулись и одновременно произнесли:

– Она слишком молодая.

Дага спросила, как нам найти пани Лущиньскую. Женщина прикрыла рот рукой и спросила:

– Зачем?

– Мы приехали из Штатов и ищем своих родственников. У нас есть основания полагать, что она может быть нашей родственницей.

Женщина подошла поближе.

– Да, у нас есть родные в Штатах. Но мама ушла прогуляться.

Дага повернулась ко мне и сказала, что сомневается, чтобы женщина, родившаяся в 1923 году в польской глубинке, пошла прогуляться.

– По-моему, она просто не хочет ее звать. Может быть, она появится, если мы задержимся.

Времени у нас было мало. Я договорилась с таксистом, что он вернется за нами, пообещав расплатиться уже возле автобуса.

– Вы что, собираетесь здесь ночевать? – спросила женщина.

Дага ответила, что мы приехали из Кракова и остаться не можем. Женщина провела нас в свою квартиру – комнатку, где еле-еле помещались кровать и кресло. Древнее хитроумное приспособление с разведенными кое-как трубами обеспечивало жильцов водой и теплом для печи. Клос сказала, что живет здесь с матерью – ее муж погиб в автомобильной катастрофе, и его родители выгнали ее из дома, хотя позволили троим внукам остаться. По моей просьбе она записала свое имя, Клос Эржбета. Почерк оказался великолепным, и я искренне похвалила ее. Женщина смущенно засмеялась.

– Нет, почерк у меня плохой… Прямо как идиш…

Дага перевела, и у меня свело скулы. Наверное, в польском языке это вполне распространенное выражение – антисемитизм укоренился здесь очень глубоко. Плохой знак.

И тут в комнату вошла старушка в платье в цветочек и платке. Румяные щечки ее напоминали яблочки. Старушка радостно с нами поздоровалась, сказала, что ее не было дома – она относила цыплят соседям.

Эржбета занялась приготовлением чая, выложила на тарелку печенье и бисквиты. Мы с Дагой переглянулись – казалось неправильным принимать еду у таких бедных людей. Мы отщипнули кусочек от печенья из вежливости.

До автобуса оставалось очень мало времени, и вести светские разговоры было некогда.

Пани Лущиньская рассказала, как еще подростком ее отправили в Германию на принудительные работы. Мы же спрашивали ее о другой девушке-подростке. В 1944 году, когда все ее родные были убиты поблизости, ей было шестнадцать лет.

– Ваши родители кого-нибудь прятали?

– Нет.

– А евреев они не прятали?

– Почему вы этого сразу не сказали? Конечно, они прятали евреев.

Мы с Дагой изумленно переглянулись.

– Они написали мне о них. И я горжусь, что мы прятали евреев!

– Немцы их убили? – спросила Дага по моей просьбе.

– Нет. Их убили поляки.

– Поляки?!

– Мне не стыдно сказать вам, что их убили партизаны из Армии крайовой.

Пани Лущиньская рассказала, что той холодной, дождливой ночью евреи пришли в дома, что было очень необычно. Они пришли в дом днем – находиться на улице было рискованно, потому что вокруг были люди. В доме они укрылись за большой белой печью в гостиной. За печью могли поместиться трое, шестеро – если потесниться. А все остальное время они были в лесу или на пастбище.

Ночью в дверь громко постучали.

– Мой отец вышел во двор – он не хотел впускать их в дом.

Отец пани Лущиньской держал на руках годовалого младенца. Пришедшие избили его до потери сознания, перешагнули через тело и ворвались в дом. Евреи спрятались на чердаке.

– Они нашли евреев, а потом приказали им прыгать с чердака, а партизаны стреляли в них.

– Их было пятеро, верно? – спросила Дага.

– Да, – кивнула пани Лущиньская. – Я не думала, что они евреи. Конечно, мы их прятали. Я хотела помочь всем, кому грозила опасность.

Ее слова после холодного приема в ратуше стали для нас бальзамом на сердце. Я всплеснула руками – мы на верном пути! Мы с Дагой обнялись. Эта женщина второй после Августина Вацлава подтвердила факты: семью Роженек убили польские партизаны.

И я нашла эту женщину самостоятельно!

Я попросила Дагу поблагодарить пани Лущиньскую за отвагу ее родных, которые прятали наших родственников.

– Dobry! Dziekuje ci! – восклицала я на ломаном польском.

Я обняла старушку. Я обняла Эржбету.

– Вы – прекрасные люди, – сказала я, сжимая их руки и глядя им прямо в глаза.

Дага перевела мои слова.

Пани Лущиньская сказала, что в ту ночь в поле прятались и другие евреи.

– Да, да, они прятались в маленьком амбаре на опушке леса.

Родители написали ей о выжившей девушке по имени Хельга и юноше Давиде, который мог бы стать ей женихом, когда она вернется из Германии.

– Что же случилось с Хельгой и Давидом? – спросила я.

– Они уехали во Вроцлав. Там евреям было безопаснее, чем в других польских городах.

Сама она после возвращения из Германии вышла замуж и родила ребенка. Ее отец поехал во Вроцлав навестить Хену, и та прислала подарки для малыша, а еще красивые свитера и жакеты для нее. Очень красивые вещи.

Мы рассказали, как трудно нам было узнать об убийстве Роженеков.

– Да тут все знают про евреев, которых убили в нашем доме. Они похоронены рядом с большой вишней. На дереве каждый год завязывались плоды, и вишни быстро чернели. Но все боялись их есть. Вишни считали ядовитыми: их прокляли похороненные под деревом евреи. А потом дерево засохло.

Я хотела поговорить со старушкой еще, но времени не осталось. Мы бегом побежали к такси. Водитель нажал на газ, и машина понеслась по рытвинам и ухабам. На последний поезд на Краков мы успели.

Я дождаться не могла, когда расскажу обо всем Сэму.

Глава 9. Заполняем пробелы

Вроцлав, Польша, 2001 год

Мы приехали на вокзал точно вовремя, чтобы успеть на наш поезд. Как только кондуктор прокомпостировал наши билеты, мы отправились в спальный вагон искать Сэма.

К счастью, он еще не спал – разговаривал с мужчиной на нижней полке. Я заметила, что чемодан лежит на полке Сэма, и тот придерживает его рукой. Как же он собирается спать, если чемодан останется на полке?

Увидев нас, Сэм удивился. Он оторвался от драгоценного чемодана, и мы перешли в соседний вагон, где стояли высокие столики и не было людей. Мне не терпелось рассказать об откровениях пани Лущиньской о Хене и ее семье. Я пересказала все ее слова, рассказала о том, как были убиты Роженеки – об этом пани Лущиньской написали ее родители. А самым важным стала информация о том, что Хена прислала подарки для ребенка из Вроцлава. Сэм кивал, но я не понимала, расслышал ли он мои слова за шумом поезда. Мне показалось, что он снял слуховой аппарат.

Перед уходом я сказала:

– Я так рада, что мы тебя нашли!

– Меня? – откликнулся Сэм. – Ты нашла ее!

Мы обнялись на прощание, и он вернулся к своему драгоценному грузу.

Мы с Дагой сошли с поезда в Ополье, последнем крупном городе перед Вроцлавом. Нас встретил ее отец, и меня разместили в ее доме. На следующее утро мы поехали во Вроцлав. В последний раз я была здесь с Сэмом, когда мы пошли по следу, предложенному Кнопеком. Город был покрыт строительными лесами – реконструкция шла полным ходом. Пострадавшие в годы войны старинные здания на рыночной площади были восстановлены в былом великолепии. Яркие краски и богатые украшения создавали впечатление, что кто-то раскрасил старый черно-белый фильм. Восстановлению города способствовало значительное событие: визит папы римского Иоанна Павла II. Церковь стала союзницей профсоюза «Солидарность» и способствовала падению коммунистического правительства. Влияние Церкви в последнее время значительно усилилось, чему способствовала популярность папы.

Чтобы проследить послевоенный путь Хены, нам нужно было побывать во многих местах.

Сначала мы зашли в еврейский центр в исторической синагоге «Белый аист» – это была единственная синагога, уцелевшая после «Хрустальной ночи». После войны Вроцлав стал транзитным центром для евреев, возвращавшихся из концлагерей и с бывших польских территорий, аннексированных Советским Союзом. Евреи искали родственников и других выживших, а для этого они регистрировались в еврейской общине.

Синагога XIX века была тщательно отреставрирована. Во Вроцлаве на деньги жертвователей из США и Израиля был создан целый комплекс, способствующий расцвету еврейского образования и религиозной жизни. Нас проводили в младший класс и усадили на низенькие стульчики, а сотрудница центра отправилась искать информацию о Хене или о женщине со сходным именем. Мы не знали, насколько велика их картотека и насколько тщательно собирается информация. Через несколько минут сотрудница вернулась и сказала, что не нашла никого с именем, напоминающим Хену.

Затем мы отправились в регистрационную палату и отстояли длинную очередь, чтобы подать запрос на информацию. У меня было ощущение, что мы ищем иголку в стогу сена. Если Хена приехала сюда с юношей по имени Давид, как сообщила нам пани Лущиньская, она могла принять его фамилию, даже если они не были женаты. Но фамилии Давида мы не знали. Мы пытались узнать о судьбе Хены Роженки или женщины под сходным именем. Мы ничего не узнали.

Тогда мы пошли в библиотеки, заглянули даже в редакцию местной газеты, где разместили объявления о поисках всех, кто знал Хену Роженку. Мать Даги согласилась стать контактным лицом по этому объявлению. Я постоянно корректировала свой план действий – выбирала то, что нужно сделать лично, а о чем можно собирать информацию через Интернет из США. Но я полагала – ошибочно, как оказалось, – что, преодолев языковый барьер, смогу собрать больше информации. Оказалось, что информация о конкретных людях, которые не желали быть найденными, в Польше не очень-то доступна – даже в период открытости и относительной прозрачности. В этой стране не было телефонных справочников и цифровых поисковых систем. Мы два дня бродили по государственным учреждениям и еврейским организациям, но ничего не добились – могли лишь отметить, что в этих местах нужной нам информации нет. Может быть, я была наивна. Может быть, мне следовало потратить деньги, которых у меня не было, на частного детектива или адвоката, не полагаясь на собственные способности. Но даже в собственной стране, где я отлично представляла работу системы, найти многих людей было затруднительно. Мне отчаянно была нужна удача.

С пустыми руками я оставила Дагу с родителями и села на поезд в Варшаву. Пятница была моим последним днем в Польше. И я решила пойти на шаббат в единственную сохранившуюся в польской столице синагогу «Ножик».

И там у меня появилась идея.

Я читала, какой скандал разразился в Польше в 2000 году после публикации книги профессора социологии Нью-Йоркского университета (а позже и Принстона), поляка по происхождению, Яна Т. Гросса. Опираясь на польский документальный фильм 1999 года, где приводилось немало свидетельских показаний, Гросс описал массовые казни польских евреев в городе Едвабне на северо-востоке Польши в 1941 году. Он описал, что местные этнические поляки совместно с гестапо и полицией побоями и угрозами согнали 1600 местных евреев в амбар, запели и сожгли заживо. Антисемитизм местных жителей подогревался уже давно, с тех времен, когда в 1939 году Советский Союз вторгся в восточные районы Польши. Они утверждали, что евреи приветствовали русских, тогда как Германия захватывала западные районы страны.

В официальных документах и на памятниках всю вину за эту резню возлагали на нацистов. Но в книге Гросса «Соседи: Уничтожение еврейской общины в Едвабне, Польша» утверждалось, что виновниками варварского погрома были поляки-христиане, подталкиваемые антисемитскими настроениями и желанием заполучить еврейскую собственность^1. Книга вызвала в Польше настоящий скандал. Она опровергала национальный нарратив польских страданий и героизма. В стране развернулись ожесточенные дебаты о том, действительно ли поляки-христиане виновны в судьбе польских евреев^2.

В мае 2001 года, за три месяца до моей поездки, сто католических епископов Польши извинились за резню. Церковь выпустила заявление с глубоким сожалением по поводу этих варварских убийств. Через два месяца, в день шестидесятой годовщины страшного преступления, польский президент Александр Квасьневский публично извинился за преступление от лица всей страны. Лидер левого крыла социал-демократической партии Квасьневский выступил в Едвабне на церемонии, которая транслировалась по польскому телевидению. Об этом на первой странице сообщала газета New York Times. Все это произошло в тот же год, когда книга Гросса была издана на английском языке. «Это было немыслимое по своей жестокости преступление, – сказал Квасьневский. – И ничем не оправданное. Жертвы были беспомощны и беззащитны»3.

События в Едвабне стали поводом для журналистских и научных расследований. Споры длились десятилетиями, и вся ситуация сильно повлияла на государственную политику^4. Но беспрецедентная откровенность и признания лидеров государства и Церкви тем летом вселили во всех надежды на позитивное развитие еврейско-польских отношений.

Во время моей августовской поездки 2001 года расследование событий в Едвабне еще продолжалось – этим занимался Институт национальной памяти, созданный в 1998 году для расследования «преступлений против польской нации» во время германской оккупации и коммунистической эпохи. Об этом ежедневно писали польские и зарубежные издания.

Эксгумация на месте амбара началась в мае – нужно было проверить цифры, приведенные Гроссом в его книге. Обо всем этом широко писали польские газеты^5. Репортеры описывали, как раввины следили за законностью процесса эксгумации, а ортодоксальные евреи молились и читали псалмы. Полиция охраняла рабочих и археологов, которые вели раскопки.

Все это подтолкнуло меня к мысли, что, будучи в Польше, я могла бы собрать материалы для статьи о евреях, принимавших участие в ритуалах, связанных с этой весьма необычной эксгумацией. И я решила, что легче всего будет найти их на вечерней пятничной службе. Мне была известна лишь одна синагога, и я решила попытать счастья именно там. Может быть, мне удастся найти свидетелей эксгумации и записать их рассказы.

Я также подумала, что некоторые участники эксгумации могли оказаться «новыми» евреями. В последнее время стали появляться многочисленные истории этнических поляков, которые всю жизнь принадлежали к благополучному большинству, а потом узнавали от умирающего родителя, что один или оба родителя были рождены евреями. Эти факты долгое время оставались секретом. Такие откровения в Польше могли изменить всю жизнь. Евреи, оставшиеся в этой стране после войны, часто скрывали свою религиозную идентичность, чтобы защитить свои семьи от антисемитизма.

Я продумала все, кроме того, как женщина должна вести себя на службе в ортодоксальной синагоге. Я приехала, и меня сразу же отправили на балкон, где уже собралось несколько женщин. Оттуда я с трудом видела и слышала все происходящее. В польской еврейской общине тон задавали ортодоксальные евреи, и я знала, что в погребальных ритуалах в Едвабне женщины участия не принимали. Поэтому во время службы я не могла увидеть никого из тех, кто мог там быть.

После службы я подошла познакомиться с раввином и его женой. Они оказались американцами. Я спросила, участвовал ли он в событиях в Едвабне, и он подтвердил, что был там, но ничего не может об этом сказать. Впрочем, он пригласил меня и еще нескольких человек на ужин в своем доме.

Вскоре я сидела за длинным обеденным столом в доме раввина. Рядом со мной сидело полдюжины поляков, светловолосых и голубоглазых, которые внимательно следили за раввином, повторяя ритуалы шаббата, которые им явно были незнакомы. Они следили за его движениями, пытались вовремя произносить благословение вина и хлеба. По разговорам я поняла, что некоторые из них лишь недавно узнали, что являются евреями по рождению. Некоторые также упоминали об участии в ритуалах в Едвабне. Я могла лишь догадываться, насколько тяжело это было. Каково это, благополучно жить, принадлежа к большинству 38-миллионной нации, а потом обнаружить, что ты – представитель крохотного и многими ненавидимого меньшинства? Я надеялась, что раввин помогает им справляться с этой тяжелой ситуацией.

После десерта раввин поблагодарил молодых людей, которые помогали ему в тяжелой задаче бдения над погибшими. А потом он прочел длинную лекцию, предостерегая всех от употребления в пищу крекеров, где могут содержаться некошерные ингредиенты. Мне казалось, что для проповеди стоило бы выбрать более серьезную проблему. Какую возможность он упустил!

Однажды я стала свидетелем того, как духовный лидер не смог понять людей. Я присутствовала на католических похоронах на Род-Айленде. Хоронили тринадцатилетнюю девочку, погибшую в автомобильной катастрофе. И священник не сумел утешить рыдающих одноклассников – он призывал их радоваться, потому что подруга их теперь на небесах.

Появление в Польше «новых» евреев в 2001 году было просто поразительным. Девяносто процентов евреев были убиты полвека назад, а большая часть оставшихся покинула страну в 1968 году при коммунизме. Еврейские организации, устремившиеся в Польшу после падения коммунизма, хотели воссоздать еврейскую общину. Но не все спешили сообщить новости своим супругам, друзьям и одноклассникам. Человек, который всю жизнь прожил польским католиком и неожиданно узнал, что является евреем, мог разрушить романтические и семейные отношения и даже лишиться работы. У этих людей были гораздо более серьезные проблемы, чем анализ состава крекеров.

Я поблагодарила за ужин и вышла. По дороге я пообщалась с некоторыми молодыми людьми. Они говорили, что им очень нелегко осознать произошедшее в Едвабне. Они только начинали привыкать к мысли, что рождены евреями. Им хотелось все узнать и изучить, но это было очень тяжело.

Этот разговор подтолкнул меня к мысли написать небольшую статью, которая пролила бы свет на необычный опыт поляков в Едвабне. Но такая статья просто не могла быть небольшой – она должна была стать обширной и сложной, затрагивающей многие проблемы Польши. Я искала еврейку, которой удалось выжить после убийства целой семьи, а открыла для себя серьезные проблемы страны. Польша все еще болезненно переживала откровения польско-еврейских отношений – и боль эту можно было сравнить с фантомными болями в ампутированной конечности. Сегодня вечером узнала об этом из первых рук.

Я пожелала молодым людям доброго шаббата, и мы расстались. Я не стала записывать их контакты, которые могли понадобиться мне для работы над статьей. Своих контактов им я тоже не оставила. Я решила сосредоточиться на поисках Хены и на всем том, что мне открылось в ходе этих поисков. Этого и так было очень много.

Через две недели после моего возвращения (а к тому времени я работала редактором в Boston Globe) произошли террористические акты 11 сентября, которые напрочь вытеснили проблемы массового убийства евреев в Польше в 1941 году из сознания американцев. Но в декабре польский Институт народной памяти официально признал, что преступление в Едвабне было совершено поляками.

Глава 10. Рухнувшие надежды

Варшава, Польша, 2006 год

Кости семьи Дула благополучно прибыли в Огайо в чемодане Сэма. Он похоронил их в небольшом деревянном ящичке между могилами своих родителей в Кантоне. Раввин провел необычную службу в память тех, кого жестоко убили в годы войны. Поездку 2001 года Сэм называл своей «лебединой песней» – тогда ему удалось очень многое узнать. Он окончательно перебрался во Флориду и объявил, что уходит на пенсию – отказывается не только от строительства и управления недвижимостью, но и от деятельности, связанной с холокостом. В телефонном разговоре он сказал мне:

– Теперь я занимаюсь поддержанием. Поддержанием Сэма…

Он стал играть в теннис – «я отбиваю мяч, только если он летит прямо на меня», – стал готовить кошерную пищу и участвовать в обеспечении безопасности своего городка. Сэм стал помощником шерифа и периодически выходил на патрулирование.

У этого человека были все права на почетный отдых. Но я скучала по нашим первым поездкам в Польшу. Мы представляли собой странную парочку, путешествующую по фермам и архивам. Сэм был настоящим двигателем – он без устали колесил по польской глубинке, останавливаясь в городах, где когда-то жили или прятались его родственники. Стоило ему завидеть кого-то из стариков, он сразу же опускал стекло в машине и спрашивал дорогу. А потом называл имена и род занятий родственников, которые когда-то жили здесь, и добывал детали, помогавшие заполнить пробелы на мысленном генеалогическом древе. Он абсолютно комфортно чувствовал себя в родных местах, где я всегда оставалась чужой. Поразительная близость с людьми из страны и жизни, которую ему пришлось покинуть, казалась почти медицинской. Он мог утешить вдову или рассмешить крестьянина, вспахивающего поле конным плугом. Он общался с людьми совершенно искренне, почти по-родственному. Он гордился тем, что является частью этого мира, и испытывал мучительную боль от потери этой идентичности.

Сэм помнил все добрые поступки поляков по отношению к нему в годы войны. Он помнил начальника немецкого гаража, который в 1942 году предупредил его о готовящейся облаве на евреев. Помнил женщину, мастера с завода, куда его отправили на принудительные работы, – тогда его семья жила в краковском гетто, а эта женщина подкидывала готовые детали к его станку, чтобы помочь ему выполнить норму. Многие воспоминания были связаны с едой – еды в годы войны хронически не хватало. Поляк-водитель, возивший нацистского офицера, не раз останавливался возле входа в концлагерь, когда Сэм и другие заключенные возвращались с работы. Водитель ронял рядом с Сэмом бутерброд – словно случайно.

Хотя многие из переживших холокост и подумать не могли о возвращении в Польшу, Сэм всегда защищал эту страну. Он твердил, что Польша – единственная из стран Европы, которая не пошла на сотрудничество с нацистами. Польское правительство отправилось в изгнание, чтобы не сотрудничать с оккупантами. Он не раз выступал перед пережившими холокост, указывая, что Польша спасла больше евреев, чем любая другая европейская страна. Израильская организация «Яд Вашем» назвала «праведниками мира» более семи тысяч поляков. Так называют неевреев, которые во время холокоста рисковали жизнью, чтобы спасти евреев от гибели.

Но, несмотря на всю душевную щедрость Сэма, мы постоянно сталкивались с печальными примерами того, как поляки участвовали в истреблении еврейского населения.

Сэм постоянно твердил:

– Как могло такое случиться, что сегодня ты – нормальный человек, который живет на какой-то улице, а завтра превращаешься в ничто? Становишься собакой, и каждый может сделать с тобой все, что ему заблагорассудится!

* * *

Через три года после последней поездки Сэма в Польшу он пригласил меня во Флориду на Пасху. Я приняла приглашение и поклялась себе, что не стану говорить о Хене. На седере Валла очень тепло меня приняла, рассказав о роли, которую мой дед сыграл в судьбе многих евреев, став спонсором их переезда в Америку. Все они высоко ценили нашу «семью янки», как в шутку называл нас Сэм.

На следующий день Сэм вручил мне перевод телеграммы от «незнакомого племянника», отправленной им Поппи из Израиля, где он оказался вместе с кораблем, нелегально перевозившим еврейских сирот после войны.

Мне трудно обращаться к Вам, потому что Вас даже не знаю, и мне еще нет 22 лет. Я – Самуэль Раковский, сын Йозефа Раковского. Хочу сообщить, что мне посчастливилось иммигрировать в Эрец Израэль. Родители мои остались в диаспоре в Австрии. Мой отец до недавнего времени лежал в больнице. Из нашей семьи выжила Ваша сестра Лили и ее сын 19 лет, а также Ваш брат Йозеф, мой отец. Моя мать также осталась в живых.

После этой телеграммы многие приехали в Америку, и Поппи нанял многих на свою фабрику.

До этого разговора Сэм со мной почти не общался, сказал только, что провел службу над останками семьи Дула и пригласил сына Релы, Дэниела. Меня он не пригласил, хотя, когда мы нашли могилу, именно я была вместе с ним на ферме Содо.

Сэм пригласил меня в гостиную и предложил присесть.

– Я хочу тебе кое-что сказать. Хочу извиниться за свои ошибки.

Я сглотнула. Я подумала, что он хочет объяснить, почему перестал со мной сотрудничать. Я снова и снова обдумывала наше общение, пытаясь понять, что я сделала неправильно.

– Конечно, я многое сделал.

Он показал мне огромный объем информации, собранный за долгие годы. Все это помогло ему узнать судьбу многих родственников и соседей.

Я поняла, что ему нужно высказаться. Про Хену он сказал: «А это загадка». И умолк. Я хотела уже рассказать обо всем, что мы узнали, с кем связались, но Сэм заговорил о том, что ему следовало сильнее нажать на Стефана и Гучу, – я слышала это не раз и была уверена, что еще не раз услышу.

– Я совершил много ошибок при поиске этой родственницы. Много раз я нападал на след, но каждый раз нам не хватало времени. Мы всегда слышали лишь полуправду и сомнительную информацию. А потом очередная ошибка, как во Вроцлаве. Я нашел того человека во Вроцлаве. Чем чаще я слышал «нет», тем сильнее мне хотелось докопаться до истины.

Я подумала, что ему не следует быть таким жестоким к самому себе. Но потом я поняла, что он только что сказал что-то новое.

– Подожди-ка. Ты не сказал мне, что Лютый не тот человек, пока мы не проехали всю страну!

– Это неважно, – пожал плечами Сэм.

Я начала понимать паттерн.

Возможно, Кнопек еще до нашей поездки сказал Сэму, что это ложный след. А я всегда считала, что он нас обманул!

Сэм снова начал сокрушаться по поводу своих «так называемых друзей».

– Если я когда-нибудь вернусь, то пойду прямо к Стефану и скажу: «Достаточно лжи! Скажи мне правду, пока мы оба еще живы. Ты просто не можешь не знать!»

Я не была уверена, что Стефан еще жив, но точно знала, что Сэм всегда прямо говорил ему о том, что хочет просто найти родственницу.

– А самым большим потрясением для меня стала телефонная книга Вроцлава, где полным-полно было Лютых. Это был полный крах.

Полным крахом, по-моему, была история о наследстве, которую мы предложили человеку, не имевшему никакого отношения к Хене. Но я промолчала.

– Там я вел себя иначе. Я был слишком эмоционален.

Я улыбнулась, вспомнив, как он вырвал свое свидетельство о рождении из архивной книги.

– Я был там с тобой или с Дэниелом? – спросил Сэм.

– Со мной. Они не захотели сделать для тебя копию. И мы повели себя как преступники.

Мы оба хмыкнули. Сэм пожал плечами и с улыбкой покачал головой. Я поняла, что он так извиняется. Я поблагодарила его, хотя не знала точно, о чем он сожалеет и что имеет в виду.

Он не стал говорить о неудачных поисках Хены. Похоже, он все еще винил во всем собственное неумение наладить контакты с местными жителями. Он не поверил тому, что рассказала мне дочь людей, прятавших Роженеков. Он сомневался во всем, чего не слышал собственными ушами. И «загадка» до сих пор мучила его, хотя он делал вид, что ему все равно. Но Сэм не хотел признавать, что поиски могут продолжаться без его участия. Он лишь пожал плечами и заговорщически мне подмигнул.

* * *

Сэм отлично умел вытягивать информацию благодаря своей искренней заинтересованности во всех людях, даже в совершеннейших чужаках. Но при общении с теми, кто решительно ему отказывал, у него опускались руки. И продвинуться вперед в таких ситуациях было почти невозможно. Мне было очень жаль, что из-за языкового барьера и моего почтения к Сэму я не могла помочь ему в этих разговорах. У меня был опыт общения с подозреваемыми в убийствах, коррумпированными чиновниками и защитниками священников-педофилов. Конечно, успех гарантировать я не могла, но, если собеседник понимал, что может что-то получить, шансы значительно повышались. Перед интервью мы с коллегами обдумывали причины, которые могли бы подтолкнуть человека к разговору, – будь то возможность переложить вину или доказать свою точку зрения. А иначе зачем человеку говорить?

В поисках Хены Сэм использовал подход, который лучше подошел бы «плохому полицейскому». Иногда он излагал обвинительную версию событий и надеялся, что собеседник его поправит и расскажет, что произошло на самом деле.

Но с такими людьми, как бывший полицейский Адольф Поремский, который допрашивал Хену после войны, этот прием не сработал. Он лишь еще глубже ушел в свою раковину и держал рот на замке.

– В конце концов я сказал этому гаду Поремскому: «Может быть, ты сам ее убил!»

– Я знаю. Но это не заставило его рассказать нам что-то новое.

– Это не важно, – отмахнулся Сэм. – Зато я получил хоть какое-то удовлетворение.

Как же чужаку убедить людей, связанных друг с другом особым складом мышления и атмосферой секретности, поделиться информацией о том, как их соотечественники убивали евреев? Зачем Поремскому нам что-то рассказывать, когда он будет и дальше жить в том же городе, рядом с убийцами Роженеков?

* * *

Разыскивая Хену, Сэм многое поставил на карту – в том числе и веру в друзей. Он снова и снова преломлял хлеб с Софьей, Стефаном, Гучей – в юности такого не случалось, тогда евреи соблюдали кошерный закон и не садились за один стол с неевреями. После войны границы стерлись. Сэму нравилось привозить подарки и говорить о детских воспоминаниях. Все срабатывало – ровно до тех пор, как он начинал расспрашивать о Хене. Стефан обмолвился, что Хена выжила, и это осложнило их отношения. Сэм попросил о помощи – и сразу же стал чужаком.

Кнопек говорил Сэму, что друзья улыбаются ему, но за спиной гадают, зачем он приехал, что хочет разнюхать.

Это ранило Сэма. Он был одним из немногих, переживших холокост, кто сохранил любовь к родине, и любовь эта заставляла его возвращаться снова и снова. Почему никто этого не понимает? Он по-прежнему считал себя поляком, хотя его нация дистанцировалась от «поляков еврейского происхождения» – так официально называли польских евреев. Он пытался оправдать своих друзей, понимая, что им тоже было тяжело видеть, как евреев унижали, ловили, убивали на улицах, отправляли в концлагеря. Но ему казалось, что через пятьдесят лет они снова примут его как друга детства, даже если истребление евреев способствовало их обогащению.

– Никто не сказал нам, что с евреями произошло нечто ужасное, убивали ли их нацисты или поляки, – со вздохом сказал Сэм.

Впрочем, он этого и не ожидал. Но он верил, что они искренне принимают его, словно в их отношениях с юности ничего не изменилось. А их реакция на его просьбы помочь в поисках Хены говорила об обратном. Сэм поймал Стефана на слове в 1989 году, когда тот обмолвился, что Хена выжила. Он зацепился за эти слова, и Стефан привел нас к Августину Вацлаву и Адольфу Поремскому, где мы узнали, что она была жива и в течение нескольких лет после войны. Сэм сумел даже как-то оправдать уклончивость Гучи. Но ему было очень трудно поверить, что Хена выжила – и не стала после войны искать родных. Он составил целый список тех, с кем она могла связаться и кто мог помочь ей найти выживших родственников.

Я же придерживалась другой точки зрения: возможно, Хена считала, что раскрывать свое местонахождение слишком рискованно даже после войны. Она была свидетелем убийства и вполне могла бояться раскрывать свои координаты. А со временем она могла слиться с коренным населением и уже не захотела, чтобы дети узнали о ее еврейском происхождении.

Сэму мои предположения не нравились. Он просто не мог поверить, что еврейка не хочет найти своих родных. «Это загадка», – постоянно твердил он.

Несомненно, в этой загадке Сэм видел личную неудачу, и неудача эта перевешивала все успехи по решению польских проблем. Но, несмотря на все его протесты и обоснованные сомнения в том, что Хена действительно выжила, о чем говорил Стефан, признавать поражение он не хотел. Он верил в свою стальную волю, которая снова и снова служила ему верой и правдой. Хотя он об этом не говорил, но я понимала, что он так и не расстался с мыслью разгадать эту «загадку».

Он всегда полагался на искренность и доброту тех, с кем был знаком лично, но у такого подхода были свои ограничения. Сэм этого не признавал, но я считала, что мне следует проложить ему дорогу, организовав расследование для Boston Globe. Лишь потом я поняла, что во время той поездки мы оказались на перепутье. Сэм не отказался от надежды найти Хену, он просто исчерпал свои способы поисков. А я всегда была упрямой, и наш разговор еще больше подстегнул мое желание продолжить поиски. В конце концов, никаких сведений о смерти или эмиграции Хены тоже не было. И насколько мы представляли, она еще была жива.

Из Флориды я уезжала с твердым намерением найти Хену. Сэму было 80 лет, и он был уже совсем не так бодр, как во время нашей первой поездки. Но если я сумею ее найти, они смогут встретиться. Я продолжала поиски, выискивая ключи в растущем объеме данных, появляющихся в Интернете. Я связывалась с экспертами в Польше, Израиле и Штатах, общалась с людьми, которые могли хоть что-то знать. Активнее всего я переписывалась со специалистами из польского Еврейского исторического института, где осуществлялся генеалогический проект фонда Рональда С. Лодера. Этот проект располагал документами и базами данных, к которым я никогда не получила бы доступа, да и прочесть не смогла бы. Несколько лет я сотрудничала со специалистом по поиску потерянных родственников Анной Пшибышевской-Дрозд. Анна одновременно была и психологом, и детективом. Она отыскивала родственников и давала людям определенность, даже если это означало получение информации о трагических утратах. Генеалогический проект хорошо финансировался, но, по моему мнению, успехом своим он обязан талантам и упорству Анны.

За дело Хены Анна взялась с большим энтузиазмом – ей редко доводилось искать живого человека. Свидетельство о рождении Хены привело ее в восторг. Она обрадовалась, что Сэм был лично знаком со многими людьми и обладал знаниями, которые могли помочь ей в поисках других людей на той же территории.

В 2006 году, несмотря на все утверждения, что он по горло сыт «польскими делами», Сэм решил снова отправиться в Польшу – на сей раз с родственниками по материнской линии.

– Я хочу им помочь, – сказал он мне по телефону. – Теперь это просто работа. Никаких эмоций. Это в последний раз.

Я думала, что все наши разногласия остались в прошлом, но он снова заявил, что не будет искать Хену.

– Загадка этой родственницы меня больше не занимает, – твердил он и, прежде чем я успела спросить, добавил: – И в машине для тебя места нет.

Его слова меня задели, но я отдавала должное его упорству. Если бы он во время последней поездки не нашел свидетельства о рождении Хены (хотя утверждал, что больше ее не ищет), я бы могла ему поверить. Но, опираясь на факты, я точно знала, что он всегда будет ее искать. Боясь показаться назойливой, я настояла на своем участии в поездке.

После четырнадцати лет работы в Boston Globe я решила уйти с поста редактора, и теперь у меня было больше времени для поисков Хены. Я продолжала розыски дистанционно, но эта работа шла очень медленно. Чтобы чего-то добиться, нужно было поехать в Польшу, и очередная поездка Сэма могла стать отличной возможностью. Кроме того, поездки с Сэмом всегда превращались в приключения.

Но перспективы казались не радужными. Сэм взял на себя все мое общение с его родственниками. Никогда еще он не был таким странным. Я не знала, действительно ли они не хотят, чтобы я ехала с ними, или Сэм сказал им, что не хочет брать меня с собой. Переговоры становились все более неловкими. Я пыталась как-то сгладить разногласия. Несмотря на определенные финансовые трудности, я забронировала минивэн, где без труда поместились бы все. Я написала всем родственникам, предлагая познакомить их с очень интересными людьми в Варшаве. Тишина. В конце концов Сэм сказал, что я могу присоединиться к ним на несколько дней в Варшаве, а оттуда они поедут на юг уже без меня. Я могу встретиться с ними в Кракове, а потом посетить родной город Сэма. Все остальное время я не должна им докучать. Мне казалось, что меня пригласили на выпускной вечер, заранее предупредив, что никто не захочет со мной танцевать.

Я решила не обращать внимания на напряженность и стала составлять собственное расписание встреч в Польше. В апреле я узнала, что спустя много лет после подачи заявления о розыске Хены в Международный Красный Крест нам ответили, что поиски не увенчались успехом. Главные надежды я возлагала на Анну из Фонда Лодера. Она как раз обратилась к своему другу, который имел доступ к особой базе данных. «Если она до 1951 года не выехала из страны, – писала Анна, – мы сможем ее найти, даже если она вышла замуж. Надеюсь, после выходных я уже буду знать, нашли они что-то или нет».

Мы договорились о встрече во время моего приезда в Варшаву. Я знала, что и Анна, и ее коллега понимают, что я почти не говорю по-польски, хотя уже много раз приезжала в эту страну. И все же они постоянно поддразнивали меня по этому поводу. Их помощь была бесценна. Анна сообщила, что мне нужно обязательно побывать в Центральном адресном бюро, чтобы сделать запрос об адресе Хены. А для этого понадобится Сэм – пожилой родственник, который знал Хену. Его присутствие может убедить чиновников нарушить ограничения по выдаче подобной информации. Добиться согласия Сэма будет трудновато, учитывая его настрой. Я боялась, что он просто отмахнется от меня, учитывая, что уже прекратил поиски.

Все ускорилось 26 мая 2006 года – буквально перед выездом из дома, чтобы лететь в Варшаву, я получила электронное письмо от Анны: «Вы не поверите – мои друзья нашли ее адрес и новое имя: Хенрика Лапиньская. Я только что получила от них сообщение, и сама ничего не проверяла. Я не знаю, жива ли она. Я рассказала им всю вашу историю и надеюсь, что они не ошиблись. Когда вы приедете, мы все проверим».

По дороге в аэропорт я ответила: «Я в восторге! Это просто замечательно!»

Я поделилась информацией с Сэмом – он пришел в восторг.

Перед отъездом я договорилась о встрече с атташе посольства по юридическим вопросам в Варшаве – меня связали с ним общие знакомые (долгая работа криминального репортера не прошла даром). Я полагала, если у Анны ничего не выйдет, у меня будет запасной вариант поисков.

В дальних путешествиях я всегда сплю плохо, а на этот раз вообще не сомкнула глаз. И все же, когда самолет приземлился в Варшаве, я не чувствовала усталости. Решив не полагаться на таксистов, которые вечно обдирали меня как липку, я вышла из зала прилета и точно договорилась с таксистом о цене. Успех!!!

Я никогда не видела Варшаву в июне. По дороге я любовалась огромными цветущими деревьями и поздними весенними цветами. С огромным Дворцом культуры и науки, который в Варшаве называли «свадебный торт Сталина», соседствовали сверкающие современные небоскребы.

Возле отеля таксист начал повышать согласованную цену.

– Nie, – твердо ответила я по-польски и повторила названную в аэропорте цену.

Такси остановилось возле отеля «Виктория». Я вручила водителю точную сумму в польской валюте, но он с отвращением швырнул деньги мне в лицо, что-то крича по-польски. Я пыталась все же отдать ему деньги, но мне так и не удалось. В конце концов я схватила свои чемоданы и брошенные им банкноты и пошла в отель. Сам виноват!

Я вошла в номер, и почти сразу же кто-то постучал. Я открыла дверь. В комнату вбежал Сэм – в точности как во время нашей первой поездки.

– Это не она, – проворчал он.

Я спросила, откуда он знает.

– Я взял машину напрокат и собирался уже поехать туда, но оказалось, что это не она.

Оказывается, Сэм поговорил с Анной по дороге сюда, и она сообщила, что Хенрика и Хена – разные люди. Путь оказался ложным.

– Сэм, мы столько всего сделали вместе, а ты решил поехать туда еще до того, как приземлится мой самолет?

– Это неважно, – пожал плечами он. – Это не она.

Мы встретились с родственниками и два дня гуляли по Варшаве. В понедельник утром они уехали, а я осталась у варшавских друзей и стала действовать по своему графику.

Направляясь в Еврейский исторический институт на встречу с Анной, я вспомнила нашу первую поездку шестнадцать лет назад. На столах громоздились папки с пожелтевшими бумагами, все тонуло в клубах сигаретного дыма – все это как-то не вселяло уверенности в тщательности документооборота. Молодая женщина подобрала для меня свидетельские показания о массовых казнях в Слоновице, где я позже увидела оскверненный памятник, а Сэм оставил на нем свой автограф. Та же женщина позже проводила меня на ежегодную мемориальную церемонию в честь годовщины восстания в варшавском гетто. Сотни людей собрались под проливным дождем почтить память жертв.

Международное финансирование и полная поддержка либерального правительства благотворно сказались на состоянии института. В тесном кабинете, где громоздились коробки с документами, я обняла Анну.

– Мне так жаль, что эта информация оказалась ложной, – сказала она.

Мы изучили все шаги и использованные источники. Я поблагодарила ее за потраченное время и внимание, учитывая, сколько людей со всех концов света направляют сюда просьбы разыскать их потерянных родственников. Мы обсудили оставшиеся источники информации, и Анна еще раз подчеркнула, как важно, чтобы Сэм вместе со мной пошел в Центральное адресное бюро. Только его присутствие может ускорить процесс.

– Я попытаюсь его уговорить, но он очень расстроен, – сказала я.

Известие о Хенрике возродило его надежды, но они снова разбились.

Анна прикрыла глаза и кивнула. Кому, как не врачу-онкологу, сообщать пациенту страшные новости? Анна спросила, где меня искать в Кракове, и пообещала сообщать все новости немедленно. Когда мы расставались, она посмотрела на меня с таким сочувствием, что я разрыдалась.

На следующий день после трех дождливых дней выглянуло солнце. Я пошла на встречу с Джоном Бьенковски, юридическим атташе посольства в Польше. Мы встретились за кружкой пива в уличном кафе возле посольства. Я рассказала Джону о крупных процессах, связанных с мафией и отмыванием денег, которые я освещала, упомянула имена его коллег по ФБР. Агенты ФБР начали активно работать в странах бывшего СССР, и это было замечательно, но построение новых международных отношений и осложнение выслеживания преступников, которым стало очень легко путешествовать по Европейскому союзу, меня поразило. Я изложила историю наших поисков Хены и рассказала о всех возможностях, которые я уже использовала – я обращалась в Интерпол и связывалась с полицией центральных и южных регионов Польши. И теперь у меня опускались руки.

– Коммунистическое правительство знало про граждан все: кто где живет и работает, – сказала я. – Тем удивительнее, что искать людей здесь оказывается очень тяжело.

Бьенковски кивнул, и я подумала, что знаю об организации польской документации больше, чем он. Я знала, что официальная перепись стала проводиться лишь с 1951 года, но у тайной полиции могли быть собственные документы. Я поняла, что поиск свидетеля убийства 1944 года вовсе не интересует ФБР, но Джон был очень любезен: наверное, сыграла роль моя репортерская работа, во время которой я очень благожелательно писала о ФБР, и наши общие знакомые. Мне было приятно общаться с человеком, который проявил живой интерес к событиям того времени. Бывший коллега Бьенковски, который нас и познакомил, сказал, что я «занимаюсь благородным делом». Этот отставной агент сказал, что его родители были ostarbeiter: во время Второй мировой войны с Украины их отправили на принудительные работы в Германию.

– Это был невероятный период мировой истории! И о тех событиях нельзя забывать!

Бьенковски сказал, что постарается помочь и предложил обратиться к его польскому партнеру:

– У меня есть дальний родственник во Вроцлаве. Я планирую в сентябре встретиться с ним и его семьей. Я расскажу ему вашу историю – может быть, у него появятся какие-то идеи.

Мы расстались. Я чувствовала, что просто обязана довести это тяжелейшее дело до конца. И эта решимость помогла мне справиться с трудной задачей покупки билета на поезд до Кракова – я боялась этого еще с начала 90-х годов, когда позорно провалилась. Тогда я обливалась потом, пытаясь объясниться с кассиром, а перед глазами вставали образы товарных поездов, увозивших евреев навстречу смерти.

На сей раз я сумела найти нужный путь, платформу и вагон. Вскоре серые жилые кварталы и дымящие трубы Варшавы сменились просторными полями, покрытыми свежей зеленью ростков, пробившихся из земли. Ближе к Кракову пейзаж стал холмистым, а на полях я заметила капусту и свеклу. Я попыталась что-то снять, но мне мешали блики на окне. Фотографии не передавали поразительной красоты окрестного пейзажа.

Мелькавшие в окне дорожные указатели были вехами пути, проделанного в конце XIX века моим прадедом, который переехал из Йедржева в Казимежу-Вельку, где жила его будущая жена. Но вспоминались мне и германские концлагеря – и самый эффективный лагерь смерти, созданный Гитлером, Треблинка, где погибли многие члены семьи Раковских. Одному из них удалось бежать из лагеря, но его убили в родном городе. В 1990 году я была всего в километре от Треблинки, но тогда не было указателей на лагерь, а расспросы местных жителей ничего не дали. Один за другим они пожимали плечами и отвечали: «Nie wiem». Никогда не слышал.

Что же касается моего прадеда, Моше Давида Раковского, то мы с Сэмом сумели найти его надгробие (он умер морозной зимой 1929 года) на заросшем еврейском кладбище. Мы шагали по нескошенному полю. Я не понимала, откуда Сэм знает, что мы именно там, где нужно. Появилась небольшая старушка, которая предложила за вознаграждение помочь нам искать незаметные еврейские могилы. Сэм нырнул в густой кустарник и обнаружил там треснувший камень с написанным на нем именем Моше Давида на идиш.

Я ехала в комфортном поезде теплым июньским днем, но при этом воспоминании у меня побежали мурашки по коже. Я явственно услышала голос Сэма: «Наша семья всегда гордилась своим еврейством, но, в первую очередь, мы всегда были поляками». Но хотя наш народ жил в Польше сотни лет, нас никогда не считали поляками. И все же этот край проник в мою душу и остался там навсегда.

В Кракове шел сильный дождь. Большую часть багажа я оставила у варшавских друзей, и все же решила взять такси, а не разбираться с трамваями. Я встретилась с Сэмом и его родственниками в отеле – они только что вернулись из Аушвица-Биркенау.

Впервые я попала в эти страшные лагеря в 1990 году. Меня сопровождал молодой переводчик, студент колледжа, пребывавший в полном восторге от падения коммунизма. В тот апрельский день выпал снег, и это задало нам настроение во время короткой поездки из Кракова. Равнодушный кондуктор казался роботом. Я думала, каково жителям Освенцима, польского города, где и находились эти концлагеря, жить с такой историей. В лагере мы присоединились к экскурсии. Нам показали кирпичные бараки, мрачные, но очень напоминавшие американские тюрьмы того же периода. Но потом мы вошли в помещение, где до самого потолка были сложены чемоданы с надписанными на них еврейскими фамилиями. Я подумала про тот момент, когда хозяева в последний раз держали их в руках. Знали ли они, что больше никогда их не откроют. А в следующем зале от пола до потолка были свалены баки со старыми очками. А потом было самое страшное – груды человеческих волос, сбритых с заключенных по прибытии. Мы пошли в огромный женский лагерь и крематорий Биркенау. Железнодорожные пути были проложены прямо ко входу. Студент переводил мне надписи на табличках, описывавших все происходившее в этом жутком месте. Всех жертв, в соответствии с коммунистическим нарративом, называли «польскими гражданами». Кто бы мог подумать, что миллион евреев, погибших в этом месте только за то, что они были евреями, шагавших из товарных вагонов прямо в газовые камеры, исчезнет навсегда, слившись со всеми «жертвами фашизма»?

В 2006 году я решила не ездить в Аушвиц. Но я отлично понимала, почему в тот вечер никому не хотелось много говорить и вкусно есть.

На следующий день мы собирались ехать в родной город Сэма. Сэм привез нас в Казимежу – и она мало чем напоминала захолустный городок, который я помнила. Оживленные магазины, машины, теснившиеся на парковке, окончательно сбили ментальный навигатор Сэма. Ему пришлось спрашивать дорогу у прохожих и продавцов в магазинах. Я вместе с ним зашла в один магазин, который был буквально заставлен современными стиральными и сушильными машинами. Но никто не мог ответить на его вопросы.

Затем он зашел в фотомагазин и разговорился со стильным молодым продавцом с волосами, выкрашенными в ядовитый цвет сахарной ваты. Сэм сказал ему, что в годы его молодости все делали покупки по понедельникам, и торговцы выставляли свои товары, в том числе и домашний скот, на рыночной площади. Продавец равнодушно выслушал импровизированный урок истории. Что бы он подумал, если бы Сэм сказал, что главная улица, которая вела от церкви до сахарного завода, в годы его юности была еврейской торговой улицей?

Сэм привел нас к своему бывшему дому, темному и мрачному. А ведь когда-то это был первый дом в городе, куда провели электричество. На протяжении многих лет дом принадлежал государству. После освобождения мать Сэма запретила ему возвращаться: ведь когда после войны она сама вместе с сестрой приехала в Казимежу, местные жители напали на них. Но по ее поручению Сэм в 1945 году отправился в архив города Кельце – через несколько месяцев после его поездки там произошел жуткий погром. Ездить на поездах евреям было очень опасно, но Сэм сумел добраться до архива и получил документы на дом, благодаря чему семья получила определенную компенсацию от американского правительства. Польша так никогда и не выплатила евреям компенсации за захваченные немцами, а после переданные коммунистическим правительством полякам дома и предприятия.

После краткой экскурсии по дому я поняла, что Сэм едет прочь из города, не собираясь заезжать к Стефану и Софье и в дом Гучи.

– Стефан еще жив? – спросила я.

– Нет, – ответил Сэм. – После его смерти мне позвонила его дочь. Она живет в Америке. Она сказала, что теперь ее мать свободна.

С этими словами Сэм громко расхохотался. Я тоже засмеялась. Даже если бы Сэм не был давно и счастливо женат на Валле, перспектива их союза казалась очень забавной.

– А Гуча?

– Гуча умер. Его дочери все еще живут здесь, но я больше не собираюсь встречаться с этими людьми. Мы поедем к хорошим людям – к тем, кто нас прятал.

После этих слов Сэм замолчал. Может быть, он вспоминал, как первый раз пешком проделал этот путь в убежище? Или ему вспомнился самый тяжелый момент, когда они оставили бабушку Перл в постели, а сами с отцом последними покинули дом?

В 1989 году Сэм и Валла приехали в Польшу, и именно тогда Сэм нашел поляков, которые прятали его семью. По дорожному указателю он нашел их хутор, а потом нашел дом чиновника, который в 1942 году организовал их укрытие. Этот неожиданный визит превратился в теплую встречу с замечательным человеком, его женой, детьми и внуками. Во время моей первой поездки в Польшу с Сэмом мы тоже посетили эту семью – семью Млеков, и это стало главным событием той поездки. Я набила чемодан подарками для внуков праведника, который прятал Сэма и шестерых членов его семьи. Первому внуку я подарила игрушечный вертолет. Глядя, как дети открывают свои подарки, я думала, знают ли они, кто мы и почему приехали. Сэм утешал вдову замечательного человека, который недавно умер. Женщина безутешно рыдала у него на плече.

Со времени нашего последнего приезда ферма изменилась к лучшему. Я с радостью увидела, что конную повозку сменил трактор. А сын человека, прятавшего Сэма, Тадеуш, и его жена Барбара выглядели не такими утомленными, как тогда. Теперь с ними жил лишь младший сын, которого я видела еще младенцем. Теплая встреча напоминала любую другую встречу людей, вместе переживших какие-то события. Но на этот раз я спросила у Тадеуша, изменили ли местные жители свое отношение к поступку их семьи. Мы сидели за столом, пили чай, и я напомнила Тадеушу, что он говорил нам раньше: жители этой крохотной деревушки «не обрадовались, узнав, что мы спрятали евреев». Во время войны это было понятно: ведь нацисты угрожали убить не только тех, кто евреев прятал, но и всех жителей деревни. Но через три месяца семья Сэма ушла в Краков, и их никто не обнаружил. И прятал их отец Тадеуша, а не он сам и не его дети. Тадеуш нахмурился. К сожалению, этот поступок омрачил жизнь нескольких поколений семьи. Он сам старался как можно меньше говорить об этом.

– Люди всегда подозревали, что мы получили от евреев золото. Им казалось, что у нас много денег…

– Как же вы теперь относитесь к решению отца спрятать Сэма и его родственников?

Тадеуш оглянулся и лучезарно улыбнулся.

– Я рад, что моя семья совершила доброе, а не злое дело.

Сэм подхватил по-польски:

– А я-то как рад!

Все засмеялись.

Когда мы вернулись в Краков, я получила электронное письмо от Анны. Она просила, чтобы я ей позвонила. Я набрала номер, и она сказала, что поиски Хены оказались такими сложными, потому что в здании, где хранились демографические документы, произошел пожар и многие бумаги погибли. А не было ли где-нибудь копий? Возможно, и были. Вот почему Сэм должен вместе со мной пойти в Центральное адресное бюро в Варшаве.

Мне не хотелось просить Сэма об этом. Я знала, что время у него будет, но боялась, что он мне откажет. Я решила дождаться, пока он снова побывает в родном городе и встретится с замечательной семьей Млеков. Это должно было улучшить его настроение. После ужина я отозвала его в сторону и сказала, что Анна советует нам обратиться в адресное бюро, но мне нужен близкий родственник Хены, чтобы сделать запрос.

– Нет, я не пойду, – покачал головой Сэм. – Я прекратил поиски.

На следующий день я снова попросила его об этом, но он был тверд в своем решении. Может быть, несбывшиеся надежды в начале поездки сделали его чрезмерно осторожным. Как бы то ни было, он категорически мне отказал.

На следующий день я мрачно ехала назад в Варшаву. Я не собиралась уезжать из Польши, не попытавшись добыть информацию в адресном бюро.

За помощью я обратилась к замечательному человеку, сестра которого работала со мной в Providence Journal. Мы познакомились с Павлом в начале 90-х годов, когда он оканчивал медицинский институт. Они с женой были очень дружны с еще одной моей коллегой и близкой подругой Колин Фитцпатрик. Когда журналисты со всего мира хлынули в Варшаву, Колин обосновалась в польской столице и стала как фрилансер отправлять статьи в несколько американских изданий.

В начале этой поездки мы ужинали с Павлом, которого я познакомила с Сэмом, а Сэм познакомил его с печальной еврейской историей своего родного города. Для Павла это стало настоящим откровением.

Павел откликнулся на мою просьбу, освободил вторую половину дня от приема пациентов и встретил меня в Центральном адресном бюро. Мы заполнили все необходимые формы и очень долго стояли в очереди. Наконец нас вызвали к окошку. Девушка забрала наши бумаги и исчезла. И почти сразу же вернулась. Никаких документов не сохранилось. Я никак не могла понять, как она успела хоть что-то просмотреть. Павел настаивал. Девушка твердила, что документы не сохранились. Анна предупреждала меня. Такую информацию могут получить только близкие родственники, и им необходимо разрешение разыскиваемого. Возможно, Сэму удалось бы уговорить клерков, учитывая его возраст, степень родства – и талант к убеждению. Но у нас с Павлом не было никаких шансов – не помогли и польское происхождение Павла, и мой печальный вид.

Мы грустно вышли из официального здания.

– Ты пропустил работу, – сказала я. – Позволь мне хотя бы ужином тебя накормить.

Павел согласился. Мы устроились за столиком в уличном кафе и заказали ростбиф с картошкой. Мы вспоминали мои первые поездки в Польшу – тогда мы все вместе гуляли в чудесном парке Лазенки возле дворца XVII века. Тогда я сделала много фотографий его чудесной шестилетней дочери, которая со смехом позировала, заложив дубовые листья за уши. Она пыталась научить меня правильно произносить польские слова «тетя» и «птичка».

Павел искренне хотел мне помочь. Наша неудача в адресном бюро его страшно расстроила.

– Мне так хочется тебе помочь, – сказал он.

Его слова заставили меня понять, что после категорического отказа Сэма пойти со мной я оказалась в тупике. Все двери передо мной захлопнулись. Павел нахмурился и наклонился ко мне ближе. Я не представляла, что он хочет сказать. На ломаном английском он сказал:

– Знакомство и общение с Сэмом придали новый смысл моей жизни.

Я кивнула и откинулась на спинку кресла.

– Понимаю, что ты хочешь сказать. Моей тоже.

На следующий день я вылетела в Бостон. Путешествие было утомительным. В одиннадцать вечера, когда я уже спала, зазвонил телефон. Это был Сэм. Он засыпал меня вопросами про Варшаву. Удалось ли мне что-нибудь узнать о Хене? А потом он произнес длинный монолог о Польше, поездке и польско-еврейских отношениях в исторической перспективе.

Я даже не знала, на каком континенте он находится, но все же передала слова Павла. Сэму было приятно.

Через несколько месяцев я получила электронное письмо от детектива из польского города Вроцлава.

Джон Бьенковски из ФБР попросил меня помочь вам разыскать вашу дальнюю родственницу. Мне нравится помогать людям, и я согласился. Но… Джон переслал мне свидетельство о рождении от 11 сентября 1935 года, в котором Шмуль Роженек признает Хену своей дочерью. На основании этого я установил следующие данные:

Имя: Хеня

Девичья фамилия: Роженек

Дата рождения: 2 февраля 1928 года

Место рождения: Горшков, Польша

Имя отца: Шмуль

Имя матери: Ита.

Затем я обратился в наш архив, где есть информация обо всех, кто проживает в Польше, даже об уже умерших. Мне не нужно было второе имя этой женщины – достаточно было девичьей фамилии. Я испробовал множество вариантов, но, к сожалению, в Польше нет человека, родившегося 2 февраля 1928 года у Шмуля и Иты.

Может быть, вы располагаете какой-то дополнительной информацией, которая поможет мне разыскать эту женщину. Может быть, я неверно прочел эти документы – ведь у меня была лишь копия. Пожалуйста, еще раз напишите мне имя вашей родственницы, ее девичью фамилию, дату рождения, имена матери и отца. Не забывайте, что у нас в Польше есть такие буквы, каких нет в вашем алфавите.

Это было замечательно. Наконец-то мы установили контакт с человеком, имеющим доступ к базам данных и официальным лицам, чего у нас никогда не было. Я сразу же ответила на это письмо, изложив всю информацию, которой располагала. В октябре тот человек написал мне снова: «Я нашел одну женщину, которая в 1960 году эмигрировала в Израиль, но ее данные отличаются – совпадают лишь некоторые моменты. Вполне возможно, что после войны она полностью изменила свое имя и имена родителей. В таком случае мне никак не удастся ее разыскать».

Меня словно обухом ударило. Удар был сокрушителен в своей однозначности. Я не видела никакой возможности продолжать поиски. Я написала Анне в Варшаву и рассказала об ответе вроцлавского полицейского. Я писала, что совершенно убита, не вижу выхода и готова прекратить поиски.

Анна ответила очень быстро, но это ничего не изменило. «Дорогая Джуди, мне очень жаль, что тебе придется прекратить поиски. Мне кажется, что мы упускаем что-то важное. Возможно, когда-нибудь у нас откроются глаза и мы узнаем, что с ней произошло».

Часть третья

Глава 11. Не вся правда

Казимежа-Велька, Польша, 2017 год

Холодный дождь падал на пеструю равнину, где шоколадная земля перемежалась салатовыми пятнами ростков. Мы приближались к родному городу Сэма. Я увидела трактора, которые так изменили здешние пейзажи. Раньше я фотографировала конные повозки и фермеров, которые сеяли вручную. Теперь все это осталось в прошлом.

Я приехала в Польшу вместе с Сэмом – и эта поездка оказалась нашим последним совместным путешествием. Меня сопровождал муж – я вышла замуж пять лет назад. Мужа моего тоже звали Сэмом, но для ясности я буду называть его Сэмми. Мы познакомились в 2011 году и сразу же поняли, что идеально подходим друг другу. Мы не просто заканчивали предложения друг за друга, но еще и постоянно одновременно говорили одно и то же. На свадьбе один из его взрослых сыновей сказал, что мы – две стороны одного и того же человека.

Нас сближало не только родство характеров, но еще и польские корни и глубокий интерес к холокосту и региону в целом. Родители матери и отца Сэмми уехали в Америку из Польши. В колледже он изучал историю Центральной Европы, а потом занялся темой холокоста. Его также очень интересовала еврейская генеалогия. На нашем первом свидании он поразился тому, что я поблагодарила нашу официантку-польку на ее родном языке.

Мы собирались поехать в Польшу в 2016 году. Сэм, которому очень нравился Сэмми, сказал, что будет рад оторваться от Марша жизни в Кракове и показать нам свой родной город. Но потом он сломал запястье и отказался от поездки. Моя мама смертельно заболела и умерла. Наши планы откладывались на неопределенное время.

И вот я ехала в Казимежу-Вельку с Сэмом и своим мужем Сэмми.

Наша поездка началась в Варшаве. В аэропорту нас встречали мои давние друзья. Они держали плакат «Сэм из Далласа» – так он всегда называл себя тем, кто не мог правильно запомнить его фамилию, Мендалес. Мои друзья познакомились с ним в Штатах несколькими годами раньше – тогда мы принимали их у себя в Кембридже. Мы с радостью приняли этих людей, которые с начала 90-х годов принимали меня у себя в Польше – тогда нас познакомила Колин. В их доме я отходила от мучительных поездок по местам, связанным с холокостом. И от них я многое узнала о кардинальных переменах в стране – в новостях об этом не сообщали.

Наши друзья болтали с одноклассниками в очередях за хлебом – современные дети такого никогда не видели, они давно привыкли к заполненным до отказа городским супермаркетам.

Наши друзья видели зарождение таких профессий, как маркетинг и графический дизайн, о которых при коммунизме даже и не слышали.

В те времена между поездками мы с Сэмом обрывали телефоны, делясь хорошими новостями. Он читал о происходящих переменах в польских и израильских газетах, а я сообщала ему все, что узнавала из американских источников. Мы постоянно звонили друг другу с самым таинственным видом.

– Ты видела, что случилось? – говорил он.

А я его перебивала:

– Знаю, уже знаю!

В Польше происходили не только экономические перемены. Появились независимая судебная система и независимые средства массовой информации, вытеснившие государственные рупоры пропаганды. Процветание и демократия пришли в эту страну надолго.

Созданный в 1998 году Институт национальной памяти должен был расследовать преступления, совершенные при коммунизме, а также преступления против «поляков еврейского происхождения». Евреи всего мира надеялись, что теперь смогут узнать о судьбе пропавших родственников. Фраза «поляки еврейского происхождения» меня раздражала, словно наша семья, прожив в Польше более пятисот лет, так и осталась чужаком, который может убираться «домой». Сэм только отмахивался:

– Это совсем не важно.

Важно было то, что, приняв демократию, страна открыто приняла свое прошлое во всей его неприглядности.

Мы с Сэмом радовались, когда в 2001 году польский президент и католические епископы извинились за поведение поляков по отношению к евреям – тогда Институт национальной памяти выяснил, что в преступлении в Едвабне виновны поляки. Но с тех пор многое изменилось. Те удивительные дни остались в далеком прошлом – казалось, их вообще не было.

Признание виновности поляков в чудовищном преступлении в Едвабне глубоко потрясло польскую идентичность. И это привело к усилению позиций правой популистской партии «Закон и справедливость» (ЗиС), которая появилась как раз в 2001 году. У поляков не было возможности оправиться от удара, нанесенного немцами. Годы коммунистического угнетения также исказили их представление о собственной истории. Оба режима обращались с историей, как им было удобно. Гитлер считал «недочеловеками» не только евреев, но и поляков. Он считал, что поляки годны лишь в качестве германских рабов. Опираясь на этот факт, польский коммунистический режим исключил из учебников и с памятников любые упоминания об окончательном решении еврейского вопроса в Третьем рейхе. И все погибшие во Второй мировой войне представали равными жертвами фашизма. При коммунизме было запрещено даже упоминать о том, что где-то в прошлом жили евреи. Польское подполье также отрицало любые факты помощи союзникам со стороны евреев.

Как и другие автократические движения во всем мире, ЗиС воспользовалась настроениями общества и представила себя как единственно способную восстановить приятный старый нарратив поляков как «благородных жертв». Об этом историк холокоста Ян Грабовский позже рассказывал журналистке New Yorker Маше Гессен^1. ЗиС использовала также жажду поляков обрести собственных героев. Многих привлек альтернативный нарратив ЗиС об истории польского подполья: члены Армии крайовой сумели подорвать силы немцев, несмотря на все тяготы и трудности. Партия обращалась к потомкам поляков, которые героически сражались за Польшу во время войны (или утверждали, что сражались), а это было большинство населения страны.

ЗиС категорически отвергала официальное признание вины поляков в резне в Едвабне, поскольку такой подход угрожал глубинному чувству мученичества, свойственному полякам. В 2010 году президент Польши Лех Качиньский и делегация из 95 высших чиновников, военных и священников погибли в авиационной катастрофе. Они направлялись в Смоленск, чтобы почтить память жертв сталинских репрессий: в 1940 году у деревни Катынь было убито около 22 тысяч польских военных и интеллигентов. Самолет разбился, пытаясь в густом тумане сесть на военный аэродром, где не было достаточно современного навигационного оборудования.

В том же году брат-близнец Леха, Ярослав Качиньский, проиграл выборы на пост президента – в ходе кампании он не говорил о Смоленске. После неудачных выборов он спохватился и стал утверждать, что самолет был взорван – и во всем виновата Россия^2. Польские и российские следователи не нашли тому подтверждения, но обвинения раскололи польское общество. Главный раввин Польши, ортодоксальный американец, заявил на израильском радио, что он отклонил приглашение польского президента – церемония была назначена на субботу, и раввину пришлось бы нарушить шаббат. Его поведение усилило подозрения польского населения^3. Партия ЗиС получила значительные политические дивиденды от этой трагедии.

К 2015 году ЗиС консолидировала усилия и получила контроль над правительством. Это нанесло сокрушительный удар по независимой судебной системе и средствам массовой информации. Правительство не просто поставило на колени зарождающуюся демократию, но и восстановило коммунистическую традицию очернения врагов. Под каток попал в том числе и Лех Валенса, бывший премьер-министр и лидер движения, поразившего советского дракона. ЗиС принялась преследовать врагов нового порядка, обвинив их в сотрудничестве с немцами или Советами или в наличии еврейских родственников.

Естественно, одной из первых жертв нового правительства стал Институт национальной памяти. Раньше мы с оптимизмом надеялись, что новая организация будет способствовать расследованию исторических преступлений. Еще до того как ЗиС пришла к власти, профессор университета Торонто Петр Вробель, специалист по истории Польши и Центральной Европы, писал мне: «Институт национальной памяти – это не обычный архив. Это политический институт, глубоко вовлеченный в текущий политический конфликт в Польше. Сейчас он оказался в руках историков правого толка»4.

И снова попытки евреев узнать больше о военных преступлениях и судьбах близких людей разбились о стену доминирующих в Польше политических тенденций. Резкий правый поворот разбил надежды на откровенное признание сложной роли поляков в стремлении Третьего рейха сделать Польшу территорией, свободной от евреев – Judenfrei.

Даже простые упоминания о Едвабне в спектаклях и фильмах затрагивали чувствительные струны. Польский киноинститут отверг фильм «Последствия» о событиях в Едвабне. Фильм был назван «антипольским». По сюжету, братья узнают, что их отец принимал участие в убийстве соседей-евреев. Никто не говорил, что история эта фальшива. Киноинститут заявил, что режиссер «предпочел проигнорировать акты польского героизма и сочувствия по отношению к евреям в годы войны»5.

Если бы Едвабне было единственным случаем убийства евреев поляками, то бурная реакция на эти события могла бы закрыть дальнейшее обсуждение. Но после падения коммунизма в 1989 году ученые и журналисты, получившие доступ к архивам и документам, связанным с военным прошлым Польши, узнали о многих преступлениях нацистов и о противоречивой роли поляков в этих событиях. Да, польское правительство действительно не сотрудничало с немцами, но новое поколение студентов, обретшее интеллектуальную свободу, узнало, что многие этнические поляки активно преследовали, истребляли и обворовывали польских евреев. Правое правительство, средства массовой информации и ученые правого толка усилили пропаганду. В стране пытались опровергать открывшиеся факты, а те, кто их открывал, вызывали всеобщее презрение.

Через день после нашего прилета в Варшаву друзья повезли нас на памятную церемонию, посвященную восстанию в варшавском гетто.

Я в третий раз присутствовала на этой печальной церемонии, но на сей раз смотрела на все свежим взглядом собственного мужа и воспринимала все в новом политическом контексте. Мы сумели пробиться сквозь плотную толпу и подойти к массивному документу. Эта двусторонняя скульптура была установлена в 1948 году на руинах гетто. Табличка, установленная перед бронзовым памятником героям гетто, созданным варшавским скульптором Натаном Раппопортом, увековечивала память лидеров семисот молодых еврейских повстанцев, отважно выступивших против двух тысяч немцев, вооруженных минометами, танками, автоматами и пулеметами^6. Памятник изображает семерых повстанцев, собравшихся вокруг лидера восстания, Мордехая Анелевича. Он решительно смотрит вперед, перевязанная голова высоко поднята, в руке зажата граната. Убитый повстанец лежит у его ног. В верхней части бушует огненный вихрь. Он окружает мать и дитя. Они в отчаянии тянут руки. Барельеф на задней стороне памятника увековечивает память более трехсот тысяч евреев, страдавших и погибших в гетто и газовых камерах Треблинки^7.

Мы наблюдали за официальной церемонией. Польские солдаты торжественно возлагали цветочные венки к подножию монумента.

– Как странно, – сказал Сэмми, профессионально снимая церемонию. – Военные возлагают венки к памятнику в честь восстания.

На этот раз я почувствовала изменение атмосферы. На фотографиях Сэмми я сумела разглядеть лица поляков, собравшихся на церемонию. Участники прикололи на одежду бумажные нарциссы, перекликающиеся с желтой Звездой Давида, которую должны были в годы войны носить евреи. Такое проявление символической солидарности было очень трогательным. Мы заметили также множество туристов, направлявшихся в POLIN, новый музей истории польских евреев, построенный на территории гетто, напротив монумента. Само название POLIN было выбрано не случайно. На идише и иврите это слово означает «ты упокоишься здесь». Термин этот уходит корнями в легенду, которая связана с преследованием евреев в Западной Европе тысячу лет назад. Бегущие от преследования евреи услышали, как птички поют: «По-лин! По-лин!» – и восприняли это как знак божественной воли. Они решили остаться. А со временем слово это трансформировалось в название страны: Польша. Название говорило также и о том, что музей, в создании которого участвовали государство, город и частные лица, направлен на всех, кого интересует история польских евреев, а не только на потомков истребленного народа. Создание музея заняло более двадцати лет.

После церемонии мы отправились на экскурсию, забронированную для нас друзьями. Мы с восхищением рассматривали потрясающую экспозицию, которая рассказывала о большой и богатой еврейской культурной истории Польши. Мы шли и качали головами.

– Мы были давно очень глубоко впечатаны в историческую ткань этого места, но так и не стали здесь своими, – сказал Сэмми.

– Нас с легкостью выбросили, – откликнулась я.

Потом мы несколько часов гуляли по Варшаве и видели участников церемонии – они так и не расстались с бумажными нарциссами. Мы увидели молодую пару с ребенком в коляске. У них тоже были бумажные нарциссы, и они пристально смотрели на нас.

– Видишь этого парня? – дернул меня за рукав Сэмми. – Видишь, как он на тебя смотрит?

– Не думаю, что они евреи, – ответила я, внезапно осознав, что мой нарцисс давно потерялся.

Я не знала, почувствовал ли он в нас евреев или просто запомнил со времени церемонии.

– Может быть, они оставили нарциссы, потому что переживают за судьбу евреев, – предположил Сэмми. – А может быть, это знак сопротивления политике правительства.

Мы пошли дальше, и вдруг Сэмми остановился и сказал:

– Если молодые семьи готовы продемонстрировать свое отношение, у нас есть надежда.

– Понимаю, – кивнула я. – Но это либеральная Варшава, а не глубинка. Там правительство пользуется огромной популярностью.

* * *

На следующий день мы отправились на главный вокзал, чтобы поехать в Краков. Когда я увидела этот вокзал впервые, он напоминал ангар для дирижаблей. Вокзал был построен в 70-е годы, чтобы продемонстрировать потрясающую власть государства. Спустя несколько десятилетий он стал выглядеть более потрепанно – его окружили сверкающие стеклом небоскребы и неоновые рекламные вывески.

Оказавшись внутри, я стала изучать большое табло в поисках номера платформы. Сэмми был поражен.

– Невероятно, – прошептал он.

– Что? – рассеянно откликнулась я.

– Среди других городов на табло я увидел Белосток – и вздрогнул. Там жила моя семья. Я услышал голоса старшего поколения. Они рассказывали об этих местах. – Сэмми поглядел на спешащих пассажиров. – Многие из них похожи на тех, кто в детстве гонял меня в Квинсе и обзывал евреем. А другие – вылитые родственники моего отца.

– Когда я впервые здесь оказалась, то подумала о том же. Теперь же я вижу, как все изменилось.

Изменились и поезда. Если раньше я путешествовала в потрепанных старых вагонах, то теперь оказалась в космическом корабле. Мы неслись на юг, прихлебывая горячий чай с печеньем – чай нам принес проводник. Да, средства Евросоюза заметно изменили систему польских железных дорог.

В Кракове я забронировала отель рядом с тем, где жил Сэм, заказала водителя и переводчика. Фотографирование я полностью переложила на Сэмми, и мне больше не нужно было суетиться с фотоаппаратом. Я считала, что общаться с теми, кто не захотел помочь Сэму найти Хену, нам не стоит. У нас сложились прекрасные отношения с другими потомками поляков, которые прятали наших родственников. Я не сказала Сэму, что по-прежнему продолжаю искать Хену. В глубине души он об этом догадывался. В Польшу он приехал для участия в Марше жизни: он был одним из с каждым годом редеющей когорты тех, кто пережил холокост.

Мы собирались встретиться с Сэмом в отеле, где он остановился вместе с другими участниками Марша жизни. Мы провели в Польше уже три дня, и за это время я не пыталась звонить или писать Сэму. Я знала, что расписание у него очень напряженное – организаторам нужно было координировать перемещение множества автобуса с гостями и участниками. Когда мы заселились, я позвонила ему, но он не ответил. И это меня встревожило. Мы направились в его отель, расположенный неподалеку. Повсюду было множество участников марша – субботний день никого не беспокоил. Мы стали расспрашивать о Сэме, но его никто не видел. В конце концов мне удалось уговорить кого-то помочь нам узнать номер его комнаты. Мы поднялись наверх. Я уже сильно нервничала. Мы долго стучали – мне невыносимо было думать, что после всего пережитого в этой стране, на одиннадцатом Марше жизни, с ним могло случиться что-то плохое.

Наконец Сэм открыл. Рубашка была расстегнута. Он подслеповато моргал, словно только что проснулся.

– Рад вас видеть, – пробормотал он.

Он прилег отдохнуть: он простудился, и простуда перешла в бронхит. Телефона он не слышал, потому что не надел слуховой аппарат. А электронную почту на телефоне он не проверял. Я попыталась сделать вид, что все нормально, но в глубине души испытала огромное облегчение. Конечно, я волновалась – ведь Сэм путешествовал в одиночку в возрасте девяноста двух лет.

На следующий день он сказал, что чувствует себя лучше. Наш водитель Дерек, родственник друзей из Бостона, забрал нас из отеля. День выдался дождливым, но на нем были темные очки. В машине гремел европоп. Сэм был преисполнен энтузиазма. Рядом с нами сидела наша переводчица, студентка Гося. Теперь я могла сразу понимать, о чем Сэм говорит с местными жителями.

Сэмми вытащил свою навороченную камеру, чтобы снимать красоты польской глубинки и общение Сэма с земляками, о которых я ему рассказывала.

Я в седьмой раз ехала по этим краям, и меня переполняла любовь к этой земле, которую покинули мои предки. Пейзажи были потрясающими. Узкие полоски весенних полей напоминали мятное мороженое. Все, что я узнала за время своих поездок, омрачало любовь к пышной красоте польской земли. Я знала, что земля эта хранит темную историю – и останки множества убитых родственников. Слои тишины, как швы в шахте, защищали убийц и скрывали преступления, в которые не хотелось верить.

Сэм беседовал с Дереком по-польски. Мы достигли его земель, где он когда-то знал каждый поворот и ухаб на дороге. Но здесь развернулось активное строительство. Появились новые дома и офисные здания. Новые дороги прорезали территорию знакомых ферм. Мысленная карта Сэма не вмещала дополнений – новые дома заслонили старинные дома и амбары, построенные из леса Раковских.

Мы пересекли дорогу – Сэм думал, что здесь нужно было повернуть, но Дереку сказал об этом, когда мы уже проехали поворот. Пришлось разворачиваться и маневрировать. Потом это повторилось снова – Сэм указал поворот, когда было уже поздно. Снова пришлось разворачиваться.

Мы поехали дальше.

– Право, право, – сказал Сэм, но через какое-то время добавил: – Я хотел сказать, лево, лево.

Дерек съехал на обочину дороги, чуть не оказавшись в глубоком кювете. Музыку он выключил и тяжело вздохнул.

По старой привычке, я думала, Сэм с легкостью найдет ферму Содо – ведь он всегда обладал потрясающим чувством направления и прекрасно ориентировался. Впрочем, было несправедливо рассчитывать, что он вспомнит все и сейчас, спустя шестнадцать лет после нашей последней поездки.

Но и Сэм ожидал от себя того же. Сейчас он явно был подавлен.

– Забудьте, – махнул рукой он. – Можем не ехать.

– Нет, – возразила я. – Мы обязательно их найдем.

Мы выехали на дорогу, и Сэму показалось, что он ее узнал. Но дорогу перегораживали высокие металлические ворота.

– Мы ошиблись, Сэм, – сказала я. – У них никогда не было ничего подобного. Может быть, Гося нам поможет – она спросит дорогу.

Я вручила ей фотографию Содо.

Сэм не успел ничего сказать, как Гося выскочила из машины и подошла к воротам. У ворот стоял мужчина со сворой яростно лаявших собак. Гося крикнула, чтобы он ее услышал и показала фотографию. Мужчина нахмурился и пристально посмотрел на нашу машину. Он сказал, что ничего не знает и нам здесь нечего делать.

– Не поедем никуда, – снова повторил Сэм.

Это было так непохоже на него! Наверное, простуда оказалась более серьезной.

В следующем месте ворот не было. Гося показала фотографию пожилой женщине, а потом поспешила к машине. Женщина хотела поговорить с Сэмом.

Сэм неловко выбрался из машины. Он выглядел на свой возраст. Но стоило ему заговорить с той женщиной, как он выпрямился. Он ожил на глазах. Они обнялись. Она положила голову ему на плечо. Он придвинулся ближе.

– Видишь, как он разговаривает с людьми? – сказала я Сэмми. – Здесь он становится другим человеком.

Сэмми опустил стекло и направил на них камеру.

– Я должен это снять.

Затвор щелкнул. Момент близости был зафиксирован.

Прошло несколько минут. Они продолжали разговаривать, и Сэм не спешил уходить.

Гося сказала, что эта женщина только что потеряла мужа – того самого человека с фотографии.

– Ох, – вздохнула я. – Это вдова Содо. Нам надо подойти.

Я подхватила диктофон и подошла поближе. Гося последовала за мной.

Сэм рассказал женщине, что несколько раз приезжал на ферму Содо. Погибшие здесь во время войны были его родственниками. Женщина кивнула.

– Они должны были выжить, – сказал она, – все они. Но их всех убили…

Я ушам своим не верила. О евреях сожалели лишь те, кто их прятал.

В машину Сэм вернулся другим человеком. Он постарался утешить вдову Содо – его друг умер в возрасте 83 лет от рака легких. Вдова вспомнила его и его родных. И поездка неожиданно обрела смысл.

– Мне кажется, когда мы впервые увидели Содо в 1991 году, он жил на ферме, – сказала я.

– Да, – кивнул Сэм, – но она сказала, что они жили здесь с шестидесятых годов.

Неудивительно, что его племянница так удивилась, увидев, как он беседовал с журналистами. Он не сказал племяннице и другим родственникам, что будет давать интервью прямо на месте событий.

Здесь столько секретов…

Узнав у вдовы Содо дорогу, водитель направился прямо на семейную ферму. Мы подъехали, но Сэм места не узнал.

– Нет, нет, это не здесь, – твердил он. – Я же был здесь прежде…

Гося выбралась из машины и показала фотографию Содо женщине, которая стояла во дворе. Та сказала, что это ее дядя, а она – Данута Содо Огорек. Она подошла к машине и заглянула внутрь.

– Я знаю вас, пан Раковский! Вы были здесь много раз.

– Сэм, это она! – воскликнула я. – Мы ее нашли. Это та женщина с мальчиком!

Сэм вышел из машины, и они обнялись. Она пригласила нас в новый дом – они с мужем построили его на месте подъездной дорожки – наверное, это и смутило Сэма. За чаем с печеньем Данута вспоминала наши прежние приезды. Я не видела ее двадцать лет, но мы болтали как старые друзья.

– Помню, как вы были поражены, когда ваш дядя давал интервью, – с улыбкой сказала я.

– Я тоже помню, – ответила она. – Я помню все – и вас тоже.

Я представила своего мужа, и она разрешила ему фотографировать.

Мы говорили о нашей первой поездке, когда этот прекрасный человек Содо сказал, что произошедшее на ферме было «трагедией для вашей семьи и для моей тоже».

– Он даже не жил здесь, и я не понимала, почему он сюда приехал, – Данута говорила почти раздраженно.

Я спросила, почему Содо был так неразговорчив. Она пожала плечами и отвернулась, сказав, что теперь это не важно.

С помощью Госи я спросила, как семья Дула добралась сюда до убежища.

Данута объяснила, что ее дед доставлял материю для магазина Дула.

– Они были нашими друзьями…

– Очень смелый человек, – сказал Сэмми.

– Никого не наказали, верно? – спросила я, вспомнив, что Майдецкий говорил о расследовании.

Данута ответила, что ничего не знает.

Сэм повернулся к Госе и объяснил по-английски.

– Это очень сложная история. Они полтора года прятали моих родственников, но их убили и похоронили в подвале. Я забрал часть останков и в чемодане перевез в Америку.

Я снова обратилась к Дануте.

– Когда вы учились в школе, вам говорили, что вы прятали евреев?

– Нет, она говорила не так, – перебил меня Сэм. – Она говорила, что ее дразнили за это.

Я повернулась к нему и тихо сказала:

– Сэм, пусть она сама ответит. Я хочу услышать, что она помнит.

– Когда я училась школе, одноклассники говорили, что в нашем саду в земле евреи. Евреи в саду. Их убили, и теперь они в земле. Я пришла домой и спросила у отца, а он ответил, что евреи здесь прятались, но больше их нет. Их забрали из сада. А когда я стану старше, он мне все расскажет. Но он так никогда и не рассказал. Мама умерла, когда мне было девять, а отец – когда мне было восемнадцать.

Данута считала, что родственники оберегали ребенка от страшной правды. Отец так никогда и не сказал, кого именно прятал. И когда одноклассники называли ее Дула, она не знала, что это фамилия погибших евреев. Отец сказал ей, что в семье было две дочери и сын.

– Папа говорил, что был влюблен в одну из девушек.

Дед Дануты, Казимеж Содо, построил землянку, «темницу под соломой», где семья Дула пряталась с осени 1942-го до весны 1944-го.

– Бабушка готовила в больших чайниках и по ночам носила им еду.

Когда в дом приходили соседи, они всегда спрашивали: «Почему ты так много готовишь?», а она отвечала: «Чтобы надолго хватило». Во время войны еды было мало, и это вызывало подозрения.

– Когда фронт приблизился и все ждали освобождения, евреи стали выходить по ночам, чтобы подышать воздухом. Мне жаль, но наши соседи свистели на них.

Убийц Данута назвала польскими партизанами. За долгие годы я встречалась со многими поляками, но только те, кто прятал евреев – Содо, Пабисы, дочь Радзишевского и бывший командир партизанского отряда Августин Вацлав, осмелились сказать об этом вслух. Они нарушили кодекс молчания, сложившийся в Польше.

– Мы все знали, что это были не немцы. Отец сказал, что они сильно избили деда Казимежа. Они всех убили и заставили его вырыть яму и сложить тела в могилу. Они и его столкнули на эти тела. Они говорили, что похоронят его заживо.

Для деда это стало тяжелым психологическим ударом, от которого он так и не оправился и вскоре умер.

Данута все так хорошо знала по разговорам с дядей после съемок 1997 года. И она собрала воедино все воспоминания по обрывкам рассказов отца.

Отец редко говорил об этом, потому что соседи всегда косились на их семью. Отец пытался ее защитить, но настроения крестьян со временем не менялись.

– Они злились на бабушку, деда и родителей, – рассказывала Данута. – Они обвиняли нас в том, что мы подвергли опасности всю деревню – ведь немцы могли убить всех, если бы узнали, что здесь прячутся евреи.

Как же местные жители отреагировали на съемку?

Они болтали об этом много лет. Каждый раз, когда семья покупала трактор или что-то строила, соседи говорили, что это делается на деньги убитых евреев – или евреев, приехавших из Америки. То есть на наши деньги.

– Как ужасно это было для вас, – сказала я.

– Я не обращаю внимания. Все равно я с ними не разговариваю, – ответила Данута, поворачиваясь к мужу. – Теперь мой муж занимается строительством, и мне больше не нужно думать о деньгах.

– А как это повлияло на вашего сына?

– Когда Доминик был маленьким, над ним тоже смеялись. Но после той съемки я рассказала ему о том, что здесь случилось. Он так гордился этим! Я помню, как он написал целое сочинение на конкурс – и не скрыл, что убийцами были поляки. Но ему никто не поверил, даже учителя.

Данута не обращала внимания на слухи и сплетни. Она гордилась поступком деда – как сказал журналист из съемочной группы ее сыну, он совершил очень хороший поступок. Силы Данута черпала в своей католической вере.

– Я глубоко верующий человек, и такие вещи для меня важны, – сказала она. – Это очевидно. Те евреи, ваши родственники, они всего лишь хотели жить.

От ее слов я вздрогнула. Никто еще не говорил такого – никто из старых друзей Сэма и других людей, с которыми мы встречались. Очень печально, что многим евреям приходилось прятаться в грязных землянках, шалашах, подвалах, под амбарами, за печами – и они все равно не выжили. Но мы снова и снова видели, как те, кто жил здесь поколениями, просто пожимали плечами, отмахиваясь от этих убийств. В горле у меня встал комок.

Сэм по-польски беседовал с мужем Дануты. Он вспоминал поездку 2001 года, когда ему помогли выкопать кости семьи Дула.

Данута и ее муж смотрели на него с нежностью, словно на дорогого родственника.

– Я спрашивала людей о нем, – улыбнулась Данута. – Спрашивала, знают ли они, как дела у пана Сэма. Я очень рада его видеть.

Тепло ее кухни напомнило мне не о преступлении, свершившемся более семидесяти лет назад, а о том, как ее дядя встретил нас в самый первый раз. Его искренность и благодарность Сэма за поступок его семьи помогли создать связь, которая пережила его самого. Данута понимала всю важность сохранения мрачной и печальной истории, связанной с ее фермой. Мы по-настоящему сблизились, несмотря на то что соседи постоянно упрекали семью за бескорыстную доброту.

Общество очень жестоко отнеслось к семье Дануты: преследованию и презрению за попытку спасти пять жизней подверглись не только дед и бабушка, но и три следующих поколения. Но Данута не обращала на это внимания. Она считала, что все это больше говорит о людях, чем о ее семье.

Данута с мужем жили на этой ферме, никогда не забывая о могилах семьи Дула. Они и дом построили на новом месте из-за расположения могил. Данута сказала, что они хотели поставить памятный знак на месте захоронения, но Сэм отказался, чтобы это не привлекло вандалов.

– Пан Сэм сказал, что мы не должны ничего делать и устанавливать – нужно просто помнить о том, что здесь произошло.

Сэм медленно кивнул.

Настало время уходить.

– Я подожду вас в машине, – сказал Сэм.

Он знал, куда мы хотим пойти.

Под холодным моросящим дождиком Данута проводила нас с мужем к месту захоронения семьи Дула. У нее постоянно болела спина от тяжелой крестьянской работы, поэтому шла она медленно, прихрамывая. Она подвела нас к небольшому холмику в окружении плодовых деревьев. Деревья, окутанные туманом, были в полном цвету. Стволы деревьев были побелены – так в Польше защищают их от вредителей. И сейчас они напоминали белые колонны, стройных стражей могил.

Место захоронения меня удивило. Мне казалось, все будет более знакомым, но ферма постоянно менялась. В первый раз здесь висели табачные листья – но уже много лет табак здесь не выращивали.

Я огляделась, чтобы найти маленький камешек и положить его на могилу, как это принято у евреев, но нашла лишь комки засохшей глины. Впрочем, они тоже могут подойти. Склонив голову, я кинула на мужа извиняющийся взгляд – я не хотела, чтобы его знакомство с Польшей вышло таким мрачным. Он пошарил в карманах и нашел ермолку, чтобы покрыть голову. Мы прочли кадиш, еврейскую поминальную молитву:

– Yitgadal v’yitkadash sh’mei raba…

Слезы текли у меня по щекам. Я обернулась на Дануту, и она кивнула мне с теплой улыбкой.

Моросящий дождик превратился в настоящий ливень. Я знала, что в машине нас ждет Сэм и, наверное, уже злится. Он разобрался со своими эмоциями, связанными с этим местом. Он отдал дань уважения умершим и даже рискнул нарваться на неприятности, вывозя кости из страны. Теперь он точно знал, что правильно поступил, сохранив память об убитых родственниках.

Данута проводила нас с Сэмми к машине. Я повернулась к ней:

– Скажите, что вы думаете о том, что Сэм столько раз возвращался сюда? И я тоже… Вы не находите это странным?

Удивление мелькнуло в карих глазах Дануты.

– Ну конечно же, вы возвращаетесь. А почему бы и нет? Ведь здесь лежат ваши родственники.

Я вздрогнула. Больше я не была чужой и пришлой. Эта земля и эти истории стали частью меня.

* * *

Я не могла еще раз не попытаться использовать присутствие Сэма, чтобы убедить заговорить тех, кто наверняка знал что-то о судьбе Хены.

Мы остановили машину возле старого дома Гучи. Теперь их красивый кирпичный дом не выделялся на фоне других. Мы постучали, но никто не открыл. Через какое-то время к двери подошел муж старшей дочери Гучи, доктор Анджей Анельский. Он узнал Сэма и пригласил нас войти. Дом потерял тот лоск, который меня когда-то поразил. В застекленных шкафах по-прежнему стояли хрустальные бокалы и безделушки, но роскошь ушла – теперь это был просто дом, где живут пожилые люди.

Гуча умер семь лет назад – ему было девяносто восемь лет. Его дочь Янина, жена нашего хозяина, умерла два года назад. Их дочь Моника, которая много лет назад показывала мне свою коллекцию, посвященную «Битлз», стала учительницей и все еще живет здесь.

Наша переводчица Гося отправилась на поиски другой дочери Гучи, Марии. Она постучалась в другую квартиру в том же доме и попросила соседей по улице передать ей, что приехал Сэм.

Анджей сказал, что Мария, наверное, ушла к парикмахеру – на звонки на мобильный она тоже не отвечает. Хотя Сэм сидел рядом, я спросила у Анджея, что семья думает о его приездах.

– Он был другом моего тестя. До войны у них было общее дело. Они дружили, мой тесть Войцех Гуча и пан Самуэль. Он всегда был рад видеть пана Самуэля. У них были общие воспоминания.

– Вы знаете, что произошло с лесопилкой?

– Тесть говорил, что во время войны немцы вывезли весь лес, а потом предприятие стало государственным.

Сэм спросил, откуда Анджей. Оказалось, что он вырос в соседнем городке Скальбмеж.

Сэм мгновенно забыл о своей холодности и возрасте. Он погрузился в воспоминания о процветающем семейном бизнесе.

– У нас там был склад. Рядом с вокзалом.

– Да, – кивнул Анджей. – Это недалеко отсюда, километров десять. Но в Скальбмеж поезда больше не ходят.

Сэм спросил, что стало с сахарным заводом. Теперь там располагается торговый центр.

А Гося тем временем просматривала список контактов и телефонов, составленных за время наших прежних визитов. Она позвонила невестке Майдецкого, которая все еще жила в том доме рядом с фермой Содо, куда мы ходили посмотреть на семейный стол Сэма. Та женщина сказала, что очень хорошо помнит Самуэля Раковского, но сейчас плохо себя чувствует и не может нас принять.

– Забавно, – сказала она, – но у нас все еще сохранился старый обеденный стол пана Самуэля.

И тут вошла Мария, та самая, что много лет назад встречала Сэма в ярком красном платье. Теперь ей было восемьдесят лет, но на губах поблескивала ярко-розовая помада, а светлые волосы были красиво уложены. Она вбежала в комнату, почти задыхаясь.

– Ты ходила за покупками или в церковь? – шутливо спросил Сэм. Глаза у него блестели, а щеки слегка покраснели. – Мне всегда хотелось увидеть тебя, когда я приезжал в город.

У меня отвисла челюсть. Да он флиртует!!!

– Я была у парикмахера, – ответила Мария, – но в окно увидела, что кто-то стучится в мою дверь. И я пришла.

Мой муж хотел сфотографировать ее с Сэмом. Мария отвернулась.

– Я не люблю фотографироваться…

Гося мгновенно заверила ее, что выглядит она прекрасно, а Сэм был влюблен в нее, когда ему было четырнадцать. От этих слов Мария мгновенно превратилась в настоящую кокетку.

– Правда? – спросила она, словно это стало для нее неожиданностью. – Я помню, что у меня было два мальчика, Раковский и еще один, как бишь его звали?

– Самуэль Банах, и он был на три года меня младше, – ответил Сэм.

– Да, Банах, помню, помню… Вы были двоюродными братьями. Но ты точно помнишь, что был влюблен в меня? Потому что жениться мне предлагал только Банах. И мой дядя хотел, чтобы я вышла за него. Он жив?

Я рассмеялась. Мария дразнила Сэма, напоминая об очень красивом кузене. Вся сцена напомнила мне встречу выпускников, когда люди совершенно по-новому воспринимают романтические истории одноклассников. Конечно, за это время произошли такие катастрофические события, что все, о чем сейчас говорила Мария, стало абсолютно невозможно. Но как же приятно было Сэму, который неоднократно становился свидетелем радостных встреч давних знакомых в Израиле, Огайо и Флориде, вернуться в прошлое – встретиться не только с друзьями по концлагерям.

Мария и Сэм сидели на диване, погрузившись в воспоминания юности. Тогда Сэм с отцом часто бывал в доме Марии в Загоржице. Семья Марии жила с ее тетушкой и дядей. Дядя был деловым партнером отца Сэма по лесоторговле. Сэм много раз бывал в этом доме. Дом располагался совсем рядом с местом, где позже скрывалась семья Роженек. Во время войны Мария играла с их дочерью, и они много смеялись. Раньше Мария говорила Сэму, что есть секрет, которым она не может поделиться. Мы много раз приезжали в этот дом, и Сэм умолял рассказать ему хоть что-то, что могло указать на местонахождение Хены, но безрезультатно.

Хотя Сэм утверждал, что не собирается расспрашивать о Хене, но все же спросил у Марии.

– А ты помнишь Радзишевских из Загоржице?

– Нет, я не могу помнить Радзишевских из Загоржице.

Мария говорила о семье, в чьем доме играла в детстве. По какой-то причине она решила ничего больше не говорить – и даже отказаться от ценного воспоминания, которым поделилась раньше.

– Я никогда не говорила, что играла и смеялась с дочерью той семьи, – сказала она, а потом повернулась и рявкнула на моего мужа: – Пожалуйста, скажите ему, что я слишком стара для фотографий. Когда меня кто-то фотографирует, я получаюсь отвратительно!

– Но вы прекрасно выглядите! – возразила Гося.

Настроение Марии тут же сменилось.

– Я унаследовала это от отца. В нашей семье все живут долго. Когда отец умер, он был таким красивым.

– А вы помните, что говорил ваш отец, когда Сэм стал приезжать снова и снова?

Мария лучезарно улыбнулась.

– Они были добрыми друзьями. И сейчас, когда я узнала, что вы приехали, то велела парикмахеру поторопиться, чтобы увидеться с вами.

Я пыталась разобраться в реакциях Марии. Она явно была рада видеть Сэма, но даже в столь преклонном возрасте не подтвердила того, что говорила раньше о своей подруге по играм во время войны.

Уезжая из дома Гучи, я поняла, что они так и не захотели понять огорчения Сэма из-за их нежелания помочь ему в поисках Хены. Он не мог давить на них сильнее, не рискуя разрушить и без того хрупкие отношения. Почему бы не помочь золотому мальчику города найти свою давно потерянную двоюродную сестру? Они действительно ничего не помнили? Или им не было до этого дела? Или табу на эту тему было сильнее всего, даже сочувствия к старику? Чего они боялись?

Позже я поняла, что подобные настроения были очень широко распространены. Своеобразный «заговор молчания» вокруг польско-еврейских отношений при коммунизме воздвиг непреодолимую стену памяти, возникшую из-за печальных событий и постоянного подавления любого обсуждения этой проблемы^8. Говорить об этом было не принято. Как сказал мне один польский ученый, знакомый с ситуацией: «Может быть, они и хотели бы помочь, но инстинкт заставляет их защищать свое общество. То, что некоторые начинали говорить, а затем умолкали, заставляет меня предположить, что существует некая саморегулирующаяся вербальная или невербальная солидарность, заставляющая молчать, а не говорить. Как говорят этнографы, “источник” открыт лишь наполовину»9.

В Кракове мы пораньше поужинали с Сэмом, которому вечером предстояло выступить перед сотнями участников Марша жизни в Плашове, где находился его первый концлагерь. Сильный кашель Сэма меня беспокоил. Я посоветовала ему отдохнуть и не выступать.

– Нет, нет! – воскликнул он. – Я не могу так поступить. Я – живой свидетель, и им нужно меня услышать.

Мы с Сэмми были совершенно без сил. Я уже бывала в Плашове с Сэмом, поэтому мы вернулись к себе в отель. А там я получила электронное письмо от жены Сэма, Валлы, из Флориды. Валла беспокоилась из-за бронхита Сэма. «Я ненавижу Польшу! – писала она, хотя и знала, что Сэм сможет прочесть это письмо – ведь написано оно было с их общего аккаунта. – Его туда тянет как магнитом, а здоровье уже давно не то!» «Состояние его улучшилось, – ответила я. – Мы прекрасно провели день и встретились с замечательными людьми. Ты права, магнит действительно очень силен!»

Размышляя о событиях дня, я вспоминала, как местные говорили о возможности романтических союзов между поляками и евреями в довоенные времена. Казалось, они забыли, что подобные отношения были под запретом тогда и до сих пор не приветствуются. Но дочь Гучи, Мария, откровенно флиртовала с Сэмом и во время наших прежних визитов, и сегодня. Она даже заявила, что дядя хотел, чтобы она вышла замуж – правда, не за Сэма, но за его двоюродного брата. Возможно, все это говорилось для того, чтобы продемонстрировать симпатию к евреям? Данута тоже говорила, что ее отец был влюблен в одну из дочерей Дулы. А пани Лущиньская, в девичестве Радзишевская, говорила, что отец писал ей в Германию о Давиде, еврее, которого он прятал, и считал его подходящим женихом для дочери. Все это никак не согласовывалось со словами чиновницы из Казимежи, которая утверждала, что подобной смешанной семье было бы слишком тяжело, а то и невозможно жить здесь. Возможно, когда евреи исчезли, местная монокультура стала воспринимать романтические отношения с ними не как нечто запретное, а как что-то экзотическое?

Самым приятным в этой поездке было то, что Данута связала меня со своим сыном, Домиником. Он покинул ферму, поступил в университет и стал инженером. Сейчас он работал на алюминиевом заводе на востоке Польши. Я написала ему, и он тепло мне ответил. Он помнил нашу встречу во время съемок программы на семейной ферме. Доминик был рад моему письму. Он очень гордился тем, что его семья сделала для спасения семьи Дула. Он писал, что в детстве, узнав о произошедшем с этой семьей, попытался выяснить обстоятельства их убийства.

«Но найти информацию оказалось очень трудно, – писал он. – Хотя я изучил все источники в Интернете, архивные документы и книги, но эта тема в Польше остается под запретом. Много лет никто не говорил об этом официально. Для меня очень важно никогда не забывать об этом, хотя история очень трагическая. Об этом знают все мои близкие, и я навсегда сохраню память об этом».

Я ответила, что мне очень жаль, что его семья пострадала, пытаясь спасти моих родственников.

«Я помню только один случай, когда меня дразнили и смеялись надо мной, но мама не раз попадала в такие ситуации, – ответил Доминик. – И у моего деда были очень серьезные проблемы в течение многих лет. Жители нашей деревни были очень недовольны тем, что он осмелился помочь. Убийцы ваших родных убили и моего прадеда [пережитый шок привел к его преждевременной смерти]. После войны их судили и вынесли смертный приговор, но через несколько лет они вышли из тюрьмы: в Польше была объявлена амнистия».

Это было неожиданно! Майдецкий вскользь упоминал о судах, но Доминик писал гораздо более определенно.

Доминик писал, что судьба его семьи изменилась – как изменились и времена: «Мне кажется, что сейчас люди думают иначе и гораздо больше понимают».

Мне оставалось лишь надеяться, что так оно и есть.

Глава 12. Лжепартизаны

Казимежа-Велька, Польша, 2017 год

Сэм был не единственным выжившим, кто регулярно возвращался в Казимежу-Вельку и напоминал местным жителям об их исчезнувших еврейских соседях. Рэй Фишлер находился в концлагере Плашов. Там он сделал вид, что умеет шить – и может шить нацистскую форму. Это помогло ему выжить – единственному из шестерых братьев и сестер. После войны ему удалось создать успешный бизнес в Соединенных Штатах – как и Сэму. И, как и Сэм, он стал регулярно возвращаться в родной город.

Рэй и Сэм были настоящими оптимистами, но воспринимали свой опыт по-разному. Рэй был настоящим поэтом. Он помнил цвета, звуки, запахи. Сэм воспринимал воспоминания как инженер. Он помнил поступки – например, как шел в марше смерти рядом с обычными поляками.

Рэй вспоминал, как битком набитый товарный вагон остановился на железнодорожном переезде. Сквозь щель в стенке вагона он увидел польскую пару, прогуливающуюся под руку и наслаждающуюся теплым весенним днем: «Тогда я подумал: “Как такое может быть? Другие люди живут совершенно обычной жизнью”».

Эту историю Рэй рассказал на встрече бывших заключенных в Заксенхаузене в 1995 году. Они с Сэмом и женами присутствовали на этой встрече. Заксенхаузен был последним концлагерем Сэма. Когда мы организовывали эту поездку, Сэм шутил, что любой отель будет находиться в двух шагах от его первого места в этом городе.

Я приехала в Заксенхаузен. Сэма и Валлу я нашла в зале среди других бывших узников со всех концов Европы.

– Рад, что ты приехала, – обнял меня Сэм и сразу же пошел общаться со своими друзьями.

Атмосфера напоминала встречу одноклассников или однополчан. Но эти люди были солагерниками – и сумели выжить в тяжелейших условиях.

Дружба Рэя и Сэма основывалась на общей любви к родному городу. Рэй постоянно ездил в Казимежу и произвел глубокое впечатление на местного пенсионера по имени Тадеуш Кóзел. После встреч с Рэем Козел так заинтересовался историей местных евреев, что в 2017 году написал книгу о «мартирологе и холокосте» евреев в Казимеже-Вельке^1. Козел поговорил со множеством пожилых местных жителей, которые помнили истребление еврейского населения. Через месяц после нашего возвращения из Польши Доминик прислал мне книжку, где я нашла новую информацию о произошедшем на ферме его семьи. Я сразу же взялась за польский текст, стремясь разобраться во всем.

Психологи, антропологи и социологи изучали надежность памяти и селективных воспоминаний, а также влияние травмы. Историки долгое время отвергали воспоминания свидетелей и выживших, считая их субъективными и искаженными. Но журналисты и судьи полагаются на показания свидетелей при наличии доказательств. Таких показаний бывает достаточно, чтобы отправить подозреваемых в тюрьму или разрушить репутацию. Роль Козела в стране, которая не проявляла ни малейшего интереса к этим историческим событиям, трудно переоценить. Он – единственный, кто собрал показания свидетелей убийства семьи Дула, и он сделал это как человек искренний и беспристрастный. Его рассказы и оценки были лишены строгости и объективности ученого, но для меня стали фрагментами головоломки, далекой от завершения.

Я сразу же отправила книгу Козела Сэму, и тот прочел ее в один присест.

– Что скажешь, Сэм? – спросила я.

– Он рассказал о том, что случилось с другими людьми, но я об этом уже знал. А мой дом называют последним сохранившимся в городе еврейским домом.

– А про семью Дула там что-то есть?

– Ничего нового. Мы все это уже знаем.

Но я хотела знать наверняка. Сэму уже исполнилось девяносто два года, и он постоянно отметал новую информацию, о которой я узнавала лишь позже.

На следующий день зазвонил мой мобильный. Я переключилась на видеозвонок, чтобы не только слышать, но и видеть собеседника.

– Здесь есть кое-что интересное, – сказал Сэм, покачиваясь в кресле. За его спиной на стене висели старые фотографии его самого и его родных в Польше. – Мы этого не знали. Один человек рассказал ему, что после убийства пришла польская полиция и забрала тела из могилы.

– Там же было какое-то расследование, и это совпадает со словами Доминика. Он писал, что был суд, но позже убийц освободили по амнистии.

Я сообщила, что оплатила перевод книги.

– Я ее уже прочел.

– Я знаю, – хмыкнула я. – Но мне нужно точно знать, что там написано.

К счастью, за долгие годы вращения в бостонском научном сообществе у меня появились друзья, владеющие польским языком, и одна женщина жила всего в двух кварталах от меня в Кембридже. Именно она занималась моим запросом в Международный комитет Красного Креста. Регина Свацка родилась в Польше и работала в Красном Кресте. Это она прислала мне письмо о том, что никаких следов Хены найти не удалось. Регина всю жизнь занималась подготовкой тех, кто впоследствии работал в самых горячих точках планеты. Она познакомила меня со своим сыном – он учился в Массачусетсе, потом поступил в университет в Канаде и прекрасно владел английским. Он живо интересовался еврейской историей и холокостом в Польше. И я попросила его перевести для меня книгу Козела.

Пшемек Свацка согласился, причем довольно эмоционально.

– Переводить книгу было довольно трудно, потому что свидетели говорят на архаичном языке. Так говорят в глубинке. Но их рассказы ужасны. Я хорошо знаю эту историю, но выпустить такую книгу в Польше – это нечто особенное!

Козел не был ни ученым, ни исследователем. Скорее его можно было назвать краеведом, интересующимся историей родного города. Он не пожалел времени на то, чтобы собрать рассказы живых свидетелей уничтожения польского населения. Козел не скрывал, что его книга «фрагментарна и затрагивает лишь некоторые факторы очень сложных аспектов еврейского общества. Но это последняя возможность завершить работу в меру моих сил и средств»2.

Он постарался собрать информацию о том, что произошло с евреями Казимежи, и это важное дополнение истории родного города моей семьи. Козел пишет, что, по данным местной еврейской общины (Сэм некогда сам вел эти списки), в 1942 году в городе проживало 530 евреев. Судя по показаниям выживших и другим документам, пережить войну удалось лишь двадцати двум. Из Михова 186 человек доставили в Белжец, а через неделю нацисты расстреляли 210 евреев в Слоновице. Козел описывает убийства шестидесяти пяти человек. Судьба шестидесяти девяти осталась неизвестной^3.

Вступление к книге, где Козел описывает тысячелетнюю еврейскую историю, менее достоверно и объективно.

«Где бы ни появились евреи, их народ считали виновным в убийстве Христа. Эти настроения поддерживались католической и протестантской церковью, что не способствовало популярности евреев среди местного населения. Их свободы постоянно ограничивались, и они подвергались преследованию».

Козел продолжает: «Делались многочисленные попытки ограничить род их занятий с разными результатами». Он приводит слова местной жительницы, которая в семейных мемуарах пишет: «Мы избавились от евреев-трактирщиков и передали трактиры католикам. Но какой же ужас начался! Каждый трактирщик стал пьяницей, а трактиры стали еще более аморальными заведениями – еще хуже, чем при евреях»4.

Я позвонила Сэму и спросила, насколько точно Козел описывает историю польских евреев.

– Он оправдывает все происходящее, полагаясь на версию о том, что евреи убили Христа, – сказала я.

– Это неважно, – отмахнулся Сэм.

– Что ты хочешь сказать? – удивилась я. – Каждый, кто это прочтет, ему поверит!

– Ты видела, что он пишет о моем доме? И о синагоге и микве? И не только! Он пишет о лавках на главной улице! Он собрал много информации о нашей общине в годы войны и перечислил все наши предприятия.

– Да, это хорошо. Но он явно обеляет действия поляков и их роль в холокосте.

И действительно, Козел пишет: «Люди часто испытывали очень негативные чувства по отношению к еврейской общине. Вторая мировая война и экстремальные антисемитские законы, введенные немецкими оккупантами и приведшие к холокосту еврейского населения, стали триггером. Печально, что все это происходило на польской земле, но я хочу подчеркнуть, что делалось это не поляками»5.

По его жесткой позиции трудно понять, влиял ли он на своих собеседников или они отражали общую точку зрения. Но Козел постоянно называет членов подполья, участвовавших в убийствах евреев, лжепартизанами или так называемыми партизанами.

Но для меня важнее всего были разговоры автора с местными жителями об убийстве семьи Дула на ферме Содо.

Подробнее всего об этом рассказал некий Тадеуш Новак, девяностодвухлетний старик. Он заявил, что в мае 1944 года бежал из германского трудового лагеря.

«Нас отправили в Витово, но немцы часто брали кого-то из нас для участия в их действиях (уничтожении). Мы работали целую неделю. По воскресеньям нас отпускали по домам, но к утру понедельника мы должны были быть на месте. Я сбежал и спрятался»6.

Новак спал у себя дома, когда тетя разбудила его и сказала, что в деревне что-то происходит. Слышались выстрелы. Испугавшись, что его найдут, Новак выскочил из дома и всю ночь прятался в зарослях шиповника. Утром он увидел, как мимо идет сосед. Он спросил, что произошло. Сосед рассказал, что на ферме Содо застрелили евреев, – там пряталась семья Дула из пяти человек.

«Ночью в деревню пришли какие-то люди. Они объявили себя партизанами, вывели евреев из амбара и убили их: родителей, двух дочерей и сына – пять человек, всю семью».

Новак рассказал, что польская полиция расследовала это дело. Тела извлекли из могил и разложили на поле. Потом польский полицейский приказал вернуть тела в «картофельную яму».

Новак вспоминал, что его младший брат часто бывал на ферме, где отец семейства отмерял картофельный суп для собак, что вызывало подозрения. Евреи прятались в землянке в амбаре. Новаку показалось странным, что в многолюдной деревне, где дома стояли очень близко друг к другу, никто раньше этого не заметил.

Мотив грабежа Новак отмел сразу же.

«Убийцы явно ничего не получили. Если у этой семьи были какие-то деньги, они явно не хранили их при себе, но оставили доверенным людям или хорошо их спрятали».

«Бандиты, которые убили евреев, назвались партизанами, но это не могло быть правдой, потому что настоящие партизаны так не поступали». Новак подтвердил, что убийцы были поляками, но не партизанами. «Они явно были из соседней деревни. Если бы они жили дальше, то никак не могли узнать, что евреи живут здесь». Новак никак не подтвердил мнение Содо о том, что местонахождение евреев убийцам выдал кто-то из местных жителей.

Но он заявил, что после войны некоторых бандитов «приговорили к длительным срокам заключения, хотя никто не знал, за что именно. Я не могу понять, как человек может так поступить с другим человеком. Ну ладно, немец, он враг. Но поляк с поляком?! Да, эти люди были евреями, но они жили в Польше, мы хорошо их знали и ходили в их лавки в Казимеже».

Редкое признание, что евреи в Польше не были «поляками еврейской национальности». Как всегда с гордостью говорил Сэм, они были настоящими поляками.

Козел также поговорил со Стефаном «Вилком» (Волком) Грудней, восьмидесяти девяти лет.

Вилк сказал, что был членом подпольной крестьянской организации – той самой, которой командовал наш знакомый Августин Вацлав. «Однажды я шел в Страдлице, где размещался наш отряд под командованием Стефана Бьелы, и узнал об убийстве семьи Дула». Вилк сказал, что те, кто убил евреев, прятавшихся на ферме Содо, «притворялись партизанами, но это неправда». Вилк, как и Новак, беседовал с Козелом в 2014 году. И слова обоих противоречили формирующемуся в стране правому политическому нарративу.

«Когда я думаю о тех временах, то понимаю, что поляки могли сделать для евреев гораздо больше»7.

Автор, который рос после войны, не согласился со своим собеседником: «Некоторые обвиняют нас, поляков, что мы слишком мало сделали для спасения евреев в годы войны. Но что еще мы могли сделать? Деда моей жены, жившего в другой части страны, в 1943 году расстреляли за помощь евреям. Наши жизни, жизнь наших близких, соседей и совершенно незнакомых людей… постоянно подвергались опасности». Впрочем, Козел подтвердил, что случаи убийств евреев поляками повсеместно замалчивались. «Я знаю эту историю и знаю, что люди весьма неохотно говорят об этом. Не знаю почему… Может быть, из какой-то глупой ревности… Люди с готовностью забыли об убийствах и погромах и простили тех, кто в этом участвовал. Они гораздо хуже отнеслись к тем, кто рисковал своей жизнью ради спасения других людей. Но, пожалуй, так могут вести себя только поляки»8.

Козел явно не мог смириться с этой историей. Его книга изобилует упоминаниями «лжепартизан» и «тех, кто притворялся партизанами» – явно в угоду мнению местных жителей.

Но я обратила внимание на то, что Новак упоминал о наших визитах на ферму Содо. Он сказал Козелу, что семья Содо была справедливо подвергнута остракизму – ведь они подвергли опасности жизнь всех жителей деревни, спрятав у себя евреев. Но сам он симпатизировал семье Содо – особенно за то, в каком положении они остались после нашего визита. «Около десяти лет назад сюда приезжали какие-то евреи. Они расспрашивали обо всем, а потом забрали фотографии и уехали, а несчастная семья так и осталась погребенной на прежнем месте без надгробия и памятника»9.

Удивительно, подумала я, Сэм вернулся в Казимежу как местный житель, но его сочли каким-то евреем, пытающимся чего-то добиться от семьи Содо. Новак считал, что мы должны были перенести останки семьи Дула, после того как польская полиция вернула их на прежнее место. Почему же следствие не произвело эксгумации останков и не перенесло их в более достойное место?

Подобная близорукость просто поразительна!

Несмотря ни на что, рассказ Новака о нашем приезде заставил меня улыбнуться. Теперь мои действия зафиксированы в печати!

Глава 13. Документальные свидетельства

Варшава, Польша, 2017 год

Доминик довольно оптимистично оценивал готовность Польши взглянуть на ситуацию холокоста трезвым взглядом – эта тема находилась под запретом слишком долго.

Я на этот счет не заблуждалась. Десятилетия замалчивания фактов и интересы тех, кто получил выгоду от присвоения еврейской собственности, не позволяли «распечатать» эту мрачную историю.

В то время, когда мы переписывались с Домиником, я узнала о печальной главе американской истории, которая нашла отклик в моей душе. Мне попался исторический буклет об округе Аллен в штате Огайо, где некогда прекрасно жили коренные народы Америки. Первое же предложение, которое бросилось мне в глаза, начиналось со слов: «После удаления индейцев шони…» «Удаление» это было очень жестоким. В 1831 году поселенцы желали только одного – избавить свои земли от «этих кровожадных дикарей»1. В моем родном городе название племени говорило о чем-то совершенно ином. Так назывался эксклюзивный загородный клуб с лучшим полем для гольфа и живописным парком с тенистыми аллеями. В этом клубе заключались самые крупные сделки и велись деловые переговоры. Об истории индейцев шони здесь не вспоминали – и до середины 70-х годов сюда не допускали евреев и чернокожих.

Наша семья стала одной из первых еврейских семей, получивших доступ в этот клуб. Я не хотела входить в команду по плаванию клуба, куда меня не хотели принимать. Но родители решили, что мы должны попытаться вписаться в жизнь общества и изменить общий настрой.

Конечно, наша ситуация несравнима с ситуацией, в какой евреи оказались в Европе в 40-е годы. У них шла речь о жизни или смерти. Но память о польских евреях, о том, сколько и от чьих рук они погибли, оказалась столь же эфемерной, как и память об индейцах шони.

Похоже, что желание моих родителей войти в клуб было сродни надеждам Доминика. Доминик рос, собирая огурцы в политически консервативном окружении. Неудивительно, что он видел Польшу в позитивном свете. Такие, как он, росли, получали образование, перебирались в города и вели более комфортную, чем на семейных фермах, жизнь. После падения коммунизма страна начала процветать. Поляки смогли свободно передвигаться по Европейскому союзу. Эти тенденции Доминик связывал с надеждами на повышение открытости и широты кругозора. Ему казалось, что поляки готовы воспринимать историю открыто и непредвзято.

Книга Козела, в которой говорилось, что пять убитых евреев похоронены на его семейной ферме, вселяла в Доминика такой оптимизм. В его детстве и юности ни соседи, ни даже родители никогда не обсуждали судьбу семьи Дула. Заговорили об этом только после приезда Сэма и целой съемочной группы. Тайной до сих пор был окутан и вопрос о том, был ли кто-то осужден за эти убийства.

Шестьдесят девять евреев Казимежи, судьба которых осталась неизвестна, говорили о том, что были и неизвестные убийства – а может быть, неизвестные выжившие, вроде Хены. Доминик и Пшемек надеялись, что ответы на эти вопросы найти можно, и я стала с новой энергией искать документы о том, что случилось с Хеной и был ли кто-то наказан за убийство ее семьи и семьи Дула.

Пшемек оценивал современные настроения в Польше со скептицизмом – жизненный опыт у него был куда больше, чем у Доминика. Доминик был молод. Он вырос в глубинке, получил образование и стал настоящим профессионалом. Пшемека не удивлял тот факт, что Козел постоянно сомневался в участии польских партизан в убийствах евреев, прятавшихся в убежищах. Это объяснялось тем, что у Пшемека было много друзей и знакомых в еврейской общине Варшавы, а также в других организациях.

Поиск Хены увлек Пшемека. Он решительно взялся за дело и начал договариваться о встречах с фондами и ассоциациями. Он подал множество запросов на разные документы. Я надеялась, что появление новых документов и баз данных в Интернете откроет перед нами новые возможности. Все мои попытки достучаться до государственных организаций, судов и архивов пока что оставались безуспешными. Я обращалась к специалистам по генеалогии, к местной и международной полиции, я общалась с учеными во всем мире – не говоря уже о рабочих контактах в регионе, где вырос Сэм. Помощь Пшемека пришлась как нельзя кстати – ведь он был поляком и мог рассчитывать на помощь юристов и различных национальных организаций.

Пшемек рассылал электронные письма, звонил, посещал офисы повсюду – от Варшавы до Вроцлава. Он был готов ухватиться за любую ниточку. Он сумел получить документы из Института национальной памяти. Эта организация располагала обширными архивами, и главной ее целью было расследование преступлений, совершенных тоталитарными угнетателями с начала Второй мировой войны^2.

Пшемек обращался в разные организации, чтобы выяснить и увековечить память «сотен или даже тысяч забытых жертв холокоста, покоящихся в неизвестных могилах в польских городах и деревнях». Его группа также «поддерживала местные общины в осознании прошлого и принятии сложного наследия Второй мировой войны»3.

Подобные тексты на интернет-сайте организации говорили о значительных масштабах решаемой ею задачи. Шансы обнаружить следы одной пропавшей выжившей значительно повышались. Но в поисках Хены Пшемек наткнулся на очень знакомые препятствия. Вскоре после начала работы он писал мне: «В поисках следов Хены я столкнулся с определенными трудностями». Он рассчитывал, что одна из организаций окажется достаточно открытой и сможет ему помочь, но там его запрос отклонили. «Они не хотят дать мне доступ к своей базе данных и говорят, что не могут этого сделать. Я не рассчитывал найти в этой базе ее имя, но собирался отталкиваться от даты и места рождения. Теперь мне понадобится больше времени».

Энергия и доброжелательность этого человека оживили мои угасшие надежды найти Хену или узнать, кто виновен в убийстве семьи Роженеков.

Пшемек не заблуждался насчет отношения его страны к подобной истории обычных граждан и участников подполья, убивавших евреев. Но его поиски совпали с усилением правых настроений в стране. Борьба с «антипольской» историей породила для него немало трудностей. Национальная дискуссия о роли поляков в холокосте развернулась вновь и стала весьма ожесточенной. Пшемек писал мне: «Проблема Польши в том, что большинство населения, включая политическую элиту (и правительственную, и оппозиционную), продолжает поддерживать миф о “хороших поляках/Польше” и жертвенности».

Правительство ЗиС, используя то, что критики назвали «политикой памяти», стало пропагандировать нарратив ложного равенства жертвенности поляков и евреев. При этом количество евреев, спасенных поляками, значительно преувеличивалось, что делало партию особенно популярной в сельскохозяйственных регионах страны.

Такая идеализация отношения поляков к евреям в годы войны противоречила растущему объему научной и журналистской информации, доказывающей обратное. Ученые и журналисты собрали множество документальных доказательств и рассказов свидетелей, благодаря которым вышла на свет правда о событиях в Едвабне^4.Известные ученые, которые впоследствии основали новую польскую школу исследований холокоста, писали о неоднозначной роли Польши в холокосте. Они писали о том, как обычные поляки доносили о местонахождении евреев нацистам, что вело к неизбежной гибели этих людей, а кто-то брал дело в свои руки и убивал евреев лично^5. Такие ученые и журналисты постоянно подвергались осуждению и острой критике со стороны правительства, государственных средств массовой информации и сторонников партии ЗиС.

Я обсуждала эти новости с Сэмом и отправляла массу информации по электронной почте. Человек, не так, как мы, погруженный в проблемы современной польской политики, вообще не понял бы наших разговоров. Мы изучали ситуацию во всей ее глубине. Сэм не только следил за доступными новостями; он ежедневно читал польские, израильские и американские газеты.

Сэм заметил сдвиг в отношении правительства и его сторонников к польским партизанам. Их стали обожествлять и считать абсолютными героями войны. Такой настрой никак не облегчал получение информации о преступлениях поляков против евреев в годы войны.

Тем не менее детективная активность и энергия Пшемека в 2017 году привела к настоящему прорыву. Летом он собрал массу новой информации. Каждое его электронное письмо я открывала с чувством, которого не испытывала уже много лет. Я читала его письма вслух мужу, но Сэму во Флориду пересылала их редко, чтобы он не остудил мой хрупкий оптимизм.

Пшемек получил интересную информацию от одного фонда: необходимые ему материалы вскоре станут доступны. Он рассылал множество запросов и не знал, на какой получит ответ. Пойдет ли речь об убийстве Роженеков, следах Хены или убийстве семьи Дула? Прошло два месяца, и, наконец, он получил огромный электронный файл. «Я еще не успел его просмотреть, но он уже у меня!» – написал он мне. А потом он переслал этот файл мне, и я его загрузила – 276 страниц официальных судебных документов из Института национальной памяти^6. Повсюду я видела имена Дула и Содо, а также имена множества подозреваемых. Я глубоко вздохнула. Наконец-то стало ясно, что кто-то действительно пытался расследовать убийство пятерых членов семьи Дула и наказать убийц.

Я сразу же позвонила Сэму во Флориду. Этот человек, родившийся в 1924 году, отлично умел пользоваться электронной почтой и айфоном. Но на сей раз проблема была другого уровня. Я отправила ему файл, но, чтобы разобраться в нем, ему пришлось не раз мне звонить и писать. На следующей неделе мы встретились на свадьбе его внучки в Сан-Франциско. Я надеялась передать ему распечатку, но Сэм снова продемонстрировал свою прагматичную стойкость. За несколько дней до поездки он в очередной раз меня изумил.

– Я прочел половину файла, – сообщил он. – По большей части эта информация бесполезна.

К этому времени я уже привыкла, что Сэм отвергает то, что я ему предлагаю, а потом меняет мнение и начинает осознавать ценность материала. Раньше я обижалась, а теперь лишь хмыкнула. Похоже, он выработал защитный механизм для борьбы с разочарованием и утратами – слишком много печального уже случилось в его жизни. Но даже в своем преклонном возрасте он сохранил безграничное любопытство и желание преодолевать любые препятствия.

В перерыве между свадебными событиями в Сан-Франциско я принесла в гостиничный номер Сэма и Валлы толстую распечатку. Сэм принялся листать страницы. Официальные печати и шапки документов были мне хорошо знакомы по судебным делам, которые я освещала. Но разобраться в польском тексте я не могла. Сэм листал страницы, читал и кивал. Я наблюдала за ним, с нетерпением ожидая вердикта.

– Это очень интересно, – сказал он. – Всего этого мы не знали.

Я никак не могла представить, что такое объемное дело, в центре которого стояло убийство семьи Дула, до сих пор пребывало в безвестности. Но Сэм никогда не спешил хвалить меня за помощь в поисках информации о польских родственниках. Его признание значило для меня очень многое.

Он увидел информацию о том, что многие члены подпольных отрядов Армии крайовой были обвинены, осуждены и заключены в тюрьму за убийство семьи Дула и других.

Сэм повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

– Ты собираешься писать об этом? О том, как партизаны убили наших родных? Ты знаешь, что происходит в Польше? Им это не понравится…

– Но это же судебные документы, – возразила я.

Американские журналисты твердо верят в официальные документы и считают себя абсолютно вправе их печатать.

– Все равно, детка, – вздохнул Сэм. – Сейчас в Польше об этом предпочитают не говорить.

– Но, Сэм, у нас теперь хотя бы есть официальное подтверждение того, что произошло с частью наших родственников. И это многое говорит об истории других.

Я садилась на самолет, когда Пшемек прислал мне первую часть переведенных документов: допрос деда Дануты, Казимежа Содо, 7 июля 1950 года, через шесть лет после убийства семьи Дула.

В начале допроса Содо описал события, которые привели к тому, что семья Дула укрылась на его ферме. Сначала он встретился с Кальманом, с которым часто общался в семейной лавке. Осенью 1942 года он согласился спрятать всю семью в своем доме. Через неделю Содо подогнал свою повозку в условленное место в Казимеже и забрал семью. Он привез их в свой дом, где заранее подготовил убежище – землянку в амбаре под копной сена. Там они прожили полтора года.

3 мая 1944 года около полуночи в его дом вломились вооруженные мужчины. «Один из них, наверное, командир, потребовал, чтобы я рассказал, где прячется еврейская семья. Я не хотел их выдавать – боялся, что их убьют. Командир приказал своим людям избить меня, и двое стали бить меня палками и дубинками». Остальные в это время обыскивали дом, амбар, копны сена. «Когда бандиты поняли, что ни обыск, ни избиение ничего не дают, один из них отправился в деревню. Вернувшись, он направился прямо к амбару, а за ним потянулись остальные. Они повели меня в амбар вместе с собой. Сняв несколько досок, они приказали мне войти в землянку и вывести всех евреев. Я вошел и сказал евреям, что их выдали и теперь они должны выходить».

Я читала это в самолете, летя над американским континентом, но мысли мои были на ферме Содо. Как же тяжело было деду Дануты входить в амбар, где он полтора года прятал пятерых человек и заботился о них в меру сил. Посмотрел ли он им в глаза? Смог ли сделать это, зная, что они обречены?

Я стала читать дальше. «На дворе один из бандитов велел еврейской девушке отдать ему часы и кольцо и положил их в карман. Они приказали евреям идти к саду. Меня повели вместе с ними. В саду мне велели отойти в сторону, а пятеро мужчин, вооруженных ружьями и автоматами, подошли к евреям и приказали повернуться спиной и поднять руки. А потом они приставили оружие к их головам и по приказу выстрелили. Все евреи упали на землю. Мне приказали похоронить их на этом самом месте и убрать все следы крови. Потом они вернулись в мой дом и приказали отдать все сумки с вещами евреев. Забрав все, они ушли. На следующий день я похоронил тела».

Следователь спросил, знает ли он кого-то из участников убийства. Содо ответил, что узнал того, кто приставил дуло ружья к его голове. Этот человек после убийства несколько раз возвращался и требовал деньги и ценности – он считал, что Содо получил от семьи Дула несметные богатства.

Некоторые фрагменты файла повторяли старые слухи, которые мы слышали о ферме Содо. Но теперь мы узнали имя жителя деревни, к которому ушли нападавшие, когда их первый обыск не дал никаких результатов. Это оказался Эдвард Козел (он никак не связан с Тадеушем Козелом, автором книги о судьбе евреев Казимежи-Вельки).

В документах говорилось: «Следствие установило, что именно он сообщил своим командирам, что на ферме Содо в Хрущине-Вельке прячется еврейская семья. Сам он также родился и жил в этой деревне. Также [Эдвард] Козел не только сообщил, что его сосед прячет семью Дула, но и привел партизан на ферму и точно указал место в амбаре, где прятались евреи, хотя точно осознавал, что целью поисков является убийство».

Суд приговорил Эдварда Козела к семи годам заключения за его роль в гибели семьи Дула. Как и обнаружение могил семьи Дула, эта ценная информация об их убийстве стала нам известна благодаря тому, что Сэм упомянул имена двоюродных братьев хозяину своего старого обеденного стола. И все это выяснилось благодаря поискам Хены. Мы разматывали убийство Роженеков, родственников Сэма по материнской линии. Они также были убиты весной 1944 года на ферме Радзишевских, совсем близко к деревне Содо. Поиск Хены совершенно случайно привел нас на ферму Содо. А все началось с того, что Сэм вынудил Стефана рассказать о потерянной сестре, которой удалось скрыться с места убийства семьи.

До этого момента Майдецкий говорил нам, что кого-то обвинили в убийстве семьи Дула. В книге Козела также говорилось, что наутро после убийства на место прибыла польская полиция. Но семья Содо, которых жители деревни много лет винили в том, что они прятали евреев, считали, что об этом мало кто знал и помнил. Но выяснилось, что убийство семьи Дула 3 мая 1944 года расследовалось в связи с убийством двадцати человек. Следствие велось с 1950 по 1954 год, обвинения были предъявлены двадцати подозреваемым, причем некоторые занимали высокие посты в подпольной военной организации. Читая документы, я не нашла никакого упоминания о Роженеках, но время преступления и сходство образа действий вызвали у меня подозрения.

Одиннадцать лет прошло с того дня, когда я из переписки с профессором Польской академии наук Дариушем Либенкой, историком и главным редактором журнала о холокосте Zagłada Żydów, узнала, что он изучал убийства евреев партизанами в Люблине. Сходные случаи были известны и другим ученым, изучавшим события в регионе Казимежи^7. Я написала профессору в 2006 году по совету известного специалиста по холокосту, писателя и консультанта израильской организации «Яд Вашем» Иегуды Бауэра. Он сказал, что никто не изучал «многие случаи убийства евреев Армией крайовой. Армия крайова состояла из разных групп. Некоторые относились к евреям с симпатией», особенно социалистические, а иногда и крестьянские. «Все изменилось в 1943 году, когда к Армии крайовой присоединилась антисемитская фашистская радикальная группа NSZ. Они убивали евреев при любой возможности. Некоторые преступления они совершали от имени Армии крайовой»8.

Бауэр связал меня с Барбарой Энгелькинг-Бони из Польского центра изучения холокоста. Она писала мне, что после войны вскрылись «сотни случаев убийств прятавшихся евреев поляками. В Польше прошли сотни судов над поляками, которые раскрывали места укрытия евреев нацистам (чаще всего) или сами убивали евреев. Некоторые были осуждены на смертную казнь. Кроме того, прошли тысячи судов над поляками, которые сотрудничали с немцами»9.

Профессор Либенка был единственным, кто интересовался именно регионом Казимежи-Вельки. «Выяснить имена убийц нелегко», – писал он. Ему были известны сходные случаи по всей стране. «К сожалению, у меня немало информации о районе Кракова», то есть о том регионе, который интересовал нас больше всего^10.

В 2005 году Либенка опубликовал статью, основанную на «анализе доселе неизученных судебных документов, связанных с так называемым Августовским указом» 1944 года^11. Это был один из первых в мире законов об ответственности за преступления во время Второй мировой войны, направленный против немцев и их коллаборантов. Августовский указ стал юридическим основанием для уголовного преследования членов различных партизанских организаций^12. Некоторые процессы были политически мотивированы коммунистическим правительством, стремящимся выявить подпольные группы, которые сотрудничали с немцами или действовали по их поручению.

Теперь у меня в руках были судебные документы по убийству пяти членов семьи Дула. Обвинения были предъявлены двадцати преступникам, связанным с двадцатью убийствами, в том числе пятерых Дула, девятерых Пташников и Чоснеков. Подсудимые принадлежали к разным партизанским отрядам польского подполья. Их обвинили в организации убийств 3 и 4 мая 1944 года в Хрущине-Вельке и соседнем хуторе Белжове (туда Сэм с сыном Пташника, живущим в Израиле, приезжал в 2001 году). Некоторых подсудимых обвинили также в убийстве двух членов коммунистической подпольной группы. По-видимому, это и было основной причиной возбуждения дела. В тот период коммунистическое правительство преследовало бывших партизан из отрядов правого толка, и убийство ими евреев послужило удобным поводом.

В деле также говорилось о действиях различных партизанских отрядов, об их сотрудничестве и конфликтах в годы войны в этой части страны. По утверждению прокуроров, к лету 1943 года правые фракции крестьянских батальонов и несколько более мелких подпольных организаций перешли под командование Армии Крайовой. Руководство этих групп, как говорилось в документах, также участвовало в многочисленных убийствах партизан левого толка, а также польских граждан еврейской национальности.

Несколько недель Пшемек переводил файл по частям и отправлял мне печальные документы, которые я читала в метро по пути домой из Бостона в Кембридж. Другие пассажиры играли в игры или слушали музыку на своих смартфонах. Только я не могла сдержать слез, читая описания жутких сцен. Слезы буквально душили меня – я чувствовала себя свидетельницей катастрофы.

Из полученных документов я поняла, что в конце войны партизаны действовали абсолютно безнаказанно. Нападения были организованы не несколькими жестокими антисемитами, стремящимися убивать евреев, чтобы те после войны не потребовали назад свои предприятия и дома, но целыми отрядами партизан, которые действовали практически повсеместно. Свидетели показали, что нападавшие стреляли из автоматов – значит, они не боялись привлечь внимание немцев. А ведь семьи Содо и Пабисов на протяжении многих лет винили в том, что милосердие к евреям подвергло опасности жизни соседей.

На допросах десятки подозреваемых и свидетелей использовали военные термины: например, «периметр безопасности». Говоря об убийствах, многие упоминали о приказах командиров. Я постоянно видела упоминания о том, что у поляков, которые прятали евреев, требовали денег. С убитых снимали одежду, искали и присваивали украшения и другие ценности.

Описание трагедии на ферме Пабисов выглядит еще более жутким, чем убийство семьи Дула. Командир партизанского отряда Станислав Стасик (редкий случай признания своей активной роли) показал, что «наша группа приняла участие в еще одной ликвидации. Это было в Белжеце, где мы убили девять лиц еврейской национальности». Стасик собрал отряд и «выдал оружие всем членам группы». Затем командир сказал, что «их миссия заключается в том, чтобы пойти в деревню и уничтожить банду еврейских грабителей, а все, что мы найдем, будет использовано в интересах нашей организации». Десять партизан выдвинулись к ферме. По дороге к ним присоединились еще десять солдат из другого отряда. Третья группа участников приехала на конной повозке. «Мы окружили ферму, где жила пожилая женщина. Она выдавать евреев не хотела». Партизаны обыскали ферму и обнаружили десять перепуганных евреев, которые прятались возле свинарника.

«Их вытащили на двор и поставили возле уже выкопанной ямы. Мы сказали, чтобы они не боялись и не пытались бежать. Мы – польская армия и убивать их не собираемся. Мы лишь требуем, чтобы они выдали все ценности, необходимые для действий польской армии». Командир операции собрал часы, кольца и деньги. «Когда ценности были собраны, евреи поняли, что будет дальше. Они начали переговариваться и попытались бежать. Сначала стрелять по ним было трудно, потому что они смешались с членами нашей группы. Но когда они выбежали на поле, мы смогли перестрелять их всех». Командир приказал принести тела и свалить в землянку, где они и прятались, а все ценности и найденные предметы сложить в повозку».

По роду своей работы я часто писала о самых разных преступлениях. Я сотни часов провела в судах, где рассматривали дела мафиозных семейств, представителей азиатской организованной преступности, банд наркодилеров. Я освещала рассмотрение дела американского военного моряка, который в море убил офицера. Я писала о судах, где защита требовала признать подсудимого невменяемым. Таким было дело Джона Хэнкока, который убил жену, а потом насадил ее сердце и легкие на палку на заднем дворе своего дома. На всех судах представители организованной преступности и члены банд демонстрировали абсолютную преданность своей организации – это было характерно для всех. Даже Джон Хэнкок полагал, что положение в мире бизнеса обеспечит ему полную безнаказанность. Но после предъявления обвинения все эти люди мгновенно забывали о своем поведении, не могли припомнить собственных имен и сохраняли только абсолютную преданность своему миру.

Однажды меня спросили, что значит быть криминальным репортером. И я ответила, что моя работа – постоянные старания понять ответ на вопрос: «Как они могли?» В польском деле я столкнулась с потрясающим отрицанием ответственности. Обвиняемые признавали, что совершили некие поступки в составе конкретной группы партизан, но перекладывали ответственность на тех, кто отдал им приказ убивать. Так, например, Станислав Кожера показал, что командир приказал ему встретить группу вооруженных партизан близ фермы Содо. Миссия их заключалась в том, чтобы найти прятавшихся евреев. Кожера заявил, что, когда прятавшиеся евреи были обнаружены, он обратился к командиру другого партизанского отряда и «спросил, что они собираются с ними делать, на что мне было сказано, что они получили приказ их устранить, то есть застрелить. На это я не мог согласиться». Кожера утверждал, что он не стрелял, «потому что у меня был только револьвер. Члены моего отряда подошли к евреям и вывели их в сад, откуда послышались выстрелы. Я не знаю, кто отдал приказ стрелять и кто именно застрелил евреев. Этого я не знаю».

Никто из двадцати обвиняемых в этих «непорочных» казнях не видел, чтобы кто-то стрелял. Почти все они утверждали, что лишь охраняли периметр безопасности вокруг фермы. Можно только представить многочисленных охранников, каждый из которых и близко не подошел к жертвам, которые почему-то упали замертво, изрешеченные пулями.

Те же документы и показания Кожеры позже изучал другой польский ученый, член диверсионного отряда 106-й пехотной дивизии Армии крайовой в краковском регионе. Он назвал такие показания «аффективным неведением», то есть способом освобождения говорящего от необходимости вдаваться в детали преступления^13.

Профессор Иоанна Токарска-Бакир считает, что это определение вполне применимо к показаниям Эдварда Щесного, который сказал Пташникам и Чоснекам на ферме Пабиса, что «польская армия не причинит им вреда, если они отдадут деньги». Он отрицал свое участие в расстреле и говорил так, словно был совершенно посторонним человеком, случайно оказавшимся на месте преступления. Особенно поразительны элементы циничного «аффективного неведения»: «из интереса я подошел ближе», «я спросил, успешно ли прошла операция, на что мне было сообщено, что все прошло успешно», «вскоре после этого в деревнях я слышал, что в Белжове были убиты евреи, я сообщил об этом командиру Войнару, и он был очень удивлен».

Токарска-Бакир пишет: «Судя по показаниям участников убийств в Хрущине и Белжове, в какой-то момент в континууме пространства-времени произошло некое отключение, и обвиняемые ничего не помнят… Они отводят глаза в сторону, но не могут их контролировать. Стоит им отвлечься, и взгляд возвращается в прежнюю точку. Преступники пытаются примирить свое представление о себе с самооценкой, в результате чего усиливается ощущение дезориентации… Так действовали командиры партизанских отрядов, командиры диверсионных подразделений Армии крайовой и командиры подразделений защиты народной безопасности. После войны многие их них поступили на службу в коммунистическую полицию»14.

Я сразу же вспомнила Поремского: по-видимому, помощь в поисках Хены могла пролить свет на какие-то неблаговидные его поступки в годы войны.

Судя по документам, подсудимые испытывали полное презрение к евреям как к народу. Я поняла, что к 1944 году население Польши находилось под германской оккупацией пять лет – дольше, чем население любой другой страны, захваченной Гитлером. Из книги Тадеуша Козела мы знали, что один из его пожилых собеседников, который сбежал из трудового лагеря для поляков, участвовал в нацистских ликвидациях.

Нацисты очень жестоко обращались с нееврейским польским населением. С 1939 года, когда началась Вторая мировая война, польских интеллектуалов выслеживали и убивали или отправляли в концлагеря. Немцы постоянно разграбляли предприятия, угоняли скот, забирали урожаи по всей стране. Они не скрывали, что поляки на их шкале «недочеловеков» находятся лишь чуть выше евреев. Но, читая судебные документы, я думала, что у польских партизан развился сильный стокгольмский синдром, потому что они переняли цели и даже методы нацистов, с которыми должны были бы бороться с помощью оружия.

Кроме того, обвиняемые постоянно твердили о некоей угрозе безопасности, которую представляли затравленные, прятавшиеся евреи – это было удобное оправдание убийства. Один подсудимый заявил, что задачей его отряда были поиски евреев, «ответственных за угнетение местного населения». Расчеловечивание жертвы – старая тактика. Но в Польше во время войны у убийц был дополнительный мотив: убийство позволяло им присваивать имущество евреев и делить между собой.

Поначалу польское коммунистическое правительство заняло весьма суровую позицию. В 1950–1951 годах двадцать человек осудили за преступления, связанные с гибелью четырнадцати «польских граждан еврейского происхождения, угнетаемых оккупантами по расовому признаку». Двоим из шестерых подсудимых вынесли смертные приговоры – один за убийство евреев, другой – за убийство двух левых активистов и партизана из отряда левого толка.

Но ни один приговор не был приведен в исполнение. После долгих финансируемых государством апелляций и активного лоббирования со стороны политиков смертные приговоры заменили двадцатью годами заключения, а многих подсудимых оправдали или освободили гораздо раньше истечения срока по приговору. Некоторым удалось отложить отбывание наказания по причине болезни – одному полностью.

Как правило, апелляции партизан основывались на тех же аргументах, что и в Штатах: они утверждали, что не находились на месте убийства и не участвовали в противозаконных действиях. Но явственно политический тон апелляций – в них говорилось о желании участвовать в построении сильного социалистического государства, подсудимые умоляли партийное и государственное руководство о снисхождении – говорил о политическом характере преследования. Один подсудимый утверждал, что во время войны прятал у себя советских офицеров, а другой (совершенно бездоказательно) заявил, что спас еврейскую семью, которой удалось перебраться в Палестину, и, следовательно, никак не мог убивать других евреев. Еще один подсудимый, которому вынесли два смертных приговора, пригласил выступить в свою защиту свидетеля, который заявил, что он защищал местных крестьян от землевладельцев, принадлежавших к знати, следовательно, коммунистическая система правосудия должна проявить снисхождение. Другой подсудимый оспаривал смертный приговор по принципиальным соображениям: он просил о помиловании в силу своего социального происхождения и «преданности коммунистической партии и идеологии»: «Во время войны я был простым солдатом, сражавшимся за освобождение Родины от немецких оккупантов». Пояснять, каким образом это связано с убийством евреев, он не стал.

Уменьшив сроки наказания восьми подсудимым, суд в 1958 году подтвердил особые обстоятельства, в каких они находились на момент совершения преступлений: осужденные «во время оккупации не имели возможности ознакомиться с левой идеологией и осознать преступность своих действий».

Только один обвиняемый после осуждения признал свою вину и выразил раскаяние, из-за чего суд вдвое сократил его десятилетний срок заключения. Но все остальные получили аналогичное смягчение приговора без признания своей ответственности.

Одно дело поразительно само по себе. Обвиняемый Влодзимеж Буцкий (подпольная кличка «Дым») всячески отрицал свое присутствие на местах преступлений и участие в убийстве четырнадцати человек. Пшемек уделил этому делу особое внимание – получилась целая сага из первоначальных показаний Буцкого и множества судебных документов, поскольку апелляции подавались десятилетиями. «Настоящая мыльная опера», – писал мне Пшемек.

Буцкого арестовали в марте 1950 года. Он был лавочником в небольшой деревне и успел вступить в коммунистическую партию. В июне 1950 года на первом допросе он признал, что одной из целей его отряда было «истребление всех евреев, прятавшихся в районе», и подтвердил свое участие в налетах на фермы Содо и Пабиса. Он признал свое участие в дележе имущества жертв с фермы Пабиса – в частности, он забрал себе кожаные ботинки. Девять месяцев он провел за решеткой, а в январе его осудили к двенадцати годам заключения за участие в убийстве четырнадцати евреев.

Буцкий оказался настоящим сутягой. Его осудили в 1951 году, но позволили отложить отбывание наказания из-за заболевания туберкулезом. Он бомбардировал суды письмами от докторов и справками из санаториев, где проходил лечение. В 1952 году его приговор был отложен. Через шесть лет Верховный суд сократил срок наказания с двенадцати до восьми лет, но за это время он не провел в тюрьме ни дня, потому что каждые шесть месяцев он подавал очередное прошение об отсрочке в связи со слабостью здоровья. Позже он подал прошение об отсрочке в связи с наличием двух маленьких детей. В 1959 году Буцкий изменил тактику поведения и подал прошение о помиловании. Он признавал, что совершил преступления, но, будучи в то время очень молодым человеком, не сознавал ошибочности своих действий – участия в убийстве четырнадцати человек. О слабости здоровья он также не забыл упомянуть.

Региональный суд благосклонно отнесся к его просьбе. Судья учел обстоятельства времени совершения преступления и тот факт, что впоследствии он стал достойным гражданином и членом общества. Документы были направлены в генеральную прокуратуру в Варшаве. 20 января 1960 года генеральный прокурор помиловал Буцкого, и через два месяца суд вынес соответствующее решение. Но Буцкий, который со времени досудебного ареста не провел в тюрьме ни дня, этим не удовлетворился. Он стал требовать, чтобы признание его виновным и осуждение были полностью отменены «во имя чести и достоинства». Он потребовал полного снятия судимости. Воспользовавшись законами, принятыми после падения коммунизма, в 1995 году он заявил, что как члена польской партизанской организации, действующей во имя восстановления независимости Польши, его вообще нельзя было обвинять, судить и приговаривать к наказанию. И это сработало! В 1997 году региональный суд отменил его приговор и постановил, что все судебные издержки должно оплатить правительство!

В 1997 году, вскоре после того как на ферме Содо проводили съемки и Данута Содо Огорек и ее сын узнали, что на их ферме убили пятерых евреев, апелляционный суд отклонил решение об отмене приговора. Его прошение было передано в суд низшей инстанции для пересмотра. В этот момент Буцкий, который уже хорошо ориентировался в ситуации, заявил, что не знал, зачем его послали на ферму Содо в мае 1944 года. Он даже заявил, что вообще не знал, что там прятались евреи. Он сказал, что просто слышал выстрелы в постройках – а ведь не было никаких свидетельств о том, что кого-то застрелили внутри построек! – и всю вину возложил на своего командира. Буцкий заявил, что все сказанное им ранее было сказано под давлением коммунистической полиции.

Буцкий требовал отменить свой приговор до июня 1999 года, когда региональный суд окончательно отклонил его прошение. В декабре 2004 года прошение об отмене приговора снова было отклонено. Суд постановил, что, хотя многие действия партизан были направлены на поддержку независимости Польши, действия, приписываемые Буцкому, а именно участие в убийстве четырнадцати человек, «были преступным злоупотреблением военным характером этих организаций и их возможностями».

Буцкий утверждал, что действия партизан объяснялись информацией о том, что два еврея были застигнуты за воровством у местных жителей, но его слова не повлияли на суд. Суд установил, что убийства «были совершены в двух разных местах и убиты были совершенно разные люди, семьи, скрывавшиеся от немцев. Они были застрелены безо всяких оснований». Кроме того, суд постановил, что «партизаны, найдя евреев, скрывавшихся на фермах, казнили их на месте, не попытавшись выяснить, кто они такие и виновны ли в каких-то преступлениях».

Апелляционный суд в Кракове поддержал это решение. Но Буцкий продолжал действовать.

В 2006 году этот человек, который 55 лет утверждал, что слишком болен, чтобы отбывать наказание, оказался достаточно здоровым для представления своего дела на рассмотрение Верховного суда в Варшаве. Но на этом его везение закончилось. В декабре 2006 года Верховный суд постановил, что не нашел новых материалов, на основании которых можно было бы отменить вынесенный приговор. Суд не внял ни заявлениям о пытках в полиции, ни утверждениям, что других подсудимых вынудили лжесвидетельствовать против него. Все это было слишком давно, «и сегодня этого доказать невозможно», поскольку слишком многие свидетели уже умерли. «Буцкий не отрицает своего участия в убийствах, но его намерения в тот момент остаются неясными – в частности, в Хрущине-Вельке, где была убита еврейская семья», – постановил суд.

К 2017 году, когда я читала перевод этих судебных материалов, такое решение 2006 года уже казалось голосом совершенно иной юридической эпохи. Правительство ЗиС приложило все усилия к уничтожению независимой судебной системы, представив ее как атавизм коммунистической эры. Но подобные действия подверглись повсеместной критике.

В ноябре 2017 года в Варшаве состоялась большая демонстрация правых националистов. Они шли под лозунгами поддержки «белой Европы» и «чистой крови» и требовали «отстранить евреев от власти». Одна из статей об этой протестной демонстрации вышла под заголовком «Девяносто процентов польских евреев погибли в холокосте. Так почему же польские националисты скандируют: “Отстранить евреев от власти!”?»15

В течение нескольких месяцев после этой демонстрации польское правительство приняло закон об уголовной ответственности за публичные заявления о том, что Польша или поляки участвовали в холокосте. Это произошло одновременно с проявлением исторического ревизионизма в Венгрии, которая во время войны была страной – союзником Гитлера. Директор музея POLIN Дариуш Стола связывает закон с польской «одержимостью невиновностью» – нация убеждена в собственной «моральной непогрешимости в силу своего сопротивления, перенесенных страданий и миллионов погибших». У Польши нет ничего, кроме ощущения невиновности. «Поляки проиграли эту войну. Они многое потеряли: родных, города, библиотеки, церкви, 20 процентов своей территории и национальную независимость. Осталось лишь ощущение невиновности, – пишет Стола. – Когда теряешь все, хочется хотя бы остаться невиновным»16.

Пока закон находился на рассмотрении, польские власти задержали приехавшего в Польшу профессора Принстона Яна Гросса, автора книги о Едвабне «Соседи» по подозрению в дискредитации страны. Громкое задержание имело далеко идущие последствия. Гросс вызвал гнев польского правительства еще и тем, что в 2016 году заявил в интервью немецкой газете, что «поляки, к примеру, совершенно справедливо гордятся сопротивлением своего общества нацистам, но фактически во время войны они убили евреев больше, чем немцы»17. В ответ польское правительство лишило Гросса Почетного ордена заслуг перед Республикой Польша, которого он был удостоен в 1996 году за борьбу с коммунизмом.

Но польский закон 2018 года уходил корнями в давнюю борьбу страны с тем, как ее частенько представляли в печати. Даже президент Барак Обама ошибочно назвал фабрики смерти Третьего рейха в Польше «польскими лагерями смерти», чем вызвал серьезный дипломатический кризис. Возмущение подобными словами высказали и в США, и в Израиле, а также ученые всего мира.

Исследователь холокоста из Варшавского университета Михал Билевич заявил: «Новый закон направлен на то, чтобы заставить замолчать польских историков, поскольку совершенно очевидно, что к тем, кто находится за пределами страны, применить его невозможно»18.

Возмущение оказалось настолько велико, что правительству ЗиС все же пришлось модифицировать закон. Публичные выступления, отклоняющиеся от общепринятого нарратива полной невиновности, все еще подвергаются осуждению, но авторам подобных высказываний более не грозят три года тюремного заключения.

В 2016 году Стола говорил, что главная проблема – политика. «В той войне Польша выступала на стороне справедливости, но проиграла. Мы не можем отвечать за то, что произошло семьдесят лет назад, но мы отвечаем за то, что сегодня делаем с этим прошлым. И я считаю правильным это прошлое обсуждать»19.

Глава 14. Нет истории без правды

Кшишова, Польша, 2018 год

Через несколько месяцев после вступления в действие закона о холокосте мы с Сэмми прилетели в Польшу на свадьбу сына наших друзей. Я знала его всю его жизнь. У нас были определенные роли: Сэмми играл в свадебном ансамбле на гитаре, а родители жениха попросили нас добавить к празднику что-то еврейское.

На свадьбу мы ехали поездом из Вроцлава, и я снова думала о Хене. Нашла ли она свое место среди этого буколического пейзажа, испещренного красными черепичными крышами, на бывшей немецкой территории? Может быть, она спокойно прожила здесь всю жизнь до самой старости?

Свадебная церемония стала прекрасной иллюстрацией к сложной истории этого края. Свадьба проходила в большом поместье, которое в 1866 году германский канцлер Отто фон Бисмарк подарил фельдмаршалу Гельмуту фон Мольтке за его роль в победе над Австрией и создании современного германского государства^1. Мольтке разработал современные методы перемещения армий, в частности поездами, и это привело к большим военным успехам. Но наследник громкой фамилии и поместья оказался участником заговора против Гитлера. Планы заговорщиков провалились, и в 1945 году Мольтке повесили за государственную измену. Сын его пошел по стопам отца. Поместье в Кшишове стало центром Фонда взаимопонимания в Европе. Сюда приезжают подростки из Польши и Германии, чтобы вместе учиться демократии и защите прав человека. Цель фонда – «прививка» против экстремистской идеологии, необходимая современной молодежи.

В 2018 году это был прекрасный выбор для заключения союза замечательных молодых людей, стремящихся сделать мир лучше. Польша же тем временем искала опоры под руководством правого популистского правительства. Католическую церемонию провели в скромной церкви на территории поместья. Дед невесты был евреем, и родители жениха подозревали, что на их генеалогическом древе тоже есть еврейские ветви, – наверное, поэтому нас и попросили придать церемонии легкий еврейский оттенок. Мы произнесли на идише благословение над вином, гадая, узнают ли друзья молодоженов киддуш. Скорее всего, нет. Позже к нам подходили молодые люди, которым понравилась наша песня. Конечно, как могли узнать киддуш двадцатилетние, выросшие в однородном обществе, избавленном от евреев, которые когда-то составляли здесь значительное национальное меньшинство… В польской культуре евреев изображали хасидами или персонажами XIX века из «Скрипача на крыше». А тут появились мы, голубоглазые, в современной одежде, ничем не отличающиеся от остальных. Выделялся разве что мой муж – уж очень хорошо он играл на электрической гитаре.

Что польская молодежь сегодня знает о евреях?

Политики и средства массовой информации часто изображали потомков польских евреев алчными типами, мечтающими исключительно о реституции собственности, которой их лишили во время немецкой оккупации и которая позже перешла в руки поляков. Негативные культурные оценки закреплялись, поскольку настоящих евреев, которые могли бы опровергнуть ложные стереотипы, в Польше почти не осталось. Самым типичным примером могли служить вездесущие статуэтки – поляки называли их żydki, то есть «еврейчики». Их можно было видеть в туристических магазинах и киосках. Наибольшей популярностью пользовалась похожая на тролля фигурка ортодоксального раввина, держащего в руках символический грош или мешок с деньгами. Поляки считали подобные изображения евреев талисманами на удачу в денежных делах. Но эти отвратительные карикатуры говорили о сохранившейся в польском обществе потребности высмеивать евреев – даже в их отсутствие.

До свадьбы мы пару дней отсыпались во Вроцлаве. Там мы посетили единственную уцелевшую в годы холокоста синагогу, историческую синагогу «Белый аист». Ее отремонтировали и открыли. Остановились мы в отеле «Монополь». Отель тоже прекрасно отремонтировали, и теперь там были соляная пещера и открытая терраса ресторана на крыше, о чем я писала в Boston Globe, сопроводив статью фотографиями Сэмми. И отель, и весь город мало чем напоминали мрачное место, где мы с Сэмом останавливались во время судьбоносной поездки 90-х годов, когда он отказался от дальнейших поисков Хены.

В 2018 году Вроцлав представлял собой оживленный студенческий город. Мы повсюду встречали молодых людей, для которых было совершенно нормально, что их деды или родители приехали сюда в 1945 году откуда-то еще. Сталин перекроил послевоенную карту по-своему. Немцев из Бреслау выселили, заменив их поляками, изгнанными с восточных территорий. Вроцлав ожил на глазах и стал самым современным городом Польши. На протяжении десятилетий здесь развивались самые современные музыкальные тенденции – от джаза до панк-рока. Мы побывали в джаз-клубе, а потом отправились в хипстерский ночной клуб, где нам представляли одного талантливого музыканта за другим. Там было так здорово, что мы даже начали мечтать о том, чтобы стать здесь завсегдатаями. Кроме того, Вроцлав сыграл важную роль в падении коммунизма – в 80-е годы здесь сформировалось мощное подпольное антикоммунистическое движение.

Бунтарский дух пронизывал местную художественную жизнь повсеместно – и это было заметно даже на улицах. Образы гномов, символизирующих оранжевое сопротивление коммунизму, начинались с уличных граффити, а затем превратились в небольшие металлические скульптурки самого причудливого вида. Гномы множились, и сейчас в городе их насчитывается несколько сотен. Некогда политический символ превратился в туристическую достопримечательность, которая радует туристов всех возрастов.

Жизнерадостный Вроцлав вселил в меня надежду, что Хена могла прожить счастливую жизнь в этом красивом городе на Одере. Никакой новой информации о ней у меня не было, а политические настроения в Варшаве еще больше омрачали наши перспективы. Разве сейчас кто-нибудь расскажет что-то новое об убийстве поляками евреев в годы войны? Правительство ЗиС, столкнувшись с международным неприятием нового закона, было вынуждено отменить уголовное наказание за его нарушение, хотя штрафы за обсуждение роли поляков в холокосте сохранились.

Мы приехали не только на свадьбу – нам нужно было встретиться и с другими людьми. После свадьбы мы отправились на восток, в Краков. Краков стал оживленным туристическим центром. Многое здесь изменилось. Я не могла поверить, что это тот же самый город, где некогда стоял парень с курткой на палке. Теперь же туристы толпами стекаются сюда, чтобы полюбоваться сказочным Вавелем и выпить пива на Рыночной площади. Мы видели множество набравшихся под завязку британцев, которые переползали из одной пивной в другую. Повсюду раздавали флаеры различных заведений, сулящие бесплатный напиток, стриптиз и другие развлечения. Нас даже попытались заманить в самый стильный стрип-клуб города. Эти предложения нас не привлекали. Мы остановились в четырехзвездочном отеле и прекрасно поужинали в итальянском ресторане – в другом крупном городе такой ужин обошелся бы нам вдвое дороже.

Утром мы взяли машину напрокат, заехали за нашей верной переводчицей Госей и поехали в гости к Дануте и ее сыну Доминику.

Мы выезжали из города в утренний час пик. Навигатор давал указания по-английски, а Гося что-то добавляла на польском. Сэмми ей доверял – она знала здешние дороги куда как лучше. Перед каждым поворотом он выслушивал указания английского навигатора, а потом спрашивал у Госи, согласен ли с этим навигатор польский.

– Ты же знаешь, это просто алгоритм, – хохотала я на заднем сиденье.

Во время наших прежних поездок роль навигатора выполнял Сэм. Иногда воспоминания и интуиция уводили его с избитых маршрутов, и нас ждали удивительные открытия. Так, мы нашли ферму, где была похоронена тетя Фримет, убитая польским полицейским. Позже мы приезжали сюда вместе с Сэмом. Я помню неприятный взгляд прищуренных глаз местного фермера. Он указал нам на край своего вспаханного поля, где в мелкой могиле обнаружили женское тело. Сэм спросил, убили ли ее здесь или где-то в другом месте. Фермер пожал плечами, скрестив руки на груди, и сказал, что в то время его не было дома. Польского полицейского давным-давно осудили за это убийство, и он умер в тюрьме. Но, похоже, этого человека растрогало наше желание увидеть место, где было найдено тело женщины, которая оказалась сестрой отца Сэма и моего деда.

Навигатор Госи твердил lewo и prawo, напоминая мне о том, как Сэм подъезжал к местным старикам и произносил те же слова, спрашивая дорогу. Эти воспоминания вызвали у меня улыбку. Я буквально чувствовала его присутствие. Может быть, в этот момент он действительно следил за нами через Google Earth, как волшебник из страны Оз.

Мы проезжали мимо огромных полей зреющей ржи и капусты, уже готовой к сбору. Все было так знакомо. Я думала о поколении своих родных, которые жили на этой земле. Муж, с которым во время наших первых поездок я и знакома-то не была, еще больше укрепил мою веру в важность возвращения к истокам. Он тоже чувствовал себя включенным в яркий гобелен польской жизни, хотя евреи давным-давно не считались частью польской диаспоры.

– Мы были поляками более тысячи лет, но они все равно нас не приняли, – говорил Сэмми. – Между двумя мировыми войнами мы писали песни, снимали кино, сочиняли стихи. Это огромная потеря – и для нас, и для этой страны.

Сэмми до сих пор вздрагивал, глядя на дорожные указатели на те места, где некогда жили его предки. И это живо напомнило меня нашу первую с Сэмом поездку. Тогда Сэм сказал, что испытывает «электрический шок» при виде пейзажей, знакомых ему с юности, и тех мест, где прошли самые мрачные дни его жизни. Во время наших поездок он постоянно улыбался, вспоминая события другой эпохи.

Польша до сих пор считала его и наших родственников «польскими гражданами еврейской национальности» – я снова и снова видела такое определение в официальных документах, и это меня ранило. Еврейство – не национальность. Наши убитые родственники здесь жили, а не приехали сюда погостить. Мы помогали строить, развивать и защищать эту страну, так почему же мы не можем ей принадлежать?! Сэм постоянно твердил, что это не важно. Никто в Польше не может решать, поляк он или нет. В каждой поездке он повторял: «Я жил в самых разных уголках мира, но здесь я дома».

И это не только его дом. Долгое время Польша была садом для евреев, центром еврейской культуры. Религиозная терпимость и автономия были здесь защищены законом. Евреи были многочисленным, передовым, патриотически настроенным и предприимчивым народом. О такой Польше Сэм всегда тосковал.

Но дразнилка «евреи в саду», брошенная в лицо Дануте на школьном дворе, говорила о другом способе уничтожения еврейского населения, отличном от немецкого геноцида. Я восхищалась поразительной красотой бескрайних полей и тосковала о местах, где жили многие поколения моей семьи, пока их не изгнали отсюда оккупанты – и местные жители. В моих ушах звучали голоса Майдецкого, Вацлава, Лущиньской и Содо. Они описывали, как поляки убивали одну спрятавшуюся семью за другой. Голоса тех, кто откровенно рассказывал о событиях, стихали в силу естественных причин. А без них новый закон против фальсификации польской истории запрещал любые дискуссии и обсуждение этих убийств, окончательно закрепляя нежелание поляков признать свою ответственность.

Убийство на ферме Содо было почти единственным исключением, потому что судебные документы привлекли внимание ученых, изучающих холокост. Судебные приговоры упоминались в книге Тадеуша Козела. Это, пожалуй, самое хорошо задокументированное дело об убийстве еврейской семьи польскими бандитами. Хотя Козел и его собеседники высказывали сомнение относительно того, были ли нападавшие партизанами, суд, рассматривавший в 2004 году дело Буцкого окончательно развеял все сомнения, установив, что его участие в убийстве четырнадцати евреев (включая и девятерых убитых в Белжове)«было преступным злоупотреблением военным характером этих организаций и их возможностями»2.

На сей раз мы без труда нашли ферму Содо – особенно с помощью двух навигаторов на разных языках. На сей раз Данута знала, что мы приезжаем. Даже ее собаки встретили нас игривым и приветливым лаем, не поднимая тревоги, как при появлении незваных гостей. Я привезла Дануте большой букет. Она накрыла чайный стол – белоснежную крахмальную скатерть она расстелила специально для нас. Данута спросила про Сэма, и я ответила, что в свои 94 года он все еще достаточно бодр, чтобы развозить еду для бедных и играть в покер с соседями.

Возвращаясь к истории, которая нас так сблизила, я сказала то, чего никогда не говорила в присутствии Сэма – тогда первую скрипку играл он. Я сказала, как высоко ценю все, чему научили меня его стойкость и оптимизм. Данута улыбнулась и кивнула – она им тоже восхищалась. Она сказала, что пример старшего поколения, даже тех людей, которых она никогда не встречала, ее очень вдохновляет.

– Я восхищаюсь своими дедами. Они были очень смелыми и добрыми людьми.

До этого момента я не понимала, что она не знала своего деда, который тщетно пытался спасти семью Дула. Но она давно привыкла к утратам – к восемнадцати годам она уже потеряла обоих родителей, а потом и брата, последнего своего ближайшего родственника.

Тем не менее она испытывала искреннюю симпатию к тем, кого пытался спасти ее дед.

– Вы же знаете, там была землянка. Они даже зимой оставались в этой землянке, – сказала она.

Я подумала, что в момент нашего знакомства Дануте было тридцать три года, а теперь уже под шестьдесят. Все эти годы она тяжело трудилась на ферме ради скромного заработка.

Я впервые общалась с ней после того, как из судебных документов многое узнала о бандитах, их жутком нападении и преследовании ее деда ради денег. Доминик показал ей судебные документы, и в них была информация о том, что место, где на их ферме прятались евреи, убийцам выдал Эдвард Козел, их сосед. Мы беседовали спокойно и тихо. Я спрашивала, Гося переводила. В прошлый раз все было не так – тогда я с трудом следила за разговором даже с помощью Госи. Сэм постоянно отвлекался, начинал говорить о чем-то другом и перебивал. Сегодня же я хотела узнать, как повлияли на Дануту негативные настроения жителей деревни, которые подвергли ее дедов, родителей и близких настоящему остракизму. И с годами взгляды тех, кто жил в этой небольшой деревушке, где дома стояли близко и все друг про друга все знали, не смягчились.

Соседи винили семью Дула за то, что их убили, за то, что они «выходили по ночам, когда война уже почти кончилась».

– Люди их видели, – сказала Данута, – но никому не говорили. Фермеры даже друг с другом об этом не говорили. И все же слухи каким-то образом дошли до так называемых партизан.

Я была поражена тем, что Данута пытается оправдать своего соседа, Эдварда Козела, хотя он был осужден и даже заключен в тюрьму. Ее слова о «так называемых партизанах» я сочла сарказмом.

Я спросила, что она думает о том, как жители деревни относились к осужденным за убийство евреев – и к ее семье.

Данута сняла очки и положила их на стол, словно задумалась над подобным сравнением впервые.

– Интересно, что все знали, кто это сделал, но никто не сказал им ни одного дурного слова. Люди были жестоки к нашей семье – но не к убийцам.

Жизнь Дануты так и не стала спокойной. Когда Тадеуш Козел описывал нападение на ферму Содо, он использовал рассказ старейшего жителя деревни, Тадеуша Новака. Тот рассказал, что спал, спрятавшись в кусте шиповника, когда услышал выстрелы. Новак отговорил Козела от разговора с Данутой о событиях, произошедших на ее ферме, хотя она многое знала от отца и дяди.

По словам Дануты, Новак сказал Козелу: «Не ходи туда. Они ничего не знают. Не разговаривай с ними и не вмешивайся в их жизнь».

Незадолго до нашего приезда Данута узнала, что некоторые жители деревни очень недовольны нашими визитами.

– Я разговаривала с соседом, и он спрашивал про вас. Я ответила, что вы хотите побывать здесь. И даже сейчас этот человек сказал, что из-за поступка моего деда вся деревня находилась в опасности и все могли погибнуть. Люди до сих пор злятся на моего деда, считая, что он рисковал не только своей, но и их жизнью.

– Вы шутите?! – воскликнула я. – Даже сейчас?! И вы не можете сказать: «Их убили поляки, не немцы»?

Данута пожала плечами. Она всю жизнь прожила с этим клеймом. Нам и она, и жена ее дяди говорили, что семью Дула не должны были убить. Но в представлении местных жителей жившие здесь евреи являлись угрозой, а те, кто их убивал, делали жизнь общины более безопасной. Евреи были чужаками – и тогда, и сейчас. И тень ложилась на всех, кто вступал в контакт с нами.

Еще до того как Польша запретила обвинять поляков в участии в холокосте, на эту тему уже было наложено табу.

– Даже после приезда съемочной группы люди говорили много глупостей. Я даже не хочу этого повторять! Они говорили, что вы хотите вернуть свою собственность, заплатить нам и дать нам золото! Столько глупостей! Даже мой двоюродной брат однажды спросил: «После того как они у вас здесь жили, вы не искали закопанное золото?»

Что касается нападавших, которых обвинили в четырнадцати убийствах, Данута узнала, что эти люди, участвовавшие во множестве убийств, жили вполне благополучно.

– Суды изменили приговоры, а по амнистии их вообще освободили.

Но не только убийство семьи Дула, но и сам опыт общения Содо с местными жителями подрывает польский нарратив. Правительство ЗиС настаивает на том, что в годы нацистской оккупации поляки прилагали все усилия, чтобы помочь евреям. Этот нарратив корнями уходит еще в начало коммунистической эры^3. Он официально закреплен в так называемой polityka historyczna (исторической политике) еще с середины 2000-х годов, когда начались споры о событиях в Едвабне^4. Я узнала об этом из статьи Джоанны Б. Михлич, которая много писала о последствиях этих событий для поляков. С Джоанной я познакомилась, когда она работала в Брандейском университете. А в такой версии истории абсолютно отсутствует упоминание о том, что «праведные поляки» страдали от преследований в собственных общинах. Многие ученые, как и Михлич в книге «Польша угрожает иным», писали о том, что польское общество так никогда и не позволило евреям после Второй мировой войны вернуться. А информация о событиях в Едвабне вызвала столь резкую реакцию, потому что она «положила конец представлению польского общества о себе как об обществе одних лишь жертв и героев»5. Поляки пытались эксплуатировать старые темы, твердили, что евреи поддерживали большевизм и приветствовали советское вторжение. Другими словами, «евреи были виновны в преступлениях против Польши, и “настоящими жертвами” были поляки, а не евреи»6.

Убийства, подобные убийству семьи Дула, прочно закрепились в умонастроениях подавленного общества. Что бы ни говорили свидетели и какие бы документы ни открывались, считать виновными партизан люди попросту отказывались. Виновными должны быть другие.

* * *

И теперь в Польше говорить иное запрещено законом. Закон закрепил искаженную версию истории, даже истории того, что произошло на этой самой ферме. Данута сказала, что понимает, с чего началось принятие подобного закона.

– Этот новый закон, из-за которого столько шума, теоретически можно применить к разговорам о «польских лагерях смерти», – сказала она, словно считала подобный повод правдоподобным. – Но любой думающий человек понимает, что речь шла о немецких лагерях смерти на польской земле.

Мы отправились к могилам семьи Дула, укрытым зеленым газоном. Мы прочли кадиш, хотя это казалось таким малым перед лицом всего, что открылось мне в судьбе этой несчастной семьи. При воспоминаниях о показаниях в суде во мне закипал гнев. Жители деревни осмеливались обвинять этих людей в том, что после полутора лет, проведенных в землянке под амбаром, они осмеливались по ночам выбираться на двор, чтобы глотнуть свежего воздуха! Они считали их виноватыми в собственном предательстве и жестоком расстреле! Только дед Дануты заявил, что видел, как кто-то принимал реальное участие в казни пятерых людей, которых он так долго защищал. И этим единственным, кого он узнал и запомнил, был тот, кто приставил дуло к его собственной голове.

Мы прогулялись по полям, и Данута поделилась прекрасной новостью: Доминик скоро станет отцом. Она явно была очень рада и дождаться не могла, когда можно будет баловать внуков. Мы были счастливы разделить ее радость.

Мы стояли и любовались панорамным видом безумно красивой долины Казимежи. Я ощущала абсолютную связь с этим местом, несмотря на все произошедшие здесь ужасные события и нежелание местных жителей признать произошедшее.

Данута проводила нас к машине. Я чувствовала, что соседи прилипли к окнам и пристально всматриваются в происходящее на ее дворе.

– Они снова будут сплетничать.

– Они всегда сплетничают, – отмахнулась Данута.

Я извинилась за скромный букет.

– Простите, что не привезла вам золота.

Данута расхохоталась.

– Я все равно не ношу золота, – сказала она. – А вам я всегда рада.

Я обняла ее. Данута напряглась. Я ощутила приступ паранойи. Неужели я – первая еврейка, к которой она прикасается? Но Данута рассмеялась. Мы устроили представление для подсматривающих соседей.

Я повернулась и с улыбкой помахала во все стороны, словно прощаясь со всеми, кто наблюдал за фермой Содо.

* * *

Мы надеялись встретиться с сыном Дануты, Домиником, у нее дома, но его не отпустили с работы, поэтому мы поехали на восток к границе с Украиной, чтобы повидаться с ним.

Мне очень хотелось увидеть мальчика, с которым я познакомилась более двадцати лет назад – в тот день журналист из Фонда Шоа сказал ему, что его семья совершила очень добрый поступок. Теперь этому мальчику было уже двадцать девять дет, он стал инженером, женился, а через месяц у него должен был родиться первый сын.

Мы приехали в город Сталева-Воля. Сентябрьское солнце слепило глаза, пока мы не въехали в тень многоквартирного дома, где жил Доминик. Этот промышленный город металлургов был построен Советами, и зелени здесь явно не хватало.

Доминик тепло нас встретил и угостил замечательными пирожными – его жена Катя купила их специально к нашему приезду. Мы поговорили о том, как супруги познакомились, как ждут первого ребенка, а потом перешли к событиям, которые нас и сблизили. Каждый из нас думал, хватило бы ему мужества прадеда Доминика, чтобы спрятать преследуемых евреев. По мнению Доминика, сегодня никто не решился бы поступить так отважно, как его прадед.

Доминик никогда не видел своего прадеда Казимежа Содо. В день нашего знакомства он был слишком мал, чтобы понять, о чем говорит его дядя.

– Мама кое-что мне объяснила. Я задавал много вопросов.

Со временем Доминик узнал больше – он подслушивал разговоры родителей. И эти знания убедили его в том, что истина должна быть известна всем.

Но в деревне все хотели забыть обо всем.

– Особенно те, кто там был. Они откровенно врали. Конечно, жить там было нелегко.

Вторую часть – о том, кто убил прятавшихся евреев, Доминик узнал позже.

– Честно говоря, только когда вы прислали мне те документы.

Но Доминик рассказывал всем своим знакомым о том, что произошло на его ферме. Я спросила, что они думают о новом законе, призванном обелить военную историю Польши. Катя ответила первой.

– Не хочу показаться грубой, но сто лет Польши вовсе не существовало. А теперь правительство пытается привить патриотические чувства молодому поколению, – сказала она.

Катя рассказала о своих родителях: они познакомились в германском трудовом лагере. В начале войны они пострадали от русского вторжения, а потом от немецкой оккупации. Политика правительства ЗиС вызывала у нее уважение, потому что «они говорят о жертвах, принесенных народом. Каждая страна пытается найти собственных героев. Молодежь должна знать свою историю.

Доминик и Катя сидели на диване рядом, напротив нас. Услышав, как жена защищает новый закон, Доминик страшно удивился.

– А что об этом думают в США? – спросил он. – Почти все, кому я рассказывал нашу историю, говорили, что не верят, чтобы поляки были убийцами. Германские солдаты – да, но не поляки.

– Большинство американцев об этом вообще не думает, – ответила я. – А евреи думают только о том, что случилось с ними, и это совершенно понятно.

Я сказала, что после принятия нового закона перемены маловероятны.

– Кто знает, какую часть истории закроют следующей…

Доминик с улыбкой кивнул.

– Я всегда считал и считаю, что история должна быть правдивой – и не важно, какой будет эта правда.

Его слова были такими простыми и чистыми, что я с трудом удержалась, чтобы не прижать его к груди.

– Именно! Как только мы начинаем скрывать и искажать правду, мы что-то теряем. Стоит же признать правду, даже самую безобразную, и можно двигаться дальше.

– Как Польше двигаться дальше? – спросила Катя. – Так будет всегда.

– Но, если мы даже не попытаемся признать произошедшее, мы не будем знать, какова правда.

– Вы очень в этом заинтересованы, потому что тема затрагивает вас лично, – сказала Катя. – Это свойственно всем людям. И вы не можете быть объективны. Нужно видеть обе стороны, но связывать вы себя всегда будете лишь с одной.

Доминик с этим не согласился.

– Не может быть истории без правды, – убежденно сказал он. – Правда есть правда. И мой сын будет знать правду.

Мы проговорили несколько часов. Мне не хотелось уезжать. На прощание мы обнялись. По дороге в Краков я постоянно думала о словах Доминика. И даже дома я постоянно прослушивала запись. Его слова стали бальзамом на мою душу: «Мой сын будет знать правду».

Глава 15. Почетные гости

Казимежа-Велька, Польша, 2021 год

В аэропорте Красова стоял водитель с табличкой: «Мистер и миссис Раковские». Я хихикнула. Помощники мэра Казимежи присвоили моему мужу мою фамилию. Нас пригласили участвовать в «Больших днях еврейской культуры в Казимеже» – первом городском празднике подобного рода.

Водитель мэра ловко маневрировал на многочисленных клумбах кругового движения – Краков закручивал нас, как гигантская поливальная машина. И вот мы уже за городом. До офиса мэра Казимежи мы добрались за рекордное время. Я не была здесь с тех времен, когда пан Кнопек пытался помочь нам в поисках Хены. Теперь мы представляли семью, которая жила здесь долгие годы. Сэм считался старейшим жителем города, пережившим холокост. Ему исполнилось девяносто семь лет. Из-за пандемии COVID-19 приехать в Польшу он не смог, хотя очень хотел.

Мэр города, Адам Бодзех, миниатюрный, очень подвижный человек, встретил нас тепло. Глаза его сверкали над маской. Он предложил нам капучино и печенье с желейным покрытием – такое печенье всегда пекла моя польская бабушка, и я всегда считала его еврейским лакомством. Бодзех принимал нас как почетных гостей – он вручил нам массу городских сувениров – значки, сумки, книги, магниты. Мы в ответ подарили ему кленовый сироп из Новой Англии (наши хозяева думали, что его производят только в Канаде) и бурбон из Кентукки.

Фотограф фиксировал каждый наш шаг. Я искренне поблагодарила мэра за гостеприимство и спросила, почему Казимежа решила отметить Дни еврейской культуры. Мэр объяснил, что у него для этого были личные причины. Родители всегда рассказывали ему о своих друзьях-евреях. Во время войны они делились хлебом с евреями, которые пытались бежать от немцев. От Сэма я знала, что даже это было очень опасно. Сэм побывал у бывших соседей, и они в личных беседах признались ему, что тетя Фримет приходила к ним по ночам, и они делились с ней хлебом. Но в присутствии других людей они всегда говорили, что хлеб ей продавали. Удивительно, что спустя столько лет после войны они все еще опасались признаваться в добрых поступках по отношению к евреям – даже к собственной соседке, которую немцы все равно убили.

Мы приехали в Польшу вскоре после событий, которые привлекли к стране нелестное внимание международной общественности. «Войны памяти» стали причиной сильного возмущения и настоящего раскола. Все началось с выхода в свет в 2018 году двухтомного исследования Dalej jest noc. Losy Żydów w wybranych powiatach okupowanej Polski («Бесконечная ночь: Судьба евреев в некоторых округах оккупированной Польши»). На 1640 страницах авторы описывали, что в девяти польских округах евреи, пытавшиеся скрыться от преследования нацистов в маленьких городках, оказывались в смертельной ловушке. Шансы выжить во время холокоста в Польше у евреев составляли 1,5–2,0 процента. Причем опасность для них представляли не только немцы, но и собственные соседи^1.Двести страниц этого труда были посвящены региону Казимежи. Мне безумно хотелось узнать, о чем там говорится.

Сэм заказал книгу, которая была опубликована только на польском языке. Когда книгу доставили во Флориду, он сразу же прочел раздел, посвященный округу Михов, и в полном восторге позвонил мне.

– Там есть имя моего отца и имя дяди – написано, что во время оккупации они обеспечивали евреев едой!

Больше всего его поразили бытовые детали – в таком же восторге он был, когда увидел свое свидетельство о рождении в польском архиве, а потом собственное имя и оценки в журналах старой школы.

Книга была посвящена жизни евреев и польско-еврейским отношениям до войны и во время немецкой оккупации. Авторы писали о принудительных работах и массовых депортациях в лагерь смерти Белжец. А кроме того, в книге говорилось об убийствах еврейских мужчин, женщин и детей местными партизанами.

«Бесконечная ночь» стала ценнейшим источником. После читательского марафона мы с Сэмом связались по видеосвязи. Сэм держал в руках бумагу, в которую была упакована книга, и буквально сиял.

– Потрясающая книга! Одна из лучших об истории польских евреев! Просто невероятно! Они ничего не скрыли!

Я сказала, что польское правительство выход этой книги не одобряет.

– Они не могут этого отрицать! Это факт! Поляки повсюду убивали евреев. Поляки убивали евреев во всех округах. Это не политика – они грабили евреев, убивали евреев, воровали у евреев, продавали евреев немцам и польской полиции!

Сэм чувствовал себя отмщенным, но в то же время огромный объем и подробности, приведенные в книге, снабженной более чем 350 сносками, его угнетали.

Один рецензент назвал книгу «беспрецедентной реконструкцией повседневных реалий геноцида, где тщательно показана степень участия поляков в выслеживании и убийствах своих еврейских соседей. Никакие оправдания не смогут опровергнуть прекрасно задокументированных свидетельств, приведенных в этой книге, или оспорить главный вывод: многие жертвы могли бы выжить, если бы не алчность и злонамеренность окружающего их польского общества»2.

Сэм говорил, что это «самая большая и лучшая книга о том, что произошло с евреями. Самая большая глава посвящена моему региону – обстановка там была одной из худших. Там убили евреев больше, чем где бы то ни было».

Раздел о Михове писал Дариуш Либенка, с которым я переписывалась много лет назад, когда он только начинал исследовать этот регион. Он использовал те же материалы Института национальной памяти, что и Пшемек, в том числе информацию об убийстве Пташников и Чоснеков на ферме Пабиса и семьи Дула на ферме Содо. Но самым поразительным открытием этой книги стало количество убийств евреев в нашем регионе, совершенных партизанами. Либенка составил целую таблицу с датами, названиями партизанских отрядов и количеством убитых евреев. Наибольшая часть приходится на Армию крайову, самую крупную и структурированную организацию, – в 1943–1944 годах ее члены убили 72 еврея^3.

5 мая 1944 года партизаны Армии крайовой пришли на ферму, где прятались три еврейских семьи, – это произошло после нападения на ферму Содо 3 мая и ферму Пабиса 4 мая. Там убили шестерых евреев, в том числе четырех детей. Кроме того, партизаны убили жену и дочь фермера, прятавшего евреев, Конечного. Четверо спаслись, но дожить до конца войны удалось лишь одному. В некоторых нападениях, как это было на ферме Содо, участвовали партизаны из разных отрядов, объединенные общей целью. В 1944 году убийства прятавшихся евреев партизанами были настолько распространены, что еврейский партизанский отряд даже обратился к польскому правительству в изгнании, и то, как пишет Либенка, пыталось вмешаться. Но, несмотря на полноту собранных материалов, в главе о Михове ничего не говорилось об убийстве семьи Роженек в Загоржице.

Я написала Иоанне Токарска-Бакир, польскому историку, автору книги «Евреи, скрывавшиеся в польской глубинке, 1939–1945» (Jewish Fugitives in the Polish Countryside, 1939–1945) и многих других работ, связанных с исследованиями Института национальной памяти в том же регионе, каким занимался Либенка. В ответном письме она подтвердила мой вывод по прочтении «Бесконечной ночи», и это окончательно лишило меня надежды обнаружить хоть какие-то следы Хены.

Токарска-Бакир написала: «Проблема с выявлением каких-то следов этого убийства весьма серьезна, поскольку подобных убийств в данном регионе было совершено очень много»4.

Я много лет пыталась найти женщину, которой удалось выжить в этой резне, и надеялась, что ее уникальная судьба запечатлелась в душах и воспоминаниях людей. Но, по словам историка, это было очень маловероятно. Убийств было так много, что исчезали не только люди, но и воспоминания. Партизаны убивали евреев так часто, что убийства эти стерлись из памяти.

Защитники польской чести перед лицом столь ужасающих и многочисленных свидетельств все же нашли способ дискредитировать «Бесконечную ночь».

Созданная и финансируемая государством организация подала в суд на редакторов книги, Яна Грабовского и Барбару Энгелькинг, обвинив их в клевете. Организация утверждала, что они безосновательно запятнали репутацию давно умершего мэра городка на северо-востоке Польши. Одна из выживших в холокосте показала, что во время войны он ограбил ее и выдал немцам восемнадцать евреев, которые прятались в соседнем лесу. Племянница умершего мэра утверждала (в точности как обвиняемые в убийстве семьи Дула), что это невозможно, потому что дядя ее спасал других евреев.

Вспомнив слова Кати, жены Доминика, о том, что Польша нуждается в признании собственных страданий, я подумала, что понимаю образ мыслей тех, кто выдвинул иск к редакторам книги. Но судья поднял недовольство поляков на новый уровень. В 37-страничном вердикте окружной судья Эва Йончик постановила, что редакторы должны принести письменные извинения племяннице умершего мэра, потому что опубликовали неточную, хотя и не ложную информацию об этом человеке, чем нарушили право его племянницы на позитивную национальную идентичность^5.

Судья писала: «Можно полагать, что приписывание полякам преступлений холокоста, совершенных Третьим рейхом, является актом оскорбительным и ударяющим по чувству идентичности и национальной гордости». Далее она заявляла, что подобные обвинения могут ударить «по чувству национальной принадлежности и вызвать чувство обиды»6.

Все, что может повредить некоему неопределенному чувству национального достоинства, судья поставила на одну доску с другими нарушениями закона. «Обвинять поляков в холокосте, в убийстве евреев в годы Второй мировой войны и захвате их собственности означает вторгаться в сферу национального наследия. Это совершенно несправедливо и болезненно, а также может уязвить чувства людей»7.

В то же время правительство Польши приняло закон, окончательно лишающий наследников надежд на реституцию собственности, захваченной немцами и оказавшейся в руках поляков. Закон о собственности вызвал конфликт с Соединенными Штатами и Израилем – Израиль даже отозвал посла. У Сэма тоже было непростое отношение к закону о реституции, но в этой игре он не участвовал. Когда-то давно его отец подал заявление на компенсацию, и Раковские получили чек на 3500 долларов от казначейства США за потерянный дом.

Процесс по делу «Бесконечной ночи» привлек внимание международной прессы, но Сэма интересовало только одно – все, что связано с его родными краями. Он часами изучал эти двести страниц, впитывая мельчайшие детали о жизни евреев до войны, жизни общины в годы оккупации и ее последующем уничтожении. Во время наших разговоров по видеосвязи он говорил только об этом.

– Я читаю эту книгу – и возвращаюсь в Казимежу-Вельку!

А теперь я вернулась в Казимежу, и не в качестве безмолвной «секретарши» Сэма, а как приглашенный гость. Впервые в жизни я ночевала в городе – нас разместили в бывшем дворце, построенном обществом сахарного завода на собственной территории. Некогда дворец принадлежал аристократам Любеньским, которые еще в XIX веке стали магнатами. Во время Второй мировой войны немцы забрали завод – и владели им до лета 1944 года. А затем Казимежу-Вельку освободили польские партизаны^8.

Согласно судебным документам, партизаны, напавшие на ферму Содо, между убийствами перевооружались и перегруппировывались. Оружие хранилось на сахарном заводе. У меня не было оснований считать, что все подпольщики участвовали в убийствах прятавшихся евреев и грабежах. Но ведь многие знали, но делали вид, что ничего не происходит!

Я выглянула из окна гостиничного номера. За окном пылал закат. И на меня нахлынули воспоминания о множестве страшных вещей, которые я узнала после последнего приезда в Казимежу.

Это была настоящая гонка. Несколько десятилетий мы пытались разыскать одну пропавшую женщину – и за это время сделали столько печальных открытий. Долгое время скрывались убийства других прятавшихся евреев – моих родственников. И такая политика продолжалась на всех уровнях – от рядовых граждан до высших эшелонов власти. Правительство препятствовало раскрытию правды и стремилось подорвать доверие к предъявленным доказательствам, а независимые мнения в судах и средствах массовой информации сурово подавлялись.

За несколько недель до нашего приезда апелляционный суд отклонил иск о клевете против редакторов «Бесконечной ночи». Было признано, что решение суда низшей инстанции угрожает научной свободе. Апелляционный суд оправдал историков холокоста от обязанности извиняться перед племянницей умершего мэра. Но это дело продемонстрировало, насколько серьезно правительство настроено отстаивать историческую невиновность Польши. Любое противодействие резко ограничивалось или заглушалось. Ведь даже жена Доминика, Катя, которая знала, что произошло на ферме ее мужа, полагала, что национальная гордость превыше горькой истины.

Казимежа нарушила национальный тренд и провела у себя первый праздник еврейской культуры в тот период, когда подобные фестивали в Польше не приветствовались. Под управлением националистического консервативного правительства ЗиС Польша совершила резкий разворот вправо, и праздники призрачного еврейского населения никак в политическую программу не вписывались. Культурный сдвиг, закрепленный правым правительством, был очень резким.

Дариуша Столу уволили с поста директора музея POLIN, хотя его высоко ценили во всем мире, а музей под его руководством был удостоен многих премий. Столу наказали за выступление против закона о памяти холокоста^9. Окончательно его судьбу решила выставка, посвященная кампании 1968 года, когда евреев высылали из страны за антикоммунистические настроения. Поразительный поворот традиционного антисемитского нарратива: в ходе этой кампании очернены были все евреи, хотя некоторые из них после войны занимали высокие посты в коммунистическом правительстве. Но кампания оказалась очень эффективной. К концу 1960-х годов Польшу покинули около двадцати тысяч польских граждан еврейского происхождения. Антиеврейские события 1968 года были хорошо известны и признаны. Но правительство ЗиС обвинило Столу в «политизации музея».

Позиция правительства заключалась в том, что во время Второй мировой войны практически все поляки бескорыстно помогали евреям. Но если бы это было так, то почему соседи и местные жители так портили жизнь целым поколениям семей Млеко и Содо? Сэм настоял, чтобы мэр Казимежи пригласил на праздник семью Млеко, которая отважно прятала его самого, а также Сикорских, прятавших Рэя Фишлера, и Дануту Содо Огорек, дядя которой прятал семью Дула.

Я не знала, известно ли местным жителям, что семьи Млеко и Сикорских спасали евреев. Но о том, что на ферме Содо пряталась и трагически погибла семья Дула, знали многие. Я передала просьбу Сэма и узнала, что мэр уже приложил все усилия, чтобы пригласить представителей всех известных ему семей, прятавших евреев. Я переписывалась с мэром и Тадеушем Козелом, который как раз работал над новым изданием своей книги. Я также связалась с организатором сходных мероприятий из соседнего городка Буско-Здрой – там фестивали еврейской жизни проходили уже девятнадцать лет. С помощью гугл-переводчика я могла передавать просьбы Сэма и его материалы для новой книги Козела. Сэм очень хотел донести до будущих поколений информацию о еврейских торговцах и ремесленниках, которые некогда процветали в Казимеже, а также материалы и фотографии, связанные с его собственной семьей.

Мэр Адам Бодзех ступил на трудный путь. Другие политики региона, попытавшиеся провести мероприятия, связанные с еврейской историей и восстановлением еврейских кладбищ и синагог, потеряли государственные гранты – а вместе с ними и шансы на переизбрание.

Бодзех надеялся избежать такой судьбы. Он уже значительно улучшил политически консервативный ландшафт округа, который славился своей нетерпимостью и провозгласил себя «зоной ЛГБТ-фри» (Евросоюз счел подобные лозунги и политику настолько неприемлемой, что пригрозил сократить, а то и прекратить финансовую поддержку страны).

Бодзех был ветеринаром, потом стал политиком и провел на выборном посту четыре срока, уйдя в 2014 году, когда наибольшую поддержку в стране, и особенно сельских ее районах, получила националистическая популистская партия ЗиС. К власти он триумфально вернулся в 2018 году, одержав убедительную победу над своим соперником от партии ЗиС.

Бодзех работал с энтузиазмом и поразительным спокойствием – в общении с людьми он демонстрировал потрясающее обаяние, практически как Сэм, и это приносило свои плоды. Он появлялся повсюду – выступал в школах, на спортивных мероприятиях, в социальных сетях. «Лайки» он собирал еще лучше, чем голоса. Хотя Сэм не раз бывал в Казимеже, но лично с мэром никогда не встречался. Но они общались по электронной почте, телефону, через видеосвязь. Мэр очень активно вел свой аккаунт в «Фейсбуке». Сэм не раз делился с ним интересной исторической информацией, и мэр высоко ценил его вклад и открытость взглядов. Им удалось преодолеть барьеры времени и географии и заручиться взаимной поддержкой для будущих образовательных и культурных программ.

Сэм постоянно подчеркивал: «До войны отношения между еврейской общиной и всеми остальными были прекрасными». Каждое письмо к мэру он подписывал своим именем и добавлял «сын Казимежи-Вельки».

Вечером в день нашего приезда мэр с помощником пригласили нас на ужин в отеле. Мы заказали борщ, мясо и пироги, а мэр, сказав, что он плотно пообедал, ограничился огромным мороженым с фруктами, орехами и шоколадом и наслаждался этим десертом с чисто детской радостью. Я спросила, почему город так долго не решался провести фестиваль еврейской культуры.

Мэр сказал, что подготовка праздника заняла более пяти лет. Город многому научился у соседнего города Буско-Здрой. Этот курортный городок умел привлекать туристов. Еврейские фестивали там были связаны не только с торжественными церемониями, но и с концертами, театральными спектаклями, лекциями и весельем. Казимежа последовала примеру Буско, но сначала нужно было заручиться поддержкой местных жителей. Как бы то ни было, мэр полагал, что время выбрано правильно. Поколение, пережившее войну и знавшее евреев (у родителей самого мэра было немало еврейских друзей), уже практически ушло.

А как быть с тем, что правительство весьма холодно относится к подобным фестивалям?

Мэр пожал плечами и лукаво усмехнулся:

– Мне все равно.

Он процитировал знаменитого Якуба Гольдберга, бывшего узника Бухенвальда, влиятельного польского и израильского историка: «Польской истории без евреев не существует»10.

Хотелось бы мне в тот момент припомнить вторую часть этой знаменитой цитаты: «И еврейской истории без истории польской тоже нет».

Я сказала мэру, как важны подобные мероприятия для моей семьи – и для Сэма, которому я постоянно звонила и все рассказывала. Мэр Бодзех серьезно кивнул:

– Для нас это тоже очень важно.

День праздника был потрясающим. Утро выдалось туманным, и я смогла в полной мере оценить поразительную красоту этих мест. Сладковатый дымный запах сжигаемых осенних листьев напомнил наши первые поездки сюда вместе с Сэмом. Но я тут же вспомнила другое: 79 лет назад в этот день евреев разбудили громкоговорители – им приказывали собраться на Рыночной площади. И моя прабабушка Перл открыла глаза в последний день жизни.

От этой мысли я вздрогнула. В этот день мы оказались именно там, где должны были. Мы поднялись очень рано и отправились к мэру, где подготовка к торжествам шла полным ходом. Мэр отвез нас в Слоновице, по дороге повторяя текст собственного выступления. Я даже не верила, что мы будем заново открывать памятник, который много лет назад мы с Сэмом нашли оскверненным, изрисованным свастиками и совершенно заброшенным. Интересно, многие ли из тех, кто сегодня придет на праздник, знают о массовой казни на этом месте? Многие ли знают, что многим евреям удалось избежать облавы, но, поскольку прятаться им было негде, они вернулись в город? Многие ли знают, что немцы заперли их в школе? Брат дяди Сэма, Исаак, ночью выпрыгнул из окна второго этажа и сбежал, а остальных на глазах у всех увели из города, а перед казнью заставили раздеться догола – последнее унижение. Они стояли возле ямы и ждали казни, голые и дрожащие от холода. Они смотрели на тела родственников и соседей, которые всего несколько минут назад были живы.

Вспомнив количество подобных событий, о которых Либенка писал в «Бесконечной ночи», я подумала, что среди собравшихся наверняка будут родственники или знакомые тех, кто выдавал или убивал прятавшихся евреев в годы войны. Но глубоко укоренившаяся гордость польскими партизанами полностью подавляла и отрицала подобные воспоминания. Каждый польский подпольщик считался ветераном войны – даже те, кто был осужден за участие в убийствах евреев. Каждый получил все ветеранские привилегии, в том числе и блестящий новенький «Фиат». Отрицание было полным и безоговорочным.

Когда мы приехали к памятнику, я сразу заметила, как все изменилось. Исчезли чахлые белые березы, которые я снимала, когда мы с Сэмом приехали к обелиску. Теперь массовое захоронение осеняли высокие, мощные деревья, засыпавшие землю толстым ковром желтых листьев.

Я очнулась от воспоминаний и огляделась. По проселочной дороге к нам направлялась длинная процессия хорошо одетых людей средних лет – женщины на каблуках, мужчины в блейзерах. При взгляде на серьезные лица тех, кто решил пройти этот путь, все циничные мысли мгновенно испарились.

Я с трудом сглотнула – слезы подступили к глазам при виде юных скаутов в красных галстуках, которые с торжественным видом стояли у памятника в почетном карауле. В 1942 году немцы заставили местных скаутов заранее выкопать могилу. Теперь же польские солдаты в парадной форме, украшенные разноцветными лентами, стояли у обновленного памятника. Я встречалась с Ари Меллором, пережившим холокост. После войны он поселился в Канаде, а позже приехал сюда, чтобы установить этот памятник. Наконец-то ему удалось привлечь официальное внимание к этой трагедии всего общества.

Вперед выступил мэр.

– Стоя здесь, на месте, где 79 лет назад распахнулись врата ада, я испытываю огромное волнение. Здесь мучители-нацисты убили около трехсот человек еврейского происхождения – граждан Казимежи-Вельки и соседних городов. Послушайте, как здесь тихо… Здесь, в Слоновице, как и в Освенциме и многих других городах Европы, можно услышать эхо мучительных воплей и криков мужчин, женщин и детей. Они взывают к нам из бездны отчаяния и гнева. Можем ли мы не слышать этих криков? Подавлять и отмахиваться от них – это безразличие и высокомерие.

– Сегодня мы склоняем головы перед могилой, где покоятся наши родственники и соседи, – продолжал мэр. – Здесь лежит сапожник, которого схватили прямо в мастерской, лавочник, который никогда больше не продаст хлеба, бухгалтер, у которого остались неразобранные счета, ребенок, который никогда больше не заплачет. Четверть нашего населения состояла из этих людей. Они работали здесь, строили дома, которые стоят и по сей день. Дамы и господа, горе, которое сжимает наши сердца, это прелюдия к новому этапу в истории Казимежи. Сегодня мы – свидетели истории. Мы должны свято хранить нашу память.

После выступлений многих известных людей настала моя очередь. Я посмотрела на стоящих перед памятником людей – около сотни, примерно треть от тех, кто похоронен на этом месте. Я обратилась к собравшимся по-английски, а Гося переводила.

– «Вот я, Господи, hineni!» Так Авраам, Моисей и многие пророки обращались к Богу в Ветхом Завете. Явление очень важно в нашей давней традиции, и эта фраза много раз повторяется в четырех из пяти книг Моисея.

Сегодня шаббат. Только что мы отмечали наш Новый год – Рош Хашана, а на следующей неделе будет главный праздник Йом Киппур. Сегодняшний шаббат мы называем шаббат шува, шаббат возвращения. Мы вернулись сюда, потому что вы позвали и приняли нас.

Я сделала паузу и продолжила:

– Сегодня великий день. Может быть, не все в Польше поступают так же, как вы. Но вы здесь. Hineni.

Я рассказала, как впервые оказалась на этом месте, как грустно и больно было нам с Сэмом. Тогда Сэм нацарапал свое имя на этом памятнике и провозгласил: «Одного Гитлер упустил».

Он был здесь. Hineni.

– Самуэль Раковский привез меня на это место. Сегодня ему девяносто семь лет, он бодр и полон оптимизма. Сэм живет со своей женой Валлой во Флориде. Для него эти места – не только напоминание о великой трагедии, но еще и город, где жила его семья. Здесь жила моя прабабушка Перл Хилевич, здесь мой прадед занимался лесоторговлей, и из его леса строились мосты, дома и амбары. Здесь, на улице Сенкевича, держали лавки наши родственники.

От лица Сэма и всей нашей семьи я поблагодарила мэра и всех, кто организовал этот праздник. А потом я громко произнесла главное:

– Мы также хотим поблагодарить семью Млеко, прятавшую наших родственников, которым удалось выжить. Мы благодарны семье Содо, прятавших наших родственников Дула, и тем, кто прятал семью Роженек и мою тетю Фримет Раковскую, хотя им и не удалось их спасти. Вы не побоялись сделать доброе дело. Hineni.

После моего выступления к микрофону подошел мой муж, и мы на арамейском языке спели кадиш, молитву об усопших. Этого Гося перевести не могла, но я надеялась, что все поняли.

Я помахала представителям семьи Млеко. Может быть, общество наконец-то простит их потомков, уже внуков и правнуков, за то, что их предки прятали евреев? Дануту я не видела, но надеялась, что она не осталась в стороне, боясь осуждения. Позже я узнала, что она осталась дома, потому что как раз в этот день рабочие прокладывали на ферме водопровод. Она боялась, что они наткнутся на кости семьи Дула и потревожат их. Прошло три четверти века, а она все еще волновалась об этом. Потрясающая женщина!

После всех выступлений мэр и другие официальные лица возложили к памятнику венки из живых цветов. Вечером мы разговаривали с мэром, и я сказала, что евреи выражают уважение к умершим, возлагая на их могилы маленькие камешки. Мэр принес камни с собственного двора, чтобы мы могли соблюсти наш обычай. Возможно, собравшиеся были удивлены, но я была глубоко растрогана, когда мэр протянул нам с Сэмми камешки, которые мы и положили к памятнику.

Затем все направились в местную библиотеку, где состоялась презентация новой книги Козела. Помимо всего прочего, там были фотографии и рассказы об истории семьи Сэма. Потом были концерты и спектакли. А потом меня пригласили на сцену для встречи с неожиданным гостем. Моника Анельская! Я не узнала в светловолосой женщине, идущей ко мне навстречу по сцене перед множеством гостей, девочку-подростка, которая когда-то показывала мне коллекцию «Битлз», пока ее дед и Сэм предавались воспоминаниям. Я неловко обняла внучку Гучи. Мне было неудобно, что я ее не узнала. Хотя Гуча всячески преуменьшал финансовую выгоду от получения лесоторгового бизнеса Раковских, мы с Моникой символизировали передачу еврейского предприятия местной польской семье.

После программы ко мне подошли две молодые учительницы. Они сказали, что недавно приехали в город и хотели бы, чтобы их ученики больше узнали о местном еврейском населении. Не может ли Сэм приехать и рассказать ученикам о евреях? Я поблагодарила их и сказала, что Сэм много раз бывал здесь, но в девяносто семь лет более не может совершать такие дальние перелеты. Лучше будет организовать его выступление по видеосвязи.

А дальше нас ожидал настоящий праздник: роскошный буфет от местного еврейского ресторана. Жареный гусь, копченая рыба, супы и салаты пользовались такой популярностью, что я с трудом протолкалась к столу – даже с помощью мэра. Все с удовольствием наслаждались кулинарными изысками еврейской кухни.

В перерыве мы связались по видеосвязи с Сэмом и Валлой – они следили за событиями в прямом эфире в «Фейсбуке». Оба просто сияли. Какой великий день для Казимежи!

– Ты прекрасно представила нашу семью!

Вместе с родителями за праздником наблюдали их дети, Тамар и Давид. Давид сразу же написал мне: «Нужно посидеть и подумать о том, что произошло там, где совсем недавно жили наши родные и близкие. Это очень личный опыт. Спасибо, что ты была там и рассказала всем, насколько важно это было и есть. Ты почтила память тех, кто погиб, и тех, кто все еще помнит».

Вечером множество людей собрались в амфитеатре посреди парка, где прошел концерт в стиле «Скрипача на крыше» – конечно, это было довольно стилизованное представление евреев в духе XIX века. Сэмми толкнул меня в бок и закатил глаза. Тадеуш Козел, автор книги, которая начиналась с пренебрежительных замечаний касательно еврейской истории и неоднозначных оценок преступлений партизан, захотел, чтобы я сфотографировалась с ним и его семьей. Я с изумлением увидела на его глазах слезы. С помощью дочери он сказал мне, что после работы над книгой стал относиться к происходившему совершенно иначе. Теперь он с глубокой печалью думает о судьбе евреев в годы войны.

Рядом с нами оказалась Данута. Вместе с подругой она с удовольствием следила за выступлением акробатов.

– Интересно, кто сюда пришел, а кто нет, – сказала она и бросила на меня многозначительный взгляд.

Я сразу поняла, что она имеет в виду своих подозрительных соседей.

Если говорить об отсутствующих, то на празднике не было Тадеуша Кнопека, того самого, кто пытался помочь нам разыскать Хену с помощью объявления о якобы имеющемся наследстве. Мэр сказал, что он приглашал своего предшественника, но Кнопек стал членом партии ЗиС и отклонил приглашение.

На следующий день мэр пригласил нас на молодежное спортивное мероприятие и барбекю – обо всем этом он сразу же написал в «Фейсбуке». Выходя из школы, мой муж сказал:

– Они такие искренние! И очень хорошо нас встречают!

Я кивнула, но Сэмми тут же добавил:

– Но так печально, что евреев здесь больше нет и они ничего не могут узнать о нашем прошлом и об исчезнувшей диаспоре поляков.

– Я понимаю, – ответила я. – Два поколения старались изгладить все воспоминания, и теперь их больше нет.

Воспользовавшись любезным предложением мэра, мы попросили его водителя Януша отвезти нас в Загоржице – у нас выдалось несколько свободных часов. Я хотела еще раз побывать там, где началась таинственная история Хены. Я снова стояла на холме, где некогда стоял дом и где были изрешечены пулями близкие Хены. Что же произошло с этой шестнадцатилетней девушкой, поиски которой помогли нам узнать тайную историю ее семьи и семьи Дула? Кому она могла довериться, когда повсюду рыскали партизаны, безжалостно убивавшие евреев? Куда она пошла в поисках безопасного убежища? Как ее разыскали для дачи показаний в суде?

Мы подъехали к дому внучки Радзишевского, где в 2001 году со мной так откровенно разговаривала ее мать. Нас встретила утомленная женщина, которая когда-то сравнивала свой некрасивый почерк с еврейской письменностью. Она меня не узнала, но сказала, что мать ее умерла и никто из семьи ничего не знает о Роженеках. Хотя она слышала, как ее мать в жутких деталях описывала мне убийство и про`клятое вишневое дерево, но уверяла нас, что никто ничего подобного не говорил.

Перед отъездом мы еще раз связались с Сэмом и Валлой.

– Ты нашла Хену? – спросили они.

– Пока нет, – словно защищаясь, ответила я.

Мэр показал нам табели Хены. В первом классе у нее были прекрасные оценки. Ее любили друзья и учителя, училась она с большой охотой. В следующих классах у нее остались отличные оценки по польскому языку, но математика ей явно не давалась. К четвертому классу она стала получать четверки по биологии и истории. За весь год она пропустила лишь два дня занятий. В 1939 году она окончила четвертый класс и учителя перевели ее в пятый. Она должна была пойти в пятый класс осенью, но этого так и не случилось. Германское вторжение положило конец ее образованию – в одиннадцать лет.

Школьные табели сделали Хену по-настоящему живой – как в тот раз, когда я разговаривала с пани Лущиньской и она рассказала, как Хена после войны прислала подарки ее ребенку. Я живо представила себе популярную в школе девочку с самыми обычными радостями и разочарованиями, которой пришлось бежать из дома, полтора года прятаться в землянке – и увидеть, как вооруженные садисты убивают ее родных.

После праздников мы сели на поезд до Вроцлава – тот же путь много лет назад прошла и Хена. Во Вроцлаве я собиралась наконец-то встретиться с полицейским, с которым мы так активно переписывались с 2006 года, когда нас познакомил Бьенковски. Выпускник академии ФБР, настоящий профессионал по расследованию финансовых преступлений, обнаружил нечто такое, что могло вывести нас на след Хены. Он тщательно изучил базы данных и многих обзвонил. Его энергия и бодрый настрой вселяли оптимизм. Относительно убийц семейства Роженек он не испытывал ни малейших сомнений: «Ублюдки, которые убили ее семью, были поляками!»

Пшемек хотел встретиться с нами перед отъездом на международную конференцию. Я не знала, появятся ли у нас какие-то надежды, но знала, что этот человек – лучший. Он мог раздобыть информацию, недоступную для всех остальных. Пшемек сказал, что зайдет к нам в отель, – отель удобно располагался рядом с полицейским участком. Я сразу его заметила – он поднялся нам навстречу, худощавый мужчина с рюкзаком.

– Думаешь, он уже уезжает? – спросил меня Сэмми.

Пшемек повел нас на трамвай. Я с трудом поспевала за ним. Я спросила, как же мы поедем без билетов.

– Вы со мной, а я полицейский, – отмахнулся он. – Если кто-то спросит, скажем, что вы полицейские и приехали с визитом из Штатов.

Мы проехали пять остановок, вышли где-то на окраине города и направились к его дому. В удобной и красивой квартире Пшемек познакомил нас со своей тринадцатилетней дочерью и очень вежливым сыном десяти лет, который дождаться не мог, когда можно будет приступить к эклерам, купленным специально для нас.

Пшемек долго извинялся за то, что не пригласил нас остановиться в его квартире – она недостаточно велика, чтобы принять еще двух человек. А я о такой возможности вообще не думала!

Мы пообедали – они с женой приготовили для нас роскошный обед: гуляш, рататуй, каша, тушеная свекла и квашеная капуста. Я была растрогана тем, сколько усилий они приложили, чтобы нам было хорошо!

Жена Пшемека осталась дома, а мы с ним отправились на рыночную площадь. За пивом и черным хлебом со смальцем (не спрашивайте, про кошер мы в Польше позабыли!) он рассказал мне о деле Хены. Пшемек считал, что стоит повнимательнее изучить информацию о женщине, которая до 2006 года жила в соседнем городке. Некоторые детали ее личной жизни совпадали с жизнью Хены.

– И вы даже нашли ее адрес до эмиграции? – спросила я.

– Я бы нашел ее адрес, когда мог рыться в базах данных неофициально. Теперь это невозможно. – Он сделал глоток пива и задумался. – Похоже, я совершил ошибку, не узнав адрес в то время.

Но потом он добавил, что, если она покинула страну или умерла, найти ее адрес в системе он не сможет.

– Откуда вы узнали, что она выжила? – спросил он.

Я пересказала все, что нам рассказали командир партизанского отряда Августин Вацлав, одноногий бывший полицейский, и дочь ее спасителя, которая после войны получила от нее подарки для ребенка. Вацлав откровенно сказал, что Роженеков убили члены крестьянского партизанского отряда. Пшемек тут же назвал партизанский отряд правого толка, сотрудничавший с немцами и убивавший евреев. И я поняла, что власти знают гораздо больше, чем готовы признать.

– Перед выходом из дома я позвонил своему коллеге. Он очень хорошо знает нашу компьютерную систему. Он подтвердил, что, если она умерла или уехала из страны, я не смогу найти ее адрес 2006 года.

– Я понимаю…

Сколько усилий приложил этот человек, чтобы помочь нам!

Пшемек спросил, почему бы мне кого-нибудь не попросить поискать женщину, которая, по его мнению, в 2006 году эмигрировала в Израиль.

– Да, это возможно, – кивнула я. – Но пока я здесь, я хочу сделать все, что возможно сделать в Польше. Я думала, что смогу разыскать ее здешний адрес.

Пшемек кивнул.

Перед уходом он еще раз пробежался по списку заданий для него и для меня: он еще раз попытается найти адрес по неофициальным каналам, а я обращусь к своим знакомым в Израиле.

На следующее утро я сидела с ноутбуком возле отеля и рылась в израильских базах данных в поисках информации о женщине, которую назвал нам Пшемек.

Глядя на экран, я нахмурилась и застонала:

– О, нет!!!

Я скопировала текст на иврите из документов «Яд Вашем» в Google Translate.

– Это не она. Имена родителей совпадают, но у этой женщины совершенно иная история – она приехала в Израиль из Ташкента через Люблин. Это не она!

Я написала Пшемеку, чтобы он больше не занимался этой версией. Очередной тупик.

В Польше у меня осталось последнее дело: нужно подать официальный запрос в Институт национальной памяти на изучение документов об убийстве семьи Роженек – мы с Сэмом уже не раз пытались это сделать. Теперь у меня было преимущество: Пшемек знал систему хранения документов и дал мне полезный совет относительно составления запросов. Кроме того, у меня появилась новая помощница, студентка из Вроцлава с еврейскими корнями. Она занималась сохранением и восстановлением еврейских захоронений. С ней я познакомилась благодаря программе обучения за рубежом в американских колледжах. Благодаря советам Пшемека и знакомству студентки с официальными процедурами мы составили запрос на все документы, связанные с убийством Роженеков. Я твердо верила, что где-то в государственных архивах меня поджидают пыльная папка или цифровой файл.

В наш последний день во Вроцлаве наша новая подруга вышла из отеля с конвертом, где лежал запрос в Институт национальной памяти, и отправилась на почту. Я боялась на что-то надеяться и все же вернулась домой в оптимистическом настроении.

Вскоре наша помощница (как и многие, кто нам помогал, она предпочла, чтобы я не упоминала ее имя) сообщила, что Институт национальной памяти отклонил мой запрос. Мне нужно подкрепить каждое утверждение нотариально заверенными документами и доказать, что у меня есть родственная связь с тем, информацию о ком я запрашиваю.

Препятствие казалось непреодолимым. Сэм много лет твердил мне, что Хена – его двоюродная сестра по материнской линии. «А ты ей не родственница», – повторял он снова и снова. Но тут в дело вступил Сэмми. Он – настоящий профессионал по работе с генеалогическими базами данных. Он отлично умеет тасовать на экране компьютера квадратики, составляющие генеалогические деревья. И он с головой ушел в работу с базами данных. Он часами тасовал Раковских, Банахов и Роженеков (надо сказать, что фамилия Роженек в нашей части Польши довольно распространена), а я занималась подбором документов для нового запроса.

Однажды из кабинета мужа раздался торжествующий крик:

– Я сделал это! Ур-р-р-а! Вы родственники! Ты – ее прямая родственница!

Сэмми обнаружил, что в Казимеже-Вельке, где проживало около сотни еврейских семей, часто случались родственные браки, а детей в семьях было очень много – в семье матери Сэма было девять детей!

– Ну разумеется, – кивнула я. – А на ком же им было жениться?

Выяснилось, что бабушка Хены была сестрой моей прабабушки Перл.

Достаточно ли близкое родство? Я посмотрела на незаконченное генеалогическое древо и кипу документов, которые следовало заверить у нотариуса и получить государственный апостиль с печатью и лентой. Я все это сделала и отправила посылку в Польшу, заплатив значительную сумму, чтобы она гарантированно дошла до адресата.

Наша подруга из Вроцлава лично отнесла наш запрос в офис Института национальной памяти. Нам она передала, чтобы мы готовились к очередному длительному ожиданию.

Я надеялась получить файл размером с тот, что когда-то прислал мне Пшемек, ну или хотя бы краткий отчет о расследовании, где имелась бы дата приезда Хены на судебное заседание. Ведь когда ее вызвали опознать двух подозреваемых в гибели ее семьи, в судебных документах должен был содержаться ее адрес.

И вот я увидела имя нашей вроцлавской подруги в своем почтовом ящике. Я замерла. Вот оно! Но в письме не было никаких вложений или сообщений о необходимости загрузки большого объема информации.

Новый крах! Институт национальной памяти изучил все документы, анкеты и печати – и снова отклонил мой запрос! Я перечитывала письмо снова и снова. Мне было слишком тяжело разобраться в этой информации. Институт получил заверенные доказательства моего родства с Хеной. Я прошла все бюрократические процедуры и выполнила все требования при сборе документов.

Но это оказалось никому не нужным.

Почему? Судя по официальным документам, Хена была все еще жива. Следовательно, она должна была дать согласие на выполнение моего запроса. Но как? Каким образом чиновники пришли к такому заключению? Правительство точно так же, как множество людей, чиновников и архивистов, которые должны были знать о Хене, просто пожало плечами.

Польша ответила мне: «Nie wiem».

Эпилог

Мне было трудно прекратить поиски Хены.

Когда мы вернулись домой, дочь Козела прислала мне наши фотографии – в том числе и ту, на которой он утирает слезы, думая о печальной судьбе местных евреев.

Я поблагодарила ее в ответном письме, упомянув, что, как это ни печально, но Сэму так и не удалось найти свою последнюю выжившую родственницу. «Сэму очень дороги Казимежа-Велька и все его знакомые. Он всегда верил, что друзья детства, к которым он всегда относился с большим уважением, скажут ему правду».

Козел пообещал расспросить местных жителей.

А тем временем у нас завязалась переписка с внучкой Гучи, Моникой. Я выслала ей свидетельство о рождении Хены и еще раз спросила, не помнит ли о ней ее тетя. Я отправила ей фотографию хрустального колокольчика, который она мне когда-то подарила. Моника любезно мне ответила, прислала вырезки из газет, где писали о празднике в Казимеже. Она писала: «Я поговорила с тетей. Она не помнит ни Франю, ни Хену Роженку. В 1939 году ей было пять лет, а сейчас восемьдесят семь. Выглядит она хорошо, но многое забыла. Передайте Сэму привет от нашей семьи».

Козел написал мне через несколько недель. Он побывал у тети Моники, Марии, – «у дочери Гучи, который покупал лес у Йозефа Раковского». Они были знакомы с Марией по другим каналам: когда-то она была его соседкой и долгие годы работала вместе с его женой. «Она вспомнила, что после войны Хена куда-то уехала, а потом писала женщине из Загоржице, у которой жила после трагедии. Она сказала, что Хена благополучно устроила жизнь, вышла замуж, скрыв свои еврейские корни, и у нее все хорошо. И она просила ее не искать».

Сэм столько раз спрашивал, а теперь Мария сказала нечто такое, что шло вразрез со всем, что мы слышали ранее! Но ее рассказ никоим образом не мог нам помочь.

Я вспомнила, как мне говорили когда-то: «Даже если она сменила религию, ей нужно было уехать отсюда».

«А об убийцах Роженеков, – писал далее Козел, – сегодня уже никто ничего не знает».

«Не знает или не хочет знать?» – подумала я.

Я спросила у Козела, почему Мария, которая всего несколько лет назад сидела рядом с Сэмом и откровенно флиртовала с ним, ни разу не ответила на его расспросы про Хену. Учителя Хены писали, что она легко заводит друзей. Наверное, и Марию она считала подругой?

Почему во время нашего последнего визита она опровергла собственные слова о том, что когда-то играла в доме спасителей Роженеков с девочкой, о которой нельзя было рассказывать? Почему она обманула Сэма, одновременно флиртуя с ним?

Козел ответил, что Мария не хотела его расстраивать.

И не ответила на вопросы, которые его так интересовали?!!

Я представила, как той ночью Хена замерла в темноте, окутанная пороховым дымом, курившимся над телами ее родных. Когда паника прошла, она должна была куда-то уйти, как и предполагал Козел. В те времена, когда по ночам вооруженные люди выслеживали и убивали евреев, ей нужно было найти кого-то, кто мог бы ее укрыть. Я не знала, осталась ли она в полном одиночестве. Но спрятать одну девочку-подростка даже в то время вполне можно было. Если же она была вместе с юношей, то прятать двоих было значительно сложнее. Как бы то ни было, в конце войны ей было семнадцать, и она вполне могла смешаться с поляками, покинувшими родные места по той или иной причине.

В те времена в Польше было создано агентство по поддержке поляков, вынужденных переселяться с восточных территорий после изменения государственных границ. Государственное бюро по репатриации (Państwowy Urząd Repatriacyjny – ГБР) могло помочь ей найти жилье и работу подальше от ставшего опасным родного города и убийц ее семьи. То же агентство могло помочь ей «перебраться на Запад». Конечно, она не могла воспользоваться этими услугами под собственным именем. Она наверняка предпочла взять другое имя, чтобы сохранить инкогнито в сложные времена, когда никто не пытался докопаться до корней. Козел подтвердил один факт, который совпадал с информацией, полученной от дочери Радзишевского: в 1946 году она вышла замуж за Станислава Лущиньского и в 1947 году родила первого ребенка. И это совпадало с ее рассказом о том, что ее отец посетил Хену близ Вроцлава и вернулся с подарками для ребенка.

Именно так я представляю счастливую развязку для Хены. Она сбежала из Загоржице, сохранив жизнь. Но как она жила после войны? Она могла смешаться с беженцами во Вроцлаве – тогда ни у кого не было местного прошлого. Возможно, когда дети ее выросли, она сказала им, что они – евреи. Это могло их смутить так же, как молодых людей, с которыми я встретилась в доме варшавского раввина после эксгумации жертв трагедии в Едвабне. Я не знаю, кого благодарить за повторное спасение Хены. Возможно, потомки этого спасителя даже не знают, что их семья прятала девочку-подростка, у которой убили всех родных. Может быть, именно к этому человеку обратились власти, чтобы вызвать Хену в качестве свидетеля на процесс над убийцами ее семьи. На суд она явилась, но опознать злодеев не смогла. Никто так и не понес ответственности за смерть пятерых ее родных, погибших дождливой майской ночью от автоматных очередей.

Я не могла назвать Козелу причину, которая могла бы убедить второго спасителя что-то рассказать или хотя бы назваться мне. Родственники убийц Роженеков по-прежнему жили в этом регионе, а то, как местные жители относились к достойным людям, спасавшим евреев, никак не могло побудить этого человека открыто признать свою роль в спасении Хены. Содо публично признались в том, что прятали семью Дула, и соседи неприязненно относились к нескольким поколениям этой семьи. Хотя семью Дула убили, а виновные были осуждены, но потом амнистированы и признаны ветеранами войны со всеми полагающимися привилегиями, семья Содо страдала очень долгое время.

В «Бесконечной ночи» говорилось, что спасение евреев в крохотных деревушках, вроде Загоржице, требовало от людей колоссальных жертв, хотя исследования показали, что немцы очень редко наказывали поляков, прятавших евреев. Фактически ограниченный исторический нарратив польского правительства почти ничем не поддерживается. В частности, правительство настаивает, что во время войны для поляков было нормой спасать евреев. Но если бы это действительно было так, если бы в Польше было столько праведников, спасавших евреев, то почему соседи и местные жители с таким гневом и неприязнью относились даже к внукам и правнукам встреченных нами отважных спасителей?

Козел считал, что правда о Хене могла расстроить Сэма. Но вряд ли это главная причина. В современной Польше сложилась весьма противоречивая судебная практика. Когда Грабовского и Энгелькинг обвинили в клевете, судья постановила, что, несмотря на доказанность факта предательства евреев, приведшего к их гибели, ответчики все же виновны в клевете на умершего мэра. Почему?

«Обвинять поляков в холокосте, в убийстве евреев в годы Второй мировой войны и захвате их собственности означает вторгаться в сферу национального наследия. Это совершенно несправедливо и болезненно, а также может уязвить чувства людей». Судья постановила, что Польшу как государство и поляков как индивидуумов ни в коей мере нельзя считать ответственными за холокост. «Беспрецедентные исторические события, составляющие наследие общества и отдельных его членов, считаются фактическими без какого бы то ни было обсуждения и не могут считаться относительными»1.

Постановление суда положило конец расследованиям и публичному обсуждению убийств евреев поляками, хотя нам известно, что весной 1944 года это случалось довольно часто. Судья решила наступить на прошлое, чтобы не уязвить чувство национальной гордости в настоящем. Годы мертвого молчания, игнорирование скрытой правды, а также государственная политика закрытия архивов во имя защиты чувств стирают историческую память. И кто сможет точно сказать, что произошло в прошлом? Такая позиция в поддержанном правительством деле о клевете очень огорчительна.

То, что подобное заложено в польских законах, политике и официальной позиции, очень тревожно. Защищая чувства людей от неприятных для них фактов, правительство угрожает не только исторической памяти, но и разрешению споров, соблюдению договоров и жизни в соответствии с верховенством закона.

К счастью, судья апелляционного суда в Варшаве отменил это решение и постановил: «Не существует никаких личных прав в форме национальной идентичности, принадлежности к польской нации или национальной гордости». Апелляционный суд подчеркнул «важность свободных исторических дебатов в демократическом обществе, в том числе по сложным и болезненным проблемам»2.

Профессор Ян Грабовский, который полагает, что Польша еще не прекратила нападок на него и его работу, бьет тревогу по поводу того, что Польша смешивает геноцид евреев со страданиями нееврейского польского населения. Ученые называют это «завистью к холокосту», то есть потребностью в ложном равенстве.

Выступая с лекцией об искажении восприятия холокоста в Польше, Грабовский сказал: «Когда общество погружено в созерцание собственных страданий и воспитано в традициях собственной невиновности и жертвенности, места для признания или оценки страданий других просто не остается»3.

Если поляки целиком и полностью сосредоточены на собственной невиновности, Сэм сосредоточен на семье. Ему посчастливилось сохранить обоих родителей, но жизнь в Израиле он начал без них и даже изменил свою фамилию. Но через какое-то время верность семье привела его в Штаты, где он стал работать вместе с отцом. Семья для него – главное, и он просто не мог поверить, что Хена, став свидетельницей убийства собственных родителей, решила не искать выживших родственников. Сэм выстоял, когда многие пытались убить его. Дожив до глубокой старости, он по-прежнему продолжает собирать крупицы информации о пропавших людях. Даже узнав отвратительную правду в родном городе, он продолжал утешать многих. Он заполнил множество пробелов в истории нашей семьи и нашего народа. И в то же время он продолжает выступать свидетелем преступлений против огромного множества людей.

Он снова и снова появлялся в родном городе, и появление его будило воспоминания. Так и было. Он нарушал сознательную амнезию о насилии со стороны местных жителей. Массовые убийства нацистами – и преступления польских партизан – погубили жизни шестисот жителей этой общины^4.

Но «принц города» не собирался молчать из страха или ложного чувства солидарности с теми, кто эти убийства совершил. А ведь намного проще было принять местный кодекс и хранить молчание. Отрицание оказалось более сильным, чем дружеские чувства к человеку, которого они знали и которым, возможно, восхищались, когда он был одноклассником, соседом и сыном процветающего бизнесмена. Но все это было до того, как все евреи и их собственность стали считаться добычей. Замалчивание проблемы взяло свое. Если во время оккупации Гуча поддерживал юного Сэма и шел с ним пешком, когда тому было запрещено ездить на поездах, то после войны все изменилось. Даже в старости Гуча отказался помочь Сэму найти выжившую родственницу. Он не захотел даже подтвердить, что она выжила. А ведь это было очень личное дело.

Сэм пытался справиться с разочарованием. Он убеждал себя: «Все это не важно».

Но это важно.

Я же перешла от осмысления того, как удалось выжить Сэму, к попыткам выяснить, удалось ли выжить Хене, и если удалось, то как. В этих попытках я столкнулась с непреодолимыми стенами, возводимыми буквально всеми – от местных жителей до национальных институтов. И это заставляло меня копать все глубже и глубже. Мне посчастливилось быть непосредственным свидетелем поразительного по глубине общения Сэма с людьми на его родине в то время, когда он мог еще поговорить с теми, кто помнил наших родственников. Я видела, как он выуживал из своей ментальной базы данных имена и названия мест, где люди жили, работали и пытались спрятаться. Он снова и снова использовал эти знания, чтобы выяснить неизвестную судьбу нескольких убитых родственников.

Я по-настоящему узнала Сэма, лишь когда он нашел в себе силы сосредоточиться на событиях военного времени. И в этот же момент во мне пробудился интерес к собственной идентичности. Я почувствовала в Сэме солнечный прагматизм деда и харизматичное упорство отца – самую суть характера Раковских. Я жаждала узнать эту историю от живого родственника, а не со страниц книг. С Сэмом наша история обрела жизнь прямо на моих глазах. Я узнала, что долгая жизнь нашей семьи в Польше была более содержательной и значительной, чем ее завершение. Я продолжала искать Хену дольше, чем Сэм. Он сдался, отказался от поисков, чтобы возвращаться в Польшу с другими целями, и эти поездки приносили ему успех и удовлетворение. Когда он заявил, что для меня «в машине места нет», то подчеркнул, что я в некотором смысле чужая. Я – из семьи янки, мои родители родились в Америке.

Но неуловимый след Хены привел нас в такие места и к таким людям, которые раскрыли мрачную историю. Мне больше всего на свете хотелось, чтобы Хена и Сэм встретились. Я поверила Сэму, что она – не моя родственница. Но когда для обращения в государственные архивы потребовалось доказать наше родство, Сэмми установил, что ее бабушка и моя прабабушка были сестрами. Я рассказала об этом Сэму, но не знаю, поверил ли он.

В марте 2022 года мы побывали у него во Флориде. Сэм открывал Мемориальный музей холокоста. Его окружали четыре поколения его семьи – дети, внук и правнук. И это был истинный триумф выживания. Я смотрела, как они позируют для фотографий, но мысленно постоянно возвращалась к загадке потерянной родственницы. Чтобы спасти собственную жизнь, ей пришлось изменить свою идентичность. Мне повезло. Следуя по ее пути, я открыла свою идентичность.

Сэм, как всегда, представил меня как кузину янки, потомка уехавших в Америку Раковских. Но хоть он и не хотел этого признавать, но Польша, которая как магнитом манила его даже в глубокой старости, стала с той же силой манить и меня. Я чувствовала свою ответственность за сохранение нашей польской истории, чтобы не наблюдать, как она исчезает.

Уж не знаю, сыграло ли роль генеалогическое древо, с помощью которого Сэмми доказал мое кровное родство с Хеной, или Сэм наконец-то признал значимость нашего «польского бизнеса», длившегося так много лет, но на этот раз что-то побудило его повернуться ко мне и сказать:

– Ты – член семьи.

Сэм не только выжил и сумел пережить все это – он добился процветания и сохранил память нашей семьи, в том числе и память тех, кто все еще лежит в польских садах.

Трудно сказать, что следующее поколение узнает об истинной истории. Прекрасные молодые учителя, с которыми мы встретились в Казимеже, хотели, чтобы Сэм помог им рассказать ученикам об истории местных евреев. Но ветры, дующие из Варшавы, не благоприятствовали включению подобных уроков в школьную программу.

Когда-то юный Доминик пытался больше узнать о судьбе евреев, которые прятались на ферме его семьи. Учителя обвинили его в вымысле. Теперь он сам стал отцом. Его оптимизм и спокойная сила напоминают мне о добрых и отважных поляках, которые помогали нам искать Хену и столкнулись с огромными трудностями, связанными с историей польско-еврейских отношений. Я встретилась со множеством образованных людей, которые изучали, соединяли воедино разрозненные фрагменты, возвращали достоинство и делали реальными миллионы людей, которым было отказано в человечности – и самой жизни. Мои знакомые сталкивались с огромным давлением со стороны общества и культуры, заинтересованных в том, чтобы стереть отпечатки польских пальцев с этих событий, несмотря на «многочисленные, бесспорные и легко доступные исторические свидетельства», по выражению Грабовского^5.Кто-то, оценив официальную ситуацию, попросил, чтобы я не называла их имен и не рассказывала об их помощи. Но Доминик твердо намерен передать эстафету истины.

– Мой сын узнает правду.

Благодарности

Я безмерно благодарна Сэму за то, что он познакомил меня со страной, где жили несколько поколений моей семьи. Польша оказала на меня очень сильное влияние. Во время наших поездок я познакомилась с настоящими праведниками, поляками, которые рисковали буквально всем, пытаясь спасти наших родственников. Знакомство и дружба с их детьми и внуками, особенно с Данутой Содо Огорек, Домиником Огореком и Виолеттой Млеко-Вловович, это настоящий подарок для меня.

С 1990-х годов, когда я впервые оказалась в Польше, моя дорогая подруга Колин Фитцпатрик, которая в то время была корреспондентом в этой стране, знакомила меня с замечательными варшавянами, помогавшими мне в моих поисках. Они стали моими верными друзьями. За тридцать лет я побывала в Польше девять раз и видела, как страна меняется на моих глазах. Появились замечательные институты, такие как Еврейский исторический институт Эмануэля Рингельблюма, который из развалин Варшавского гетто поднялся до сверкающего современного здания, где хранятся артефакты и документы нашей истории. В отделе генеалогии тщательно собирают крупицы информации и обрывки имен, восстанавливая жизни и семьи. Я бесконечно благодарна Анне Пшибышевской-Дрозд и ее бывшей коллеге Эле Рейснер.

Поначалу с польского, иврита, идиша и русского для меня переводил Сэм, но потом я нашла бесценных помощниц Дагу Ландау и Малгожату Левиньскую. Они помогали мне не только с переводом, но и с пониманием людей и ситуаций. Мне нужно было переводить множество печатных материалов, и в этом мне помогали Люсьен Заборовский, Пшемек Свацка, Регина Свацка и Катя Решке.

Особенно мне хочется поблагодарить мэра Казимежи-Вельки Адама Бодзеха. Именно он открыл еврейскую историю города и пригласил нас участвовать в празднике по этому поводу. Он проложил путь, которым, как я надеюсь, последуют его преемники.

Малгожата Грабская, учительница из соседнего городка Буско-Здрой, вместе с бывшим мэром города Хмельник Ярославом Заторским продолжают организовывать праздники еврейской культуры, за что я им крайне признательна.

Особую благодарность хочется выразить Тадеушу Козелу, который продолжает изучать историю недавно умершего Рэя Фишлера и Сэма (Раковского) Рона. Я благодарна этому человеку за его стремление сохранить историю евреев Казимежи.

Я высоко ценю помощь, которую долгие годы получала от полицейских и выпускников академии ФБР, в том числе от Ричарда С. Свенсена, Майкла Пышчимика, Джона Бьенковски и Джона Геймела.

Многих я не могу поблагодарить в этом разделе, потому что они просили не называть их имен. А некоторых я по той же причине называла только по имени, не упоминая фамилий.

Я благодарна моему мужу, Сэму Мендалесу, который трижды сопровождал меня в Польшу. Я благодарна ему за то, что он фотографировал, делал видеозаписи и изучал генеалогические материалы для этого проекта. Мы с ним не раз обсуждали проблемы европейской истории и холокоста. И я безмерно благодарна ему за поддержку и любовь.

Я смогла превратить эту историю в книгу благодаря помощи прекрасных наставников. Я хочу поблагодарить настоящего мастера трехчастной структуры Джейми Бернард, истинного мастера слова Анну Бернейс – ее писательскому курсу Фонда Нимана я многим обязана. Я крайне признательна за советы и дружбу семинару Марка Крамера.

Хочу выразить благодарность Ирене Грудзинской-Гросс за критические замечания, Кейт Ферсон за контакты в Польше, Шайенне Пэрис за помощь с переводом цитат и Майе Рейш за организационный талант. Я бесконечно признательна Саре Ример, статьями которой в Michigan Daily я так восхищалась еще в колледже. Она познакомила меня с великолепным редактором Эвери Роумом, обладающим великолепным чувством юмора и потрясающим тактом.

Сара познакомила меня с литературным агентом Сьюзен Канаван из Waxman Agency, и она сразу же почувствовала потенциал этой истории. Благодаря ее прекрасной работе рукопись попала в издательство Sourcebooks. Я очень благодарна главному редактору издательства Анне Майклз за полезные советы и прекрасную редактуру. Мне очень помог талантливый младший редактор Финдлей Маккарти.

Преодолеть этот долгий путь мне помогли друзья – Э. Б. Мур, Майкл Аркеш, Ларри Тай и Стефани Шороу. Особую благодарность хочу выразить Фаре Стокман, которая постоянно подстегивала меня в работе над этой книгой. Спасибо друзьям-писателям – Джуди Файз, Стейси Мэттингли, Крису Вудсайду и Карен Вейнтрауб – за помощь и поддержку.

Спасибо рабби Лайзе Штерн за напоминания, благодаря которым я сумела рассказать эту историю.

Вопросы для читательского клуба

1. До прочтения этой книги знали ли вы что-нибудь о роли Польши во Второй мировой войне, и если знали, то что именно? Что было для вас самым удивительным в этой книге?

2. Как бы вы охарактеризовали Стефана? Это он подтолкнул нас к поискам Хены, но впоследствии уклонялся от рассказов. Как вы думаете, почему он упомянул о Хене при первой встрече с Сэмом? Что заставило его позже изменить свою позицию?

3. Семьи Роженек, из которой выжила только Хена, и Дула сумели найти место, чтобы спрятаться. Почему же им так и не удалось выжить?

4. Сэм убежден, что Хена, если бы она выжила, обязательно попыталась бы найти родных после войны – и должна была это сделать. Согласны ли вы с ним, что ее молчание говорит о ее смерти? А если нет, то почему она сохраняла свою тайну?

5. Как Польша оправдывает принятие законов, которые не позволяют признавать противоречивость истории польских партизан? Должно ли чувство патриотизма и комфорта быть превыше истины? Можем ли мы гордиться нашими странами и признавать их неприглядную историю?

6. Чем партизаны оправдывали свои погромы, помимо влияния нацизма? Какой выгоды они искали?

7. Сэм явно отказался от поисков Хены, хотя ему все еще удается получать новую информацию. Как вы думаете, почему он прекратил поиски? И почему не смог отказаться от них полностью?

8. Что осложнило поиски информации о Хене в польских архивах? Исчезнут ли эти препятствия, если Польша снимет ограничения, связанные с историей Второй мировой войны?

9. Хотя Польша считает себя спасительницей евреев, семьи, которые укрывали евреев в годы войны, столкнулись с длительным неприятием со стороны общества. В чем причина такого противоречия?

10. Несмотря на постоянные разочарования, Сэм продолжает гордиться своим польским происхождением и нежно любит родной город. Как бы вы относились к городу своего детства, будь вы на его месте?

11. Найти Хену так и не удалось, хотя поиски продолжаются. Каково ее наследие?

Интервью с автором

Как вы впервые разговорились с Сэмом о его прошлом? Что вы посоветуете читателям, которым хотелось бы начать подобные разговоры с близкими и больше узнать о семейной истории?

Я проявила интерес к прошлому Сэма. Раньше он как-то об этом не говорил, и мой интерес ему польстил. Задавайте простые вопросы о жизни близкого человека и демонстрируйте свою заинтересованность. Это может принести поразительные результаты.

Как вы сохраняли присутствие духа в такие моменты, как тот, когда вам с Сэмом сказали, что вы можете смотреть на его старый обеденный стол, но не можете забрать? Не хотелось вам в такие моменты прервать разговор или сделать что-то еще более резкое?

Когда мне это сказали, то есть обвинили в желании украсть мебель, у меня закружилась голова. Это была самая странная ситуация в общении с теми, кого Сэм считал старыми друзьями. Чаще всего задержка с переводом не позволяла действовать под влиянием момента. Но если бы я сразу поняла слова женщины, которая сказала, что евреи не должны жаловаться, потому что «многие из них выжили», я бы ответила ей очень резко. К сожалению, это вряд ли изменило бы ее точку зрения.

Вы более тридцати лет искали истину. Что поддерживало ваши силы, когда вы заходили в тупик или брали ложный след? Были ли моменты, когда вам хотелось согласиться с мнением Сэма, что все это не важно? Что в такие моменты поддерживало вашу мотивацию?

В такие моменты меня поддерживали прекрасные люди, которые помогали нам в Польше, – свежий взгляд и идеи новых участников поисков снова и снова будили мой интерес и надежду. Они постоянно напоминали, что нельзя оценивать страну по действиям ее правительства и худших, узколобых представителей. Я вообще не люблю сдаваться. Я продолжаю думать, что нужно лишь потянуть за очередную ниточку – и клубок размотается.

Что другие ваши родственники думают о ваших поездках с Сэмом? Понимают ли они ваше желание разыскать выжившую родственницу?

Наши родственники обожают и уважают Сэма и его желание узнать судьбу потерянных родственников. Не уверена, что все понимают, почему я так много раз ездила в Польшу, но мои близкие знают, что если я берусь за какую-то историю, то вцепляюсь в нее, как собака в кость.

В процессе поисков Хены вы с Сэмом узнали судьбу других своих родственников, а также много деталей, которых и не искали. Что стало для вас самой большой неожиданностью?

Самым серьезным и печальным открытием было то, что подобная смерть не являлась редкостью. Кроме того, меня очень огорчает нежелание современной Польши признать то, что с ними произошло.

Открытая вами информация ужасна. Что помогало вам сохранять присутствие духа, узнавая о предательстве и убийствах?

У меня нет Сэмовой закалки, позволяющей справляться с утратами. Но для меня много значило общение с хорошими людьми, особенно с теми, кто пытался спасти наших родственников. Это всегда поддерживало меня в Польше.

Как поездки в Польшу изменили вашу жизнь? Какое наследие оставила вам Хена – пусть даже вам и не удалось пока ее разыскать?

Это может прозвучать высокопарно, но я обрела силу познать и принять самое себя. Хена всегда оставалась самой собой и очень многое пережила в совсем еще юном возрасте. Она вдохновляет меня так же, как и Сэм. Они нашли собственный путь в этом мире, несмотря на все, что с ними случилось.

В последнее время в Соединенных Штатах запрещают многие книги, связанные с историей рабства и расовыми проблемами. Можно ли сравнить такие попытки с польским законом, связанным с холокостом? Опираясь на свой польский опыт, что бы вы посоветовали для сохранения реальной истории и борьбы с ревизионизмом?

Запрет книг, модификация школьной программы и юридическое требование гордиться историей своей страны в Польше и США – это печальный опыт, который призывает нас к бдительности. В Польше, как и в США, на переднем крае такой борьбы оказываются библиотекари. В основе любого подавления истории лежит страх перед неприятными фактами. Людям кажется, что истина – это враг. Но как нам развиваться, если мы не будем признавать ошибки и учиться жить вместе? Подобный подход тормозит развитие личности и общества в целом. Мы должны безоговорочно поддерживать научную свободу, культурные обмены и честное отражение истории в музеях и общественном дискурсе.

Библиография

«Archive of Jewish War Graves». Zapomniane. Посещено 24 июля 2022 года. https://zapomniane.org/en/.

Armstrong, John Lowell. «The Polish Underground and the Jews: A Reassessment of Home Army Commander Tadeusz Bor-Komorowski’s Order 116 against Banditry». Slavonic and

East European Review 72, no. 2 (1994): 259–276. http://www.jstor.org/stable/4211476.

Associated Press. «New Polish Historical Policy Could Silence Holocaust Debates». VOA News, 22 марта 2016 года. https://www.voanews.com/a/new-polish-historical-policy-could-silence-holocaust-debates/3249438.html.

Associated Press. «Poles to Exhume Mass Grave of Jews Killed in Massacre». Los Angeles Times, 25 мая 2001 года. https://www.latimes.com/archives/la-xpm-2001-may-25-mn-2305-story.html.

Bartov, Omer. Erased: Vanishing Traces of Jewish Galicia in Present-Day Ukraine. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

Bauer, Yehuda. Flight and Rescue: Brichah. New York: Random House, 1970.

Bikont, Anna. The Crime and the Silence: A Quest for the Truth of a Wartime Massacre. Translated by Alissa Valles. London: Windmill Books, 2016.

«Chapter XXVI, Shawnee Township: 1885». Ohio Genealogy Express. Посещено 24 июля 2022 года. http://www.ohiogenealogyexpress.com/allen/allenco_hist_1885/ allenco_hist_1885_chpt_xxv_shawnee.htm.

Crowe, David M. Oskar Schindler: The Untold Account of His Life, Wartime Activities, and the True Story Behind the List. Cambridge, MA: Westview Press, 2004.

Daum, Menachem, and Oren Rudavsky, dirs. Hiding and Seeking: Faith and Tolerance after the Holocaust. ITVS International, 2005.

Day, Matthew. «Smolensk Air Disaster ‘Was Caused by Mystery Explosion’». Telegraph, 10 апреля 2014 года. https://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/europe/poland/ 10758863/Smolensk-air-disaster-was-caused-by-mystery-explosion.html.

de Pommereau, Isabelle. «Son of an Anti-Nazi Hero Uses Family Estate to Nurture Democracy and Rule of Law». Christian Science Monitor, 6 июля 2012 года. https://www.csmonitor.com/World/Making-a-difference/2012/0706/Son-of-an-anti-Nazi-hero-uses-family-estate-to-nurture-democracy-and-rule-of-law.

Dobrowolska, Joanna. «A Complicated Peace: Nationalism and Antisemitism in Interwar Poland». Диссертация, Государственный университет Юта, 2018. https://digitalcommons.usu.edu/etd/7103/.

Elowitz, Jodi. «Heroism and Sacrifice as Represented in Nathan Rapoport’s Warsaw Ghetto Monument». Society Pages, 22 апреля 2018 года. https://thesocietypages.org/holocaust-genocide/heroism-and-sacrifice-as-represented-in-nathan-rapoports-warsaw-ghetto-monument/.

Elsby, Liz. «Rapoport’s Memorial to the Warsaw Ghetto Uprising – a Personal Interpretation». Музей Яд Вашем. Посещено 24 июля 2022 года. https://www.yadvashem.org/articles/general/warsaw-memorial-personal-interpretation.html.

«Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945». Мемориальный музей холокоста, США. Посещено 30 июня 2022 года. https://www.ushmm.org/research/publications/encyclopedia-camps-ghettos.

Engelking, Barbara. Holocaust and Memory: The Experience of the Holocaust and Its Consequences: An Investigation Based On Personal Narratives. New York: Leicester University Press, European Jewish Publication Society, 2001.

Engelking, Barbara. Such a Beautiful Sunny Day…: Jews Seeking Refuge in the Polish Countryside, 1942–1945. Jerusalem: Yad Vashem Publications, 2016.

Engelking, Barbara, and Jan Grabowski, eds. Dalej jest noc. Losy Żydów w wybranych powiatach okupowanej Polski. 2 vols. Warsaw: Centrum Badań nad Zagłada Żydow, 2018.

Fogelman, Eva. Conscience and Courage: Rescuers of Jews during the Holocaust. New York: Anchor Books, 1994.

Friedlander, Saul. Memory, History, and the Extermination of the Jews of Europe. Bloomington: Indiana University Press, 1993.

Friedlander, Saul. The Years of Extermination: Nazi Germany and the Jews, 1939–1945. New York: Harper Collins, 2007.

Gessen, Masha. «Historians under Attack for Exploring Poland’s Role in the Holocaust». New Yorker, 26 марта 2021 года. https://www.newyorker.com/news/our-columnists/the-historians-under-attack-for-exploring-polands-role-in-the-holocaust.

Gessen, Masha. «Poland’s Ruling Party Puts an Extraordinary Museum of Polish-Jewish History into Limbo». New Yorker, 23 сентября 2019 года. https://www.newyorker.com/news/our-columnists/polands-ruling-party-puts-an-extraordinary-museum-of-polish-jewish-history-into-limbo.

Grabowski, Jan. «Hijacking Memory of the Holocaust: From Treblinka through Auschwitz to the Warsaw Ghetto». 12 июня 2022 года. Видео, 25:30. https://www.hkw.de/en/app/mediathek/video/91276.

Grabowski, Jan. Hunt for the Jews: Betrayal and Murder in German-Occupied Poland. Bloomington: Indiana University Press, 2013.

Grabowski, Jan. «Rewriting the History of Polish-Jewish Relations from a Nationalist Perspective: The Recent Publications of the Institute of National Remembrance». Yad Vashem Studies 36, no. 1 (Январь 2008 года): 253–270.

Grabowski, Jan, and Barbara Engelking, eds. Night without End: The Fate of Jews in Selected Counties of Occupied Poland. Bloomington: Indiana University Press, 2022.

Grabowski, Jan, and Dariusz Libionka. «Distorting and Rewriting the History of the Holocaust in Poland: The Case of the Ulma Family Museum of Poles Saving Jews during World War II in Markowa». Yad Vashem Studies 45, no. 1 (2017): 29–61.

Gross, Jan Tomasz. Neighbors: The Destruction of the Jewish Community in Jedwabne, Poland. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001.

Hackmann, Jorg. «Defending the ‘Good Name’ of the Polish Nation: Politics of History as a Battlefield in Poland, 2015–2018». Journal of Genocide Research 20, no. 4 (2018): 587–606. https://doi.org/10.1080/14623528.2018.1528742.

Hilberg, Raul. Perpetrators, Victims, Bystanders: The Jewish Catastrophe 1933–1945. London: Harper Collins, 1992.

Holc, Janine P. «Working through Jan Gross’s Neighbors». Slavic Review 61, no 3 (2002): 453–459. https://doi.org/ 10.2307/3090294.

Judt, Tony. «The Past Is Another Country: Myth and Memory in Postwar Europe». Daedalus 121, no. 4 (Fall 1992): 83–118. http://www.jstor.org/stable/20027138.

Kozioł, Tadeusz. Dodatek do kwestii martyrologii i zagłady społeczności żydowskiej w Kazimierzy Wielkiej i okoliach. Odonow, Poland: Cultural Society of Odonow, 2017.

Kozioł, Tadeusz. Żydzi w historii Kazimierzy Wielkiej. Busko-Zdroj, Poland: Buskie Stowarzyszenie Kulturalne, 2021.

Kucia, Marek, Marta Duch-Dyngosz, and Mateusz Magierowski. «The Collective Memory of Auschwitz and World War II among Catholics in Poland: A Qualitative Study of Three Communities». History and Memory 25, no. 2 (2013): 132–173. https://doi.org/10.2979/histmemo.25.2.132.

Lanzmann, Claude, dir. Shoah. New Yorker Films, 1985.

Leslie, Roy F. The History of Poland Since 1863. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Libionka, Dariusz. «Documents of the Polish Underground State concerning the extermination of the Jews». В Guide to the Sources on the Holocaust in Occupied Poland, 251–258. Warsaw: European Holocaust Research Infrastructure, 2014.

Mendelsohn, Daniel. The Lost: A Search for Six of Six Million. New York: Harper Perennial, 2006.

Michlic, Joanna B. «‘At the Crossroads’: Jedwabne and Polish Historiography of the Holocaust». Dapim: Studies on the Holocaust 31, no. 3 (2017): 296–306. https://doi.org/10.1080/

23256249.2017.1376793.

Michlic, Joanna B. «‘I Will Never Forget What You Did for Me during the War’: Rescuer-Rescuee Relationships in the Light of Postwar Correspondence in Poland, 1945–1949». Yad Vashem Studies 39, no. 2 (2011): 169–207. https://research-information.bris.ac.uk/ws/portalfiles/portal/10934473/MichlicYadVashemStudiesDec.2011.pdf.

Michlic, Joanna B. Jewish Children in Nazi-Occupied Poland: Survival and Polish-Jewish Relations during the Holocaust as Reflected in Early Postwar Recollections. Search and Research 14. Jerusalem: Yad Vashem, 2008.

Michlic, Joanna B. «Many Faces of the Memory of the Holocaust in Post-Communist

Poland». В Legends and Legacies 11: Expanding Perspectives on the Holocaust in a Changing World, edited by Hilary Earl and Karl A. Schleunes, 144–179. Evanston, IL: Northwestern University Press, 2019.

Michlic, Joanna B. Poland’s Threatening Other: The Image of the Jew from 1880 to the Present. Lincoln: University of Nebraska Press, 2006.

Michnik, Adam. «Poles and the Jews: How Deep the Guilt?» New York Times, 17 марта 2001 года. https://www.nytimes.com/2001/03/17/arts/poles-and-the-jews-how-deep-the-guilt.html.

Michnik, Adam. «The Shock of Jedwabne». В In Search of Lost Meaning: The New Eastern Europe, 204–212. Berkeley: University of California Press, 2011.

Mikics, David. «The Day We Burned Our Neighbors Alive». Tablet, 20 октября 2015 года. https://www.tabletmag.com/sections/arts-letters/articles/anna-bikont-jedwabne.

«Obchody 75. rocznicy powstania Narodowych Sił Zbrojnych». Institute of National Remembrance, 16 сентября 2017 года. https://ipn.gov.pl/pl/aktualnosci/41742, Obchody-75-rocznicy-powstania-Narodowych-Sil-Zbrojnych-Warszawa-16-wrzesnia-2017.html.

Pileggi, Tamar. «Poland Moves to Strip Jewish Holocaust Scholar of Award». Times of Israel, 14 февраля 2016 года. https://www.timesofisrael.com/poland-moves-to-strip-jewish-holocaust-scholar-of-award/.

Polonsky, Antony, ed. «My Brother’s Keeper?»: Recent Polish Debates on the Holocaust. London: Routledge, 1990.

Polonsky, Antony, and Joanna B. Michlic. The Neighbors Respond: The Controversy over the Jedwabne Massacre in Poland. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004.

Popowycz, Jennifer. «Nazi Forced Labor Policy in Eastern Europe». National World War II Museum, 14 марта 2022 года. https://www.nationalww2museum.org/war/articles/nazi-forced-labor-policy-eastern-europe.

«Populations and Migration». YIVO Encyclopedia of Jews in Eastern Europe. Accessed June 30, 2022. https://yivoencyclopedia.org/article.aspx/Population_and_Migration/ Population_since_World_War_I#id0ezsbi.

Raack, R. C. «Stalin Fixes the Oder-Neisse Line». Journal of Contemporary History 25, no. 4 (October 1990): 467–488. https://www.jstor.org/stable/260758.

«Sachsenhausen». Мемориальный музей холокоста, США. Посещено 24 июля 2022 года. https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/sachsenhausen#prisoners-in-the-camp.

«Schindler’s Lists». Мемориальный музей холокоста, США. Посещено 20 июля 2022 года. https://www.ushmm.org/online/hsv/source_view.php?SourceId=20610.

Skibińska, Alina, and Jakub Petelewicz. «Udział Polakow w zbrodniach na Żydach na prowincji regionu świętokrzyskiego». Zagłada Żydów 1 (2005): 114–148. https://doi.org/10.32927/ZZSiM.151.

Sobieski, John. The Life of King John Sobieski: John the Third of Poland, a Christian Knight, the Savior of Christendom. Boston: Richard G. Badger, 1915.

Sommer, Anna. «Auschwitz Today: Personal Observations and Reflections about Visitors to the Auschwitz-Birkenau State Museum and Memorial». Les Cahiers Irice 7, no. 1 (2011): 87–94. https://doi.org/10.3917/lci.007.0087.

Stola, Dariusz. «The Polish Government in Exile and the Final Solution». В Contested Memories: Poles and Jews during the Holocaust and Its Aftermath, 85–96. Piscataway, NJ: Rutgers University Press, 2003.

Stutz, Eli. «Saved by Keeping Shabbat». Israel National News, 14 апреля 2010 года. https://web.archive.org/web/20211217071934/https://www.israelnationalnews.com/news/137018.

Teller, Adam. «Polish-Jewish Relations: Historical Research and Social Significance: On the Legacy of Jacob Goldberg». Studia Judaica 15, no. 1–2 (2012): 29–30.

Tokarska-Bakir, Joanna. «How to Exit the Conspiracy of Silence?: Social Sciences Facing the Polish-Jewish Relations». East European Politics and Societies: and Cultures 25, no. 1 (2011): 129–152. https://doi.org/10.1177/0888325410387640.

Tokarska-Bakir, Joanna. Jewish Fugitives in the Polish Countryside, 1939–1945: Beyond the German Holocaust Project. Eastern European Culture, Politics and Societies 18. Warsaw: Peter Lang, 2022.

Tokarska-Bakir, Joanna. «The Ultimate Lost Object». Доклад, презентованный на Втором ежегодном семинаре по польским еврейским исследованиям, Принстонский университет, 17–19 апреля 2015 года. https://doi.org/10.13140/RG.2.1.3613.0725.

Tokarska-Bakir, Joanna, and Avner Greenberg. «The Unrighteous Righteous and the Righteous Unrighteous». Dapim: Studies on the Shoah 24, no. 1 (2010): 11–63. https://doi.org/10.1080/ 23256249.2010.10744397.

van Pelt, Robert Jan, Luis Ferreiro, and Miriam Greenbaum, eds. Auschwitz: Not Long Ago. Not Far Away. New York: Abbeville Press, 2019.

Vinokour, Maya. «90 % of Polish Jews Died in the Holocaust. So Why Are Poland’s Nationalists Chanting ‘Get the Jews Out of Power’?» Haaretz, 13 ноября 2017 года. https://www.haaretz.com/jewish/holocaust-remembrance-day/2017–11–13/ty-article/why-polish-nationalists-chant-get-the-jews-out-of-power/0000017f-e7fe-d97e-a37f-f7ffb30e0000.

«Warsaw Ghetto». Музей Яд Вашем. Посещено 24 июля 2022 года. https://yadvashem.org/holocaust/about/ghettos/warsaw.html.

Wauchope, Mary. «The Counterfeiters: Seeking Moral Lessons from a Holocaust Thriller». Shofar 28, no. 4 (2010): 57–71. http://www.jstor.org/stable/10.5703/shofar.28.4.57.

Wolentarska-Ochman, Ewa. «Collective Remembrance in Jedwabne: Unsettled Memory of World War II in Postcommunist Poland». History & Memory 18, no. 1 (2006): 152–178. https://muse.jhu.edu/article/196874.

Wrobel, Piotr. Historical Dictionary of Poland, 1945–1996. New York: Routledge, 1998.

Zimmerman, Joshua D. The Polish Underground and the Jews, 1939–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Zimmerman, Joshua D. «The Polish Underground Home Army (AK) and the Jews: What Postwar Jewish Testimonies and Wartime Documents Reveal». East European Politics and Societies: and Cultures 34, no. 1 (2020): 194–220. https://doi.org/10.1177/0888325419844816.

Перевод решения судьи Иоанны Вишневской-Садомской, Апелляционный суд Варшавы, I гражданское отделение, I ACa 300/21, Решение от имени Республики Польша, 16 августа 2021 года.

Примечания

Пролог. Хена в убежище

1 Jennifer Popowycz, «Nazi Forced Labor Policy in Eastern Europe», National WWII Museum, 14 марта 2022 года, https://www.nationalww2museum.org/war/articles/nazi-forced-labor-policy-eastern-europe.

Глава 1. Потерян и найден

1 David M. Crowe, Oskar Schindler: The Untold Account of His Life, Wartime Activities, and the True Story Behind the List (Cambridge, MA: Westview Press, 2004), 237.

2 Mary Wauchope, “The Counterfeiters: Seeking Moral Lessons from a Holocaust Thriller,” Shofar 28, no. 4 (2010): 57–71, http://www.jstor.org/stable/10.5703/shofar.28.4.57.

3 «Заксенхаузен», United States Holocaust Memorial Museum, посещено 24 июля 2022 года, https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/sachsenhausen.

4 «Список Шиндлера», United States Holocaust Memorial Museum, посещено 20 июля 2022 года, https://www.ushmm.org/online/hsv/source_view.php?SourceId=20610.

Глава 2. Старый свет

1 Mark Tolts, «Populations and Migration: Population since World War I», YIVO Encyclopedia of Jews in Eastern Europe, 12 октября 2010 года, https://yivoencyclopedia.org/article.aspx/Population_and_Migration/Population_since_World_War_I.

2 John Sobieski, The Life of King John Sobieski: John the Third of Poland, a Christian Knight, the Savior of Christendom (Boston: Richard G. Badger, 1915), viii.

3 «Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945», United States Holocaust Memorial Museum, посещено 30 июня 2022 года, https://www.ushmm.org/research/publications/encyclopedia-сamps-ghettos.

4 Joshua D. Zimmerman, The Polish Underground and the Jews, 1939–1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 2015), 13–35.

5 Joanna Dobrowolska, «A Complicated Peace: Nationalism and Antisemitism in Interwar Poland» (диссертация, Utah State University, 2018), 25, https://digitalcommons.usu.edu/etd/7103/.

6 Joanna B. Michlic, «Many Faces of the Memory of the Holocaust in Post-Communist Poland», в Lessons and Legacies XI: Expanding Perspectives on the Holocaust in a Changing World, ред. Hilary Earl and Karl A. Schleune (Evanston, IL: Northwestern University Press, 2019), 144–179.

7 Marek Kucia, Marta Duch-Dyngosz, and Mateusz Magierowski, «The Collective Memory of Auschwitz and World War II among Catholics in Poland: A Qualitative Study of Three Communities», History and Memory 25, no. 2 (2013): 132–173, https://doi.org/10.2979/histmemo.25.2.132.

8 R. C. Raack, «Stalin Fixes the Oder-Neisse Line», Journal of Contemporary History 25, no. 4 (October 1990): 467–488, https://www.jstor.org/stable/260758.

9 Raack, «Stalin Fixes the Oder-Neisse Line», 469–471.

10 Tadeusz Kozioł, Dodatek do kwestii martyrologii i zagłady społeczności żydowskiej w Kazimierzy Wielkiej i okoliach (Odonow: Cultural Society of Odonow, 2017), 12–13; Tadeusz Kozioł, Żydzi w historii Kazimierzy Wielkiej (Busko-Zdroj, Poland: Buskie Stowarzyszenie Kulturalne, 2021).

Глава 3. Скотный двор

1 Zimmerman, Polish Underground, 371.

2 Roy F. Leslie, The History of Poland Since 1863 (Cambridge: Cambridge University Press, 1983), 234.

3 Leslie, History of Poland, 235–236.

4 Dariusz Stola, «The Polish Government in Exile and the Final Solution», в Contested Memories: Poles and Jews during the Holocaust and Its Aftermath, ed. Joshua D. Zimmerman (Piscataway, NJ: Rutgers University Press, 2003), 85–96.

5 Leslie, History of Poland, 235–236.

6 «Obchody 75. rocznicy powstania Narodowych Sił Zbrojnych», Institute of National Remembrance, 16 сентября 2017 года, https://ipn.gov.pl/pl/aktualnosci/41742, Obchody-75-rocznicy-powstania-Narodowych-Sil-Zbrojnych-Warszawa-16-wrzesnia-2017.html.

7 Szymon Rudnicki, «Mogą żyć, byle nie u nas… Propaganda NSZ wobec Żydow», Wiez, 20 сентября 2017 года, https://wiez.pl/2017/09/20/moga-zyc-byle-nie-u-nas-propaganda-nsz-wobec-zydow/.

8 Stola, «Polish Government in Exile», 87.

9 Joshua D. Zimmerman, «The Polish Underground Home Army (AK) and the Jews: What Postwar Jewish Testimonies and Wartime Documents Reveal», East European Politics and Societies: and Cultures 34, no. 1 (февраль 2020 года): 194–220, https://doi.org/10.1177/0888325419844816.

Глава 4. Истоки

1 Dariusz Libionka, «Documents of the Polish Underground State concerning the Extermination of the Jews», в Guide to the Sources on the Holocaust in Occupied Poland, ed. Alina Skibińska, trans. Jessica Taylor-Kucia (Warsaw: European Holocaust Research Infrastructure, 2014), 251–258.

2 «Варшавское гетто», музей Яд Вашем, посещено 24 июля 2022 года, https://yadvashem.org/holocaust/about/ghettos/warsaw.html.

3 David Engel, «Poland Since 1939», YIVO Encyclopedia of Jews in Eastern Europe, 14 марта 2011 года, https://yivoencyclopedia.org/article.aspx/poland/poland_since_1939; Ruth Ellen Gruber, «East-Central Europe», American Jewish Year Book 102, (2002): 445–479, https://www.jstor.org/stable/23604553; Genevieve Zubrzycki, «The Politics of Jewish Absence in Contemporary Poland», Journal of Contemporary History 52, no. 2 (апрель 2017 года): 250–277, https://www.jstor.org/stable/44504015; «Murder of the Jews of Poland», музей Яд Вашем, посещено 24 июля 2022 года, https://www.yadvashem.org/holocaust/about/fate-of-jews/poland.html.

Глава 6. Прорыв

1 Joel Brinkley, «Walesa, in Israel, Regrets Poland’s Anti-Semitism», New York Times, 21 мая 1991 года, https://www.nytimes.com/1991/05/21/world/walesa-in-israel-regrets-poland-s-anti-semitism.html.

Глава 9. Заполняем пробелы

1 Jan Tomasz Gross, Neighbors: The Destruction of the Jewish Community in Jedwabne, Poland (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001), 48–49; David Mikics, «The Day We Burned Our Neighbors Alive», Tablet, 20 октября 2015 года, https://www.tabletmag.com/sections/arts-letters/articles/anna-bikont-jedwabne.

2 Janine P. Holc, «Working through Jan Gross’s Neighbors», Slavic Review 61, no. 3 (2002): 453–459, https://doi.org/ 10.2307/3090294.

3 Ian Fisher, «At Site of Massacre, Polish Leader Asks Jews for Forgiveness», New York Times, 11 июля 2001 года, https://www.nytimes.com/2001/07/11/world/at-site-of-massacre-polish-leader-asks-jews-for-forgiveness.html.

4 Mikics, «Day We Burned».

5 Associated Press, «Poles to Exhume Mass Grave of Jews Killed in Massacre», Los Angeles Times, 25 мая 2001 года, https://www.latimes.com/archives/la-xpm-2001-may-25-mn-2305-story.html.

Глава 11. Не вся правда

1 Masha Gessen, «The Historians under Attack for Exploring Poland’s Role in the Holocaust», New Yorker, 26 марта 2021 года, https://www.newyorker.com/news/our-columnists/the-historians-under-attack-for-exploring-polands-role-in-the-holocaust.

2 Matthew Day, «Smolensk Air Disaster ‘Was Caused by Mystery Explosion’», Telegraph, 10 апреля 2014 года, https://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/europe/ poland/10758863/Smolensk-air-disaster-was-caused-by-mystery-explosion.html.

3 Eli Stutz, «Saved by Keeping Shabbat», Israel National News, 14 апреля 2010 года, https://web.archive.org/web/ 20211217071934/https://www.israelnationalnews.com/news/137018.

4 Piotr Wrobel, и-мейл автору, 25 апреля 2007 года.

5 Seth Abramovitch, «‘Aftermath’ Dares to Unearth Terrible Secrets of Poland’s Lost Jews», Hollywood Reporter, 28 октября 2013 года, https://www.hollywoodreporter.com/news/ general-news/aftermath-dares-unearth-terrible-secrets-651230/.

6 Hanna Krall, Shielding the Flame: An Intimate Conversation with Dr. Marek Edelman, the Last Surviving Leader of the Warsaw Ghetto Uprising (New York: Henry Holt, 1986), 95.

7 Liz Elsby, «Rapoport’s Memorial to the Warsaw Ghetto Uprising – A Personal Interpretation», Музей Яд Вашем, 24 июля 2022 года, https://www.yadvashem.org/articles/general/warsaw-memorial-personal-interpretation.html; Jodi Elowitz, «Heroism and Sacrifice as Represented in Nathan Rapoport’s Warsaw Ghetto Monument», Society Pages, 22 апреля 2018 года, https://thesocietypages.org/holocaust-genocide/heroism-and-sacrifice-as-represented-in-nathan-rapoports-warsaw-ghetto-monument/.

8 Joanna Tokarska-Bakir, «How to Exit the Conspiracy of Silence?: Social Sciences Facing the Polish-Jewish Relations», East European Politics and Societies: and Cultures 25, no. 1 (February 2011): 129–152, https://doi.org/10.1177/0888325410387640.

9 Antoni Sułek, «Ordinary Poles Look at the Jews», East European Politics and Societies: and Cultures 26, no. 2 (August 2011): 425–444, https://doi.org/10.1177/0888325411415402.

Глава 12. Лжепартизаны

1 Kozioł, Dodatek do kwestii martyrologii.

2 Kozioł, Dodatek do kwestii martyrologii, 12–13 (все переводы Przemek Swadzka).

3 Kozioł, Dodatek do kwestii martyrologii, 3.

4 Kozioł, Dodatek do kwestii martyrologii, 4–5.

5 Kozioł, Dodatek do kwestii martyrologii, 14.

6 Kozioł, Dodatek do kwestii martyrologii, 40.

7 Kozioł, Dodatek do kwestii martyrologii, 35.

8 Kozioł, Dodatek do kwestii martyrologii, 43.

9 Kozioł, Dodatek do kwestii martyrologii, 44.

Глава 13. Документальные свидетельства

1 «Chapter XXVI, Shawnee Township: 1885», Ohio Genealogy Express, посещено 24 июля 2022 года, http://www.ohiogenealogyexpress.com/allen/allenco_hist_1885/ allenco_hist_1885_chpt_xxv_shawnee.htm.

2 Act on the Institute of National Remembrance – Commission for the Prosecution of Crimes against the Polish Nation, 18 декабря 1998 года, Journal of Laws of 1998, No. 155, item 1016, https://www.legal-tools.org/doc/fc69d7/pdf/.

3 «Archive of Jewish War Graves», Zapomniane, посещено 24 июля 2022 года, https://zapomniane.org/en/.

4 Ewa Wolentarska-Ochman, «Collective Remembrance in Jedwabne: Unsettled Memory of World War II in Postcommunist Poland», History & Memory 18, no. 1 (Spring/Summer 2006): 152–178, https://doi.org/10.1353/ham.2006.0005.

5 Jan Grabowski, Hunt for the Jews: Betrayal and Murder in German-Occupied Poland (Bloomington: Indiana University Press, 2013), 241–246.

6 IPN Ki 128/37 III K 83/51, GK 306/32, 1950–1953, материалы уголовного дела против Эдварда Грудзеня и 19 других лиц, обвиняемых в убийстве польских граждан еврейской национальности и членов Польской народной армии в 1944 году, Апелляционный суд в Кельце, перевод Пшемека Свадзки. В этом деле речь идет об убийстве в мае 1944 года в деревне Хрущина-Велька семьи Дула из пяти человек на ферме Содо. Две недели спустя та же группа убила девять евреев, которые также прятались в деревне Белжов. Все последующие цитаты из судебных разбирательств взяты из этого файла.

7 Alina Skibińska and Jakub Petelewicz, «Udział Polakow w zbrodniach na Żydach na prowincji regionu Świętokrzyskiego», Zagłada Żydów 1 (2005): 114–148, https://doi.org/10.32927/ZZSiM.151.

8 Yehuda Bauer, Музей Яд Вашем, и-мейл автору, 23 января 2006 года.

9 Barbara Engelking-Boni, и-мейл автору, 19 апреля 2006 года.

10 Dariusz Libionka, и-мейл автору, 26 апреля 2006 года.

11 Libionka, «Documents of the Polish Underground State», 251–258.

12 «Dekret o wymiarze kary dla faszystowsko-hitlerowskich zbrodniarzy winnych zabojstw i znęcania się nad ludnością cywilną i jeńcami oraz dla zdrajcow Narodu Polskiego», Dziennik Ustaw 27, no. 4 (Сентябрь 1944 года).

13 Joanna Tokarska-Bakir, Jewish Fugitives in the Polish Countryside, 1939–1945: Beyond the German Holocaust Project, Eastern European Culture, Politics and Societies 18 (Warsaw: Peter Lang, 2022): 74.

14 Tokarska-Bakir, Jewish Fugitives, 81–82.

15 Maya Vinokour, «90 % of Polish Jews Died in the Holocaust. So Why Are Poland’s Nationalists Chanting ‘Get the Jews Out of Power’?», Haaretz, 13 ноября 2017 года, https://www.haaretz.com/jewish/holocaust-remembrance-day/2017–11–13/ty-article/why-polish-nationalists-chant-get-the-jews-out-of-power/0000017f-e7fe-d97e-a37f-f7ffb30e0000.

16 Associated Press, «New Polish Historical Policy Could Silence Holocaust Debates», VOA News, 22 марта 2016 года, https://www.voanews.com/a/new-polish-historical-policy-could-silence-holocaust-debates/3249438.html.

17 Tamar Pileggi, «Poland Moves to Strip Jewish Holocaust Scholar of Award», Times of Israel, 14 февраля 2016 года, https://www.timesofisrael.com/poland-moves-to-strip-jewish-holocaust-scholar-of-award/.

18 Associated Press, «New Polish Historical Policy».

19 Associated Press, «New Polish Historical Policy».

Глава 14. Нет истории без правды

1 Isabelle de Pommereau, «Son of an Anti-Nazi Hero Uses Family Estate to Nurture Democracy and Rule of Law», Christian Science Monitor, 6 июля 2012 года, https://www.csmonitor.com/World/Making-a-difference/2012/0706/Son-of-an-anti-Nazi-hero-uses-family-estate-to-nurture-democracy-and-rule-of-law.

2 IPN Ki 128/37 III K 83/51, GK 306/32.

3 Joanna B. Michlic, «‘I Will Never Forget What You Did for Me during the War’: Rescuer-Rescuee Relationships in the Light of Postwar Correspondence in Poland, 1945–1949», Yad Vashem Studies 39, no. 2 (2011): 169–207, http://www.yadvashem.org/yv/en/about/institute/studies/issues/39–2/index.asp.

4 Michlic, «‘I Will Never Forget’» 172.

5 Joanna B. Michlic, Poland’s Threatening Other: The Image of the Jew from 1880 to the Present (Lincoln: University of Nebraska Press, 2006), 274.

6 Michlic, Poland’s Threatening Other, 276.

Глава 15. Почетные гости

1 Jan Grabowski and Barbara Engelking, eds., Night without End: The Fate of Jews in German-Occupied Poland (Bloomington: Indiana University Press, 2022), vii.

2 Omer Bartov, отзыв на Night without End, обложка книги.

3 Barbara Engelking and Jan Grabowski, eds., Dalej jest noc. Losy Żydów w wybranych powiatach okupowanej Polski, 2 vols. (Warsaw: Centrum Badan nad Zaglada Zydow, 2018), 192.

4 Joanna Tokarska-Bakir, и-мейл автору, 5 октября 2021 года.

5 Перевод решения судьи Иоанны Вишневской-Садомской, Апелляционный суд Варшавского I гражданского отдела, I ACa 300/21, Решение от имени Республики Польша, 16 августа 2021 года.

6 Ян Грабовский зачитывает переведенное постановление судьи Эва Йончик во время выступления, «Hijacking Memory of the Holocaust: From Treblinka through Auschwitz to the Warsaw Ghetto»,22 июня 2022 года, видео, 25:30, https://www.hkw.de/en/app/mediathek/video/91276.

7 Grabowski, «Hijacking Memory».

8 John Lowell Armstrong, «The Polish Underground and the Jews: A Reassessment of Home Army Commander Tadeusz Bor-Komorowski’s Order 116 against Banditry», Slavonic and East European Review 72, no. 2 (April 1994): 259–276, http://www.jstor.org/stable/4211476; сайт муниципалитета Казимежа-Велька http://www.kazimierzawielka.pl/asp/62-rocznica-powstania-kazimiersko-8211-proszowickiej-republiki-partyzanckiej, 40, artykul 1, 148.

9 Маша Гессен, «Poland’s Ruling Party Puts an Extraordinary Museum of Polish-Jewish History into Limbo», New Yorker, 23 сентября 2019 года, https://www.newyorker.com/news/our-columnists/polands-ruling-party-puts-an-extraordinary-museum-of-polish-jewish-history-into-limbo; Anna Sommer, «Auschwitz Today: Personal Observations and Reflections about Visitors to the Auschwitz-Birkenau State Museum and Memorial», Les Cahiers Irice 7, no. 1 (2011): 87–94, https://doi.org/10.3917/lci.007.0087.

10 Adam Teller, «Polish-Jewish Relations: Historical Research and Social Significance: On the Legacy of Jacob Goldberg», Studia Judaica 15, no. 1–2 (2012): 29–30.

Эпилог

1 Grabowski, «Hijacking Memory».

2 Wisniewska-Sadomska, I ACa 300/21.

3 Grabowski, «Hijacking Memory».

4 Engelking and Grabowski, Dalej jest noc, 177, 192.

5 Grabowski, «Hijacking Memory».

Об авторе

Джуди Раковски тридцать лет посвятила работе в пяти крупных изданиях в качестве репортера и редактора отдела новостей. Сфера ее интересов – преступность и юридические вопросы. В Boston Globe, Providence Journal и People Magazine она писала статьи о важных проблемах нашего времени – от организованной преступности до сексуальных преступлений священников, от домашнего насилия до буллинга в Интернете. Она удостоена ряда премий за блестящие статьи, чуткое отношение к жертвам преступлений и репортерскую работу. Она живет в Кембридже, штат Массачусетс, вместе с мужем.

Примечания

1

Таймшеринг – бизнес по продаже доли во владении отелем или другим курортным жильем. Чаще всего применяется на рынке недвижимости как международная система обмена отдыхом среди совладельцев курортных отелей клубного типа. (Примеч. ред.)

Content

Джуди Раковски
Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста

Пролог. Хена в убежище

Часть первая

Глава 1. Потерян и найден

Глава 2. Старый Свет

Глава 3. Скотный двор

Глава 4. Истоки

Глава 5. Друзья

Глава 6. Прорыв

Часть вторая

Глава 7. Евреи в саду

Глава 8. Подарок после войны

Глава 9. Заполняем пробелы

Глава 10. Рухнувшие надежды

Часть третья

Глава 11. Не вся правда

Глава 12. Лжепартизаны

Глава 13. Документальные свидетельства

Глава 14. Нет истории без правды

Глава 15. Почетные гости

Эпилог

Благодарности

Вопросы для читательского клуба

Интервью с автором

Библиография

Примечания

Об авторе

Примечания