Союз Аустерлица

Пролог

Только я направился к башне, собираясь посмотреть, обустроилась ли баронесса Иржина фон Шварценберг вместе со своими родственницами на новом месте, как меня по дороге неожиданно нагнал виконт Леопольд Моравский. Усатый толстяк тяжело дышал, он явно запыхался, и, остановившись в нескольких шагах позади, окликнул меня:

— Постойте, пожалуйста, князь Андрей! Мне трудно угнаться за вами. Меня освободил из-под ареста граф, и я очень хочу переговорить с вами наедине.

— Раз граф так решил, то я тоже не смею вас задерживать, — проговорил я холодным тоном, давая понять Леопольду, что не желаю разговаривать с ним после его выходки, недостойной дворянина.

Но, виконт, кажется, совсем не смутился, проговорив:

— Я понимаю, что вел себя непристойно. И потому снова прошу у вас прощения за свое пьянство и самодурство. Но, я хотел поговорить не об этом. Мне нужно сообщить вам нечто очень важное.

— Что ж, тогда можем немного и прогуляться, — произнес я, заинтересовавшись и понимая, что, скорее всего, то, что желает сказать мне этот человек, согласовано с графом. Мысль о том, что эти двое могут быть заодно, укрепилась во мне, когда я увидел на жилистой руке Йозефа Бройнера-Энкровта золотой перстень с эмблемой козла, очень похожий на тот, что сидел на толстом пальце виконта Моравского. И я еще больше убедился в наличии связи между ними по той быстроте, с которой граф освободил Леопольда из-под ареста. Я пока не мог понять, что же именно скрепляет союз этих двоих, кроме одинаковых перстней, но меня заинтриговал сам этот факт, в котором необходимо было разобраться. Ведь причиной союзничества графа и виконта могли быть даже не банальные родственные связи, а нечто большее. Например, тот самый опасный заговор против императора, о котором слышала Иржина. Потому я добавил, сказав прямо:

— Я так полагаю, виконт, что вы собираетесь передать мне некое сообщение от графа?

Виконт не стал увиливать, кивнув:

— Да, князь, в некотором роде. И речь идет о таком, что совершенно не предназначено для посторонних ушей.

Я предложил:

— Тогда пойдемте в сторону речки. Там, кажется, сейчас не столь людно. А здесь, как видите, повсюду солдаты.

Военный лагерь, устроенный в чумном монастыре вокруг нас, по-прежнему гудел, словно восточный базар. А русские и австрийские солдаты продолжали обустраиваться, громко переговариваясь. К тому же, настало время обеда, и тысячи людей гремели котелками. Воздух же наполнился запахом солдатской каши, смешанным с дымом многочисленных костров. Но и у реки мы с виконтом не обнаружили спокойствия и одиночества, благоприятствующих конфиденциальной беседе, потому что через речку саперы графа строили временный мост.

Сооружая настил из стволов высоких сосен, которые полностью перекрывали неширокое речное русло от одного берега до другого возле остатков старинного каменного моста, саперы рубили дерево топорами и пилили двуручными пилами. Несмотря на то, что декабрь перевалил за середину, сильных морозов в этих краях до сих пор не было, и лед на реке оказался еще не настолько прочным, чтобы переправить на противоположный берег тяжелые обозные телеги и пушки. Хотя солдаты вполне уже могли свободно перемещаться по льду между берегами, что они и делали. И, чтобы поговорить без свидетелей, нам с виконтом пришлось пройти по заснеженному берегу достаточно далеко. А остановились мы лишь возле того места, где разведчики поручика Федора Дорохова накануне вырезали караул, состоящий из французских егерей. И два окоченевших трупа, припорошенных снегом и до сих пор не убранных после сражения, все еще лежали перед нами в промерзлом ивняке, напоминая о неотвратимости смерти.

— Так что же вы хотели сказать мне, виконт? — спросил я Леопольда Моравского, когда мы остановились, разглядывая покойников.

Глава 1

Пока мы шли к реке, небо снова заволокло тучами, и сверху начал падать большими хлопьями снег, поглощая все звуки вокруг. Виконт Леопольд Моравский долго смотрел на трупы, словно искал в их мертвых глазах ответ на свой вопрос, стоит ли сейчас говорить то, что он собирался сказать? Наконец, он решился и произнес, прерывая тишину, которая окутала нас:

— Князь, вы знаете, что в нашем мире все не так просто, как кажется на первый взгляд. Эта война скрывает множество опасностей, которые могут разрушить нынешнюю Австрию. И дело даже не в Наполеоне. Просто мы, бароны Моравии, устали уже жить под гнетом неудачника и предателя, который сначала заключил в 1797 году невыгодный мир в Кампоформио, потом, через два года, поражения вынудили императора Франца согласиться на еще более худший Люневильский мир. А теперь он ведет переговоры с французами в Пресбугре о новом предательстве. И потому мы все сейчас тоскуем по славным временам Великой Моравии. И, вполне возможно, что скоро она возродится на руинах Австрии и Священной Римской империи.

— Вы намекаете на заговор против императора Франца? — спросил я, стараясь сохранить спокойствие.

Виконт кивнул, а его взгляд сделался еще более серьезным.

— Да, но это не просто заговор. Это — возрождение нашей национальной гордости. Я открою вам карты, князь. Граф Бройнер-Энкровт и я не единственные, кто замешан в этом. Есть и другие, гораздо более влиятельные, кто жаждет возродить Великую Моравию и готов пойти на все ради достижения своих целей.

Я задумался о том, что могло скрываться за его словами, вспоминая, что, кажется, такая страна, действительно, когда-то была на территории Чехии, Словакии и Венгрии. Что-то такое об этой стране я даже читал, вот только, не мог вспомнить сходу почти ничего.

— И что же вы предлагаете? — спросил я, пытаясь получше понять намерения виконта.

— Объединить усилия, князь. Я знаю, что у вас есть важные связи и влияние при дворе русского императора. А нам очень нужна поддержка России, — сказал он.

Я вздохнул, осознавая, что его предложение было не просто заманчивым, но и опасным.

— А что, если я откажусь помогать вам и вникать во все это? — спросил я.

Виконт усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то темное.

— Тогда вы станете пешкой в чужой игре, князь. А в этом мире пешки редко доживают до конца партии.

Я посмотрел на мертвые тела французских егерей, которые, казалось, шептали мне о том, что каждое решение имеет свою цену. Порой страшную.

— Хорошо, виконт, я подумаю о вашем предложении. Но я хочу знать больше, — сказал я, решив, что рискнуть, возможно, стоит.

Я понимал, что мне сказано уже слишком много для того, чтобы оставить меня в живых в том случае, если откажусь сотрудничать с мятежниками. Потому можно пока сделать вид, что обдумываю предложение, а самому в это время думать о том, как найти выход из этой ситуации.

Виконт наклонился ближе, его голос стал едва слышным, словно он боялся, что даже ветер может подслушать нас:

— Наш заговор подкреплен в самых высоких кругах, князь. И потому, не буду скрывать, что отказ повлечет опасность для вашей жизни. Но, если мы объединим наши силы, у вас будут отличные шансы занять привилегированное положение в иерархии нашего тайного братства Свидетелей Великой Моравии.

И я почувствовал, как напряжение нарастает. На берегу замерзшей реки, среди мертвых тел и снежных вихрей, я осознал, что оказался втянут в опасную политическую игру, от которой не смогу быстро отказаться.

Леопольд Моравский внимательно смотрел на меня, и мне показалось, что его лицо отразило мрачную решимость, а в глазах мелькнул страх. Казалось, что он сам боялся того, во что ввязался. Он проговорил осиплым голосом:

— Давайте же, князь, действовать вместе. В нашем мире, полном интриг и предательства, доверие — это роскошь, которую могут позволить себе лишь избранные.

Ничего не говоря, я кивнул, глядя на замерзшие трупы, и в их неподвижных лицах я в этот момент видел отражение жестокости, с которой играли в политику те, кто оставался в тени, манипулируя жизнями людей, словно шахматными фигурами. И в этот момент мне стало ясно, что выбор сделан, и обратного пути уже нет. А если и есть, то лежит через смерть.

Виконт же продолжал:

— Князь, все серьезнее, чем вам может показаться. Открою вам ту тайну, которую, будучи пьяным, я неосторожно сообщил баронессе фон Шварценберг. Император Франц скоро умрет. Смерть уже отправилась за ним.

— И что же вы хотите от меня? — спросил я, стараясь оставаться спокойным.

Леопольд Моравский ответил, и его глаза горели решимостью:

— Нам важна ваша помощь, князь. Нам нужны союзники и необходима поддержка из России. Мы предлагаем вам возможность стать частью нашего заговора. Возможно, что вы сможете изменить ход событий наилучшим образом, поскольку я заметил в этом походе, что удача на вашей стороне. А потому решайтесь. В этой ситуации нет места для неопределенности.

Когда мы пошли обратно, то оба молчали. Усилившийся ветер закружил вокруг настоящую метель. Завывания налетавших порывов мешали разговору. И каждый из нас думал о своем. Виконт, наверняка, переживал из-за того, что сказал мне слишком много лишнего. Я же, разумеется, серьезно задумался над его словами. То, что он мне предлагал, несло большую опасность. И я не мог не чувствовать, что на кону находится не только моя собственная жизнь, но и судьба Иржины. Когда мы уже подходили обратно к чумному монастырю, свежий подмороженный снег под нашими ногами хрустел, словно предвещая грядущие события, когда с хрустом начнет рушиться привычный уклад жизни австрийцев, и они внезапно сделаются не австрийцами, а мораванами, жителями Великой Моравии.

Вскоре мы уже подошли к солдатским кострам, горевшим снаружи монастырских стен, и виконт нарушил молчание:

— Если вы не возражаете, князь, я предлагаю заглянуть в шатер графа. Необходимо решить, когда же мы отправимся отсюда в Здешов.

— Я думал, что сможем выдвинуться из монастыря сегодня же. Но вижу, что дело замедлилось, — высказал я свои наблюдения.

— По-моему, граф ждет кого-то, — сообщил Леопольд.

— И кого же? — поинтересовался я.

Виконт ответил достаточно честно, как мне показалось:

— Я точно не знаю. Граф всегда был очень осторожен в своих делах. Он знает, что в нашем братстве не все так просто. Каждый шаг может оказаться роковым, особенно, когда дело касается тех, кто владеет большой властью. Граф стоит в иерархии Свидетелей Великой Моравии гораздо выше меня. А потому он мне не докладывает о подробностях. Сам же он знает очень многое. Известия ему из разных краев приносят его птички, почтовые голуби. Потому графу тоже важно поскорее добраться отсюда до Здешова. Ведь в моем родовом замке имеется большая голубятня, а мой младший брат так же одержим голубиной почтой, как и сам граф. Потому я не сомневаюсь, что в Здешове уже получили сообщения о нашем скором прибытии.

Костры, мимо которых мы проходили, трещали, подбрасывая оранжевые искры в холодный декабрьский воздух навстречу падающему снегу. Я внимательно посмотрел на виконта, его лицо было освещено светом пламени, а в глазах читалось беспокойство. Возможно, теперь он опасался того, что я использую его же откровенность против него самого. Тем не менее, он продолжил говорить:

— Если граф ждет кого-то, то это может быть не просто курьер. Возможно, что сюда прибудет кто-нибудь из тех высокопоставленных особ, что стремятся к власти, но предпочитают действовать тайно.

В это время, пройдя мимо длинной вереницы трофейных лошадей и конюхов, задающих им корм из обозных телег, мы наконец-то достигли большого шатра, укрытого от ветра каменными стенами монастырского амбара с провалившейся крышей. На пороге стоял и сам граф, раскуривая трубку с ароматным табаком, видимо, очень дорогим. Заметив наше приближение, он повернулся в нашу сторону, глядя на нас с любопытством и легким презрением.

— Надеюсь, что вы договорились между собой и уладили разногласия? — спросил он, и его голос был скрипучим, а глаза сверкнули, словно у хищника, почуявшего добычу.

— Мы обсуждали наш маршрут в Здешов, граф. И я считаю, что нам стоит выдвинуться в ту сторону поскорее. Погода портится, а в этих развалинах, которые нас окружают, просто нет нормальных условий для зимнего лагеря, — ответил я, стараясь не затрагивать пока опасную тему заговора.

Граф усмехнулся, но его улыбка была лишена тепла. Он проговорил загадочно:

— Быть может, князь, сейчас нам стоит подождать. Время — это не только расстояние, но и обстоятельства. Иногда лучше оставаться на месте, пока не станет ясно, кто ваши враги, а кто друзья.

И я почувствовал, что опасная интрига, которая меня внезапно затянула в свои сети, еще только начинает сжимать пространство для маневра своими беспощадными переплетениями.

Неожиданно обстановку разрядил виконт, сказав:

— Мы с князем переговорили наедине. И, возможно, он присоединится к нам.

Тут и я сказал графу:

— Мне необходимо обдумать, смогу ли я быть полезным для вашего дела.

Затянувшись трубкой, Йозеф взглянул на меня, прищурившись. Потом проговорил:

— Обдумайте, князь, хорошенько. Только не долго. У вас есть еще некоторое время прежде, чем события закрутятся бесповоротно. И тогда уже изменить решение будет трудно. Даже, наверное, невозможно. А сейчас у меня к вам всего одна просьба. Пожалуйста, объясните баронессе Иржине фон Шварценберг доходчиво, что никакого заговора, конечно же, не существует. Что наш виконт просто обычный пьяница и выдумщик. И его пьяные речи нельзя воспринимать всерьез. Да, и не забудьте передать ей мои извинения. Ведь мне за виконта, разумеется, очень стыдно.

Оставив виконта и графа, я поспешил в башню, где дожидалась меня Иржина. Когда я вошел внутрь старинного сооружения с толстыми стенами, порыв морозного сквозняка ударил мне в лицо, как бы предостерегая. Благородные беженки вместе со слугами грелись возле большого костра, зажженного посередине пустой башни, внутри которой солдаты по моему приказу убрали остатки провалившихся перекрытий и прочий хлам, расставив походную мебель, взятую из обоза. В отличие от той башни, где недавно содержался под стражей виконт, освобожденный графом, у этой имелся выход на галерею. Высокая стрельчатая арка в стене выводила отсюда в анфиладу комнат, в которых когда-то квартировал настоятель монастыря.

В этих покоях ни крыша, ни перекрытия тоже не уцелели, но Иржина стояла там возле одного из пустых узких окон, похожего на бойницу, пробитую в толще монастырской стены. Не замечая ледяной сквозняк, баронесса смотрела на то, как метель закручивала снаружи свои хороводы над старым кладбищем. Красивый профиль молодой вдовы, одетой в дорогую черную шубку, четко вырисовывался на фоне оконного проема. Я заметил, что она нервно перебирает в руках кружевной платок, словно пытаясь найти в нем утешение. Подойдя ближе и взглянув туда, куда смотрела женщина, я понял, почему она плачет. Ведь она наблюдала за тем, как пленные французы хоронили убитых солдат.

— Вы пришли, князь? — спросила она, не оборачиваясь. И в ее голосе звучала тревога, которую трудно было скрыть, даже если бы Иржина этого хотела.

— Да, баронесса, — ответил я, стараясь придать своим словам уверенность. Потом добавил:

— У меня есть кое-какие новости.

Она обернулась, и в ее прекрасных заплаканных глазах я увидел искры недоверия и страха, когда она спросила:

— Вы разговаривали с графом, не так ли?

Я ответил, стараясь говорить мягче:

— Да, милая Иржина. И он сказал мне, что виконт, когда напивается, всегда дуреет и начинает нести разную чепуху. А рассказы о каком-нибудь заговоре — это любимый и весьма обычный мотив его пьяных рассказов. Потому вам, действительно, вовсе не следует придавать значение его глупой болтовне. Граф попросил меня еще раз извиниться за виконта и объяснить вам, что вы услышали лишь пустой бред пьяницы, слова которого не следует воспринимать всерьез.

Иржина нахмурилась, ее брови сошлись, образовав морщины над переносицей.

— Но, князь, поверьте мне, что в нашем государстве даже самые безумные политические слухи могут оказаться правдой. Я и до этого, признаться, слышала, как в высшем обществе шептались о том, что некоторые из высокопоставленных дворян ведут тайные переговоры с врагами короны, с некими Свидетелями Великой Моравии, которые желают разрушить Австрию изнутри. Эти страшные люди считают нашего императора Франца предателем и желают его убить! И потому, если все-таки виконт говорил правду, это может быть очень опасно… — произнесла она, и мне, чтобы прервать этот разговор, пришлось заткнуть рот Иржине долгим поцелуем.

Глава 2

Целуя Иржину в анфиладе полуразрушенных монастырских комнат, я думал о том, что ложь, которую я только что сообщил ей, необходима для ее же блага. Ей лучше поверить в то, что слышала всего лишь пьяный бред виконта Моравского. Баронесса должна увериться в этом, чтобы не стать жертвой заговорщиков. Иначе риск для ее жизни становился слишком велик. Я чувствовал, как в сердце моем борются противоречивые чувства. Ложь, которую я произнес, казалась мне необходимостью, даже благом, которое я даровал ей, хотя где-то в душе и понимал, что, на самом деле, это был лишь способ заглушить собственную совесть. И мне становилось стыдно за то, что я обманывал женщину, что заговора не существует. Я осознавал, что, выдавая за пьяный бред слова виконта Моравского, который глупо проговорился в тот момент, выдав правду баронессе, я не только обманываю ее, но и самого себя.

Мне снова не удалось побыть наедине с баронессой подольше. Наши поцелуи неожиданно прервал близкий шум. Как выяснилось, это солдаты, которым я дал задание заниматься уборкой в развалинах, добрались и до этих помещений. Выполняя мое поручение со всей возможной тщательностью, они выкидывали мусор, накопившийся внутри руин за века, через оконные проемы, чтобы потом отвезти его на телеге в сторону заброшенного кладбища. Впрочем, сегодня там снова хоронили павших солдат. Поднимая старинные могильные плиты, убитых бойцов клали в могилы поверх истлевших останков древних покойников.

Прощаясь, я еще раз взглянул на Иржину. Ее милое лицо светилось надеждой, а прекрасные глаза смотрели на меня с любовью. В этот миг я понял, что ее судьба за последнее время стала для меня не менее значимой, чем моя собственная. И я готов был рисковать, чтобы защитить ее, даже если это означало, что мне придется лгать снова и снова. В предстоящей опасной игре с австрийскими заговорщиками я надеялся, что смогу сохранить это хрупкое счастье, которое баронесса с ее утонченной красотой и нежным голосом приносила в мою жизнь. Я опять уходил, а она смотрела мне в след, улыбающаяся и стройная, словно покорная хрупкая цветочная ветка, готовая сломаться под тяжестью зимнего снега навалившихся проблем.

Я хорошо понимал, что для баронессы, привыкшей к комфорту, уже одно то, что, несмотря на опасность для жизни, она проделала весь этот переход от замка Гельф вместе с обозом боевого отряда, было настоящим подвигом. И я сознавал, что все это она сделала ради меня, преодолевая трудности пути единственно для того, чтобы находиться ближе ко мне. Но, теперь сложилась новая опасная ситуация, в которой лишь уверенность самой Иржины в том, что никакого заговора не существует, могла спасти ее от мести заговорщиков. В то же время, я не мог не осознавать, что эта самая ложь, к которой я был вынужден прибегнуть, ради того, чтобы успокоить эту женщину, влюбившуюся в меня и оказавшуюся верной монархисткой, волнующейся за судьбу своего императора, коробила меня изнутри, заставляя переступать через себя.

Выйдя наружу из бывших покоев монастырского настоятеля, я напряженно продумывал собственную линию дальнейшего поведения. В сложившейся ситуации я собирался вести свою собственную игру. Притворившись, что поддержу этих двух заговорщиков, виконта и графа, я надеялся на то, что они помогут мне вскоре попасть в Россию. Ведь они были заинтересованы в моем посредничестве, мечтая наладить связи при дворе в Петербурге. Следовательно, они постараются отправить меня туда побыстрее. Признаться, мне уже сильно надоела эта тупая война, и очень хотелось, оказавшись дома, заняться, наконец-то, прогрессорством. Иначе, плохой из меня получится попаданец, если технический прогресс не продвину ради блага Отечества, как можно скорее!

Но, я понимал, что решился вести очень опасную игру, где каждый ход мог стать роковым. Притворившись, что поддерживаю виконта и графа, я надеялся, что они, увлеченные своими амбициями, не заметят, как я вынашиваю свои собственные планы. Они нуждались в моем посредничестве, чтобы наладить связи с вельможными особами в России, я же собирался использовать этот их план в своих интересах.

Хотя, в глубине души меня терзали сомнения. Что, если Свидетели Великой Моравии раскроют мои истинные намерения? И что будет, если Иржина случайно узнает правду, поняв, что я вру ей? Впрочем, обстоятельства и без того складывались весьма неожиданным и опасным образом. С одной стороны, у меня под командованием находились храбрые солдаты, с которыми я уже преодолел в этой реальности 1805 года многие трудности военного похода, несколько раз побеждая французов и захватив богатые трофеи. Но, с другой стороны, результатом похода стало и то, что мы попали в союзнические объятия австрийцев, от которых сразу сделалось душно и неуютно. Ведь австрийских солдат вокруг нас оказалось слишком уж много, а виконт, граф и барон проявили себя такими союзничками, с которыми, как говорится, и врагов не надо.

Во дворе монастыря я увидел графа Йозефа Бройнера-Энкровта, сидящего на коне в парадном полковничьем мундире. Заметив, что я смотрю на него, он крикнул издали:

— Залезайте в седло, князь, и проедемся по окрестностям!

Я приказал солдатам, стоящим рядом, и моего Черныша они привели очень быстро. Вскочив на своего черного коня, я догнал графа. И мы вместе выехали за пределы монастыря. Как только мы оказались вдали от солдат, граф спросил меня холодным тоном:

— Ну что, князь, как там баронесса? Удалось ли вам убедить эту любопытную женщину?

— Вполне, — кивнул я.

Граф взглянул на меня со своим хищным прищуром, проговорив:

— Если так, тогда, как я полагаю, вы уже сделали свой выбор?

— Сделал. И я постараюсь помочь вам, задействовав свои связи при дворе в Санкт-Петербурге. Вам только требуется обеспечить мое скорейшее возвращение в Россию, — сказал я.

Он посмотрел на меня с недоброй ухмылкой, проговорив:

— А вот этого, князь, я вам обещать не могу. По крайней мере, в нашем нынешнем положении. Прямо сейчас над нами сгущаются настолько грозные тучи, которые скоро разродятся такой грозой политических противоречий, что эта война, которую мы ведем с французами, покажется мирным временем. Потому что война, которая разразится за возрождение Великой Моравии, затмит для нас все войны с Наполеоном. Она проявит всю внутреннюю силу нашего народа, который устал веками жить под гнетом проклятых Габсбургов.

— Так вы, получается, еще и революционер? — пробормотал я.

— В какой-то степени это так, — кивнул граф.

Снег уже прекратился, и мы проезжали мимо заснеженного болота, где все еще зияли на льду темные проемы, в которые провалились французы, пытаясь атаковать пехотное каре, составленное из стрелков Семеновского полка. Граф Йозеф, несмотря на его парадный мундир, казался мне не столько величественным полководцем, сколько злым и въедливым жилистым стариком. Его глаза, холодные и расчетливые, излучали такую жажду власти, которая, наверное, могла бы легко заставить его предать даже собственных союзников, если расчет того требовал.

— И вы не боитесь, что поднимутся такие силы? — спросил я, стараясь скрыть тревогу в голосе и поняв, что собеседник намекает на гражданскую войну внутри государства.

— Бояться — это удел слабых, князь, а мы не собираемся прятаться за спинами своих людей. Когда Свидетели Великой Моравии поднимутся на борьбу, то поведут людей за собой, — ответил граф, и его взгляд был жестким и безжалостным.

Я взглянул на него, и в этот момент мне стало ясно, что он не просто искал посредника. Он искал человека для поручений, которым можно управлять. Он хотел бы видеть во мне марионетку, чтобы использовать в своих политических играх. И в других обстоятельствах я ни за что не согласился бы примерить на себя эту роль. Но, прямо сейчас, попав в окружение австрийских союзников, которые вели свою собственную политическую игру с далеко идущими планами, я не мог ничего поделать. Разумеется, я был способен построить и вывести свой отряд из чумного монастыря. И австрийцы вряд ли решились бы атаковать нас пехотинцами против пушек. Но, далеко ли мы уйдем на восток по заснеженным горам без проводника? На горных тропах пушки придется бросить, как и обоз. А солдаты, кроме врагов, получат еще и риски обморожений. К тому же, я не хотел оставлять Иржину… Следовательно, мне пока придется играть по тем правилам, которые навязывает граф, хочу я того, или нет. Я взял себя в руки и, собравшись с мыслями, произнес:

— Если вы хотите, чтобы я помогал вам, тогда мне нужно знать, что не оставите меня на произвол судьбы, когда вся эта буря, о которой вы только что сказали, разразится.

Граф придержал коня и обернулся ко мне. Его лицо стало серьезным, когда он проговорил:

— Князь, я не могу гарантировать вашу безопасность, как и свою собственную не могу гарантировать, но могу обещать одно: в этом мире только самые сильные выживают. Если вы хотите быть среди них, вам придется научиться быть сильным вместе с нами. И тогда вы займете заслуженное положение в нашем братстве. Это сейчас не просто возможность, а необходимость. Так что постарайтесь не предать наше доверие.

Мы продолжили путь, и я, обдумывая слова графа, словно бы ощущал предчувствие надвигающейся катастрофы. Я понимал, что граф и его единомышленники задумали запустить цепь событий, которые могут изменить ход истории. Вот только я, хоть и был человеком, чье сознание перенеслось в 1805 год из двадцать первого века, но ничего никогда не слышал о Свидетелях Великой Моравии. Впрочем, я никогда особенно и не интересовался ни историей Австрии, ни историей династии Габсбургов, а потому что мог я знать о тайном братстве заговорщиков? К тому же, имелась большая вероятность, что в моей прошлой истории этот заговор банально не сработал по какой-то причине. И, если он внезапно сработает теперь, то я буду, разумеется, винить только себя, как попаданца, неосторожно нарушившего своими действиями что-то в этой реальности, куда мой разум почему-то забросило.

— Вы действительно верите, что возрождение Великой Моравии скоро возможно? — спросил я, пытаясь понять истинные намерения графа.

И он ответил загадочно, в своей манере:

— Вера в лучшее — это то, что всегда движет людьми, князь. Но, не забывайте, что за каждым великим замыслом изменить в привычном мире что-то значительное стоит кровь. И только когда вы будете готовы пролить эту кровь, только тогда и сможете изменить мир к лучшему.

Желая прояснить предмет разговора, я попросил:

— Я мало что знаю про Великую Моравию, граф. Потому и не очень хорошо понимаю вас. Быть может, вы мне расскажете немного об этой стране, которую собираетесь возрождать?

Йозеф охотно согласился просветить меня, и выражение его лица сразу смягчилось, когда он заговорил:

— С удовольствием напомню вам некоторые исторические факты, князь Андрей. Великая Моравия — это древняя страна славян, тесно связанная с Византией. Именно оттуда к нам пришли монахи Кирилл и Мефодий, которые принесли славянам письменность. Они же принесли письменность и вам, русским. И ваша страна в своем становлении тоже опиралась на традиции Византии. А потому я очень надеюсь, что ваш император заинтересуется нашей борьбой против немцев и французов ради возрождения древнего духа славянского братства.

Я внимательно слушал графа Йозефа, пытаясь уловить каждое его слово, как будто они были частями сложной мозаики, которую мне предстояло собрать в своей голове. А он продолжал:

— Великая Моравия была удивительной страной, став колыбелью нашей культуры, где переплетались судьбы славянских племен. Византия с ее мудростью и богатством поддерживала наших предков в их борьбе с влиянием Запада, с французами, немцами и итальянцами. Имея такого мощного союзника, как император Византии, наши прапрадеды успешно сражались за свою независимость до тех пор, пока не погрязли в междоусобицах. Ведь Рим всегда стремился править, разделяя народы, чтобы властвовать над ними получалось легче у римских пап и западных королей. И мы, славяне, всегда легко поддавались этому лукавству, становясь наивными жертвами лжи и лести, которых западные политики натравливали друг на друга, организовывая среди нас междоусобные войны. Потому каждый наш правитель, прельстившийся посулами Запада, тянул одеяло на себя, забывая о своих корнях. Но теперь, когда мир снова погрузился во тьму войны с Наполеоном, со злом, явившемся с Запада, пришло время и нам вспомнить, кто мы есть на самом деле. И мы должны решительно объединиться против общего врага.

Глава 3

Беседуя во время конной прогулки, мы проехали по дороге через болото и начали подниматься на холм, где находился прежний бивак нашего отряда возле заброшенного рудника. Вот только, лагерь явно был опять обитаем, на что указывали дымы от костров, заметные издалека.

— Там впереди тоже расположились ваши ополченцы, граф? — спросил я.

— Нет, князь, не мои. Туда подошел ландштурм, который собрал эрцгерцог Фердинанд Карл Австрийский-Эсте. Он молод, ему всего 24 года, но он уже отучился в Терезианской военной академии в Нойштадтском замке, весьма неплохо воюет и недавно получил чин полковника. При нашем неудачливом главнокомандующем генерале Маке эрцгерцог Фердинанд служил квартирмейстером. Но, когда силы Мака попали в окружение под Ульмом, и Мак сдался, эрцгерцог сумел дерзко вырваться из окружения и привести в Богемию две тысячи наших кавалеристов. После чего он принял командование территориальными войсками и начал собирать ландштурм. И, надо сказать, он сумел сковать под Иглау значительные силы генерала Верде, не дав солдатам этого противника проследовать к Аустерлицу для усиления армии Наполеона.

— И неужели этот молодой эрцгерцог тоже состоит в вашем тайном братстве Свидетелей? — спросил я.

— Да, князь, представьте себе, что он один из нас, поскольку идея возрождения Великой Моравии находит серьезную поддержку даже среди молодежи, — ответил граф.

— Простите, но для меня достаточно странно видеть среди людей, поставивших себе целью возрождение старинного славянского государства, больше австрийцев немецкого происхождения, нежели славян истинных. Или я не прав? — задал я вопрос, который мучил меня.

— В чем-то вы правы, князь, но, поймите же, наконец, что в политике национальность самих лидеров, которые провозглашают великую идею, не имеет большого значения. Значение имеет только сама идея. И именно она объединяет людей и ведет их за собой, словно путеводный маяк, убеждая не жалеть свою жизнь и проливать кровь ради достижения цели. И люди будут сражаться, если идея, предлагаемая лидерами, кажется народу справедливой. И потому идея возрождения Великой Моравии — именно та, которая поднимет на борьбу против Габсбургов весь наш народ, независимо от того, кто с кем перемешался на этих землях за прошедшие века. Что же касается нас, Свидетелей, то будь мы по происхождению хоть трижды чистокровные немцы, но, если мы объявляем себя славянами, то, следовательно, мы будем славянами в глазах тех людей, которые подхватят нашу идею и пойдут за нами. И никак иначе.

Мы продолжали подниматься по холму, и с каждой минутой тишину зимнего леса все больше нарушали звуки, доносящиеся из военного лагеря: голоса солдат и ржание лошадей. Я понимал, что вскоре мы уже окажемся и в самом лагере. Где, наверняка, граф устроит мне встречу с этим молодым эрцгерцогом. Похоже, для этого он меня на конную прогулку и пригласил, раз так этого эрцгерцога расхваливает по дороге. И я сказал, обдумывая слова графа:

— Вот вы говорите мне о великой идее возрождения большой древней страны, но как можно объединить людей, если сами они не уверены уже в своем происхождении? Мы все-таки живем в мире, где кровное происхождение и земля, на которой родился, до сих пор имеют важнейшее значение для того, чтобы человек мог чувствовать свою причастность к той или иной национальности. А, если такой уверенности у людей в отношении, например, вашей принадлежности к их национальности, нет, то как вы можете быть уверены, что ваши сторонники не предадут вас в самый ответственный момент?

Граф, казалось, не был удивлен моим вопросом. Он опять придержал своего коня и, взглянув на меня с серьезностью учителя, заставив меня почувствовать себя на мгновение несмышленым учеником, ответил:

— Князь, история полна примеров, когда идеалы для людей важнее происхождения. Вспомните, как великие империи падали, когда их правители забывали о духе своего народа. Или, наоборот, как чужаки, пришлые варвары, устанавливали власть над народами гораздо более древними, чем они сами. Мы же не можем позволить себе роскошь сомневаться сейчас в нашем единстве. Для нас очень важно, чтобы каждый, кто присоединяется к нашему делу, чувствовал, что он часть чего-то большего, чем он сам. Это и есть наша задача — создать прочную связь между нами и народом. И мы успешно делаем это, поскольку в сердцах у людей, населяющих эти земли, до сих пор живет Великая Моравия, а мы призываем лишь возродить ее.

Я кивнул, осознавая, что в его словах есть крупицы истины. Но, все-таки мой скептический настрой не рассеялся до конца.

— Неужели вы думаете, что ваш эрцгерцог Фердинанд готов к тому, чтобы поднять оружие против своих собственных соплеменников? — спросил я.

— Это вопрос, который вы должны сами задать ему. Но помните, князь, что в эти смутные времена даже враги могут стать союзниками, если у них есть общая цель с нами. И потому мы открыты к союзам даже с теми, кто может показаться нам сомнительным, — ответил граф, посмотрев в мою сторону как-то косо.

И я понял, что это он, скорее всего, именно на меня намекает.

Мы продолжили движение к лагерю, и вскоре я увидел силуэты солдат на фоне костров. А когда мы подъехали ближе, я заметил, что немолодые солдаты, призванные в ландштурм из резервистов, собирались вокруг молодого полковника, который стоял на телеге и произносил речь, словно Ленин, забравшийся на броневик. Несмотря на свой несолидный возраст, говорил этот человек с такой искренностью и страстью, что даже я почувствовал силу его убеждения. Его слова о предательстве императора Франца и о величии Моравии звучали, как призыв к действию, и я понял, что говорящий был не просто молодым командиром, а обладал харизмой, присущей политическому лидеру. И солдаты, которые слушали его, видели в нем символ новой эпохи, фигуру, которая сможет изменить ход событий, возглавив борьбу за справедливость, как они ее себе представляли.

— Смотрите, князь, — тихо произнес граф, — это и есть сила нашей идеи. И она способна вдохновить даже тех, кто, казалось бы, не имеет ничего общего с наследием государства славян, которое много веков назад существовало на этой земле.

Я задумался над его словами, и в этот момент понял, что важные изменения истории вокруг меня только начинаются. Я почувствовал, что стою на пороге великих перемен, когда прямо здесь перед моими глазами рождалась новая история, которая могла изменить судьбы народов Европы самым непредсказуемым образом.

Я слушал то, что говорил молодой полковник своим солдатам, и в моей голове лихорадочно крутились мысли о том, что на моих глазах назревают революционные события. А эти люди, считающие себя нацией мораванов, преисполнились желанием совершить свой собственный революционный переворот, имеющий национально-освободительный характер. Даже, наверное, характер псевдо-националистический, поскольку много людей среди мятежников не имели моравских корней, или же уже давно позабыли их, перемешавшись с теми же немцами. Но, тем не менее, все они настолько вдохновились идеей возрождения древней славянской страны, что готовились идти за эту идею в бой.

Еще я в этот момент подумал, что смута в центре Европы, которую решили начать Свидетели Великой Моравии, пойдет России на пользу. Ведь эти бунтари отвлекут на себя не только силы Наполеона, но и ослабят другие соседние государства, если те начнут вмешиваться в конфликт. Следовательно, почему бы мне им, действительно, не помочь? Раз они решили драться за свою идею, так пусть дерутся. А, когда разгорится пламя их национальной революции, можно будет туда и дровишки подкидывать. С этими мыслями я спешился и вместе с графом подошел к телеге, с которой, увидев, как мы подъехали, спрыгнул молодой полковник. И граф тут же представил нас друг другу.

Двадцатичетырехлетний эрцгерцог смотрел дерзко и так же дерзко говорил:

— Я рад видеть здесь среди нас представителя из русского штаба. Но, должен сказать вам, князь Андрей, что ваш хваленый Кутузов позорно обделался под Аустерлицем, точно также, как обделался и наш генерал Франц фон Вейротер, предложивший бездарный план сражения, как обделались и оба наших государя императора, которые позорно бежали еще до окончания битвы, поняв, что проиграли ее, и не найдя в себе сил для дальнейшего противодействия Бонапарту. Правда, ваш император сумел хотя бы сохранить армию, уведя ее, пусть и с потерями. Наш же Франц ни армию не сохранил, ни честь свою, бросившись сразу кланяться Наполеону и униженно просить это кровожадное чудовище о мире.

Эрцгерцог говорил нарочито громко, чтобы слышали все солдаты ландштурма, обступившие нас со всех сторон. И я понял, что эти заговорщики-революционеры намерены использовать меня еще и для своей пропаганды и агитации. Мол, заручились уже поддержкой со стороны России, которая прислала к ним целого князя из ставки Кутузова. Хотя я один, понятное дело, не решал ничего, да и не мог решать в том положении, в котором оказался. Ведь я попал сюда не по своей воле, а по воле случая. Тем не менее, я чувствовал, что мое появление подбадривало присутствующих в их безумной решимости сражаться за идею реставрации целой страны на политической карте Европы.

Все солдаты смотрели на меня радостно, а их лица были полны надежды и решимости. И я подумал, что правильно подобранные слова, замешанные на жажде справедливости и сказанные вовремя тем людям, которые давно желают услышать нечто подобное, могут вдохнуть жизнь даже в идею воскресить из небытия давно мертвое государство.

— Вы правы, поражение при Аустерлице никому из нас не делает чести. Но, из него можно извлечь уроки, чтобы не повторять снова подобных ошибок, — ответил я эрцгерцогу, стараясь сохранить спокойствие в голосе, несмотря на весь этот солдатский митинг, творившийся вокруг.

Эрцгерцог усмехнулся, а в его глазах заблестели азартные искорки:

— Извлекать уроки мы, разумеется, станем. Но, это потом. А сейчас, князь, мы собрались здесь не для того, чтобы вести мирные беседы. Мы собираемся обсудить с вами новые планы сражений! И я надеюсь, что Россия поддержит нас.

Тут и граф неожиданно громко объявил:

— Князь Андрей присоединился к нам не с пустыми руками. Русское командование прислало вместе с ним гвардейцев Семеновского полка, драгун Санкт-Петербургского полка и артиллерийскую батарею!

Ландштурм ответил на это известие радостным гулом. Вот только, граф не уточнил, что всех этих бойцов, оставшихся в моем отряде, не более полуроты, а пушки отбиты нами у французов. Впрочем, собравшиеся на площадке возле входа в рудник военнослужащие ландштурма не знали об этом, как не знали они и о том, что меня никакое русское командование не отправляло им в помощь, а оказался я в этом месте чисто случайно. Тем не менее, я чувствовал, как слова графа и эрцгерцога, полные решимости, захватывают воображение солдат, которые, наверное, представили себе два полнокровных русских полка с солидным количеством артиллерийских орудий.

Солдаты смотрели на меня так пристально, как будто я и на самом деле являлся каким-то полномочным представителем русской ставки. Они не понимали и не могли понять моего истинного положения попаданца, командовавшего горсткой бойцов. Но, из-за слов эрцгерцога и графа я уже невольно сделался для них символом надежды. Я знал, что должен действовать осторожно, ведь в замысле этих двоих лидеров заговорщиков скрывались опасности, которые могли обернуться против меня в любой момент.

Я испытал некоторое облегчение лишь тогда, когда ушел в сопровождении графа и эрцгерцога от возбужденной солдатской толпы, войдя под арку, ведущую внутрь холма. Как оказалось, эрцгерцог использовал в качестве своего штаба то самое помещение, которое до этого отгородили мои солдаты блоками известняка. Едва я уселся на деревянную скамью, поставленную перед походным столом, как Фердинанд сказал мне:

— Мы собираемся не просто поднять восстание против Габсбургов, а создать новую страну со старым названием, свободную от тирании!

— Так вы что же, хотите избавиться от монархии? — спросил я.

Он ответил:

— Ну, не совсем. Мы выберем кого-нибудь на роль монарха. Но, это будет всего лишь представительская должность. Лишь ширма, и не более. Мы создадим конституционную монархию, напишем конституцию, а управлять станем сами. Для этого у нас есть наше братство. Но, внешне все признаки монархии, разумеется, будут соблюдены. Мы не хотим идти по пути якобинцев. Нам ближе Оливер Кромвель. Формально монархию мы не упраздним. Лишь сменим правящую династию и ограничим власть монарха. Потому нам ничего не помешает обратиться за покровительством к вашему Императору. Возможно, мы даже попросим его принять нас в состав своей империи на правах автономии.

Глава 4

Слушая молодого эрцгерцога Фердинанда, я вспоминал, что Кромвель, кажется, занимался больше реформами, направленными на ограничение королевской власти парламентскими методами, старясь законодательно продвигать политические свободы для нового общественного класса, — для английской буржуазии. А вот якобинцы и их лидер Робеспьер проводили политику установления своей жесткой диктатуры после свержения королевской власти. Так что разница между последователями Кромвеля и французскими якобинцами имелась довольно значительная, как между умеренными и радикалами. Хотя оба политика, что Кромвель, что Робеспьер вошли в историю революционными лидерами и цареубийцами. Во время революции в Англии отрубили голову королю Карлу I, а во время революции во Франции казнили короля Людовика XVI и королеву Марию-Антуанетту.

Потому я не сильно удивлялся, что австрийские революционеры-аристократы, которые сейчас находились рядом со мной за одним столом в штабном помещении под холмом, собирались убить императора Франца. Вот только, их революционная идея сама по себе казалась мне весьма оригинальной. Ведь после революции Англия осталась все-таки Англией, а Франция осталась все-таки Францией. Здесь же революционеры хотели, упразднив Австрию, создать на ее месте совсем иную страну! Да они, пожалуй, превзошли всех остальных революционеров в желании разрушить привычный уклад жизни народа до основания, чтобы затем построить уже нечто совершенно иное, изменив даже саму национальную идентичность людей! И неужели же такое может получиться? Я сомневался, и потому сказал, стараясь направить революционный пыл эрцгерцога и графа в конструктивное русло:

— Итак, господа, если ваши цели — это свержение власти Габсбургов и восстановление Великой Моравии, то вам понадобятся не только красивые слова, но и реальные вооруженные силы. Вам придется не только воевать с роялистами, которые, наверняка, начнут вооруженное сопротивление ради реставрации власти правящей династии, но и отражать удары войск Наполеона Бонапарта. Который, уверяю вас, не останется в стороне от дележки Австрии, как только почувствует, что она окончательно ослаблена внутренней смутой. И будьте готовы, что другие страны тоже могут претендовать на австрийские земли. Я опасаюсь, что ослабленную страну захотят делить все ее соседи. И вам потребуется отражать натиск с многих направлений. А пока я вижу под вашим командованием лишь несколько тысяч неважно вооруженной пехоты, одетой в самые дешевые шинели, пошитые из серого некрашеного сукна. Причем, как я заметил, эти шинели сидят на ваших солдатах поверх обыкновенной гражданской одежды. Иными словами, у вас нет даже нормального обмундирования для формирования собственной армии. Да и вооружения, как я посмотрю, недостаточно. Я обратил внимание, что многие ваши солдаты ходят с пиками в руках вместо ружей. А у трети тех, кто с ружьями, на вооружении находятся старинные аркебузы с фитилями. Да и никаких пушек у вас нигде не видно. К тому же, я не вижу в ваших рядах кавалерию.

Эрцгерцог проговорил запальчиво:

— Да, князь, у нас еще мало войск! Но, здесь, пока что, собрались далеко не все силы нашего братства. Что же касается кавалерии, которую я вывел из-под Ульма, то она прямо сейчас сдерживает французов, маневрирует с боями к юго-западу отсюда, отвлекая врагов, чтобы мы с графом успели собрать ландштурм в этих землях до того момента, как французы нагрянут и сюда.

А граф прищурился в своей манере, но его интерес к моим словам явно возрос. И он проговорил заинтересованно:

— И что же вы предлагаете, князь? Возможно, у вас на уме имеется какой-нибудь собственный план?

Граф и эрцгерцог переглянулись. Их лица выражали надежду, но также и недоверие. Я знал, что мне нужно было убедить их, что это не просто игра с моей стороны. И потому я выдал целую программу, которая уже постепенно сложилась в моей голове. Я высказался, стараясь произносить слова уверенно и четко:

— Прежде всего, необходимо укрепить ваши позиции. Нужно занять какую-нибудь надежную крепость, куда смогут подходить те, кто будет готов присоединиться к вашей борьбе на начальном этапе. Еще вам следует как можно быстрее заручиться помощью тех австрийских военачальников, которые не поддерживают позорный Пресбургский мирный договор, который сейчас готовят к подписанию дипломаты. Думаю, что недовольных условиями этого договора достаточно много. А если каждый из них приведет какое-то количество войск, то ваше положение сразу сильно упрочится. И только тогда, когда вы соберете достаточные силы, чтобы противостоять одновременно роялистам и Наполеону, я смогу передать информацию о ваших намерениях в Россию, и от нее в Санкт-Петербурге не смогут отмахнуться, если за вами будет стоять серьезная военная сила. Вот только, если вы действительно хотите победы, то вам нужно будет использовать эту силу с умом. Помните, что лишь в России вы обретете сильного и надежного союзника. И еще учтите, что я стану помогать вам лишь в том случае, если вы сами будете готовы не просто к сотрудничеству с Россией, а станете ориентироваться на нее политически. Если вы примете именно такую внешнеполитическую линию, какую я предлагаю вам, то я уверен, что, в этом случае, смогу через свои связи при дворе убедить императора Александра поддержать ваше восстание, направленное на возрождение славянского государства, которое само желает присоединиться к Российской Империи.

Эрцгерцог, конечно, задумался. Но, его дерзкий взгляд смягчился. А граф сказал:

— Неплохой план, князь! Вы удивитесь, но мы и сами намечаем для себя нечто подобное. И мне, разумеется, приятно слышать, что вы предлагаете действовать нам так, как мы и собирались, за исключением некоторых деталей. Потому с этого момента мы будем считать вас одним из нас. Мы даем вам шанс продвинуться в нашем братстве Свидетелей Великой Моравии, став равным среди равных. Но помните, что в этом нашем деле нет места для слабаков. Мы полны решимости сражаться до последнего. И, если вы нас подведете, последствия будут ужасными.

Я кивнул, понимая, что теперь уже точно стал частью этой опасной политической игры. Но я почему-то чувствовал, что мое участие в этом восстании может изменить не только судьбу Моравии, но и всей Европы. И даже, очень возможно, что в хаосе назревающей местной революции мне удастся найти серьезные выгоды для России. Ведь эта разросшаяся Моравия может стать отличной буферной зоной, которая отделит Россию от Франции Наполеона надежным барьером, взяв на себя борьбу против французской экспансии в восточном направлении.

И, если борьба мораванов приобретет определенный накал и постоянство, тогда, быть может, у обескровленных постоянной войной с Великой Моравией французских войск не останется сил для того, чтобы двинуться уже на саму Россию. Следовательно, угроза французского вторжения 1812 года будет нейтрализована. А если еще этих местных революционеров натравить на Польшу с выходом к Балтике, да распространить их власть на юг до Венеции, то буфер посередине Европы получится весьма надежный и очень перспективный в геополитическом отношении…

— Да, князь Андрей! Мне тоже ваш план нравится. И мы собрались здесь не просто для того, чтобы обсуждать позор наших генералов после Аустерлица. Вы правы, нам надо немедленно начинать действовать! И я согласен, что мы должны объединить силы, чтобы свергнуть Габсбургов, как можно скорее, и противостоять этому чудовищу Бонапарту! И, я уверяю вас, что мы очень скоро объединимся с другими военачальниками, разделяющими наши воззрения на происходящее и готовыми сражаться ради того, чтобы изменить ход истории! — воскликнул эрцгерцог, прервав поток моих мыслей.

Тут же высказался и граф:

— Вы правы. Именно в единстве заключается наша сила! И сейчас самое подходящее время, чтобы использовать недоверие к Францу и всем остальным Габсбургам ради создания альянса, основанного на противостоянии общему врагу. А Наполеон — это не просто враг, он наше общее проклятие. И если мы объединим силы, используя всех, кто недоволен очередным предательством интересов страны императором Францем, то мы сможем не только противостоять французам, но и вернем себе власть над нашими собственными землями.

— Только имейте в виду, что даже устранив императора Франца, вы не избавитесь от его многочисленных наследников, которые держат в своих руках значительную власть по всей Европе, — вставил я свое мнение.

Граф снова взглянул на меня с хищным прищуром, объяснив интересные нюансы:

— Видите ли, князь, мы задумали все это не просто так. Мы, разумеется, знаем, что Габсбурги очень могущественны. И, даже устранив Франца, мы не избавимся сразу же от их влияния. Но, если мы еще и переименуем Австрию в Великую Моравию, то Габсбурги тут же формально утратят все права на нее. Страна станет по названию иной, на владение которой ни у кого из Габсбургов прав не будет. А, провозгласив наследование от Византии, мы избавимся и от диктата папы из Рима.

Я с сомнением покачал головой, сказав:

— И все-таки я думаю, что убийством одного только Франца обойтись будет невозможно. Других Габсбургов тоже придется устранять.

— Постараемся обойтись без этого, насколько будет возможно. Но, я уверен, что, увидев пример участи Франца, мало кто из них захочет переходить нам дорогу, — проговорил граф.

А эрцгерцог тоже поведал мне кое-что интересное:

— Должен признаться, что и я сам в родстве с Габсбургами. За века браки между отпрысками знатных семейств настолько все перемешали в Европе в вопросах наследования и разделения власти, что у многих герцогов и графов кто-то из родни обязательно будет Габсбургом. Но, это совсем не значит, что нужно всех Габсбургов перебить. Как говорят в народе, в каждой семье есть хорошие люди и есть плохие. И я не единственный из родственников Габсбургов, кто состоит в братстве Свидетелей Великой Моравии.

— И неужели же вы поднимите оружие против своих родственников без содрогания, если придется встретиться с ними в бою лицом к лицу? — спросил я.

— Подниму. И рука моя не дрогнет, поверьте, князь. Поскольку я знаю, что стою на стороне правого дела и сражаюсь во имя Великой Моравии, — твердо проговорил молодой полковник, и глаза его сверкнули недобрым огнем.

— Да вы опасный человек, эрцгерцог, — пробормотал я, думая о том, что он просто какой-то революционный фанатик. Впрочем, именно такие люди, фанатично преданные своим идеям и ради этого готовые переступить хоть через труп своего родного брата, во все времена и побеждали в гражданских войнах. Чтобы несколько разрядить обстановку, я спросил, повернувшись к графу:

— Будьте любезны, поведайте мне, какие у вас ближайшие планы. Мне необходимо их знать, чтобы наметить дальнейший маршрут движения моего отряда.

Граф ответил:

— Эрцгерцог пока останется здесь со своим полком, ожидая подхода своей кавалерии и еще некоторых других подкреплений, которые уже в пути и скоро присоединятся к нам. Пока полк эрцгерцога будет прикрывать нам тыл, мой полк и ваш отряд на рассвете переправятся вместе с обозами на другой берег реки через временный мост, который уже сегодня к вечеру достроят мои саперы. И мы направимся прямиком в Здешов. Рядом с этим маленьким городком есть отличный замок Здешов-Козел, который принадлежит нашему другу виконту Леопольду Моравскому. И в этой крепости мы укрепимся на какое-то время до подхода подкреплений и до тех пор, пока не получим известие о смерти предателя Франца. Я сейчас же, как только мы доедем обратно до монастыря, прикажу послать своих маленьких голубков с подтверждением приказа тем людям, которые эту смерть готовят.

— Так вы еще не приказали его убить? Я думал, что приказ уже отдан, раз виконт даже проговорился об этом баронессе, — пробормотал я.

Граф снова ответил мне вполне охотно, его голос звучал уверенно, но в нем все-таки сквозила нотка напряжения, как у натянутой струны:

— Наш толстый Леопольд склонен преувеличивать. Особенно, когда пьян. Этого у него не отнять. Действительно, виконт узнал от меня, что подготовка к убийству императора-предателя уже производится. Подослать наших людей в ближний круг императора было не просто и не быстро. Но, проникнув туда и подготовившись, верные слуги нашего братства все еще ждут в Пресбурге последнего сигнала. И, признаться, мы не решались давать его, не имея возможности связаться с русскими, пребывая в неведении, как посмотрит на наши замыслы Россия. Вы же, князь, окончательно убедили нас, что Россия поддержит наши усилия возродить Великую Моравию. И потому теперь я пошлю этот приказ исполнителям уже без всяких сомнений.

И только тут меня осенило, что это я, оказывается, стану прямо сейчас тем триггером, тем спусковым крючком, который запустит процесс убийства императора Франца, а это событие, в свою очередь, изменит историю! И мне даже стало не по себе, что сделаюсь причиной всего этого.

Когда мы, попрощавшись с эрцгерцогом, поехали обратно, морозный ветер, вновь разгоняющий облака на небе и проносящийся сквозь ветви деревьев, стряхивая с них снег, казался мне шепотом судьбы, предвещающим грядущие грозные события. Я взглянул на графа. Его лицо с профилем, напоминающим хищную птицу, было освещено лучами закатного солнца, пробившегося сквозь тучи, а тени от ветвей деревьев создавали вокруг резкие зловещие контрасты. И в этот миг мне показалось, что за его спиной скрываются создания тьмы, готовящиеся вырваться на свободу.

Глава 5

Граф сдержал слово. Как только мы вернулись в чумной монастырь, он первым делом направил коня не к штабному шатру, а к своему обозу, вставшему с внутренней стороны монастырской стены. Там он спешился возле крытого парусиной фургона, охраняемого особо тщательно. Вокруг стояли караульные, и горели костры, согревая морозный воздух. А внутри, как выяснилось, находились клетки с птицами, за которыми присматривали особо обученные люди, подкармливающие голубей и следящие за их чистотой.

Я по-прежнему сопровождал графа и с интересом рассматривал птиц. А он, забравшись в фургон, где содержались птицы, рассказывал мне о своих питомцах с любовью. Даже его жесткое лицо бывалого вояки, изборожденное шрамами, смягчилось, когда он говорил:

— Вы знаете, князь, голуби очень умные, они вовсе не глупее собак. Эти птицы всегда знают, где находится их родина. И они всегда стремятся вернуться к себе домой, прилететь в родное гнездо даже из самых далеких краев. Ими движет желание побыстрее воссоединиться со своей парой и увидеть своих птенцов. Потому они обязательно прилетают обратно на ту голубятню, где родились, куда бы их не отвезли люди. В разных странах Европы этих птиц давно уже стали использовать для пересылки сообщений. Библия сохранила для нас сведения, что даже Ной посылал голубей. Я же развиваю подобную деятельность здесь, в Моравии. Занимаясь птицами много лет, я убедился, что голуби отлично подходят для быстрой доставки секретной информации. И потому они являются полезнейшим средством для связи. Ведь птицы летят гораздо быстрее, чем едет курьер на самой быстрой лошади. Но, даже если предположить, что скорости курьерской лошади и птицы равны, то следует учесть, что всадники скачут по дорогам, которые вовсе не прямые, а пролегают там, где позволяет местность. Голуби же свободно летят по прямой линии над холмами, реками и прочими препятствиями, потому что в воздухе нет преград для полета, особенно, если погода хорошая, и сильный ветер не сбивает птицу с пути.

Рассказывая про своих пернатых любимцев, Граф писал простым карандашом на узких отрезках бумаги записки неизвестным мне шифром, потом доставал из клеток какого-нибудь голубя и осторожно брал его в руки, держа в ладонях, а человек графа, занимающийся птицами постоянно, привязывал в это время подготовленную записку к голубиной лапке. Потом граф высовывался из крытого фургона наружу и выпускал птичку со словами: «Лети, дружок!» И, судя по тому, сколько птичек граф при мне выпустил, распоряжений он разослал достаточно много.

Я же обратил внимание, что в разных клетках сидели разные голуби. И они вовсе не были однообразно сизыми. Одни из них выглядели пестрыми, другие однотонными, а некоторые даже были пятнистыми. Перышки у всех птичек имелись разных цветов и оттенков: серые, синие, черные, коричневые, сиреневые, белые, даже красные и зеленые. Да и формы разнились. В разных клетках содержались голуби различных пород: крупные, и мелкие, с клювами подлиннее и покороче, с лапками красными и черными. И я удивлялся, откуда только взялось такое разнообразие?

А граф в паузах между написанием записок и отправкой голубей в полет продолжал просвещать меня по поводу этих умных птиц:

— Здесь у меня собраны разные голубиные породы. Есть английские, бельгийские, немецкие и даже местные моравские. Применять для передачи сообщений можно не всякого голубя. Он словно новобранец, которому обязательно требуется определенная подготовка, чтобы стать хорошим солдатом. Как только молодой голубь начинает летать, его выпускают, приучая облетать вокруг голубятни, чтобы он навсегда запомнил место, где родился. Потом постепенно начинают вывозить этого голубя в клетке все дальше от гнезда и определяют, насколько хорошо он умеет возвращаться. И лишь те птицы, которые делают это быстро и точно, подходят для почтовой службы. С ними продолжают работу мои опытные голубятники, обучая птиц не бояться плохой погоды. И уже через год такой обученный голубь может быстро доставлять сообщения в любых погодных условиях. Так что вырастить безотказного летуна не так уж и просто. Помимо постоянных тренировок, за голубем необходимо тщательно ухаживать, следить за его чистотой и правильно кормить.

— Вот вы говорите, что год их только обучают, а сколько же всего живут эти птицы? — поинтересовался я.

Граф ответил:

— Достаточно долго, как собаки. До двадцати лет вполне доживают. Но, совсем старых, обычно, уже никто не отправляет с сообщениями. Так что срок службы крылатого почтаря ограничивается, примерно, пятнадцатью годами. Открою вам, князь, еще один небольшой секрет голубиной почты. На обученного голубя можно навесить не только записку, но и маленькую посылку. Например, пару золотых монет или перстень с бриллиантом на расходы агенту…

Запустив последнего голубя в воздух, граф покинул фургон с клетками, направившись в свой полковничий шатер. Я же пошел к своему, трофейному, который солдаты извлекли в сложенном виде из захваченного французского обоза, расставив большую офицерскую палатку возле того костра, где утром сидели мы с Дороховым. Войдя внутрь, я обнаружил поручика спящим на трофейной деревянной раскладной кровати возле трофейной походной железной печки. Внутри шатра было тепло и пахло алкоголем, а у изголовья кровати валялась пустая бутылка из-под бренди.

Разумеется, я сразу подумал о том, что снова вижу перед собой наглое нарушение воинской дисциплины. Тем не менее, мне не хотелось будить Федора. Он тихо спал. И я, понимая, что этот человек сильно вымотан тяжелым походом и сражениями последних дней, не стал будить поручика немедленно, решив дать ему отдохнуть. Лицо его, изрезанное боевыми шрамами, во сне выглядело безмятежным. Наверное, он в этот момент видел хорошие сны о мирной жизни, где не стреляли ружья и не звенели штыки и сабли.

Я присел на трофейный сундук с полковой казной, задумавшись о том, что ждет нас впереди. Время шло, а вокруг находился все тот же военный лагерь, размещенный в руинах чумного монастыря. Но, кажется, завтра на рассвете мы наконец-то покинем это мрачное место. Ведь переправа на другой берег реки уже почти готова. И я надеялся, что совсем скоро мы все-таки прибудем в замок виконта, где сможем немного расслабиться и дать отдых нашим солдатам. А еще меня тяготила мысль, что я невольно сделался причиной окончательного решения заговорщиков послать приказ о ликвидации императора Франца…

Внезапно поручик зашевелился и, потерев глаза пальцами, повернул голову в мою сторону.

— А, ротмистр, вы пришли, чтобы разбудить меня? Или, может быть, чтобы поделиться со мной мыслями о судьбах мира? — пьяным голосом с легкой усмешкой спросил он, потянувшись к бутылке, словно искал в ней утешение.

— Ни то, ни другое, поручик, — ответил я. И добавил:

— Я просто размышлял сейчас о том, что завтра наш поход продолжится. Потому и не хотел прерывать ваш отдых. Я понимаю, что нужно отдохнуть перед дорогой, пока такая возможность есть.

— Где же вы были, ротмистр? Я уже заскучал без вас, — пробормотал пьяный Дорохов.

— Ну, например, я наблюдал за тем, как граф отправлял свои послания с почтовыми голубями, — сказал я честно.

Поручик, усмехнувшись, поднял пустую бутылку и потряс ее в воздухе, словно желая провозгласить тост за почтовых голубей графа Йозефа и за те зловещие сообщения, которые они несут. Потом проговорил:

— А знаете, ротмистр, я тоже хотел бы уметь летать, словно голубь. Иногда мне даже снятся сны, словно лечу куда-то в неведомую даль в темноте, не зная, что ждет впереди. А бывает, что и вовсе мне кажется, словно все мы, люди, как птицы, летим вперед по жизни, не зная, что будет дальше. Может быть, это и есть наша участь — быть, подобно тем голубям, носителями вестей для кого-то, когда и сами не знаем, что именно передаем и чей замысел исполняем.

Поручик задумался, его потянуло философствовать, а взгляд сделался более осмысленным.

Федор продолжал говорить, но голос его дрогнул, когда он произнес уже более серьезно:

— Мне только что снова приснилась Тереза. Она смеялась и танцевала со мной, словно живая. И я сейчас задумался о том, как часто мы прячем свои настоящие чувства за масками необходимости от того человека, который нам приятен, и который, возможно, остался бы рядом, но даже не догадывался о том, что время, отмеренное ему в этой жизни судьбой, слишком быстро превращается в мираж.

— Все это, разумеется, грустно, поручик. Но жизнь все еще продолжается. Сегодня вы опять славно сражались. И я полагаю, что такого героя обязательно ожидают впереди славные свершения и новые приятные встречи. Так что не печальтесь. Даже в самых мрачных обстоятельствах, когда кажется, что все потеряно, важнее всего сохранить способность чувствовать, мечтать и надеяться на лучшее, — сказал я, чтобы подбодрить Федора.

Вот только, у меня это вышло, наверное, не слишком хорошо. И Дорохов, заметив уже, что бутыль пуста, швырнул ее в угол, проворчав:

— Вот черт, кончилось проклятое пойло! Может, вы прикажете принести еще, ротмистр?

— Нет, поручик. Я вижу, что выпили вы вполне достаточно, а потому приказываю вам проспаться, чтобы протрезветь, — сказал я твердо, выходя из прогретого походной печуркой шатра на морозный воздух.

В лагере по-прежнему было тесно от количества солдат, но снег по верхам монастырских стен лежал нетронутым, укрыв все выступы мягкими белыми шапками. А закатное солнце уже опускалось куда-то за лес, создавая повсюду зловещие тени среди старинных развалин. И я почему-то подумал о том, что война где-то продолжается прямо сейчас. И где-то продолжают погибать солдаты. В девятнадцатом веке предстоит воевать много. Но, несмотря на это, однажды я все же вернусь к мирной и спокойной жизни, полной тепла и света, не понимая даже, как смогу воспринять ее.

Война 1805 года все-таки стала мне уже как-то привычнее, чем здешняя мирная жизнь высшего общества, так называемого «света», полная интриг и пока совсем мало понятная для меня. И, когда я представлял себе возвращение в Россию этого времени, то почему-то испытывал сильное волнение. Возможно, я опасался несоответствия книжных образов этого времени, которые я впитал в двадцать первом веке, до своего попадания сюда, с тем, что увижу в России на самом деле. А, может быть, причиной беспокойства служило то, что я осознавал уникальность момента. Ведь, стараниями заговорщиков, мы находились на пороге чего-то большего, чем просто очередная стычка с французами. Намечался самый настоящий исторический перелом. И мне приходилось делать выбор, остаться ли сейчас с этими мятежными австрийцами, или же порвать с ними и бежать в Россию немедленно.

Внезапно послышались крики часовых со стен и башен:

— Всадники приближаются по дороге с севера!

Сорвавшись с места, я бросился к самодельной лестнице и, поднявшись наверх на скользкую заледенелую каменную кладку, увидел без всякой подзорной трубы группу всадников, скачущих по дороге со стороны города Вестина. Они спускались с соседнего холма и выехали на открытое место, подсвеченное с запада косыми закатными лучами. Потому я легко смог определить по силуэтам всадников, что это снова пожаловали французские гусары. И, судя по тому, что их я насчитал не более отделения, это были всего лишь вражеские разведчики.

Спустившись вниз и понимая, что в этой ситуации может пригодиться не только смелость, но и военная хитрость, я собрал унтер-офицеров и сказал им:

— Вышлите навстречу неприятелю отделение драгун. Только драгунам придется сделать вид, что они испугались французов. Когда окажутся на виду у вражеских гусар, пусть сразу стреляют в них, но не вступают в схватку с ними, а тут же разворачиваются и скачут обратно. И, если французы станут преследовать драгун, то попадут под фланговый огонь наших стрелков. Для этого немедленно пошлите гвардейцев в засады на кладбище. А еще подготовьте орудия к бою. Если за разведчиками последуют серьезные силы французов, и они решат атаковать, пусть почувствуют нашу силу, когда мы ударим по ним картечью вдоль дороги.

И вскоре наши всадники выметнулись из арки ворот, стрелки рассеялись среди могил монастырского кладбища, а легкораненые бойцы начали готовить к стрельбе трофейные пушки. Я чувствовал, как адреналин снова забурлил в жилах. Я уже привык на войне к неприятным сюрпризам. Ведь на дороге могла появиться не только вражеская разведка. А, вполне возможно, что позади разведчиков к чумному монастырю со стороны города выдвигались крупные силы неприятеля. Вряд ли французы до сих пор не заметили, что целый их полк пропал где-то в этой местности. Какие-то тревожные вести до них уже вполне могли дойти. Вот они и спохватились, отправив в нашу сторону быструю конную разведку, и хорошо, если пока только ее.

Глава 6

По всему военному лагерю трубачи заиграли тревогу. И многочисленные австрийские пехотинцы, расположившиеся уже на отдых, снова засуетились, готовясь к бою. Вскоре ко мне на импровизированном наблюдательном пункте, расположенном на монастырской башне, присоединился граф Йозеф Бройнер-Энкровт. Несмотря на его немолодой возраст, полковник довольно бодро поднялся наверх по самодельным лестницам, грубо сработанным нашими солдатами. И мы вместе наблюдали, как наши драгуны поскакали навстречу вражеским разведчикам.

— По-моему, мы слишком сильно задержались в этом монастыре, граф, — сказал я, настраивая подзорную трубу.

— Вы правы, князь Андрей. И это промедление, связанное с ожиданием ландштурма эрцгерцога Фердинанда, привело к тому, что противник заподозрил неладное и вновь направил в нашу сторону свою разведку, — согласился Йозеф.

Я же проговорил:

— Сейчас мои драгуны отгонят французских гусар. Но, боюсь, что за этими разведчиками могут следовать достаточно крупные силы неприятеля. И потому я предлагаю нам немедленно начать выдвижение из монастыря в сторону Здешова. Надеюсь, что ваши саперы уже закончили наводить мост?

Граф кивнул, а я направил зрительную трубу на северный горизонт, где высокие деревья и холмы поглощали мрачные тени приближающегося заката. И красное солнце с запада подсвечивало местность зловещими багровыми отсветами. На лесной дороге, петляющей в сторону севера, пока наблюдались лишь вражеские разведчики и больше, вроде бы, никого, кроме наших драгун, которые выехали навстречу супостатам. Но, они с французскими гусарами еще не видели друг друга из-за поворотов дороги. А противоположный холм, за который уходила дорога, не позволял разглядеть, притаились ли там дальше вражеские силы или нет.

В это самое время шум, поднявшийся в лагере после объявления тревоги, и крики унтер-офицеров, повторяющих команды, отдавались в моей голове предчувствием новой опасности, призывая снова собрать всю волю в кулак, чтобы быть готовым к любому развитию событий. А граф Йозеф, повернув ко мне голову, сжал губы в узкую линию. Он тоже явно нервничал. Его глаза заблестели недобро, и закатные красные лучи отражались в них, словно в глубине разгорался беспощадный огонь. Австрийский полковник, как и я, прекрасно понимал, что время играет против нас. И он произнес, указывая за горизонт, где, возможно, скрывались немалые силы противника:

— Разведка сама по себе не ездит. Ее отправили с целью определиться с тем, кто же удерживает этот монастырь. Насколько я знаю из донесений моих верных людей, которые регулярно шлют мне сообщения с голубями, французами на этом участке командует маршал Мюрат. И он, разумеется, не простит разгром своего егерского полка. Но, я полагаю, что время у нас еще есть. Думаю, если мы выступим прямо сейчас, то сможем опередить французов, даже если их полки выдвинутся из-за горизонта в нашу сторону прямо сейчас. Вот только, нам нужно надежно прикрыть переправу, чтобы не повторить ошибку, совершенную у плотины Аугеста, где наши союзные войска попали в ловушку, отступая после Аустерлицкого разгрома. Я был там. И с того момента мне не столько страшна битва с превосходящими силами французов на открытом месте, сколько на переправе. Мы с вами хорошо знаем, насколько хорошо обучена армия Наполеона. Французы несут с собой не просто силу оружия. Они слишком привыкли побеждать. И теперь — это опасные хищники, словно волки, почувствовавшие вкус крови. Потому, если мы ошибемся с обороной, они нас разорвут!

— В любом случае, граф, наше положение здесь становится все более опасным. Потому отдавайте своему полку приказ начать переправляться. Мы же постараемся прикрыть переправу огнем артиллерии, если французы рискнут атаковать. Но, мне кажется, что в темноте они все-таки не решатся на это. И, возможно, если мы начнем переправляться прямо сейчас, то все-таки удастся уйти из лагеря без потерь, не ввязываясь в столкновение с неприятелем.

Пока австрийский полковник прямо с нашего наблюдательного пункта кричал вниз своим штабным адъютантам, отдавая соответствующие распоряжения, чтобы немедленно организовывать эвакуацию лагеря, я еще раз внимательно осматривался с башни, думая о том, что расположение старого монастыря вполне позволяло защищать дорожный перекресток рядом с переправой малыми силами, тем более, при наличии шести пушек. Вот только, профессиональных артиллеристов к этим пушкам у меня не имелось. Во всем нашем отряде оказались лишь несколько бойцов, знакомых с этой ратной профессией, в той или иной степени. Они и помогли Дорохову задействовать одно из трофейных орудий в недавнем сражении. Но, для организации полноценной батареи, способной системно и эффективно работать по наступающему противнику, этих нескольких человек было абсолютно недостаточно. И потому я спросил графа:

— Надеюсь, среди ваших резервистов найдутся люди, обученные артиллерийскому делу?

— Да, это так. У меня в ландштурме собраны солдаты самых разных военных специальностей, — сказал австрийский полковник.

Я же продолжил:

— Прекрасно. Тогда выделите мне срочно полный штат личного состава для батареи из шести пушек. И еще. Мне понадобится рота для пехотного прикрытия батареи. Желательно, чтобы в ней имелись хотя бы два отделения метких стрелков, вооруженных штуцерами, которых я смогу отправить на стены и башни монастыря.

Граф посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я прочитал не только согласие с моим предложением, а, одновременно, и благодарность, что я готов взять на себя прикрытие переправы. Опытный полковник хорошо понимал, что только артиллерия сможет сдержать кавалерию Мюрата, если она прорвется к берегу реки. А артиллерия сейчас имелась только у меня в отряде.

— Хорошо, князь. Я отдам приказ. Мы должны быть сейчас едины, как никогда прежде, — произнес он, и его голос прозвучал твердо и решительно.

Я кивнул, ощущая, как в воздухе витает напряжение. Вечерняя тишина зимнего леса, прерываемая лишь шорохом ветра, казалась мне предвестником грядущих испытаний. И я, похоже, не ошибся. Как только наши драгуны вылетели из-за очередного поворота дороги прямо на французов, разрядив во вражеских разведчиков свои пистолеты, французские гусары, потеряв половину своих всадников в короткой и неожиданной для них стычке, вопреки моим ожиданиям, не стали преследовать наших кавалеристов. Тот, кто командовал ими, здраво, в сущности, рассудил, что находятся они, во-первых, в меньшинстве, а во-вторых, впереди их может поджидать засада, раз на дороге к монастырю обнаружился неприятель.

Как бы там не было, наполеоновские гусары сразу же развернулись обратно и ретировались. Впрочем, также поступили и наши драгуны, выполняя мой приказ. Все свидетельствовало о том, что и французские всадники, посланные в разведку, выполняли подобное распоряжение не вступать в бой при обнаружении неприятеля. И это было плохим знаком для нас. Ведь умный противник всегда страшнее глупого.

Потому, как только французские всадники ускакали обратно за холм на своих резвых конях, я почувствовал напряжение еще большее. Ведь за разведкой, наверняка, вскоре последует неприятельская атака. Немного меня обнадеживало лишь то, что закат уже догорал, зловещее багровое солнце село за лесом, и над зимним лесом распространялись сумерки. А французы, насколько я знал, не любили воевать ночью. Тем более, чтобы добраться к монастырю, им придется проскакать по узкой лесной дороге. И, как только наши драгуны вернулись в лагерь, я приказал солдатам валить деревья поперек дороги, устраивая на ней баррикады, которые должны задержать неприятеля, если он все-таки попрет на нас в темноте.

А в том, что французы атакуют нас в самое ближайшее время, я даже не сомневался. Я понимал, что, если и не ночью, так на рассвете они обязательно нас настигнут. И единственный наш шанс избежать разгрома от маршала Мюрата сейчас состоял в том, чтобы успеть переместить войска в Здешов и занять оборону с опорой на тамошнюю крепость. Выслав для наблюдения за местностью разведчиков на все угрожаемые направления и приняв командование над теми австрийцами, которых предоставил мне граф, я поспешил к башне, где находилась Иржина и ее родственницы, чтобы лично проследить за их безопасной эвакуацией.

Я нашел баронессу возле ее брички и фургонов, приспособленных для нужд беженок. Иржина стояла возле крыльца монастырской башни, наблюдая за тем, как ее слуги грузят дорожные сундуки.

— Князь, мне страшно. Я не понимаю, чем вызвана такая поспешность отъезда. Возможно, теми выстрелами на дороге, которые все мы слышали совсем недавно? Мои родственницы только что как-то обустроились здесь, а теперь им снова приходится собираться в дорогу. Моя тетя до сих пор жалуется на недомогание, она в очень плохом настроении и все время ворчит. Да и у всех остальных настроение не лучше, — проговорила вдова, когда я подошел к ней поближе и встал рядом.

— Не бойтесь, баронесса. Поспешность вызвана тем, что австрийцы наконец-то достроили деревянный мост через речку, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал бодро, и умолчав о том, что в окрестностях обнаружены французские разведчики маршала Мюрата.

Иржина внезапно повернулась в мою сторону и, взглянув мне прямо в глаза, проговорила порывисто:

— Вы все еще нуждаетесь во мне, князь?

Я кивнул и подал ей руку. Вокруг нас царила суета. Все собирались в дорогу, и никто не заметил, как я, улучив момент, увел молодую женщину в старые палаты монастырского настоятеля, где в эти минуты никого не было. Там я обнял и поцеловал ее. Но, Иржина быстро отстранилась и произнесла запальчиво, на грани истерики:

— Ты все еще не понимаешь, на что я решилась ради тебя, Андрэ, осмелившись на этот побег из Гельфа и подвергнув опасностям жизни своих ближайших родственниц! О, я, разумеется, понимаю, что ты поступил ради меня гораздо хуже, что ты изменил со мной своей законной жене, но сейчас это не имеет для меня никакого значения! В тот день, когда у меня хватило решимости оставить замок моего покойного мужа, чтобы пуститься вместе с тобой в это опасное путешествие, я поставила на кон все, что у меня было. Я подарила тебе свою любовь и бросила к твоим ногам всю свою привычную жизнь! И теперь, оказавшись посреди всех этих ужасных событий, сражений и смертей, которые сопровождают всю эту страшную поездку, я уповаю лишь на тебя, Андрэ, и на твою добрую волю. Я же обыкновенная слабая женщина, и неужели тебе не понятно, что мне постоянно страшно находиться в таком положении, когда я уже сожгла все мосты за собой, а вокруг меня лишь хаос? Так могу ли я надеяться на тебя?

Высказавшись очень откровенно, Иржина замолчала, а ее красивые глаза наполнились слезами, которые она начала вытирать белым кружевным платочком, достав его из рукава своей шубки. Я стоял внутри анфилады разрушенных комнат, глядя на эту восхитительную женщину и ощущая, как холодок тревоги проникает мне в самую душу. Слова Иржины, полные отчаяния и страсти, звучали в моих ушах, как тревожная мелодия, в которой переплетались страх и надежда. В этот момент я отчетливо понимал, что наша встреча — это встреча разных эпох и взглядов на мир, столкновение двух наших разных судеб, полных противоречий и собственных страстей, которые никак не могли быть схожими, но, несмотря на все это, мы вполне понимали друг друга.

— Милая Иржина, — проговорил я, стараясь придать своему голосу уверенности, — я понимаю, что ты отдала мне больше, чем просто свою любовь. Ты доверила мне не только чувства, но и свою безопасность, свою жизнь, и, поверь, это не может остаться без ответа с моей стороны. И я постараюсь сделать для тебя все, что от меня зависит. Но, ты должна понять, что я тоже нахожусь в плену обстоятельств, которые нас окружают. Я сейчас всего лишь боец на войне. И жизнь моя, как и жизни моих солдат, зависит от череды случайностей, от действий противника и от шальных пуль. Потому я не могу гарантировать полную безопасность даже себе, но могу предложить тебе всю свою поддержку и преданность.

Она снова посмотрела на меня, промокнув слезы, и я увидел, как в ее прекрасных глазах борются противоречивые чувства. Я шагнул ближе, но она опять отстранилась, словно не могла позволить себе быть сейчас уязвимой.

— Ты говоришь мне о поддержке и преданности, Андрэ, — произнесла она с горечью, — но что значат сейчас эти слова в нашем мире, полном убийств и войны, предательства и страха? Я чувствую себя в эти дни, словно беспомощная птица в клетке, и каждый выстрел, который я слышу, как и каждый убитый солдат, которых я увидела за эту поездку в немалом количестве, напоминают мне о том, что мои надежды, свобода и благополучие могут оказаться всего лишь иллюзией. Я оставила все, бросила свой привычный уютный быт, и теперь, когда я нахожусь здесь, посреди этих руин, то не знаю, что со мной будет дальше. И потому я боюсь…

Я снова нежно привлек ее к себе, обнял и поцеловал. И она, казалось, немного успокоилась. Но, я понимал, что внутреннее смятение Иржину все-таки не отпустило, а потому было необходимо переправить ее в безопасное место. И сделать это следовало поскорее. Поскольку я и сам тоже испытывал страх, боясь грядущего прямого столкновения с войсками знаменитого наполеоновского маршала Мюрата, прославленного многочисленными победами.

Глава 7

Наступил очередной зимний вечер, и в темноте наш лагерь в чумном монастыре быстро сворачивался. Костры по-прежнему горели, освещая местность оранжевыми всполохами пламени, отражающегося от белизны снежного покрова. Но людей возле них с каждым часом оставалось все меньше. Через деревянный мост, который саперы графа Йозефа Бройнера-Энкровта только что закончили мастерить, речку медленно преодолевали обозные телеги и многочисленные трофейные лошади. А военные инженеры саперной роты тщательно следили за тем, чтобы тяжело нагруженные телеги проезжали по временному мосту по одной, не превышая допустимую нагрузку на хлипкие деревянные конструкции.

Устанавливая мостовые сваи, изготовленные из толстых бревен, саперы разбили ледовый покров. Потому солдаты переходили замерзшее русло реки подальше от моста гуськом, осторожно ступая и держась на расстоянии нескольких шагов друг от друга. Морозец был слабым, отчего лед все еще не набрал достаточную прочность. И унтер-офицеры тщательно следили за тем, чтобы бойцы не сбивались вместе. Иначе скопление людей хрупкий лед мог не выдержать.

Я стоял на виду переправы, наблюдая, как повозки с беженками переезжают через новый мост при свете костров, зажженных по двум его сторонам на берегах реки. Простившись с Иржиной, я даже испытывал некоторое облегчение, поскольку ответственность за жизнь этой женщины лежала у меня на душе серьезным грузом. И теперь, когда баронесса оказалась на другом берегу, откуда по дороге до Здешова недалеко, она уже будет в гораздо большей безопасности, чем в этом временном лагере среди монастырских развалин. Во всяком случае, я очень на это надеялся.

Я вспомнил, как Иржина, прощаясь, сжала в руке свой кружевной платок, как она смотрела на меня с искренностью, которую я не мог игнорировать. И я чувствовал, что в этом мире, где идет война, и человеческие жизни стали разменной монетой, я не могу просто оставить ее на произвол судьбы. Но, что я мог изменить? Я не был ни супергероем, ни волшебником. Я был лишь обыкновенным попаданцем, оказавшимся на распутье. И мне приходилось делать нелегкий выбор между войной и миром: предать австрийцев и сбежать прямо сейчас, а дальше полагаться на удачу и милость французов, если они меня поймают, или остаться и воевать вместе с союзниками до конца, не имея ни малейшего представления о том, что из всего этого заговора, затеянного австрийцами, окружавшими меня, выйдет. И я все-таки выбрал войну.

Подумав об этом, я вспомнил о своих собственных страхах, когда только-только оказался в 1805 году и не понимал еще, как смогу прижиться здесь. Ведь мне казалось тогда, что легко потеряю себя в этом хаосе другого времени, где очень трудно будет мне найти смысл в том, что происходит вокруг. Но, я, кажется, справился. Снова взглянув вокруг: на новый мост, на повозки, медленно двигающиеся по нему, на солдат, переходящих по льду замерзшую речку, я осознал, что и каждый из людей в какой-то мере является попаданцем, преодолевающим свои собственные трудности в этом жестоком мире от рождения до смерти. И главное — это найти в себе силы продолжать идти дальше, несмотря на все преграды, которые ставит на пути судьба.

Среди звуков сворачивающегося лагеря и солдатской суеты выделялся своим бездельем толстяк Леопольд Моравский. Он стоял у костра недалеко от меня и ждал, когда слуги все подготовят и позовут его, чтобы забраться в повозку и эвакуироваться. Лицо виконта озарял свет пламени. И мне казалось, что Леопольд погружен в свои мысли, которые уводили его далеко от этого места. И в глазах у этого толстого усача читалась глубокая печаль.

— Еще раз прошу простить меня, князь, — пробормотал он, увидев меня. И я понял, что Леопольда до сих пор мучает совесть. А он продолжал говорить мне вполне искренне:

— Простите, я правда не понимаю, как же мог забыть о правилах чести и приличий, о том, что действительно важно. Когда я выпью слишком много, то теряю свое достоинство, а потом мне всегда очень стыдно. Но, уверяю вас, это больше не повторится. Просто так подействовал на меня весь этот трудный поход. Я никогда в жизни не видел вокруг себя столько убитых и раненых людей…

Причитания толстяка выглядели мерзко, потому я прервал его:

— Знаете, что, виконт, несмотря на все испытания, которые все мы переживаем в этом походе, каким бы трудным он для вас не был, нельзя забывать о том, что вы все-таки человек, а не свинья.

Он замолчал, потупившись. Вероятно, обиделся. Я же оставил виконта наедине с его мыслями, покинув берег замерзшей речки и вернувшись к штабному шатру графа Йозефа. И он сразу сообщил мне, что не зря посылал своих голубей. К нам прискакал гонец из Здешова от младшего брата виконта Леопольда Моравского по имени Леонард, который, как выяснилось, имел чин майора и руководил там ополчением. Гонец доложил, что сообщения голубиной почты майором получены, а городок и замок уже готовятся к приему войск ландштурма. И все необходимые припасы для обороны, оказывается, накоплены там в количестве, достаточном, чтобы выдерживать осаду целых полгода. Поговорив с графом на эту тему, я понял, что заговорщики готовили много чего заранее, а замок в Здешове служил им одной из важных баз, куда свозилось много припасов.

Вопреки моим самым худшим ожиданиям, наши разведчики, отправленные наблюдать за окрестностями, ничего особенно неожиданного не докладывали. Они проехались по дороге почти до предместий Вестина, но выдвижение неприятеля пока замечено не было. Хотя, на окраине городка разведчики увидели большой французский бивак с многочисленными кострами, в свете которых виднелись в темноте палатки и лошади. Вот только, близко наши, разумеется, не подъезжали, заметив издалека силуэты вражеских всадников, патрулирующих местность вокруг своего военного лагеря. И потому, сколько именно там остановилось французов, определить точно в темноте не представлялось возможным.

Тем не менее, известия от нашей разведки можно было считать утешительными. Все указывало на то, что французы не собираются атаковать нас прямо сейчас. И оставалось надеяться, что они переждут темное время, начав выдвижение в нашу сторону лишь с рассветом. Так что ничего угрожающего пока не происходило. И наши силы продолжали благополучно переправляться, беспрепятственно уходя в сторону Здешова. Но, я по-прежнему ощущал напряжение, предчувствуя неизбежное столкновение с французами. Мысли о маршале Мюрате не давали мне покоя. Этот наглый сын трактирщика, сделавший головокружительную карьеру у Наполеона, проявил себя в военном деле хитрой бестией. И от него можно было ожидать любых неприятных сюрпризов.

Я вышел проверить позиции нашей артиллерии, расставленной возле переправы. И взгляд мой метался между пушками, огнями костров и темным горизонтом, за которым скрывались грозные силы французов, готовые обрушиться на нас. На переправе пока все шло своим чередом. Но, я понимал, что за временным спокойствием может скрываться буря, и каждая минута ожидания словно бы натягивала внутри меня тугую струну, готовую, казалось, порваться. В этот момент я еще раз вспомнил о прекрасной баронессе, которая полагалась на меня, на мою решимость и мужество. Я для нее был не просто военным, а единственным любимым защитником. И понимание этого придавало мне сил. Я знал, что ради Иржины смогу преодолеть любые трудности. В этот момент в моем сердце зародилась решимость: что бы ни случилось, я буду сражаться за эту женщину до конца.

Эвакуация из чумного монастыря продолжалась успешно, когда разведчики принесли тревожные вести, что французы все-таки активизировались и, вроде бы, собираются выдвигаться из своего бивуака, несмотря на темноту. И я ощутил, как сердце забилось быстрее. Весть о приближении французов была как холодный душ, обрушившийся на меня в тот момент, когда я уже начал надеяться на мирную ночь. Впрочем, я с самого начала знал, что маршал Мюрат не просто так отправлял своих разведчиков в нашем направлении. Его умение маневрировать на поле боя, как и талант обманывать противника разными уловками, как и знаменитое фанфаронство и позерство Мюрата, стали легендой, которую помнили и в двадцать первом веке. И вскоре мне предстояло столкнуться с этим знаменитым военачальником, командовавшим резервной кавалерией Наполеона, в смертельной схватке.

Я поспешил к своему командирскому шатру и разбудил Федора Дорохова. Поручик как раз проспался после попойки, и выглядел гораздо лучше. К нам присоединились и австрийские офицеры, которых прикомандировал к нашему отряду граф. Озаренные теплым светом пламени походной печурки, лица четверых австрийских офицеров, присланных нам в помощь графом Йозефом вместе с двумя полнокровными ротами австрийских солдат, с артиллеристами и стрелками, выражали волнение, но и решимость. Каждый из них понимал, что предстоит весьма непростое дельце.

Я удивился, увидев среди них барона Вильгельма фон Бройнера и, заметив мое удивление, этот рыжий майор сказал мне:

— Я не хочу, чтобы вы, князь, подумали, будто бы я трус. Я поразмыслил о том, что произошло. И я чувствую себя неловко после той попойки. Но, я не желаю выглядеть в ваших глазах негодяем. Потому я сам вызвался добровольцем, чтобы поступить в ваше распоряжение и прикрывать переправу вместе с вами, вопреки мнению моего дядюшки, который опасается за мою жизнь, словно заботливая мамаша. Он сам уже пересек реку и едет в Здешов со своими почтовыми голубями. Мы же здесь для того, чтобы удерживать переправу до тех пор, пока и войска эрцгерцога Фердинанда не перейдут по мосту на другой берег. Сейчас Фердинанд ждет свои отставшие части. Но, я надеюсь, что он все же успеет переправиться.

— Господа, не скрою от вас, что оборона этой переправы имеющимися силами против войск маршала Мюрата, превосходящих нас числом во много раз, обещает нам большие потери. Шансы призрачные не то, что на победу, а даже на то, что мы сможем уйти живыми с поля боя. А потому, если кто-то из вас желает последовать за графом Йозефом, то еще не поздно сделать это, — сказал я, внимательно вглядываясь в лица австрийских офицеров.

С моей стороны это была проверка. Но, ни один из них не дрогнул. Хотя все присутствующие хорошо понимали, что я говорю, как есть, ничего не приукрашивая. Вильгельм сказал за всех своих товарищей, поскольку был самым старшим по званию:

— Мы не можем позволить себе паниковать! Французы могут быть сильны, но они не знают нашего боевого духа, нашего единства. Мы же теперь сражаемся не просто за нашу землю, а за возрождение Великой Моравии!

Взгляд австрийского майора встретился с моим, и в его глазах я увидел ту же решимость, что присутствовала и в моем сердце. И Вильгельм произнес, обратившись ко мне:

— Князь, мы с вами союзники, братья по оружию. А потому все мы сейчас связаны одной нитью, которая не может быть разорвана страхом перед могуществом неприятеля. И я знаю, что если мы будем действовать слаженно, то сможем одержать победу.

Утвердившись в том, что предстоит действовать сообща, австрийские офицеры начали вносить предложения по организации обороны. Мы согласовали расстановку артиллерии, расположение стрелков и укрепление позиций на флангах. Каждый австрийский офицер, переданный в мое распоряжение, знал, что его жизнь теперь зависит не только от его личной храбрости, но и от того, как мы сможем сработаться. Но, меня радовало, что мы начали работать вместе быстро и слаженно, без всяких споров и препирательств, а каждый австрийский офицер четко знал свою роль.

Пока мы готовились к сражению в штабном шатре, я не мог избавиться от мыслей о баронессе. Я вспоминал каждый миг, проведенный вместе с ней, а мой разум был наполнен ее образом, ее улыбкой, ее милым голосом, ее нежными прикосновениями. Я поймал себя на мысли, что в этом мрачном суровом мире войны она стала моим светом и моей путеводной звездой. Я знал, что если мы выстоим, если сможем отбиться у этой переправы от французов Мюрата, то я смогу вернуться к Иржине, чтобы обнять ее снова. И это придавало мне сил.

Разведчики, как всегда, принесли дурные вести неожиданно, ближе к полуночи. Когда гонец от них спешился возле штабного шатра, его бледное лицо выражало тревогу, и он доложил:

— В нашу сторону из лагеря возле от Вестина по лесной дороге выдвинулось не меньше полка кавалерии. Но, французские всадники движутся медленно. Их кони идут в ночи шагом. Впереди пехотинцы освещают дорогу факелами, проверяя ее, чтобы лошади не попали ногами в колдобины.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине, но сжав кулаки, заставил себя оставаться спокойным, понимая, что сейчас многое зависит от моего хладнокровия.

— Расставьте солдат по местам, как мы условились, и готовьтесь к бою! — приказал я офицерам, стараясь говорить с уверенностью. Внутри меня разгоралось пламя решимости. И я понимал, что австрийские офицеры считают меня авторитетом в военном деле. Они верили в меня, как и я верил и в них, и в военный талант Дорохова. Других офицеров у меня просто не было. И потому я не имел права показать сейчас слабину.

Глава 8

Готовясь к сражению, я хорошо понимал, что на этот раз противник для меня предполагался весьма серьезный. Мне даже становилось не по себе от мыслей, что придется биться с подобным историческим персонажем. Ведь Мюрат вошел в историю, как персона весьма одиозная, не менее знаменитая, чем сам Наполеон. За время наполеоновских войн маршал приобрел репутацию удалого кавалериста, храбрость которого граничила с безумием. И я лихорадочно пытался вспомнить об этом человеке все, что знал.

Иоахим Мюрат, как звучало имя этого наполеоновского маршала на немецком, или Жоашен Мюра, как звали его на французском, родился в 1767 году где-то в Гаскони, словно мушкетер Д’Артаньян. И, словно Арамис, он обучался в духовной семинарии, откуда сбежал, поступив рядовым в конные егеря. Правда, проявив себя недисциплинированным и буйным в драках с сослуживцами, из егерской кавалерии Мюрат был уволен уже через пару лет. Но, тут случилась Французская революция, и он снова успешно продолжил военную карьеру, дослужившись за короткий срок до командира эскадрона. Впрочем, Мюрата опять выгнали из армии за буйный нрав, за драки, дуэли и оскорбления начальства, после чего карьеру кавалериста ему помогло очень успешно продолжить знакомство с самим Наполеоном, который тогда был одним из генералов революционной Франции.

Наполеону нужны были преданные люди, потому он поверил Мюрату, восстановив его в звании. И во время роялистского мятежа 1795 года, вспыхнувшего в Париже, командуя тремя сотнями всадников, именно Мюрат отбил у врагов и притащил Наполеону 40 пушек, чтобы расправиться с мятежниками. После этого за храбрость, проявленную в походе революционной французской армии в Италию, Наполеон произвел Мюрата в 29 лет в бригадные генералы. Взяв его с собой во время похода в Египет, Бонапарт снова не пожалел. В жаркой схватке при Абукире Мюрат сцепился лицом к лицу с вражеским командующим Саидом Мустафой. Получив от противника пулю в щеку, Мюрат отрубил этому паше саблей пальцы, взяв его в плен.

Когда же Наполеон задумал переворот против Директории якобинцев в 1799 году, чтобы сделаться Первым консулом, Мюрат оказался тем, кто немедленно поддержал Бонапарта военной силой, командуя гренадерами. Вскоре лихой кавалерист отличился и в новом походе в Северную Италию, предпринятом французскими войсками во время войны со Второй коалицией государств, выступивших против Франции. Наполеон не забыл щедро наградить Мюрата, выдав за него свою сестру Каролину. А, сделавшись императором, Бонапарт присвоил ему в 1804 году звание маршала Франции, назначив на должность губернатора Парижа.

В этой войне 1805 года, идущей прямо сейчас между Третьей коалицией и наполеоновской Францией, Мюрат командовал резервной кавалерией и показал себя большим хитрецом. Обманом о перемирии он захватил мосты через Дунай возле столицы Австрии, что позволило французам без труда занять Вену. Вот только, самого Мюрата чуть позже подобным же образом обманул Кутузов, сумев убедить французского маршала в заключении мира, которого, на самом деле, никто не заключал. Но, пока Мюрат проверял, заключен ли мир, Кутузову хватило времени, чтобы отвести русские войска из-под удара. Так что, этот французский маршал, хоть и прослыл лихим рубакой, но, как мне помнилось, Наполеон говорил о нем, что «у Мюрата было много отваги и мало ума».

И вот с таким вражеским военачальником, со всеми его талантами и недостатками, мне вскоре предстояло схлестнуться на поле боя. Силы Мюрата уже выдвигались против нас в ночи. И я ощущал их грозное приближение буквально кожей. Тем не менее, я не думал о том, что Мюрат набросится на какой-то заброшенный чумной монастырь всей мощью, которая имелась в его распоряжении. А, насколько я помнил, в битве при Аустерлице под командованием у маршала находились до семи с половиной тысяч кавалеристов. Вот только, конной артиллерии у его корпуса было немного, всего 3 или 4 батареи по 6 орудий. И сейчас против нас одновременно все эти силы, разумеется, не будут задействованы. Должно быть, по лесной дороге от Вестина выдвигался в нашу сторону лишь передовой отряд. Но и одного кавалерийского полка с поддержкой конной артиллерии с лихвой хватит, чтобы разгромить наши силы прикрытия у переправы.

Время перевалило за полночь, луна освещала руины древнего монастыря, стоящие посреди заснеженного леса, и в морозном воздухе витало предчувствие грядущей битвы, а я стоял на башне, погруженный в раздумья о том, какая участь уготовлена мне в предстоящем сражении: стать побежденным или победить самому? Вглядываясь в сторону севера, я видел, как на участке дороги, хорошо просматривающемся с башни там, где эта дорога выходила из-за соседнего холма, показались огоньки факелов. Это французские пехотинцы освещали дорогу кавалеристам, двигавшимся в темноте очень осторожно и потому медленно. Наблюдая за неторопливым приближением неприятеля и ежась от холода в своей шинели, я почему-то подумал, что война, как и зима, не знает пощады, она всегда безжалостна и холодна к человеку.

Продолжая думать о вражеском военачальнике, я ловил себя на том, что Мюрат, с его хитроумными замыслами и лихим нравом, вызывал у меня смешанные чувства. Я знал о его славе, но, она была какой-то противоречивой. С одной стороны, он ловко обманул австрийцев, заставив князя Ауэрсперга поверить в мнимое перемирие, которое не имело под собой основы. Но, с другой стороны, как говорил Наполеон, у Мюрата было много отваги и мало ума. И это сочетание легко могло стать для маршала, как благословением, так и проклятием в предстоящей битве.

Я понимал, что, несмотря на всю его храбрость, Мюрат отнюдь не был безупречен. Его умение хитрить и давить неприятеля лихим кавалерийским наскоком гарантировало победу далеко не во всех случаях. Например, князь Багратион, который командовал арьергардом нашей армии, вполне успешно этому Мюрату противостоял, успешно маневрируя. Разумеется, я не мог позволить себе недооценивать противника. Но, силы Мюрата, которые уже выдвигались в нашу сторону в ночи, не могли быть сейчас очень уж большими. Вряд ли маршал так быстро привел все свои войска в Вестин, чтобы оттуда атаковать нас. Хотя, кто его знает?

Думая о предстоящем сражении, я чувствовал, словно время замедляет свой бег. А мое восприятие пространства ограничивается полем предстоящего боя. Как будто и время, и пространство вокруг меня готовились к неизбежному столкновению. Все чувства мои обострились до предела. И каждый звук, каждый шорох в лесу, приносимый ветром, напоминал мне о том, что я нахожусь на пороге грандиозных перемен, которые способны повернуть историю этой войны совсем в иную сторону. Быть может, я, как попаданец, все-таки изменю этот мир 1805 года, хотя бы тем, что смогу остановить Мюрата возле этой переправы через речку с названием Ракитная?

Поручик Федор Дорохов снова вызвался возглавить нашу разведку. Поскольку кавалерии у нас осталось мало, не больше взвода, и сколько-нибудь эффективно противостоять многочисленным французам в открытом бою она никак не могла, я разрешил Дорохову задействовать в качестве разведчиков всех наших всадников. Чем больше я общался с Федором, тем больше понимал его. И он уже виделся мне не циничным нарушителем воинской дисциплины, а храбрым офицером, настоящим героем с огненной душой и с непоколебимой решимостью, который с каждым днем все больше ощущал на себе бремя ответственности, вырастая, как командир, в профессиональном плане. Ведь Дорохов в последнее время внимательно слушал мои замечания по тактике, впитывая новые знания. В нашем трудном походе он постоянно старался добровольно брать на себя самые трудные боевые задания. И потому он сделался примером и символом надежды на победу для всех наших кавалеристов, которые, несмотря на свою малочисленность, горели желанием еще и еще раз поквитаться с французами за поражение при Аустерлице. В глазах у поручика почти всегда светился задорный огонек, а его саркастическая улыбка и грубый армейский юмор поднимали моральный дух наших бойцов даже в самые мрачные часы противостояния с неприятелем.

Ночь окутала леса, и холодный ветер усилился. Он гудел в кронах деревьев и в развалинах монастыря, словно предвещая бурю. Дорохов собрал всех своих всадников, каждый из которых был готов отдать жизнь за своего командира. Поручик знал, что в условиях ночной разведки любая мелочь могла стать решающей. И потому перед выходом он еще раз тщательно инструктировал каждого разведчика, как следует действовать, чтобы не попасться на глаза французам и, в то же время, получить сведения о них. Вскоре в ночи наши разведчики уже осторожно небольшими группами пробирались в разных направлениях, отслеживая перемещения неприятеля. Каждая группа всадников четко знала свою задачу. Одни направлялись к дороге, другие — к реке, третьи осторожно пробирались по ночному лесу, покрытому снегом. Прошло какое-то время, и гонцы от этих разведывательных групп начали возвращаться в наш штаб, принося вести, из которых постепенно складывалась картина вражеского замысла.

Ближе к двум часам ночи сам Дорохов тоже вернулся из разведки и доложил мне:

— Судя по всему, ротмистр, французы готовятся к атаке с двух направлений. Но выступят они не прямо сейчас, а на рассвете.

— Почему вы так решили, поручик? — спросил я.

— На каждом из направлений супостаты подходят и останавливаются примерно за три версты до монастыря и до переправы. На этих рубежах они копят силы. И они ложатся спать прямо на снег, не зажигая костров и выставляя очень сильное охранение. Близко к ним незаметно не приблизиться и точно их всех не пересчитать, но, их точно много. И мне кажется, что мы наблюдаем на каждом направлении примерно по кавалерийскому полку французов. На дороге стоят гусары, а к реке через лес подходят конные егеря, — ответил Дорохов.

Отметив на карте данные разведки, я согласился с Дороховым, что авангард кавалерии, отправленный Мюратом в ночь, имел намерения не атаковать сходу в темноте чумной монастырь, а лишь выдвинуться поближе к рубежу предстоящей атаки, которую французы все-таки, похоже, планировали начать с рассветом. Причем, демонстративным выдвижением кавалерийского полка по дороге с факельным шествием пехоты впереди, французский маршал явно старался отвлечь наше внимание. А в это время другой его полк перемещался в полной темноте в сторону реки. Туда осторожно сквозь лес по звериным тропам шли конные егеря, ведя лошадей в поводу. И, по-видимому, главный удар Мюрат планировал нанести именно с той стороны. Егеря накапливались скрытно, не разжигая огня. Стремительно атаковав вдоль речного русла, французы рассчитывали сначала быстро захватить нашу переправу и батарею, а уже потом — взять монастырь.

План противника прояснился. Но и мы времени не теряли. Заранее определив именно эти два направления, как самые угрожаемые, я отдал соответствующие приказы. И австрийские саперы, которых граф после завершения строительства деревянного моста через речку, оставил в моем распоряжении, продолжали работать, и пехотинцы помогали им. Действуя слаженно, они быстро срубали деревья и наваливали их друг на друга, создавая препятствия для кавалерии на узком речном берегу и на кромке леса между берегом и монастырем. А лед на реке мы дополнительно заминировали бочонками с порохом, хотя этот непрочный лед и без того вряд ли выдержал бы кавалерию.

В ночи раздавался глухой стук топоров, звуки падающих деревьев, лязг лопат о камни, громкие команды унтеров и ругательства. Но, в этой суете, несмотря на ночное время и напряжение сил, немолодые солдаты ландштурма все-таки шутили и смеялись. И это говорило мне о том, что уныния среди них нет. А их боевой дух находится на хорошем уровне, подогреваемый для каждого из этих австрийских резервистов, набранных из местного населения, идеей возрождения их Великой Моравии.

Тем временем, мы подготовили еще один интересный сюрприз для супостатов. Обнаружив в обозных телегах довольно много бочонков с лампадным маслом, которое предназначалось для зажигания факелов и масляных ламп, я приказал солдатам готовиться поджигать лес. Это решение вызвало у меня внутреннюю борьбу. С одной стороны, это было необходимым шагом для эффективной защиты нашей позиции, но, с другой — я не мог не понимать, что огонь, как и война, не щадит никого. И потому, если эрцгерцог Фердинанд не успеет к переправе вовремя, то его солдаты тоже пострадают от лесного пожара, который мы намеревались запалить, преградив огнем путь французам с севера.

Французы тоже отправляли в нашу сторону своих разведчиков. Но, они ретировались, едва замечая наши патрули. И пока обходилось почти без стычек, хотя иногда в ночном лесу все-таки звучали одиночные выстрелы. Впрочем, французским разведчикам было понятно, что мы укрепляем подходы к монастырю и переправу, возле которой расположилась наша артиллерия, кроме двух пушек, которые были установлены перед въездной аркой, чтобы лупить картечью вдоль дороги по массе французов, когда они двинутся атаковать нас. И о том, что мы готовимся поджечь лес, французы, скорее всего, не догадывались.

Глава 9

Никто из нас в ту ночь не сомкнул глаз. Но, когда время приблизилось к четырем утра, и долгая зимняя ночь вогнала в сон большинство французов, собравшихся в лесу для последующей атаки на нас, ветер сменился, подув теперь не с северо-востока, со стороны Польши, а с юго-востока, со стороны Венгрии. Определив направление ветра подходящим, я приказал поджигать. И наши всадники с бочонками лампадного масла, вооружившись принадлежностями для разведения огня, двинулись в глубину лесного массива, рассредоточенные определенным образом в разных направлениях, которые были определены после тщательной разведки местности. Когда лес охватил огонь, а языки пламени взметнулись к небесам, я стоял на маленькой скользкой площадке своего наблюдательного пункта наверху старинной башни и смотрел на это завораживающее зрелище.

Огненные всполохи отражались и в глазах Дорохова, который поднялся вместе со мной, чтобы увидеть то, как среди заснеженных лесных крон одновременно с разных сторон вспыхивает свирепое пламя. И я обратил внимание, что поручик смотрит на этот маленький апокалипсис со злорадством. Предвидя гибель врагов от огня, Федор улыбался своей циничной безжалостной улыбкой. И я понимал его чувства, поскольку это пламя разгорающегося пожара несло нам надежду победить французов, несмотря на их подавляющее численное преимущество. В глубине души я надеялся, что лесной пожар остановит неприятеля.

В этот момент, когда зимний лес наполнялся треском горящих деревьев, я ощутил, как в воздухе витает что-то большее, чем просто запах дыма. Это была уверенность наших солдат, что мы все-таки сможем победить. Солдаты видели, что, несмотря на всю мощь французских полков, которые двинул против нас маршал Мюрат, инициатива пока принадлежала нам. Ведь это именно мы подожгли лес, в котором сосредотачивались враги. Я поднял голову к небу. Там ветер, дующий с юго-востока, разогнал облака. И я видел в облачном просвете над собой звезды, которые, казалось, смотрели на меня с одобрением. А в сердце моем вместе с лесным пожаром зажигались искры надежды.

Однако, вскоре, когда пламя уже кое-где разгорелось достаточно сильно, охватив многие сосны, лесная тишина ночи оказалась разрушена. И лес вдруг наполнился не только ярко-оранжевым светом огня и треском деревьев, объятых языками пламени, но и гудением медных труб на фоне стука барабанов. Играя сигналы тревоги, военные музыканты поднимали уснувших французов на ноги. На фоне треска пожара послышались отчетливые крики команд.

Глядя в подзорную трубу, я увидел вдали с высоты башни в отсветах пламени, как вражеские всадники строятся на лесной дороге колонной, начиная движение вперед. Силуэты французских кавалеристов, которых было слишком много, казались зловещими. И я ощутил, как сердце забилось быстрее. Тем более, что и со стороны реки происходила активность противника.

Там вражеские конные егеря восприняли лесной пожар, как сигнал готовиться к атаке. И получалось, что мы сами спровоцировали их двинуться на нас раньше времени. Ведь командиры егерей прекрасно понимали, что лесной массив подожжен специально. Яростные лица егерей, освещенные огнем, были полны решимости сокрушить нас. И они собирались атаковать вдоль реки. А горящий лес, который я надеялся использовать в качестве огненной ловушки для врагов, все-таки разгорался недостаточно быстро.

Заснеженные деревья горели плохо, но те из них, которые все-таки занялись огнем, становились большими факелами, обеспечивающими ночное освещение не только для нас, но и для противника. Огонь пожара, отражаясь от снега и от облаков, подсвечивал зловещими багровыми отсветами поле боя. Врагов на этот раз было слишком много. И теперь любая ошибка с нашей стороны могла стать последней для нас.

Внизу австрийские офицеры отдавали солдатам приказы о последних приготовлениях к бою. И лишь Федор Дорохов все еще находился рядом со мной на монастырской башне. На фоне разгорающегося лесного пожара он повернулся ко мне с жестокой ухмылкой на лице, проговорив:

— Вы хорошо это придумали, ротмистр! Скоро пожар разгорится получше, и французы окажутся в огненной ловушке. Пусть супостаты сгорают, это только ускорит нашу победу!

Но, я знал, что, показная уверенность поручика на этот раз была не более, чем бравадой. Зимние деревья горели слишком медленно. И Дорохов тоже чувствовал нарастающую тревогу, как и я сам. В воздухе витал запах смолы и дыма, а вдалеке разгорались языки пламени, поглощая зимний лес, который совсем недавно был величественно красив и полон жизни. На фоне этого огненного хаоса внутри меня зрела тревога. Мне все еще казалось, что замерзшие зимние деревья, покрытые инеем, горели слишком медленно, словно бы природа не желала поддаваться этому огненному безумию. И я надеялся только на ветер, который, усиливаясь, постепенно раздувал пожар.

— А вам не кажется, поручик, что огонь разгорается очень уж медленно? И, если ветер не усилится, то, боюсь, моя затея с этим лесным пожаром обречена на провал. Потому я надеюсь сейчас только на ветер, — сказал я Дорохову, глядя на пламя, пляшущее в лесу.

Пространство вокруг нас затягивало дымом, а лес перед монастырем постепенно превращался в пылающий ад, когда поручик отправился с башни вниз, чтобы командовать солдатами непосредственно на поле боя у переправы. Я же еще какое-то время смотрел с высоты башни на то, как ветер с гулом подхватывал языки пламени и сшибал их между собой, закручивая огненные хороводы, отчего снопы искр уносились высоко в ночное небо. Хоть я и был поначалу настроен скептически к своей же затее, но все-таки то, что удалось поджечь зимний лес, неплохо помогало нам в обороне, и я постепенно убеждался в этом все больше.

Во всяком случае, французские егеря теперь лишились возможности незаметно прокрасться в нашу сторону сквозь пожар. Ни к монастырю, ни к переправе они не могли подойти через горящий лес, поскольку им мешало разгоревшееся пламя. Снежный покров к декабрю не набрал в Моравии сколько-нибудь приличной толщины. Зимы в этих краях часто бывали мягкими и малоснежными. И потому вскоре начали загораться сухая трава и кусты, а горящий подлесок сделал чащу совершенно непроходимой.

Мне повезло в том, что перед рассветом ветер все-таки крепчал. И под его сильными порывами веселые оранжевые языки огня быстро перепрыгивали с горящих деревьев на соседние, закручиваясь под ветром в гудящие огненные вихри, которые грозили людям гибелью, если бы они вздумали сунуться внутрь этой бешеной пляски огненных языков. Кто-то из французов неосторожно попал в подобный огневой вихрь, сгорев заживо, и его предсмертные крики донеслись даже до меня, несмотря на все расстояние, которое нас разделяло. Но, подобных самоубийц среди наших врагов находилось немного. Желая вырваться из огненной западни, конные егеря маршала Мюрата скорее рванулись к нашей переправе, решившись атаковать по руслу замерзшей реки. А с другого направления гусары, пришпорив боевых коней, понеслись к монастырю, желая успеть до того, как лесной пожар разгорится настолько, что огонь поглотит единственную узкую лесную дорогу, сделав ее непроходимой.

Всадники рванулись вперед, и в этот момент огонь как раз выметнулся своим краем на дорогу, заполненную вражеской кавалерией. По-прежнему стоя на башне, я наблюдал за этой разворачивающейся страшной сценой, когда гусарские лошади, пугаясь огня, вставали на дыбы, сбрасывая своих седоков. И в душе моей разгорались противоречивые чувства. С одной стороны, я испытывал страх перед неумолимой силой стихии, которую я выпустил наружу. Моя собственная ярость, казалось, объединилась с яростью огня, чтобы уничтожать всех врагов на своем пути. С другой стороны, в сердце моем зарождалось нечто похожее на боевой азарт и восторг, когда я осознавал, что это зрелище, это слияние стихии и ярости — нечто большее, чем просто битва между огнем и людьми. Это была борьба жизни и смерти, не поддающаяся человеческому пониманию и вышедшая из-под человеческого контроля.

Наблюдая погибель врагов, я вспомнил и о том, что древние камни и все еще толстые стены монастыря не пропустят лесной пожар внутрь. И, следовательно, моим солдатам не о чем беспокоиться. До них этот свирепый огонь не доберется. А вот для французов он сделался уже очень грозным и губительным, разделив на дороге тех из гусар, кто успел проехать ближе к монастырю от тех, кто еще не успел, повернув назад в тот момент, когда жаркое пламя перехлестнуло через дорогу, перекинувшись по кронам деревьев на другую сторону.

Огонь разрезал дорогу на две части за считанные мгновения, словно гигантский пылающий нож. И от этого гусары, упершиеся в огненную стену, пытались повернуть назад. Но, задние их же боевые товарищи в длинной полковой колонне, заполонившей дорогу, все еще напирали на них, создавая хаос. Тем же гусарам, которые оказались впереди огненного вала, ничего не оставалось, как попытаться атаковать, поскольку назад для них пути уже не было. Но, их оказалось недостаточно много. И несколько выстрелов картечью вдоль дороги из двух наших орудий, поставленных перед въездом в монастырь за баррикадой, сооруженной наскоро из могильных камней, земли и старых прогнивших досок провалившихся перекрытий, подобранных солдатами в развалинах, решили участь этого гусарского передового отряда. Картечь сделала свое дело. И лихая вражеская атака захлебнулась кровью.

Вовремя спустившись вниз с башни, чтобы лично командовать обороной на этом направлении, я видел, как из-за деревьев выскакивают вражеские гусары, вылетая на своих быстрых конях прямо на пушки, и их лица искажаются от страха. Сзади них уже встала стена огня горящего леса, а перед ними находились наши пехотинцы и артиллеристы, полные решимости бить французов. И французские гусары мчались к монастырю, понимая, что несутся прямиком к собственной погибели. Вот только, поделать с этим они уже ничего не могли, когда то одно орудие, то другое изрыгало в атакующих смертоносную картечь с очень близкого расстояния, да и наши стрелки палили из ружей по супостатам почти в упор. И гусары метались перед нашими позициями в предсмертных судорогах, словно искали последнего прибежища, которое могло бы спасти их от наших залпов, от пламени лесного пожара, от всей этой войны и от самих себя. Но, все их усилия прорваться оказывались тщетными. И потому они находили лишь собственную гибель. Их предсмертные крики сливались с гудением ветра и пламени, и в этот момент мне казалось, что я слышу не просто звуки сражения, а целую симфонию человеческих страстей, страха, ярости и отчаяния.

Огонь быстро распространялся. А в одном месте, где деревья росли ближе всего к стенам, он уже даже достиг монастыря, начав лизать языками пламени его старинные стены. И в сполохах огня я отчетливо видел радость в глазах солдат, осознавших, что атака французских гусар отражена. В хаосе сражения они услышали австрийские трубы. Это к монастырю и к переправе наконец-то подходили войска эрцгерцога Фердинанда. И на лицах наших бойцов читалась надежда на то, что спасение близко. И в тот момент я понял, что среди всего этого хаоса и разрушения мы с союзниками были связаны невидимой нитью, и эта нить становилась тем крепче, чем больше росла наша решимость действовать сообща, и в нашем единстве, в нашей совместной борьбе за выживание, заключалась настоящая сила этого союза русских и австрийцев.

В это время поручик Дорохов командовал нашими силами у переправы. Но успех сопутствовал и ему. Когда конные егеря, спасаясь от лесного пожара, бросились в атаку всей своей кавалерийской массой по льду замерзшей реки, то Дорохову даже не понадобилось подрывать заряды, установленные нами заранее, чтобы взорвать лед. Поскольку недостаточно прочный ледовый покров и без того не выдержал и провалился. Повторялась ситуация, которая уже имела место чуть раньше на заледенелом болоте.

Река Ракитная, конечно, не затягивала всадников в трясину. Да и была эта речка не слишком глубокой. Но, несмотря на это, многие французы тонули, проваливаясь под коварный лед. А те, которые выскакивали все-таки на берег, оказывались мокрыми и с вымокшим порохом. Бойцы из них на какое-то время были плохие. И они лишь создавали хаос на речном берегу, мешая своим же боевым товарищам атаковать.

Причем, с противоположного берега по сгрудившимся и промокшим французским егерям метко стреляли австрийские застрельщики, вооруженные штуцерами. И от этого французская атака вдоль реки забуксовала. А обстрел картечью из наших четырех пушек, поставленных возле переправы, усугублял ситуацию для французов. И потому, едва лишь увидев, что к нам на помощь идут силы эрцгерцога, французы повернули вспять. Таким образом, вражеская атака на нашу переправу тоже была сорвана. И, понеся значительные потери, противник вынужденно отступил.

Глава 10

На рассвете очередного зимнего дня, когда мир казался окутанным призрачным светом первых лучей холодного декабрьского солнца, я стоял на берегу реки Ракитной и наблюдал, как огонь пожара пожирает лес на севере. Прикрываясь плотной дымовой завесой, распространившейся от хорошо разгоревшегося лесного пожара, наши солдаты, лошади и обозные телеги переправлялись через деревянный мост, который саперы графа Йозефа Бройнера-Энкровта построили с удивительной быстротой и ловкостью.

За это время лес загорелся уже на всей местности севернее чумного монастыря от реки Ракитной до безымянного болота между холмов. Пожар на этом участке сделался сплошным. И, пока огонь пожирал лес, у нас имелось время. Что позволило нам окончательно эвакуироваться из временного лагеря, благополучно переправившись самим и даже переправив достаточно тяжелые пушки на громоздких лафетах на противоположный речной берег по довольно хлипкому деревянному мосту.

Подоспевшая кавалерия эрцгерцога Фердинанда прикрывала теперь наш арьергард. Лесной пожар, устроенный по моему приказу, помог не подпустить вражескую конницу к переправе, став нашим спасением. Но, противнику удалось сохранить свои основные силы. Немного потрепанный, он отнюдь не был разгромлен, потеряв лишь относительно небольшой передовой отряд. И я знал, что ничего еще не закончилось. Французов маршала Мюрата пока удалось лишь остановить на какое-то время. Казалось, этот коварный и сильный враг не спешил преследовать нас, но я понимал, что это лишь временное затишье. И надеяться, что Мюрат отстанет от нас, было бы наивной иллюзией. Я знал, что вражеский маршал скоро соберет новый ударный кулак и определит направление очередного удара, а тогда нам с французами снова придется сразиться. И новой битвы нам не избежать.

— Разрешите поздравить вас со славной победой, князь, — сказал мне барон Вильгельм фон Бройнер, который все это время командовал ротой австрийских метких стрелков, выделенных в его распоряжение графом Йозефом и занявших позиции на противоположном берегу Ракитной. Эти опытные застрельщики, отобранные графом из резервистов-охотников в отдельную роту, перестреляли из своих штуцеров немало французских конных егерей во время недавнего боя.

— Это временная победа, барон. Предполагаю, что французы вскоре перегруппируются и попробуют ударить с другого направления, — проговорил я.

Вильгельм кивнул и произнес:

— Думаю, что вы снова правы, князь. Но, все-таки, согласитесь, что сейчас победа вышла славной, и для нас она обошлась почти без потерь. Французы же крепко получили по зубам. И им понадобится какое-то время, чтобы прийти в себя. Мы же используем его, чтобы добраться до Здешова, где расположимся под защитой крепостных стен.

— И все-таки, барон, кого-то потеряли и мы. Но, с этим ничего не поделать, поскольку война всегда предполагает потери, — сказав так, я вспомнил о тех наших нескольких гвардейцах-семеновцах, которые пали, получив в недавней стычке смертельные ранения от французов и навсегда оставшись лежать на заброшенном кладбище чумного монастыря в холодных могилах, забытых всеми.

— Да, князь, — произнес барон, его голос стал более серьезным, — война не знает пощады. Она забирает самых лучших, оставляя о павших героях среди живых лишь обрывки воспоминаний, которые тоже гаснут со временем. Я до сих пор не могу забыть многих смелых солдат, что отдали свои жизни в боях за Австрию. Каждый их шаг по этой земле был полон мужества. Но, их списали в необходимые потери, и теперь их имена, возможно, никогда не будут произнесены вновь.

Я смотрел на Вильгельма, на его изможденное лицо не выспавшегося человека, измученного трудным военным походом, освещенное тусклым утренним светом, и понимал, что в его словах заключена истина. Война, как жестокая костлявая старуха-смерть, накрывшая мир своим колючим призрачным покрывалом, сотканном в аду, не щадила никого. И даже в моменты своих маленьких побед мы оставались пленниками ее страшных объятий.

— Мы должны помнить их, — произнес я, стараясь подавить в себе глухую боль утрат. — Должны хранить память о них, и не только как о храбрых бойцах, но и как о людях, которые имели свои мечты и надежды. Каждый из них пал ради будущего, которое и мы с вами, барон, возможно, не сможем увидеть, если военная удача не будет к нам благосклонна.

Вильгельм кивнул, его глаза выражали понимание. Он был не просто чванливым бароном, а являлся одновременно и офицером, майором, прошедшим через многие битвы, который знал цену жизни и смерти. И в этот момент между нами окончательно установилось взаимопонимание, а прежние обиды были забыты. Наш отряд, возглавляемый поручиком Дороховым, к этому моменту уже ушел далеко вперед. Я же задержался у переправы вместе с австрийским бароном, наблюдая за окончанием эвакуации наших сил на безопасный берег.

— Мы должны двигаться дальше, князь, — сказал Вильгельм. И добавил:

— Нам нужно позаботиться о наших солдатах, о тех, кто остался. Важно, чтобы они не потеряли боевой дух, несмотря на все невзгоды. Хорошо бы дать им отдых в Здешове. Но, при этом, мы, разумеется, должны быть готовы к следующему удару от французов, который, как вы правильно заметили, не за горами.

Я кивнул, понимая, что, несмотря на всю кажущуюся безысходность, мы были обязаны продолжать борьбу. С каждым шагом мы приближались к Здешову, к его старинным крепостным стенам, которые вскоре станут нашим временным убежищем. Но, в моем сердце уже зрела новая тревога: смогу ли я сохранить в своих людях прежний боевой настрой среди всех этих австрийцев?

— Вы правы, барон, мы должны быть бдительными. Французы не будут сидеть сложа руки. Я уверен, что они достанут нас и в Здешове. И потому и мы должны быть готовы встретить их там с удвоенной силой, — произнес я, стараясь говорить уверенно.

— Постараемся, князь. Мы должны постараться научить каждого солдата верить в себя и в нашу победу. Ведь теперь они — не просто солдаты, а наследники славных традиций Великой Моравии. Наследники тех, кто сражался до них за эту землю, — сказал Вильгельм, и его голос звучал решительно.

С этими словами мы тронули своих коней и продолжили путь рядом друг с другом, погруженные в размышления о том, что ждет нас впереди, понимая, что каждый новый бой может стать решающим, что каждая новая пуля, посланная неприятелем, может оборвать жизнь, и в этой бесконечной игре в смертельную рулетку только самые храбрые и удачливые смогут выжить. Я понимал, что на войне нельзя позволить себе сожалеть о потерях. Вдыхая дым пожарища, я словно бы чувствовал дыхание этой войны и ее горький вкус. Несмотря на очередную маленькую победу, мы могли лишь отступать дальше к Здешову. В этот момент я поймал себя на том, что сделался слишком сентиментальным и каким-то старомодным, словно само это время, в котором я оказался, подействовало на меня соответствующим образом.

Глядя, как последними по мосту переправляются австрийские кавалеристы эрцгерцога Фердинанда, я пытался разобраться в себе, думая о том, что, вполне возможно, остатки личности настоящего князя Андрея, который жил в этом теле до моего попадания, влияли на меня подобным образом. Ведь, например, память его не исчезла. Именно благодаря ей, я не только достаточно быстро вжился в окружающую действительность, неплохо ориентировался в происходящих событиях и владел иностранными языками, но и обладал необходимыми навыками боевого офицера этого времени, начиная от владения всеми видами оружия 1805 года и до виртуозной конной выездки. Так почему же на меня не могли влиять и иные ментальные следы сущности князя, оставшиеся в его теле после подселения в него моего сознания? Наверное, вполне могли, чем, скорее всего, эта моя нынешняя сентиментальность, совсем не свойственная мне раньше, и была обусловлена.

Прислушиваясь к себе, в глубине души я знал, что нахожусь лишь в начале событий, которые грядут, когда история начнет заметно меняться прямо у меня на глазах. И мне даже, чем дальше, тем больше, начинало казаться, что катализатором этих изменений являюсь я сам. Шальная мысль вспыхнула в мозгу: «А вдруг мое попадание сюда и необходимо космическому разуму именно для того, чтобы изменить ход человеческой истории? Что, если я отправлен сюда каким-то неведомым сверхсуществом именно для того, чтобы поменять порядок вещей?» Подумав так, я поднял голову к небу, где рассветные лучи разливали по облакам утренний свет, и поклялся самому себе, что, если есть в моем попадании сюда некий высший смысл, и на меня возложена миссия менять ход исторических событий, то обязательно постараюсь изменить этот мир к лучшему.

Но, сейчас мне было совсем не до изменения мира. В опасном военном походе хватало других забот. И я радовался хотя бы тому, что мы избежали гибели в этом старом чумном монастыре, вовремя вырвавшись из ловушки, которую готовил для нас французский маршал Мюрат. Удача на этот раз находилась на нашей стороне. Но, как будет в следующем сражении, не знал никто из нас.

Продолжая ехать рядом, мы с Вильгельмом оглянулись назад, когда услышали грохот первого взрыва, разметавшего часть деревянного моста, построенного саперами графа Йозефа только вчера ради переправы наших войск через Ракитную. Но, перемещение неприятеля по этому мосту за нами следом допустить было нельзя. И потому саперы эрцгерцога Фердинанда взорвали мост, когда последний австрийский солдат пересек по нему реку. Сначала подорвали заряд, заложенный ближе к тому берегу, на котором стоял старый монастырь. А потом взорвали и второй заряд, заложенный посередине и более мощный. Издалека мы с майором наблюдали, как бревна мостового настила разлетелись, подброшенные силой последнего взрыва высоко в воздух, словно щепки.

— Как вы думаете, князь, сможем ли мы когда-нибудь победить проклятых французов? А то мне уже кажется, что эта война стала неотъемлемой частью моей жизни, словно зима или другое время года, которое наступает независимо от нас и так же отступает, сменяясь чем-то другим. И, признаюсь, сейчас меня утешает лишь то, что мы сражаемся не только за свою землю, но и за идеалы возрождения Великой Моравии. Тем не менее, победа все еще очень далека от нас, — произнес Вильгельм.

Я задумался, глядя на развалины нового моста, торчащие вдали несколькими одинокими сваями среди темных вод Ракитной посередине ее проломленного льда.

— Я уверен, что мы все-таки победим, но для этого нам придется вести военные действия еще долго, — ответил я барону.

— Время — это наш враг, как и проклятые французы, потому что мы стареем, — произнес Вильгельм, и его голос звучал как отголосок зимнего ветра, проникающего в каждую щель. Он поежился в седле, словно пытаясь сохранить тепло, которое уже давно покинуло это место в предгорьях Карпат.

Я задумался о том, что эта война стала не только частью существования для австрийского майора, который ехал на коне рядом со мной, но и для меня самого. С самого момента моего попадания в 1805 год проклятая война преследовала меня повсюду, словно призрак смерти, следящий за каждым моим шагом в надежде улучить подходящий момент, чтобы заполучить мою душу. Мне это уже порядком надоело. И я сказал:

— Я думаю, барон, что следует, как можно скорее, обратиться к тем, кто поможет нам сражаться с проклятыми французами. Не забывайте, что у вас, австрийцев, есть могущественные союзники на востоке. И это мы, — русские. И я уверен, что мудрость Кутузова поможет нашему союзу. Кутузов позаботится, чтобы русская армия вновь довооружилась после поражения при Аустерлице в самые короткие сроки и опять выступила на помощь Австрии. Единственное, что нам с вами необходимо сделать побыстрее — это дать знать нашему командующему, что начинается борьба за возрождение Великой Моравии. Я напишу ему письмо. И, надеюсь, что ваш дядя поможет доставить его побыстрее с голубиной почтой.

Австрийский майор кивнул, и его глаза, полные решимости, отражали свет восходящего солнца, когда он проговорил:

— Да, князь, я поговорю с дядей об этом, как только мы прибудем в Здешов.

— Ваш дядя из тех, кто управляет отправкой сообщений. Следовательно, я не думаю, что для него пересылка письма составит проблему, — сказал я, решив, что именно это письмо, которое я отправлю Кутузову при посредничестве графа, станет моим первым весомым шагом в здешней политической игре.

И я вполне осознавал, что шаг предстоит ответственный. Надо хорошенько продумать содержание прежде, чем писать. А то письмо и к делу против меня потом могут запросто пришить какие-нибудь недоброжелатели. Я понимал, что впереди ждут не только сражения с врагом, но и испытания в политических интригах, которые проверят мою собственную силу духа. В этом опасном воюющем мире, где каждый шаг мог стать последним, я морально подготавливал себя к любым неожиданностям.

Вильгельм кивнул, но его взгляд оставался хмурым. Мы оба знали, что наши мечты о мире были далеки от реальности. И все равно, у каждого из нас где-то внутри теплилась надежда когда-нибудь вернуться к мирной жизни. И, может быть, именно эта крохотная надежда на лучшее была той силой, что вела нас вперед, несмотря на все испытания. Размышляя о том, как человеческие судьбы исчезают в пучине войны, я бросил прощальный взгляд на чумной монастырь, башни которого все еще виднелись позади нас за рекой сквозь сизый дым от лесного пожара. И я мысленно попрощался с этим местом, сделавшимся на какое-то время очередным полем боя в этой долгой войне с армией Наполеона.

Глава 11

Войска австрийского ландштурма двигались по дороге длинным потоком солдат в серых шинелях, лошадей и обозов. И в эту нескончаемую вереницу из тысяч союзных австрийцев затесался наш скромный русский отряд численностью меньше половины роты вместе с нашими собственными обозами, с нашими ранеными, с нашими трофейными лошадьми и пушками. Впереди нашего отряда шли силы графа Йозефа Бройнера-Энкровта, а сзади вел своих солдат эрцгерцог Фердинанд Карл Австрийский-Эсте. И чем ближе мы подходили к пункту нашего назначения, тем больше дорога поднималась в горы, которые сменили холмы предгорий вокруг нас, как только мы отвернули к востоку от русла речки Ракитной.

Сквозь тяжелые облака, нависшие над горами, пробивались редкие лучи солнца, освещая усталые лица солдат. Преодолевая этот длинный подъем, мы, в сущности, шли в неизвестность. Наверное, и мое лицо сейчас отражало не только физическую усталость, но и внутреннюю борьбу между моим союзническим долгом по отношению к австрийцам, задумавшим мятеж, и страхом, что у них ничего не получится. Ведь, если мятежников постигнет неудача, то и я окажусь в отчаянном положении, разделив участь союзников, к которым присоединился.

По мере того, как отряд поднимался выше, воздух становился все холоднее, а морозный ветер, пронизывая шинели, приносил с собой запахи леса и горных трав. Каждый вдох наполнял легкие чистым и морозным горным воздухом, а холод пронизывал меня под теплой трофейной шинелью. Мы ехали молча, погруженные в свои мысли, и лишь хруст снега под ногами наших солдат, бредущих рядом, нарушал эту зимнюю тишину горной страны. На мгновение я отвлекся от своих мыслей и взглянул на барона фон Бройнера, который тоже имел усталый вид, как и мы все. Казалось, что Вильгельм никак не мог избавиться от тени тревоги, которая легла на его лицо, заросшее рыжей бородой. Я тоже чувствовал нечто схожее, безотчетную тревогу, как будто горы, в которые мы сейчас поднимались, были не только физическим препятствием, но и метафорой тех трудностей, которые ждут меня впереди.

В моей памяти почему-то всплывали обрывки воспоминаний прежнего князя Андрея о том, как в детстве он бегал босиком по цветущим лугам в родительском имении, как мечтал о приключениях и славе. Но получилось, что, когда он пошел на войну, то потерял там себя. Потерял в самом прямом смысле. И я неожиданно оказался на его месте. Война же принесла князю Андрею не славу, а лишь утрату своей сущности. И теперь мне на его месте приходилось преодолевать повороты судьбы, точно так же, как сейчас я преодолевал подъем в гору. Я словно бы слышал, как холодный ветер шепчет мне о том, что впереди для меня не будет легких путей.

Мы продолжали подъем, когда внезапно позади послышался шум от копыт лошади, быстро скачущей вдоль войсковой колонны. Всадник громко кричал: «Дайте дорогу!» И это выглядело весьма тревожно. Барон фон Бройнер остановился, и я тоже заставил своего коня замереть в ожидании, а мое сердце быстрее заколотилось в груди. Но, вскоре уже стало понятно, что кавалерист прискакал от наших разведчиков. И он передал сообщение, что французы отступили к Вестину. А это означало, что нас прямо сейчас никто не преследует. И маршал Мюрат, получается, дал нам передышку. Видимо, для того, чтобы самому перегруппироваться, подтянуть отставшие полки, и потом наступать от Вестина на нас всеми силами своей резервной кавалерии. Это известие, казалось, должно было вызвать у нас радость, но в воздухе по-прежнему висела напряженность.

— Кажется, французы дают нам время, чтобы подготовиться к обороне. Но, возможно, маршал Мюрат задумал какую-то очередную военную хитрость, — произнес барон.

Я кивнул, соглашаясь, и проговорил:

— Да, этот сын трактирщика известен не только своей храбростью, но еще и своей хитростью. И потому я уверен, что он не оставит нас в покое надолго, что он прямо сейчас подготавливает нам очередной неприятный сюрприз. Но, в любом случае, передышка пойдет нам на пользу.

Городок Здешов находился в небольшой долине между гор. Он стоял на старинной торговой дороге, ведущей на восток к перевалу и соединяющей две части страны, в одной из которых, где мы сейчас находились, жили моравы, а в другой, на восток за горами, обитали словаки. Место выглядело красивым, даже живописным. Племянник графа Йозефа барон Вильгельм фон Бройнер, который по-прежнему ехал на коне рядом со мной, рассказал, что в этих краях существует легенда, будто бы в древние времена предводитель местных племен, которого звали Моравуд, привел своих людей в эту уютную и плодородную долину, окруженную горами.

Племенной вождь поднялся на перевал и увидел, что это весьма подходящее место, чтобы обосноваться в нем. Тут можно было без особого труда заниматься мирным трудом и держать оборону от вражеских набегов. Моравуд был высокого роста, могучего телосложения, смелый и умный. Потому он и смог объединить под своей властью целый союз моравских племен. Убедившись, что место хорошее, вождь провозгласил, что его народ останется здесь, чтобы жить в благополучии. Так место и обрело название Здешов. А на перевале построили для обороны сильную крепость Здешов-Козел, поскольку козел у древних олицетворял силу и власть. И теперь именно из этого древнего места, имеющего большое символическое значение для всех моравов, должно было начаться возрождение Великой Моравии по плану мятежников.

Заснеженная долина, посередине которой вдоль дороги протекала маленькая речушка с названием Здешовка, встретила нас печными дымами деревенских домов городских предместий и запахом свежевыпеченного хлеба. А сам городок выглядел хоть и небольшим, но аккуратным. Построенный много веков назад на подъеме в сторону перевала, он с самого начала был предназначен для обороны. И это чувствовалось во всем.

Террасы, уходящие вверх по склону и облицованные камнем, на которых стояли дома, представляли собой многоярусные укрепления. И для того, чтобы взять город, неприятелю предстояло за каждую из этих террас бороться. К тому же, узкая дорога, которая петляла между ними, поднимаясь в гору, была уязвимой с этих высоких террас на всем своем протяжении. И на ней неприятельские отряды просто не смогли бы укрыться от всего того, что жители городка готовились бы обрушить на головы завоевателей, пользуясь тем преимуществом, что находились выше, в то время, как супостатам предстояло постоянно подниматься.

Но, помимо того, что сам городок оказался хорошо укреплен, и каждая его улочка напоминала маленькую крепость, горы защищали его с трех сторон огромной природной каменной «подковой». И посередине этой «подковы», на самом перевале, над долиной возвышался большой средневековый замок с двойным кольцом стен, с подъемным мостом над глубоким рвом, с многочисленными башнями по краям и с мощной высокой цитаделью посередине. Вероятно, он уступал по площади Гельфу, откуда пришел наш отряд. Но, укреплен и приспособлен к обороне Здешов-Козел был значительно лучше. К тому же, в нем имелся собственный гарнизон, возглавляемый Леонардом Моравским, младшим братом виконта Леопольда Моравского. И потому эта суровая горная крепость постоянно поддерживалась в отличном состоянии, готовая отразить вражеское нападение в любой момент.

Уже скоро мы достигли городских ворот, проделанных в нижней стене, на которой стояли стрелки караула. А потом, чтобы достигнуть величественного замка, наш отряд еще долго пробирался по узким улочкам Здешова. И каменные стены городских старинных домов с узкими окнами лишь дополняли этот архитектурный ансамбль, которому уже исполнились многие сотни лет. Но, все старые здания выглядели опрятными и ухоженными. А сами улочки оказались вымощены камнем.

В Здешове имелась и площадь с ратушей, и рынок, и таверны, и даже торчали в разных местах несколько храмов. А жители городка, которые нам попадались по пути, были одеты в простые, но крепкие одежды из овчины. Суровый вид мужчин предполагал их готовность к защите собственных домов. Хотя женщины, напуганные приходом в Здешов тысяч солдат, похоже, все сидели по домам. Во всяком случае, нам пока не попадалась на глаза ни одна из горожанок.

У ворот, сделанных между двух приземистых башен барбакана, предваряющих вход на подъемный мост, ведущий в замок через глубокий ров, меня и барона встречал виконт Леопольд Моравский, добравшийся сюда значительно раньше нас с отрядом графа Йозефа.

— Разрешите представить вам моего младшего брата Леонарда. Он, в отличие от меня, человек военный, майор и кастелян этого замка.

Леонард Моравский, командующий гарнизоном, стоял рядом с братом. Лицом он походил на него, как и цветом волос, как и большими усами, только младший брат выглядел не толстым, а достаточно стройным, с хорошей выправкой, а его взгляд казался серьезным и сосредоточенным. Он производил впечатление ответственного офицера, у которого каждый солдат под строгим контролем. А голос его звучал немного хрипло:

— Рад приветствовать вас, господа! Мы тут за это время подготовили свой собственный ландштурм из наших горожан. И теперь, если французы сунутся, то на каждой террасе, на каждой улочке их ждет отчаянное сопротивление. Наши люди будут готовы к обороне, а оружием они пользоваться обучены. Пусть даже враги численно превосходят нас, но французы не имеют шансов взять Здешов при той яростной решимости, с которой защитники нашего города и замка готовы встретить неприятеля.

Граф Йозеф уже ждал нас в главном зале замковой цитадели, украшенном атрибутами рыцарских времен, развешанными по стенам: разноцветными гербовыми щитами, гобеленами со сценами битв и средневековым оружием. А вдоль стен выстроились манекены, одетые в старинные доспехи. Пламя гудело в двух огромных каминах, отбрасывая багровые отсветы на высокий потолок, откуда свисали на цепях тяжелые кованые люстры, утыканные свечами. Вместе с самим графом здесь присутствовали местные бароны, незнакомые мне до этого. Дождавшись, пока прибудет эрцгерцог Фердинанд, граф, усевшись во главе длинного стола, объявил:

— Только что я получил известия об условиях мирного договора, который император Франц предполагает подписать с французами в Пресбурге уже в самые ближайшие дни. Так вот, я нахожу все пункты этого договора предательскими. Вот послушайте, что готовит нам Франц Габсбург: «Австрия немедленно выходит из Третьей антифранцузской коалиции государств и должна выплатить Франции сорок миллионов флоринов в качестве контрибуции. Австрия должна признать все французские завоевания, а, кроме того, обязуется отказаться в пользу Франции от владений в Венеции, в Истрии и в Далмации. Вюртемберг, Бавария, Баден и Гессен-Дармштадт переходят под протекторат Франции. Причем, Австрия должна признать титулы королей Вюртемберга и Баварии свободными от влияния Священной Римской Империи. Помимо этого, Франции причитаются военные трофеи. Австрия должна передать французам из своих арсеналов сто тысяч ружей и две тысячи пушек»…

Молодой эрцгерцог Фердинанд не выдержал, прервав графа:

— Вы правы! Этот договор просто преступен! Франц собирается совершить невероятное предательство страны! И мы обязаны предотвратить такое непотребство!

Граф Йозеф, слегка сдвинувшись на своем высоком резном кресле, похожем на трон, с интересом наблюдал за реакцией эрцгерцога. В его глазах блеск пламени каминов отражался тревожными отсветами. Все присутствующие затаили дыхание, понимая, что речь идет о судьбе страны.

— Мы не можем позволить, чтобы подобный договор был подписан! И если мы не остановим Франца прямо сейчас, то страна потеряет не только земли, огромные деньги и все оружие, но и честь, а мы останемся лишь его безвольными марионетками, — продолжал Фердинанд, и его голос звучал громко и четко.

— Но как? У нас нет сил, чтобы противостоять не только Франции, но и Габсбургам! — вмешался один из местных баронов, и его лицо исказилось от страха.

— Они во много раз сильнее нас, у них больше ресурсов и войск, — поддержал его другой местный барон.

— Нам немедленно нужно создать альянс с теми, кто обладает силой, но тоже недоволен предательством Франца и господством Габсбургов, как и мы, — сказал граф, и его глаза заблестели хищным огнем.

Эрцгерцог Фердинанд кивнул, и его лицо было очень серьезным, когда он произнес:

— Это рискованно, но у нас нет другого выбора. Если мы не станем действовать решительно, то рискуем проиграть.

В этот момент двери зала распахнулись, и в комнату вошел человек в темном плаще. Но, когда он откинул назад капюшон, я узнал старшего голубятника графа Йозефа. Все взгляды обратились к вошедшему, а он лишь передал маленькую голубиную записку графу в руки и вышел обратно. После чего граф напряженно вчитывался в полученное сообщение, и, пока он читал, в рыцарском зале повисла гробовая тишина.

Глава 12

— Это случилось, — наконец произнес граф Йозеф. И его голос был низким и хриплым, когда он добавил:

— Император Франц мертв. И это именно то известие, которое может изменить весь расклад сил.

Присутствующие в рыцарском зале переглянулись, понимая, что эта неожиданная новость обещает запустить последовательность опасных событий, задуманную мятежниками. И эти события могут стать ключом к возрождению Великой Моравии.

— Теперь настал момент, когда нам придется рискнуть всем, чтобы осуществить задуманное, — проговорил эрцгерцог Фердинанд.

Моравские бароны, собравшиеся в зале за длинным столом, напряженно смотрели на графа и на эрцгерцога. Судя по выражениям их лиц, они восприняли известие о смерти императора Австрии без скорби, но и без радости. Ведь эта весть заставляла каждого из них начинать действовать на свой страх и риск. Никто пока не мог знать, что получится, когда они открыто провозгласят Великую Моравию, а их заговор, замысел которого вызревал тайно и долго, внезапно обретет характер открытого мятежа против власти Габсбургов. Каждый из присутствующих понимал, что с момента смерти императора, ход событий, которому они сами сделались причиной, остановить уже нельзя. С этой роковой минуты, когда Франц испустил дух, судьба уже начала плести нити новых путей развития истории, которые нельзя было предугадать. Но, предателей в братстве Свидетелей Великой Моравии не было. И каждый из моравских баронов, собравшихся в этом зале, несмотря на все сомнения и страхи, был готов вступить в опасную игру, где ставки предполагались слишком высокими, а последствия являлись непредсказуемыми.

Неожиданно граф провозгласил:

— Господа! Я рад представить вам князя Андрея, который поможет нам в получении помощи из России.

Я кивнул баронам и заметил, как все они сразу воодушевились, улыбнувшись мне. Напряжение с их лиц слетело в один момент, и они начали оживленно обсуждать ситуацию между собой. Помощь и признание от России были для них одними из важнейших краеугольных камней того фундамента, на котором строились их грандиозные планы захвата власти.

— Как вы знаете, — продолжал граф Йозеф, — князь Андрей является адъютантом самого Кутузова. И, если он добьется поддержки наших планов со стороны главнокомандующего русскими войсками, то мы сможем рассчитывать не только на дополнительное вооружение, но и на открытое участие русских войск на нашей стороне.

Я скользнул взглядом по возбужденным лицам баронов и произнес:

— Я здесь не только как представитель России, но и как офицер, который только сегодня на рассвете сражался плечом к плечу с австрийскими союзниками против французов. Поэтому я сочувствую вашей борьбе за свободу и верю, что ваша решимость способна вдохнуть новую жизнь в Великую Моравию.

Обсуждение за столом разгорелось с новой силой. Бароны обменивались мнениями, и среди них начались споры о том, как именно следует действовать. Один из них, старый и лысый, с гордостью заявил:

— Нам нужно действовать быстро! Пока Габсбурги находятся в смятении, мы должны захватить ключевые города, подняв восстания в них, чтобы укрепить наши позиции. Каждый день промедления — это шанс для врагов!

— Но, не забывайте, — вмешался эрцгерцог Фердинанд, — что мы играем в очень опасную игру. Если мы откроем свои карты слишком рано, то рискуем потерять все. Наша сила в тайне и неожиданности. Мы должны продолжать действовать в тени, готовиться незаметно, но бить с решимостью и наверняка.

Слова Фердинанда вызвали недовольство у некоторых баронов, но они понимали, что он прав, и осторожность пока еще была важнее всего. И тут мне захотелось высказаться:

— Я заметил, что ваша организация Свидетелей Великой Моравии объединяет только дворян. Но, усилиями одних только дворян изменить жизнь всего народа будет слишком трудно. Ведь от народа необходима поддержка вашим начинаниям. Да и не все в народе понимают саму идею возрождения давно забытой страны. И потому я предлагаю, чтобы поднять боевой дух и прояснить идею Великой Моравии для простых людей, учредить более широкое и более открытое общественное объединение «Союз Аустерлица», которое сплотит всех, солдат, горожан и даже крестьян на борьбу с сатрапами, и провозгласит для народа гораздо более понятные идеалы справедливости. И пусть это будет международная организация, которая объединит не только ветеранов этой битвы, но и всех недовольных произволом Габсбургов, равно, как и противников Наполеона. Мы же, учредив подобную организацию, сможем быстро создать сеть тайных помощников, которые будут выполнять наши поручения на местах, передавать информацию и обеспечивать связь с нашими сторонниками в России.

Граф Йозеф кивнул, и его лицо озарилось надеждой, когда он сказал:

— Это мудрое предложение, князь. Как только мы получим поддержку, мы сможем объявить о нашем намерении открыто. Тогда и этот ваш «Союз Аустерлица» можно будет провозгласить. Но, до тех пор, пока не будет уверенности в помощи из России, мы должны оставаться в тени, действуя по-прежнему тайно. И в этом эрцгерцог, разумеется, прав.

Разговор продолжался, и в зале нарастала атмосфера ожидания. Каждый барон понимал, что на их плечах лежит бремя истории. Они должны были стать не просто мятежниками, но и основателями нового уклада для своей страны.

Внезапно двери зала распахнулись, и в комнату снова вошел человек в темном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Он передал графу очередную записку, полученную с голубями. И граф, склонив голову, углубился в чтение, а затем произнес:

— Господа, у меня есть новости. Габсбурги уже начали искать тех, кто стоит за смертью императора. Время на исходе. Нам нужно делать следующий ход.

В зале повисла напряженная тишина. Все взгляды обратились к эрцгерцогу Фердинанду, которого, несмотря на его молодость, мятежники признавали лидером. И он, сжимая кулаки, произнес:

— Тогда у нас больше нет времени для колебаний. Мы должны начинать решительно действовать прямо сейчас. Граф, пошлите ваших голубей с приказом уничтожать и других Габсбургов, которые станут пытаться занять трон после смерти Франца. За Великую Моравию!

— За Великую Моравию! — воскликнули бароны в унисон, и их голоса эхом отозвались в холодных стенах рыцарского зала, словно предвещая начало новой эпохи.

Из всех собравшихся нашелся самый рьяный, тот старый и лысый барон, который предлагал немедленно захватывать города. Он сказал:

— И детей Габсбургов тоже нужно уничтожить!

— Оставьте эту мысль, барон Томаш! Я всегда прислушиваюсь к вашему мнению, потому что ваш род Моймировичей — один из самых старинных и почтенных в Моравии, но желать смерти детям, это уже слишком! Мы все-таки не мясники, — осадил граф жестокий порыв барона.

— Габсбурги всегда сильно досаждали нашему роду. Многих из моей родни сгубили по их приказам. И потому я хочу отмщения. Мне кажется, что сейчас самое время для этого, — проговорил старик Томаш.

Все прочие бароны хоть и промолчали, но кое-кто из них все-таки закивал одобрительно.

— Мы навсегда себя опозорим, если пойдем на такое, — сказал эрцгерцог Фердинанд.

— Я знаю, что вы тоже их крови, — тихо проворчал Томаш. И добавил громче:

— Но, мое желание мстить, разумеется, не распространяется на вас, эрцгерцог. Вы все же дальняя родня этих преступников. А потому не имеете к ним прямого отношения. Что же касается правящих Габсбургов и их наследников, то я бы взял грех на душу и своими руками передушил их детей, лишь бы они не получили вновь корону Австрии.

— Прошу вас оставить подобные мысли. Вы толкаете всех нас на ужасное преступление. От детей Габсбургов нет никакой опасности, во всяком случае, пока они не претендуют на власть, — возразил граф Йозеф.

— Но, они станут претендовать. Обязательно станут. И я даже уверен, что над еще незахороненным телом Франца уже началась грызня претендентов на престол, — гнул свое старый барон Томаш Моймирович.

В рыцарском зале снова повисло напряжение. На длинном столе между картами и документами, подготовленными к этой встрече, стояли разные вкусные угощения: выпечка, сладости, фрукты из оранжереи и вино, но никто не притрагивался к ним. Каждый из собравшихся чувствовал, что на кону стоит не только их будущее, но и судьба всей страны.

— Мы не можем позволить себе быть слепыми перед угрозой. Ведь дети наших врагов быстро растут! — не унимался старый барон.

— Мы не можем позволить себе стать чудовищами, как те, против кого мы боремся! Мы должны действовать более терпеливо, не давая волю эмоциям, — продолжал свою линию граф Йозеф, и его надтреснутый командирский голос напомнил глухой удар молотка.

— Терпеливо, вы говорите? — усмехнулся барон Томаш, и его лысая голова блестела от пота. Он посмотрел прямо в глаза графу, проговорив:

— Излишняя терпеливость — это как раз то, что привело нас к этому моменту! Мы все слишком долго терпели, хотя прекрасно знаем, что Габсбурги, даже в своей юности, уже плетут интриги. Их кровь — это яд, и единственный способ избавиться от него — это выжечь корень!

— Если мы станем убивать детей, чтобы только освободиться от страха, что они когда-либо могут вернуться к власти, то разве обычные люди пойдут за нами? Да весь народ только отвернется от нас, узнав такое! Я уже не говорю о том, что подобное убийство лишь приведет к новому циклу ненависти и кровной мести. Мы должны найти другой путь! — вмешался эрцгерцог Фердинанд, и его голос был полон усталости. Барон Томаш, чрезмерно жаждущий крови, уже утомил его.

— Какой еще другой путь? Вы хотите, чтобы мы молча ждали, пока наследники Габсбургов вырастут и станут сильнее? Но я не желаю ждать, пока они станут нашими врагами! Потому нужно устранять их сейчас, одного за другим, пока не истребим их всех! — голос Томаша стал еще более резким, как скрип ножа по камню.

В зале повисла тишина, прерываемая лишь треском дров в огромных каминах. Некоторые бароны начали перешептываться, их взгляды метались между Томашем, графом и герцогом. Наконец, решил высказаться виконт Леопольд Моравский. Толстяк поднялся с места, и его голос дрожал от волнения:

— Я согласен с эрцгерцогом и с графом. Если мы убьем детей Габсбургов, то что скажут о нас люди? Мы сами станем зверями в глазах нашего народа! Мы же, напротив, должны стать примером для людей, а не подобием тех, кого мы хотим свергнуть!

Но, упрямый Томаш парировал с презрением в голосе:

— Тогда, виконт, мы станем примером слабости! И если кто-то считает, что мы можем одержать победу, проявляя излишнее милосердие к врагам, тот глубоко заблуждается…

Перебив лысого барона и зло посмотрев на него, граф снова перехватил нить обсуждения:

— Я не говорю об излишнем милосердии, а лишь о милосердии разумном. И мне кажется, что мы собрались здесь вовсе не для обсуждения чьей-то мести. Я предлагаю оставить в покое детей и подумать лучше о том, какие мы можем заключить альянсы. Нам нужно обратиться к другим владетельным особам, к тем, кто также страдает от гнета Габсбургов. Мы должны постараться убедить их объединить наши силы против общего врага.

— Объединить силы, вы говорите? Но с кем? С теми, кто лишь ждет момента, чтобы вонзить нож в спину любому из нас? Мы должны быть готовы к тому, что нас могут предать в любой момент! — усмехнулся старый Томаш.

— И именно поэтому, — вмешался эрцгерцог, — нам нужно действовать обдуманно. Мы не можем позволить страху и ненависти управлять нашими действиями. Мы должны быть умными стратегами, а не просто мстителями, которыми движет кровная месть.

Собравшиеся начали перешептываться, и звуки их голосов становились все громче по мере того, как спор развивался. Каждый из этих аристократов понимал, что решения, которые они примут, определят не только их собственные судьбы, но и судьбу всей Великой Моравии. Возродится эта страна, или нет, зависело сейчас от них. Собрание в рыцарском зале старого замка все больше напоминало мне поединок страстей и амбиций, чем место для принятия мудрых решений.

Лица баронов отражали не только свет пламени, но и тени ненависти и жажды власти. И, глядя на них, я отчетливо понимал, что каждый из собравшихся здесь аристократов, несмотря на титулы и родословные, был всего лишь человеком, ведомым своими страхами и желаниями. Граф Йозеф, стиснув зубы, смотрел на своих соратников, осознавая, что их страсти могут привести к катастрофе раскола. А он знал, что, если допустить подобное, тогда в вихре взаимной ненависти потеряется не только мораль, но и само духовное основание братства Свидетелей Великой Моравии.

— Господа! — произнес он, стараясь перекрыть общий гул, — мы можем ненавидеть и желать мести, но это лишь приведет к новым страданиям. Каждый из нас, даже тот, кто мечтает об исполнении обета кровника, должен помнить: мы не только аристократы, но и люди, судьба которых тесно связана с судьбой нашего народа. Если мы сейчас поддадимся безумию споров, то сами станем теми, кого так ненавидим. Мы сами сделаемся похожими на наших врагов, поскольку покажем себя не менее склочными. И я надеюсь, что все вы это понимаете.

Глава 13

Слова графа Йозефа, хотя и произнесенные достаточно холодным тоном, не смогли охладить пыл старого барона Томаша, который, как будто не слыша графа, продолжал:

— Я не могу забыть о тех своих родственниках, кто пострадал от рук проклятых Габсбургов! Мой род, как и многие другие, потерял все за время их правления. И как только вы можете говорить о милосердии к ним, когда они причинили моим родным столько боли? Я обязан отомстить, иначе не буду достойным имени своих предков!

— Я понимаю ваши чувства, барон. Габсбурги обидели многих. Если бы было по-другому, мы сейчас не собрались бы в этом зале. И все-таки я призываю всех нас быть сдержаннее и мудрее. Давайте сейчас сосредоточимся на том, как вернуть себе власть, возродив Великую Моравию, а не на том, как уничтожить тех несчастных детей, которые, возможно, никогда не станут для нас угрозой. Мы должны объединить наши силы против настоящих врагов, а не против друг друга. И поверьте, господа, я приму все необходимые меры, чтобы никто не смог унаследовать пустой трон Австрии, но я считаю, что на том опасном пути, на который мы все сейчас ступили, нам понадобится не только мужество, но и единство, — проговорил граф, сурово взглянув на собравшихся.

Тихий шепот согласия начал раздаваться в зале. Даже непримиримый барон Томаш, полный ярости и жажды мести, не мог не почувствовать, что в словах графа есть доля правды. И потому он на этот раз промолчал. Выждав, когда все затихли, граф перевел разговор на другую тему:

— Предатель Франц мертв, но, мы не можем прямо сейчас попытаться взять власть в стране, потому что есть еще и французы. И не следует забывать, что нам предстоит, для начала, справиться, хотя бы, с маршалом Мюратом, с этим выскочкой из простолюдинов, который пришел завоевывать нашу землю и угрожает нам, укрепившись в нашем же моравском городе Вестине.

— Смерть французам! Смерть Мюрату! Смерть Наполеону! — дружно заголосили бароны. Их голоса сливались в единый хор, но в каждом звучала своя нотка: кто-то искал воинской славы, кто-то — мести, а кто-то просто желал, чтобы их имена не стерлись из памяти потомков, оставшись в истории.

Граф, почувствовав, как единство в зале начинает нарастать, продолжил свою речь, стараясь удержать внимание собравшихся. Он знал, что перед ним сидят амбициозные мужчины, каждый из которых мечтал о еще большей власти, но также и понимал, что без единства они не смогут достичь своей цели.

— Мы должны помнить, что каждый из нас — это не просто воин, а военачальник. И потому вы все, в той или иной степени, разбираетесь в вопросах тактики и стратегии, — произнес он, указывая на старую карту, разложенную на столе, — Вестин — это для нас не просто город, занятый врагом. Это ключ к нашей долине, в которой стоит Здешов, и где мы сейчас находимся. И враг может легко запереть нас здесь. Но, если мы сможем вырваться отсюда и вернуть город под свой контроль, то сможем не только остановить Мюрата, но и вернуть доверие народа, которое мы потеряли из-за череды досадных поражений нашей армии.

Непримиримый барон Томаш не удержался и вставил свою реплику. Его громкий голос, как раскат грома, разнесся по залу:

— И что вы предлагаете нам, граф? Ударить пехотой против конницы? Французы только этого и ждут. Уверяю вас, что этот хитрый Мюрат готов к бою с нами.

— Я не предлагаю такое. Атаковать Вестин одной только пехотой мы не будем. Мы не можем позволить себе повторение ошибок на поле боя. Мы должны действовать с расчетом. Сила без разума — это лишь хаос. И именно поэтому я предлагаю прежде, чем ударить, дождаться объединения наших сил с теми сильными фигурами, кто также страдает от французского гнета и от предательства императора Франца, — резко ответил на слова барона Томаша граф Йозеф.

И все собравшиеся снова замерли в ожидании, а граф продолжил:

— Я говорю о сильных союзниках, о тех, кто тоже хочет скорее увидеть падение Наполеона. Я уже обратился к тем влиятельным лицам, кто жаждет мести французам так же, как и мы. Вместе мы сможем создать мощный фронт, который сможет противостоять не только Мюрату, но и всей армии Бонапарта.

Шепот вновь раздался в зале, и на лицах баронов начали проявляться признаки усиленной работы мысли. Каждый из них понимал, что граф прав, предлагая альянс, и, в то же время, каждого съедало любопытство, с кем же граф уже заключил военный союз?

И это любопытство, написанное на лицах присутствующих, высказал неугомонный Томаш, выкрикнув со своего места:

— Граф! Вы так много говорите нам здесь об альянсе с некими могущественными союзниками. Но, кто же они? Назовите уже нам их имена!

— Надеюсь, имена князя Карла Филиппа цу Шварценберга и эрцгерцога Карла Людвига Иоанна Лаврентиуса Австрийского вам знакомы? Первый известен, как храбрый военачальник, а второй проявил себя умным военным министром, — сказал граф, при этом, его глаза сверкали, словно заточенный клинок.

— Но, как мы можем доверять этим князьям? — спросил Томаш. И добавил:

— Они не нашего круга и не имеют отношения к нашему братству Свидетелей Великой Моравии! Шварценберги из немецкой партии, а эрцгерцог Карл и вовсе имеет самое прямое отношение к дому Габсбургов, он же младший брат этого предателя Франца! Да эти люди запросто предадут нас!

— Предательство — это неотъемлемая часть политической игры. Его нельзя исключать, и к нему нужно быть готовым. Более того, из предательства иногда можно извлечь выгоду. И совсем не следует считать, что один брат не предаст другого ради власти. Тем более, что, в сложившейся ситуации, мы можем использовать жажду мести Карла французам себе на пользу, а еще и то, что наследовать Францу он не может по той причине, что у Франца имеется законный наследник Фердинанд. Это, кстати, к вопросу о детях Франца, барон Томаш. В данном случае, сын императора нам, скорее, полезен, поскольку он болезненный и недееспособный двенадцатилетний мальчишка. Несовершеннолетний и непригодный для управления страной, он, тем не менее, является формальным поводом для того, чтобы никто иной на трон прямо сейчас сесть не смог. Потому эрцгерцог Карл Людвиг охотнее поможет нам бороться с Наполеоном, чем помогать Фердинанду начинать правление. И, если мы не отринем помощь Карла Людвига сейчас, то, возможно, вскоре и он станет нашим верным союзником, как и Шварценберг, — ответил граф на очередной выпад барона.

Томаш, все еще не согласный, нахмурился, но в его глазах промелькнула искра интереса. Он понимал, что граф мог быть прав, но его ненависть к Габсбургам и стремление к мести были слишком сильны, чтобы легко смириться.

— И что же вы им предлагаете за сотрудничество с нами? — наконец, спросил он, и его голос сделался чуть мягче.

Граф, почувствовав, что переломный момент настал, снова обратился к собравшимся:

— Поймите, господа, я пытаюсь создать альянс, основанный на взаимной выгоде. Я отправил Карлу Филиппу и Карлу Людвигу предложения совместно ударить по Мюрату, чтобы разгромить его полностью, продемонстрировав этим Наполеону вместо мирного договора нашу силу и решимость бороться до конца. И войска князя Шварценберга, которые он сохранил, а это несколько тысяч всадников, уже направляются в сторону Вестина. Я предложу этим князьям часть власти в Великой Моравии, но лишь в том случае, если они согласятся серьезно поддержать нас и дальше в борьбе против французов. Мы будем сильнее вместе, и только объединившись, мы сможем вернуть себе то, что принадлежит нам по праву.

Бароны начали переглядываться, и в их глазах уже не было такой ненависти. Теперь там была надежда, которая, возможно, могла разгореться в пламя победы.

— Я понимаю, что в ваших словах есть политический смысл. Но помните, граф, если вы предадите нас и наше общее дело, привлекая этих непроверенных людей к этому вашему новому альянсу, стараясь заинтересовать им князей с враждебной нам стороны, то последующее возмездие от братства Свидетелей вам лично будет неописуемым, — произнес барон Томаш Моймирович, и его слова прозвучали неприкрытой угрозой.

Тем не менее, граф Йозеф Бройнер-Энкровт кивнул, понимая, что теперь его личная судьба и судьбы всех собравшихся были переплетены в один тугой узел. В этом опасном балансе интриг и жажды власти он старался оставаться хладнокровным и осторожным, чтобы не потерять самого себя в погоне за грядущим величием. Чувствуя накал страстей, граф продолжил сдержанно, но с той решимостью, которая могла бы вдохновить даже самых упрямых из его соратников:

— Мы, господа, должны помнить, что наша сила не только в оружии, но и в мудрости. Великая Моравия не восстановится сама по себе только с помощью военной силы, если мы не сможем объединить наши усилия, сердца и умы. У нас сейчас, когда презренный император-предатель мертв, есть шанс, и он заключается в том, чтобы показать народу, что мы — не просто бароны, жаждущие власти, а защитники интересов простых людей. Мы должны стать для народа символом надежды, а не мести. И потому я призываю всех вас прислушаться к предложению князя Андрея о скором учреждении «Союза Аустерлица».

В этот момент барон Томаш, все еще полный внутренней борьбы, почувствовал, как в его душе зарождается сомнение в собственных доводах. Взгляд графа, полный уверенности и благородства, заставил его задуматься над тем, что он сам искал в этом тайном братстве. Неужели лишь месть? Или же все-таки восстановление справедливости в более широком смысле? В этот момент он снова вспомнил о своих предках. Вспомнил о том, что они боролись не за личные амбиции, а за будущее своей земли.

— Я понимаю, что вы говорите правильные вещи, граф, — произнес Томаш, и его голос прозвучал неожиданно тихо, — но, как же мы можем восстановить доверие народа, если сами раздираем друг друга и самих себя изнутри противоречиями? Мы должны быть едины, но как это сделать, когда каждый из нас таит в себе горечь, ненависть и жажду мести?

Граф ответил:

— Мы должны стать мудрыми. А потому давайте отбросим сейчас личные амбиции ради общего дела и прислушаемся к умным предложениям. Давайте создадим союз из простых людей, который предлагает князь Андрей. И пусть эта новая организация будет опираться не на аристократию, а на обыкновенных ветеранов сражений, на солдат из простолюдинов. И тогда мы получим не ненависть в народе, а на понимание. Мы должны доказать людям, что мы можем быть сильными, но не жестокими к своим. Мы должны показать, что Великая Моравия — это не просто почти забытое воспоминание о прошлом, а светлое будущее для всех наших людей, живущих на этих моравских землях, за которое им стоит бороться.

Собравшиеся начали переглядываться, и в их глазах стало появляться понимание. А граф продолжал:

— Мы должны обратиться к народу, рассказать им о наших намерениях, о том, что мы собрались здесь не для того, чтобы кого-то угнетать, а для того, чтобы защищать народ от французов. Мы должны показать, что видим своим главным предназначением защиту простых людей. Ведь так всегда в старые времена поступали настоящие вожди, получая с населения дань именно за защиту и обеспечение безопасной жизни своего народа, а не просто из-за наличия какого-то титула.

Пока слова графа проникали в сердца его слушателей, никто и не обратил внимания, когда именно в зал вошел старый монах из гуситской общины Моравских братьев. Это был мудрец, известный в округе своими пророчествами. Он, казалось, пришел словно из другого времени, с длинной бородой, в черной рясе с круглым белым знаком духовного лабиринта возле сердца, он опирался на деревянный посох, оглядывая присутствующих очень проницательным взглядом.

— Я пришел с вестью, — произнес он, прерывая обсуждение, — ваша судьба не только в ваших руках, но и в руках Господа, потому что вы задумали благое дело. Объедините же свои желания, и тогда вы увидите, какая великая сила может возникнуть из вашего единства.

Словно по волшебству слова мудреца вызвали тишину. Все взгляды обратились к нему, и в этот момент все присутствующие ясно поняли, что их судьба действительно зависит от их единства, а не от разобщения.

Граф, чувствуя, что настал подходящий момент утвердить свою собственную позицию, поднял руку, сказав собравшимся:

— Вы слышите, что говорит нам мудрый монах? Так давайте же забудем о разногласиях и объединим наши силы во имя Господа, чтобы вернуть себе не только власть, но и честь. Мы можем стать теми, кто изменит ход истории, если только каждый из нас окончательно решит для себя самого, что мы вместе.

И в этот миг, среди тишины, в зале раздались согласные голоса, и на всех лицах отразилась новая надежда. Мятежные бароны понимали, что впереди их ждет не только борьба, но и возможность стать теми, кем они всегда мечтали быть в глубине души — настоящими защитниками своей земли и народа.

Глава 14

Пока я, как русский князь и теперь уже один из заговорщиков, ответственный за налаживание контактов с Российской Империей, сидел на собрании баронов, размещением наших бойцов в Здешове занимался поручик Федор Дорохов. Все говорило о том, что мятежники давно уже выбрали этот городок своей базой и готовились к предстоящему мятежу очень тщательно. Заговорщики заранее позаботились построить арсеналы и продовольственные склады, а также многочисленные казармы для размещения солдат. Даже для приема раненых в городе выстроили настоящий большой госпиталь при монастыре общины Моравских братьев.

Дорохов, попав в Здешов, был приятно удивлен, что в этом отдаленном месте, затерявшемся среди гор, так много всего предусмотрено для нужд армии, что позволяет без труда решить вопросы с расквартированием отряда. Этот тихий городок, который казался на первый взгляд неприметным, скрывал в себе удивительную аккуратность и продуманность оборонительных линий. Тут все было приготовлено на случай городских боев, словно сама земля здесь готовилась к восстанию. Свидетели Великой Моравии давно уже выбрали городок своей базой и подготовили все к предстоящему мятежу с такой тщательностью, что это вызывало уважение.

Каждый камень, каждая улица, казалось, были пропитаны духом ожидания противостояния. Повсюду стояли посты с вооруженными караулами. Все женщины сидели по домам, и лишь суровые бородатые мужчины брели куда-то по своим делам и торговались друг с другом на рынках и в лавках. А в храмах звонили колокола и шли службы, на которых звучали молитвы за Великую Моравию. И это место, недавно наполненное лишь молитвами и мирной жизнью, теперь стало центром подготовки к войне. Горожане были готовы бороться за свои идеалы и за свою веру, даже если это означало потерять все.

Когда Дорохов осматривал город, он повсюду встречал взгляды местных жителей, полные решимости и тревоги. Он понимал, что за каждым из них стоит собственная история жизни, что каждый из них имеет свою семью, и строит свои планы. Но, тем не менее, каждый из них готов был бороться за общее дело. И, возможно, в этом и заключалась истинная сила жителей Здешова — в единстве людей, готовых отдать свои жизни за Великую Моравию. Они знали, что французы подошли уже совсем близко и стоят почти у входа в их родную долину. И каждый горожанин понимал, что впереди ждут трудные испытания.

Брат виконта Моравского майор Леонард, командир гарнизона и комендант замка, сразу же лично взял шефство над русским поручиком и его отрядом, относясь к приходу русских в этот моравский городок, словно к дорогим и долгожданным гостям. Для русского отряда даже было сделано исключение: в отличие от австрийских войск, которые пришли в город вместе с русскими, их разместили не вдоль нижней городской стены, а внутри самого города. Как и подобает радушному хозяину, майор лично сопроводил поручика, приказав выделить для его солдат новую казарму, совсем недавно законченную строителями и расположенную в конце одной из верхних улиц недалеко от замка. Майор Леонард, облаченный в парадную форму с золотыми эполетами, которые ярко сверкали в лучах зимнего солнца, с гордостью шагал по узким улочкам своего родного городка. В глазах майора светилась искренность, и он излучал энтузиазм, когда направился к поручику, обняв его, словно родного брата.

— Добро пожаловать в наш город, — произнес он, — здесь всегда рады русским. У нас вы найдете не только приют, но и дружбу. Мы, как и вы, находимся в поисках лучшего мира, в котором не будет проклятого Наполеона, и я надеюсь, что наше сотрудничество станет началом новой эпохи в отношениях наших народов.

Поручик, ответил с легкой улыбкой, ощущая тепло, исходящее от этого человека, который, казалось, был готов разделить с ним не только радости, но и беды. В глазах Леонарда читалось понимание и уважение к русским, которые, несмотря на разницу в языках и традициях, стремились к одной цели — противостоянию подлому агрессору Наполеону. Первым делом, майор предложил поручику для размещения отряда новую казарму. Она была скромной, но уютной, и, несмотря на простоту ее архитектурной формы, в ней ощущалась забота о каждом солдате, который тут поселится. Каменные стены и сводчатые потолки были тщательно побелены, а из окон открывался отличный вид на долину и горы, окружающие ее. Внутри топились печи, обогревая помещения.

Рядом с казармой была предусмотрена длинная теплая конюшня, где разместили лошадей, а напротив нее, в просторном дворе, поставили обозные телеги и пушки, отбитые у французов. И, разумеется, после трудного похода для каждого из солдат стало большим удовольствием попариться в бане, которая тоже имелась поблизости от казармы. Все бойцы очень устали, а подъем в гору отнял у них последние силы. Они очень вымотались. И потому каждый солдат, конечно, мечтал об отдыхе.

— Здесь вы будете как дома, — сказал майор, указывая на просторные комнаты с деревянными кроватями, застеленными чистым бельем, — мы все, хоть и разные, но стремимся к одной и той же цели — защитить то, что нам дорого. Не так ли, поручик?

И Дорохов соглашался с майором. А потом они вместе посетили госпиталь, где фельдшер Влад заботился о раненых, которых сразу разместили там вместе с самим фельдшером Владом, который теперь ухаживал за ними вместе с монахами. И монахи охотно помогали фельдшеру, неплохо разбираясь в лечебном деле. Каждый из них понимал, что их усилия спасают жизни. Несмотря на множество раненых, не только, конечно, русских, а, в основном, австрийских, в госпитале царила атмосфера спокойствия и сосредоточенности. Монахи, с их доброй душой и навыками врачевания, помогали, как могли, смешивая старинные рецепты с более современными методами лечения, которые демонстрировал им Влад.

А потом, когда вечер опустился на город, и все солдаты русского отряда разместились на новом месте, майор Леонард пригласил поручика Дорохова отужинать в лучшую местную таверну, расположенную на главной площади прямо напротив ратуши, где, обычно, столовались офицеры. Они вдвоем сидели в углу за маленьким столиком и обсуждали планы на будущее. Их разговоры были полны надежды и мечтаний о мире, который они могли бы построить, когда армия Наполеона будет разбита. Они понимали, что впереди их ждут испытания, но дружба, возникшая между ними, была тем мостом, который смог быстро соединить этих двух совершенно разных людей. И они поднимали тосты за дружбу между русскими и моравами, за победу над французами, за Российскую Империю и за Великую Моравию. К тому же, когда выпили уже достаточно, майор пообещал познакомить молодого поручика со своей племянницей Яниной, которая только месяц назад сделалась совершеннолетней.

Я же, тем временем, занимался другими делами. Как только собрание мятежных баронов закончилось, так сразу слуги подали великолепный обед. И я, сильно проголодавшись за время тяжелой дороги, позволил себе съесть не меньше, чем все остальные присутствующие. А потом мне пришлось писать письмо Кутузову, поскольку эрцгерцог Фердинанд и граф Йозеф настаивали, чтобы я сделал это немедленно.

На столе, уставленном изысканными винами и кушаньями, чего только не было! Вкусные блюда, приготовленные по рецептам моравской кухни и не только, напоминали мне о том, что жизнь, несмотря на все невзгоды, продолжает радовать своими дарами даже в 1805 году. Я погружался в атмосферу этого гастрономического праздника, вдыхая ароматы жареного мяса и свежих овощей, которые, казалось, были собраны с заботой и любовью. Но, больше всего меня удивило наличие отличной красной рыбы в этом горном крае. Оказывается, как я понял из застольных бесед, в Здешовской долине имелись даже пруды для разведения форели!

За длинным столом царила атмосфера непринужденности и легкого веселья. Скрипки, весело звучащие в умелых руках приглашенных музыкантов, напоминали мне о простых радостях жизни, о том, как легко можно забыть о военных тревогах, находясь среди доброжелательно настроенных людей за изобильным столом. Но, в глубине души я ощущал тяжесть происходящего. Вокруг меня сидели все-таки заговорщики, которые праздновали здесь то, что только что им удалось умертвить императора Австрии Франца Габсбурга-Лотарингского. И, следовательно, я теперь находился в компании самых настоящих цареубийц, причем, не исполнителей, а именно организаторов этого цареубийства. Так что каждый кусок пищи, который я проглатывал на этом обеде, напоминал мне о сложной политической игре, в которую я оказался втянутым силой обстоятельств.

После обеда, когда шум голосов стал затихать, и бароны начали расходиться, я ощутил, как на меня накатывает волна ответственности. Кутузов ждал моего письма, а эрцгерцог Фердинанд и граф Йозеф настаивали, чтобы я сделал это немедленно. Я понимал, что от этого письма зависело не только мое будущее, но и судьба многих людей, чьи жизни были уже переплетены во всей этой сложной паутине политических интриг и военных страстей.

— Но, господа, как же я смогу отправить это письмо? С того дня, когда состоялась битва при Аустерлице, где французская пуля попала мне в голову, я более не имел возможности восстановить связь с Михаилом Илларионовичем. И я даже не знаю, где именно он находится сейчас. А если нету адреса, то как же письмо сможет добраться до адресата? К тому же, нужно быть очень осторожными с подобным письмом, ведь его содержание весьма секретное. И, если оно попадет в руки к недоброжелателям, то у меня в дальнейшем могут возникнуть большие неприятности в России. Есть ли у вас способы вручить письмо Кутузову лично? — поинтересовался я прежде, чем начинать писать его.

— Не беспокойтесь, князь. Мы зашифруем сообщение, и мои почтовые голуби доставят его в Будапешт к моим верным людям, которые держат там голубятню. А в столице Венгрии письмо расшифруют и перепишут. После этого письмо вышлют с надежными курьерами на быстрых лошадях в сторону России. Там эти курьеры найдут Кутузова и вручат ему послание лично в руки. Да еще и дождутся ответа от него. И потом ответ доставят нам сюда подобным же образом, будьте уверены, — развеял мои сомнения граф.

После этого граф Йозеф и эрцгерцог Фердинанд вышли из зала вместе со мной и провели меня в просторный кабинет, где на огромном письменном столе из красного дерева находились все необходимые письменные принадлежности. Усевшись в тяжелое высокое кресло, обтянутое коричневой кожей, я начал писать, но слова не шли. Вместо этого в голове всплывали образы: лица солдат, которые, возможно, завтра будут снова сражаться; матери, которые где-то в избах ждут своих сыновей; и те беженцы, кто потерял все в этой жестокой войне с Наполеоном. Я вспомнил и об Иржине, и о том, что эта женщина для меня значила. Я волновался за нее, не зная пока даже о том, где же молодая вдова остановилась в Здешове, и как ее приняли. Я надеялся лишь на то, что Степан Коротаев, возглавляющий охрану баронессы, никому не позволит обидеть ее и других женщин, приехавших в Здешов вместе с Иржиной. Ведь среди них находилась и Маришка, молодая и симпатичная служанка баронессы, в которую Степан был влюблен.

Собравшись с мыслями, я вертел в руках остро отточенное гусиное перо. Разумеется, в своей прошлой жизни в двадцать первом веке я никогда не писал ничем подобным, да еще и чернилами, в которые это перо приходилось постоянно обмакивать. Но, рука князя Андрея владела этим искусством великолепно. Мой ум, однако, был не в состоянии сосредоточиться на важности момента. Взгляд мой бродил по комнате, останавливаясь на лицах эрцгерцога и графа, сидящих в креслах напротив, и я заметил, как они переглядывались, полные тревоги и ожидания, когда же я уже начну писать хоть что-нибудь.

Оба лидера заговорщиков считали это мое письмо очень важным аргументом в опасной политической игре, затеянной ими. И потому эрцгерцог Фердинанд и граф Йозеф настаивали, чтобы я писал немедленно. А я, разумеется, понимал, что от этого письма зависит не только моя судьба, но и судьбы многих людей, запутавшихся уже в этом серьезнейшем конфликте политических интересов, каким являлся весь этот заговор баронов Моравии против правящей династии Австрии. Я знал, что уже не выкручусь из этой ситуации, и что написание этого письма сделалось для меня долгом, который надлежит выполнить. Потому я обмакнул перо в чернильницу и, погрузившись в размышления, стал писать на листе толстой гербовой бумаги.

«Дорогой Михаил Илларионович», — начал я, думая в этот момент о всей серьезности ситуации, в которой оказался. Я не знал, как все это воспримет Кутузов. Тем не менее, я описывал текущее положение дел и опасности, которые подстерегали нас в походе от самого замка Гельф. Не забыл упомянуть и о подвигах, совершенных гвардейцами-семеновцами, как рядовыми солдатами, так и унтер-офицерами. Отдельно отметил героизм Дорохова. И только после этого перешел к политической сути письма, поведав о мятеже, затеянном местной аристократией ради возрождения Великой Моравии. Я просил помощи и убеждал Кутузова в необходимости единства в наших действиях с этими мятежниками, поскольку император Франц предал Австрию и теперь мертв, а заговорщики желают продолжать войну против Наполеона вместе с русскими до победы над французами и присоединить Великую Моравию к Российской Империи.

Глава 15

Написание письма затянулось так, что граф и эрцгерцог не выдержали ожидания и куда-то ушли, оставив меня одного. И, когда я все-таки закончил писать, снаружи уже начало смеркаться. Я взглянул в высокое узкое стрельчатое окно, за которым темные силуэты гор, обрамляющих долину, на фоне заката создавали ощущение уединения и покоя. Тогда я перечитал все, что написал. И мне показалось, что в каждом предложении этого письма к Кутузову сквозила тревога за мою собственную судьбу. Внезапно я почувствовал, как на сердце легла тяжесть, и, отложив перо, решил, что прежде, чем продолжить общаться с кем-либо, мне нужно выйти на воздух.

Из кабинета высокая застекленная дверь в стрельчатой нише выводила на балкон. И, распахнув ее, я оказался на высоте одного из верхних этажей башни донжона. Холодный зимний воздух обнял меня, и я подошел к каменной балюстраде, огораживающей балкон по периметру. Пейзаж меня впечатлил. Я смотрел на заснеженный город, спускавшийся от замка вниз по склону уступами террас; на заснеженные просторы долины, которые простирались за пределами этого городка; на горы, где на склонах зимний лес выглядел белым ковром, а на вершинах снег лежал плотными заледенелыми шапками, отражая закатный розовый свет. И причудливые закатные тени рисовали волшебные узоры повсюду, создавая вместе с готическими строениями Здешова атмосферу какой-то нереальности, словно бы я попал не только в другую историческую эпоху, но еще и в сказку про какую-нибудь Золушку.

В этот момент я понял, что, несмотря на мрачные времена войны с Наполеоном, в которые меня занесло, моя жизнь продолжает идти своим чередом, и в ней все же есть место для света и счастья. Я вернулся к письменному столу, вновь взял в руки перо и, вдохновленный увиденным, начал переписывать свой черновик с новой решимостью. Едва я закончил, как вернулся граф Йозеф. Я показал ему свое послание к Кутузову, и граф прочитал его без труда, поскольку все письмо я написал по-французски, которым в 1805 году владел любой уважающий себя европейский аристократ. Хотя за последние полтора десятка лет, после революции во Франции и с воцарением Наполеона в качестве императора, французский и сделался вражеским языком, но деловую переписку многие господа из стран, воюющих против Бонапарта, по-прежнему предпочитали вести именно на французском. И это продолжало считаться признаком образованности.

— Вы верно все изложили, князь. Письмо будет отправлено немедленно, — сказал граф и уже с этим письмом снова вышел из кабинета.

Я же, на всякий случай, прихватил черновик. Аккуратно сложив бумагу и убрав в карман, я спустился обратно в рыцарский зал, где слуги уже занялись уборкой, заодно приканчивая на ходу недоеденные блюда.

Взглянув на их улыбчивые лица, я вдруг подумал, что даже в самые тяжелые времена, когда мир вокруг наполнен войной, и враги уже подошли очень близко к Здешову, эти люди не падают духом, занимаясь привычной работой и находя в ней маленькие радости. И хотя слуги, наверняка, понимали, что впереди каждого ждут тяжелые испытания, если враги атакуют город, они не унывали, готовые, если потребуется, встретить неприятеля с мужеством и решимостью. В этот миг я осознал, что, несмотря на все политические интриги и мятежи этого нелегкого времени, жизнь продолжается, и каждый из людей просто делает свое дело.

Я поинтересовался у слуг, где же хозяева? И мне сразу ответили, указав в угол зала, где возле огромного камина была расставлена легкая ширма, обтянутая красным китайским шелком с вышитыми золотыми драконами, за которой я обнаружил виконта Леопольда Моравского. Толстяк, переодетый во все новенькое и чистенькое, сидел, развалившись в кресле перед отдельным столиком, уставленным разнообразными десертами, которые с большим удовольствием поглощал, громко причмокивая. Его лицо светилось от наслаждения вкусом, когда он пробовал очередное лакомство. Каждый его укус, казалось, был не просто актом питания, а ритуалом, в котором десерты становились жертвами его безудержного аппетита. Я заметил, как на его лбу выступили капельки пота, отражая свет пылающих дров в камине.

В воздухе витал сладковатый аромат пирожных, сдобы, меда и корицы, фруктов и вина, смешивавшийся с дымом от горящих дров, создавая атмосферу домашнего уюта, но одновременно и некоей безмятежной гастрономической распущенности. Я не мог не заметить, как лицо виконта, округлое и красное, отражало ту самую беззаботность, которой он, казалось, наконец-то наслаждался в полной мере, вернувшись к себе домой из трудного похода. Вокруг него, словно стайка воробьев, сновали слуги, поднося новые угощения и подливая вино. Они явно радовались, что хозяин замка наконец-то вернулся в свои покои, всячески проявляя к нему повышенное внимание и заботу.

— Князь Андрей, как же прекрасно, когда жизнь вновь наполняется такими обычными маленькими удовольствиями! — произнес он, увидев меня и салютуя мне, подняв в руке свой большой бокал, сверкающий хрустальными гранями в свете камина и свечных люстр.

Его слова тонули в треске каминных дров и суете слуг в большом опустевшем зале. Я же, наблюдая за ним, задумался о том, как много в этом человеке было противоречий. С одной стороны, он был воплощением богатства и роскоши, с другой — его поведение во время похода выдавало в нем нечто более глубокое и осмысленное, чем простое бездумное наслаждение жизнью. Я должен был признать, что, несмотря на некоторые моменты, когда самодурство все-таки брало верх над его натурой по причине тяги к пьянству, держался виконт Леопольд для гражданского человека, во время нашего опасного военного похода из Гельфа в Здешов, довольно неплохо. Теперь же, когда его глаза снова заблестели от вина, от виконта можно было ожидать любых новых дурацких выходок. Ведь внутри него скрывалась вторая натура избалованного, капризного, хулиганистого, хвастливого и неуравновешенного ребенка, которая вылезала наружу в моменты, когда его разум взрослого человека затуманивался алкоголем.

— Вы не хотите присоединиться ко мне? Присаживайтесь, угощайтесь! — вполне искренне сказал виконт, указывая на свой столик, уставленный сладостями и на второе кресло, поставленное рядом.

Его голос был полон дружелюбия, но в нем звучала нотка настойчивости, как будто он искал в моей компании подтверждения своей значимости в этом мире. Я, не желая отказывать хозяину замка, подошел ближе и сел в кресло напротив, заметив, как пухлая рука Леопольда время от времени дрожит, когда он подносит к губам очередной кусочек торта. Это было нечто большее, чем просто физическое проявление. Это было отражение внутренней борьбы, которая, казалось, терзала его душу. Толстяк явно не желал есть так много сладкого и боролся с собой, но не мог устоять от соблазна.

Хотя меня самого тянуло к десертам, я решил сохранить приличия и взял лишь бокал вина, поданный мне слугой-виночерпием, вооруженным большим хрустальным графином, в котором плескалось красное.

— Спасибо за гостеприимство, виконт. Я вижу, что вы счастливы, вернувшись домой целым и невредимым после опасного приключения. Но, знаете, иногда я думаю, что счастье — это не только домашний уют родного очага, но и служение людям. Умение принести пользу другим, мне кажется, в последнее время, очень важным. И дело не в том, сколько мы имеем материальных ценностей, а в том, сколько мы можем сделать добрых дел на благо Отечества. К сожалению, слишком часто бывает так, что люди, достигнув личного успеха, теряют связь с истинными ценностями, погружаясь в свой замкнутый мирок материального и забывая о долге перед общественным, — произнес я, сам не ожидая, что подобные слова выйдут из моих уст.

Видимо, влияние остатков прежней личности князя Андрея на мое поведение все-таки росло исподволь, незаметно для меня самого. Пригубив вина, я почувствовал, как в воздухе повисло напряжение. Леопольд на мгновение замер, его глаза расширились, и на его лице отразилось недоумение. Я понимал, что в этот момент затронул что-то важное, что-то, что могло снова заставить его задуматься о войне, идущей вокруг, и о более глубоком смысле жизни, чем просто удовлетворение своих плотских желаний.

Он медленно опустил бокал, и, глядя на меня, проговорил:

— Наверное, вы правы. Но как же трудно это осознать, когда вокруг столько соблазнов! Иногда мне кажется, князь, что в нашем мире все сводится к тому, чтобы найти правильный баланс между желанием и действием. Я вот, к примеру, пытаюсь стремиться к гармонии через гастрономию. Люблю вкусно покушать, чтобы успокоить нервы. Но, при этом, понимаю, что слишком обильная пища вредит моему здоровью, как и чрезмерное употребление спиртных напитков. И я борюсь сам с собой. Потому для меня каждый десерт, как и каждый бокал вина — это преодоление самого себя. Помнится, вы не так давно обозвали меня возле переправы свиньей. Но, я не обиделся, потому что вино, действительно, способно довести меня до свинского состояния. И я это хорошо знаю. Поэтому вот сейчас допью этот бокал, и все, конец выпивке! Больше мне не наливать! Эй, вы слышите, слуги? Больше не приносите мне сегодня ни капли вина, даже если я сам буду об этом просить!

В его голосе звучала искренность, и я понял, что, возможно, за этой маской беззаботного безвольного толстяка скрывается человек, который пытается все-таки совладать со своей инфантильной натурой, ставя ее в некие рамки. Слуга с графином, наполненным вином, не совсем понимая, как реагировать на подобное откровение хозяина замка, просто кивнул и ушел. Я же остался сидеть, наблюдая за толстяком дальше на фоне роскошной ширмы, обтянутой красным шелком. В это время другой слуга принес нам новый торт, поверх которого был сделан кондитерами из сахарных фигурок на белой глазури самый настоящий миниатюрный заснеженный городок с домиками и фигурками человечков, настоящее произведение кулинарного искусства. Виконт сразу потянулся к сладким фигуркам, и они исчезали в его пасти, оставляя лишь легкий налет сахарной пудры на его усах и губах.

Заметив мой удивленный взгляд, Леопольд вытер свой большой рот кружевной салфеткой, проговорив:

— Вот, князь, разве этот торт не отражает суть нашей жизни? Мы все в какой-то мере подобны маленьким хрупким сахарным человечкам, которых кто-то когда-нибудь съедает. И лишь немногие задумываются о том, что смерть рано или поздно проглотит каждого из нас.

Не ожидая услышать от него подобное философское измышление, я даже не знал, что и сказать, а виконт продолжал:

— Вы не слышали новостей, князь Андрей? Граф сказал мне после собрания, что от его разведчиков в Вестине получено сообщение, будто бы французы, получив серьезный отпор с нашей стороны возле переправы через Ракитную впервые после своей Аустерлицкой победы, весьма озабочены. Маршал Мюрат понял, что наскоком победить нас не сможет, и потому он не бросил в атаку свою конницу сразу же, опасаясь, что в нашей долине она попадет в ловушку, а попросил Наполеона срочно выделить дополнительные войска, которые сейчас стягиваются к Вестину. К тому же, французы сильно занервничали из-за смерти императора Франца и отмены подписания того предательского мирного договора, который был уже полностью подготовлен в Пресбурге. И теперь враги готовятся к удару на Здешов очень серьезно. Боюсь, что здесь, у стен моего родного города, назревает серьезное сражение, может даже не меньшее, чем при Аустерлице. Темные тучи собираются у горизонта, и, похоже, гроза разразится в самые ближайшие дни.

— Французам нужно время, чтобы подтянуть резервы к Вестину. Но, как я понял, сюда выдвигаются и армии наших союзников: князя Шварценберга и эрцгерцога Карла Австрийского, так что еще неизвестно, кому удача улыбнется на этот раз, нам или французам, — сказал я.

Виконт покрутил пальцами свой длинный ус и проговорил:

— Еще тот монах, который пришел на наше собрание, сказал мне, что на днях в деревне у подножия горы родился двухголовый козел. И старики говорят, что это предвестие конца света. А у настоятеля монастыря Моравских братьев недавно было видение, что французы — это черти, а их Наполеон — антихрист. Значит, надо быть готовыми ко всему! И потому я рад, что граф Йозеф и эрцгерцог Фердинанд собирают союзников. Время действовать пришло, и я надеюсь, что вы будете с нами, князь Андрей.

Я кивнул, осознавая, что очень опасная игра уже началась, и я только что сделал свой первый серьезный политический ход, отправив письмо Кутузову с просьбой о помощи моравским мятежникам.

Глава 16

Съев все-таки небольшой кусочек вкуснейшего торта и допив отличное красное вино, которое плескалось в бокале, я не стал задерживаться в компании Леопольда Моравского. Еще раз поблагодарив виконта за гостеприимство, я поинтересовался паролями для свободного прохода и, запомнив их, вышел наружу из цитадели замка. Перейдя сначала через один подъемный мост над рвом, отделяющий цитадель от остальной территории крепости, я нашел своего Черныша в просторной конюшне. А затем, оседлав коня, я проехал на нем через арку ворот по второму подъемному мосту, отделяющему внешние крепостные стены от барбакана.

Оказавшись снаружи грозного укрепления, построенного много веков назад, но не так давно полностью реконструированного под артиллерийский форт, в казематах которого находилось несколько десятков орудий разных калибров, я направился на поиски поручика Дорохова. Прощаясь, виконт Леопольд сказал мне, что его брат майор Леонард уже позаботился о размещении русских солдат и, наверняка, отвел их командира в лучшую городскую таверну «Горный козел», расположенную напротив ратуши. Намереваясь сначала убедиться, что все наши бойцы устроены на ночлег, я после этого собирался заняться поисками баронессы Иржины фон Шварценберг. Я волновался за нее, поскольку эта женщина стала мне за время нашего знакомства весьма близкой.

Я выехал за пределы крепости, когда уже стемнело. И зимний горный воздух наполнил мои легкие морозной свежестью. Черныш, мой верный конь, с легкостью нес меня по заснеженным улицам городка, аккуратно выложенным булыжниками. Виконт предупредил, что в городе для гражданских после захода солнца и до рассвета введен режим тишины, очень напоминающий комендантский час. Потому, кроме военных патрулей, других пешеходов мне не попадалось.

Поскольку я знал пароли и отзывы, то проезжал мимо караулов без всяких проблем. Я заметил, как некоторые из них с интересом смотрели на меня — возможно, в моем облике русского офицера они видели помощь от России. Ведь слухи о том, что на помощь жителям Моравии сам Кутузов отправил сильный русский отряд во главе с влиятельным князем, уже распространились. К тому же, многие солдаты ландштурма сами стали свидетелями нашего совместного боя против французов за чумной монастырь и переправу через Ракитную.

И теперь эти известия передавались городской страже. Именно поэтому стражники, вооруженные очень старыми фитильными ружьями со штыками, многозначительно переглядывались, разглядывая меня, когда я им назывался. Хотя, как только я прибыл в замок Здешов-Козел, мне сразу, еще перед собранием баронов, лидерами мятежников был пожалован полный комплект обмундирования австрийского полковника. И с того момента на мне сидела точно такая же парадная военная форма, как и у графа Йозефа.

Я ехал дальше, и вокруг меня во всем городе, действительно, царила тишина, нарушаемая лишь стуком подкованных копыт моего коня по камням мостовых, да легким шорохом шагов патрульных солдат городской стражи. Я вспомнил слова виконта Леопольда о том, что майор Леонард, его младший брат, был человеком, способным наладить порядок даже в самых сложных ситуациях. Похоже, что так оно и было. Порядок в Здешове поддерживался образцовый. А еще повсюду горели фонарики на столбах, зажигаемые особой городской службой фонарщиков, которые каждый вечер объезжали все фонари, чтобы подлить лампадное масло в каждый из них и зажечь. В домах тоже мерцали в окнах огоньки масляных ламп и свечей. Так что на улочках темно не было, несмотря на ранний декабрьский вечер.

А еще я заметил, что в городе имелись добросовестные дворники, которые убирали улицы от снега, посыпая их песком, чтобы не было скользко. Потому от замка до ратуши доехать никакого труда не составило. А сразу напротив нее через площадь средних размеров висела заметная вывеска, изображающая большого белого козла на черной горе. И потому ошибиться адресом было просто невозможно. Это заведение здесь считалось элитным, предназначенным исключительно для местной знати. И потому оно работало, несмотря на этот самый «режим тишины». А снаружи в боковом проезде имелась даже специальная длинная коновязь под навесом, где дежурили конюхи, присматривающие за лошадьми господ, приехавших в заведение.

Оставив там коня и войдя в «Горный козел», я сразу увидел, как офицеры, усталые после долгого пути, но полные жизненной энергии, собрались вокруг дубовых столов в просторном трапезном зале, делясь друг с другом разными историями и смеясь. Запах жареного мяса, пива и свежего хлеба наполнил воздух, а тепло от каминов и гул голосов создавали ощущение уюта. Среди посетителей этой офицерской таверны я быстро заметил поручика Федора Дорохова, который, как всегда, оказался в центре внимания, подвыпив и громко рассказывая о своих лихих приключениях. И все собравшиеся офицеры слушали его с большим удовольствием.

Я подошел к Федору, а он, увидев меня, мгновенно стал серьезным и сообщил:

— Рад, вас видеть, ротмистр! Разрешите доложить, что весь наш отряд устроен на постой. Местными властями в наше распоряжение предоставлены новая казарма с кухней, с конюшней и даже с баней. И в этой бане сейчас парятся солдаты под командованием наших унтеров. Я надеюсь, что все они после бани хорошо выспятся, и уже завтра с самого утра будут готовы к новым сражениям и победам.

От поручика пахло пивом и луком. А рядом с ним находился австрийский майор Леонард. Его лицо, обрамленное такими же большими усами, как и у его старшего брата Леопольда, засветилось от радости при виде меня.

— Рад приветствовать вас, князь! Вы наш герой! — воскликнул он, приветственно поднимая пивную кружку, — присоединяйтесь к нам! У нас тут разговоры о великих подвигах в самом разгаре!

— Могу ли я рассчитывать на вас, майор, что мой поручик Дорохов, когда совсем напьется, будет доставлен прямиком в казарму? — спросил я.

Впрочем, ни сам майор, ни Дорохов не удивились такому вопросу. Ведь и так было понятно, что еще немного, всего лишь пара кружек пива, и поручика окончательно начнет «штормить». Он и без того уже едва держался на ногах. Потому Федор скромно промолчал, а Леонард ответил:

— Не беспокойтесь, князь. Я прослежу за этим.

Я кивнул и тут же поинтересовался у майора, не знает ли он, где остановилась баронесса фон Шварценберг. И, когда Леонард назвал мне адрес, сообщив, что, оказывается, семье баронессы принадлежит в Здешове целый особняк, я покинул таверну, направляясь к дому Иржины. Я знал, что мне нужно было обязательно найти молодую вдову, чтобы выразить свои чувства и убедиться, что она в безопасности. По дороге к ее резиденции, при свете городских фонарей, я размышлял о том, как порой человеческие отношения могут быть сложнее любых политических заговоров. Личность прежнего князя Андрея постепенно просыпалась во мне, и от этого меня все больше начинала мучить совесть, что изменяю своей законной жене Лизе. И потому, приближаясь к дому Иржины, я чувствовал, как в сердце нарастает тревога. Я не знал, что ждет меня впереди, но был готов морально к любым поворотам судьбы.

Отъехав по боковой улочке не так далеко от центральной площади города, я увидел в свете фонарей фасад двухэтажного здания, которое искал. Оно было не столь уж большим, хотя и больше обычного дома для городских обывателей. Но, по его роскошному фасаду, украшенному лепниной в стиле барокко, вычурными фронтонами, портиками и колоннами, сразу становилось понятно, что этим особняком владеет кто-то из местной знати. И отнюдь не из обедневших аристократов.

Широкий парадный подъезд с пологой лестницей крыльца и высокими дверями под вычурным портиком между колонн, частично утопленных в стены, освещали дополнительные фонари, подвешенные прямо к фасаду. А у ворот в кованой ограде с острыми пиками, торчащими кверху, стояли часовые с оружием. Я сразу узнал в них наших бойцов, а это означало, что баронесса под надежной защитой. И у меня сразу отлегло от сердца.

Бывший рядовой Конного полка лейб-гвардии, а ныне унтер-офицер и командир отделения драгун Степан Коротаев относился к своим обязанностям очень ответственно. Как только обо мне доложили бойцы, он тут же лично выскочил меня встречать из караульного помещения, пристроенного возле ворот. Все еще прихрамывая, Коротаев вышел прямо ко мне, все еще сидящему на коне, доложив, что охрана баронессы и ее родственников организована им так, как я и приказывал. После чего я слез с коня и, отдав Черныша на попечение конюху, пошел ко входу в господский дом, сопровождаемый Степаном.

Я хорошо помнил, что Коротаев помогал мне освоить этот новый для меня мир 1805 года, окружив меня заботой, как только я пришел в себя после опасной контузии. И потому я, разумеется, был Степану очень благодарен, выдав из трофейной казны французского полка, которую мы захватили в сражении возле чумного монастыря, весьма солидную премию в виде увесистого мешочка с золотыми и серебряными монетами. Еще и поэтому я волновался, не пропьет ли боец сразу такое богатство, свалившееся на него, забросив служебные обязанности, едва мы придем в Здешов. Но, мои опасения, как выяснилось, оказались напрасными, поскольку от Степана даже и не пахло спиртным.

В отличие от Дорохова, Коротаев, казалось, был равнодушен к выпивке и кутежам. Впрочем, как только нам навстречу в прихожую выбежала служанка Иржины Маришка, одетая, словно барыня, в новое и дорогое синее платье, расшитое жемчугом, мне стало понятно, куда он потратил деньги. Девушка смотрела на Коротаева влюбленными глазами и улыбалась милой улыбкой. Она явно чувствовала себя счастливой. И мне оставалось только порадоваться за молодых. Тут подскочил лакей и помог мне снять шинель. Затем Маришка проводила меня в просторный зал, где в это время как раз подавали ужин. И еще на пороге я ощутил аппетитные запахи вкусной еды.

Помещение, в котором я оказался, выглядело богато. Украшенное большим количеством декора золотистых оттенков, лепниной, зеркалами, картинами и потолочными росписями, изображающими парящих ангелочков, оно производило впечатление пышности и богатства, создавая впечатление, что я попал в настоящий дворец, пусть даже и небольшой. Мебель тоже повсюду стояла вычурная, с причудливыми изгибами. Высокие окна были застеклены витражами, словно в каком-нибудь соборе, а рядом с ними висели плотные бархатные шторы.

Две печи, вмурованные в стены в противоположных углах зала и украшенные разноцветными изразцами, согревали большое помещение. Люстры с множеством свечей отражались в высоких зеркалах, установленных в простенках. А на огромном овальном столе, стоящем посередине зала, сверкал хрусталь и блестела серебряная посуда. И я, конечно, был удивлен подобной роскоши, почему-то ожидая увидеть несчастных и замерзших беженок. Но, вопреки моим ожиданиям, перед моими глазами сидели весьма обеспеченные и вполне благополучные дамы. И, судя по всему, они, несмотря на все опасные приключения, через которые им пришлось совсем недавно пройти в нашем совместном походе, не нуждались ни в чем. Они устроились вокруг стола и уже как раз приступали к изысканной вечерней трапезе, когда я вошел в зал.

Иржина, одетая в платье из бордового бархата, отороченное серым мехом по воротнику с глубоким разрезом и на рукавах, сидела здесь не на том месте во главе стола, где я привык видеть ее в Гельфе, а посередине, между своей младшей сестрой Эльшбетой и ее старшей дочерью Брониславой. Напротив женщин сидели какие-то незнакомые мужчины средних лет богатого и надменного вида. А во главе стола заседала тетушка Радомила, за спиной у которой важно застыли на вытяжку двое моложавых лакеев в богатых ливреях, готовые ей услужить в любую минуту. Из чего мне сразу стало понятно, что этот роскошный особняк принадлежит именно тетушке Радомиле. И, она, сразу увидев меня, подтвердила эту догадку, громко проговорив чванливым тоном:

— Ах, князь Андрей, что же вы пожаловали без приглашения в мой дом? Могли бы и предупредить о своем визите. В городе все только и говорят о том, какой вы герой. Но, если сказать честно, то я не слишком довольна вами, поскольку в пути вы отказались предоставить мне носилки, и мне пришлось всю дорогу трястись в фургоне. Разумеется, надо признать, что ваши люди неплохо знают свое солдатское ремесло, но все они неотесанные мужланы. Хорошо еще, что они не допустили, чтобы враги убили или ранили нас по дороге. И все равно, это путешествие вместе с вами стало самым ужасным за всю мою долгую жизнь! От этой тряской дороги у меня до сих пор болит спина!

Глава 17

От резких фраз тетушки Радомилы мне сделалось как-то неловко. Властным тоном она словно бы подчеркивала свою значимость в этом обществе, произнеся слова с таким высокомерием, что их можно было бы назвать упреком, весьма унизительным для моего статуса князя. Впрочем, она же сама и разрядила обстановку, сменив гнев на милость и проговорив уже вполне гостеприимным тоном:

— Тем не менее, я рада вас видеть, князь, как и все мы. Надеюсь, вы соизволите уделить нам немного своего времени и поприсутствуете на нашем небольшом ужине, который сегодня устроен в честь нашего благополучного возвращения в Здешов.

— Вы очень любезны, пани Радомила, — произнес я, стараясь вложить в свою интонацию легкую иронию, — прошу простить, что явился без приглашения, поскольку считал, что обязан поинтересоваться вашим здоровьем. Что же касается носилок, то, как вы сами заметили, в нашем путешествии были более серьезные опасности, чем тряска в фургоне. В пути у нас имелась потребность в каждом солдате. И они не подвели, не допустили прорыва неприятеля к обозу, в котором вы ехали. Надеюсь, вы не слишком страдаете от своей спины, ведь это лишь небольшое неудобство по сравнению с тем, что могло бы произойти. Если же вы все еще нуждаетесь в помощи лекаря, то я могу прислать к вам нашего фельдшера Влада.

Лакей пододвинул мне кресло, и я оказался прямо напротив Радомилы, то есть, во главе стола с противоположной стороны от нее. Богатая сервировка напоминала великолепный натюрморт. И я смотрел на эту картину изобилия, включающую в себя множество разнообразных блюд, роскошь сервизов из фарфора и хрусталя, и блеск начищенных слугами серебряных столовых приборов, с оттенком иронии, понятной только тем, кто ел солдатскую кашу в полевых условиях под огнем неприятеля. Дамы, сидящие передо мной возле накрытого стола и одетые в богатые наряды, которые могли бы украсить самую изысканную выставку мод начала XIX века, совсем уже не напоминали тех недавних испуганных и растерянных беженок, вместе с которыми я проделал весь этот нелегкий путь в Здешов. Все они внимательно смотрели на меня, поскольку я оказался в центре внимания, особенно после тирады тетушки Радомилы.

Иржина, в ее красивом бордовом платье, выглядела как символ утонченности и грации, но в ее глазах проскользнула тень замешательства, когда она заметила мое прибытие. Эльшбета сидела рядом с ней с выражением на лице, которое можно было бы расценить как смесь любопытства и тревоги. Бронислава, ее старшая дочь, с гордой осанкой, казалась менее заинтересованной в моем присутствии, чем в обсуждении какой-то темы с мужчинами, сидящими напротив, которое я прервал своим внезапным появлением. По этой причине разговор в зале замер. Все взгляды обратились ко мне, и я почувствовал, как напряжение нарастает.

Внимательно рассмотрев меня, мужчины, сидящие напротив женщин, переглядывались друг с другом. И мне показалось, что они не только удивлены моим появлением, но, вероятно, недовольны моим приходом. Я понимал, что для них был всего лишь русским офицером, хоть и князем, но чужаком, чье имя стало известно лишь благодаря военным действиям. Поскольку все четверо, судя по их виду, были людьми сугубо гражданскими, то в их глазах я не увидел ни уважения, ни восхищения.

— Ах, князь, — продолжала тетушка, игриво покачивая головой в пышном парике с завитушками, — вы всегда находите хорошие решения. И я, разумеется, буду рада вновь получить от Влада лечение. Жаль, что этот молодой человек не явился сейчас в мой дом вместе с вами. И пока моим здоровьем занимается доктор Збышек Полянски. Вот он, перед вами, сидит ближе всех ко мне.

Доктор, лысоватый и немолодой тощий субъект, одетый в темно-синий камзол, встал с места и слегка поклонился. А Радомила представила остальных мужчин. Следующим от хозяйки сидел полноватый господин с двойным подбородком и видом напыщенного индюка. Он оказался старостой городского магистрата, которого звали Зденеком Войковицем. Он не стал кланяться, а только едва кивнул в мою сторону. Рядом с ним сидел и вовсе толстяк, немного напоминающий мне Леопольда Моравского, но только без усов.

— А это наш милейший Богуслав Гребеж, глава купеческой гильдии, — представила его Радомила, после чего толстяк попытался изобразить на лице улыбку, закивав мне головой.

Последний, средней комплекции седеющий брюнет с небольшими усами, сам встал, поклонился и представился:

— Иржи Сбигнев, глава нотариальной палаты, веду дела графини Радомилы Краваржи.

Получалось, что, кроме доктора Збышека, компания подобралась сугубо деловая. Староста магистрата, главы купцов и нотариусов вряд ли приглашены просто так. Следовательно, тетя Радомила, которая имеет титул графини и, похоже, весьма уважаема в городе, замышляет какие-то серьезные дела. Возможно, связанные с недвижимостью. Впрочем, то была лишь моя догадка. А истинных мотивов отношений Радомилы с этими людьми я, разумеется, не мог в тот момент знать.

Я улыбался новым знакомым, хотя внутри меня нарастало чувство, что эта встреча станет началом чего-то гораздо более сложного и запутанного, чем просто вечерняя трапеза в роскошном особняке графини. Взглянув на Иржину, я заметил, как она комкает пальцами край рукава своего платья, словно пытаясь скрыть собственное волнение. Мой взгляд встретился с ее, и в тот миг я понял, что, несмотря на всю внешнюю безмятежность, в этом доме скрываются некие тайны, которые ждут своего часа, чтобы быть раскрытыми.

С этого момента ужин в особняке графини Радомилы проходил для меня под знаком едва уловимого и неприятного напряжения, которое я ощущал в воздухе. В просторном зале, освещенном мягким светом свечей, все присутствующие были преисполнены не очень понятной мне деловитости и сдержанности. Эта встреча явно содержала свои определенные смыслы, замыслы и цели, скрытые под масками вежливости и учтивости. А графиня, с ее безупречными манерами и проницательным взглядом, казалась мне центром какой-то сложной системы, наподобие паутины.

Несомненно, эта пожилая знатная дама отлично владела искусством манипулировать людьми. Она была хорошо знакома с каждым из присутствующих, словно, пригласив их, плела невидимую сеть, связывая их интересы и желания воедино со своими собственными. И я не мог избавиться от ощущения, что ее истинные намерения были намного глубже, чем простые деловые переговоры. Возможно, она искала союзников для реализации каких-то своих амбициозных планов, связанных с недвижимостью в Здешове. Но, что-то в ее манере общения с гостями подсказывало мне, что дело было не только в этом.

Иржина сидела за этим же столом, как будто бы близко от меня, но, при этом, достаточно далеко, чтобы мы с ней могли общаться свободно. Стиснутая с двух сторон своими родственницами, она, разумеется, старалась говорить лишь на нейтральные темы. И от этого мы с ней оба чувствовали себя неловко, желая близости, но не имея возможности сблизиться прямо сейчас. В ее красивых глазах читалось беспокойство, и она уже не прятала нервозность. Мы обменялись влюбленными взглядами, и в тот миг я почувствовал, что мы оба оказались втянутыми в игру, правила которой нам еще предстояло узнать.

Я попытался завести разговор о чем-то легком, но слова в этой обстановке застревали у меня в горле, и потому получалось говорить снова и снова только о нашем состоявшемся переходе из Гельфа, ограничиваясь общими фразами о том, что, к счастью, все завершилось благополучно, и я безмерно рад этому. Тему опасности наступления Наполеона на город в самое ближайшее время я старался не поднимать. Я не видел смысла нагнетать сейчас страх и говорить этим гражданским людям о грозящей опасности, чтобы не портить им настроение раньше времени, рассудив, что настрадаться они еще успеют, когда французы решат штурмовать Здешов.

Внезапно разговоры вокруг нас стихли, староста магистрата встал со своего места, поднял бокал и произнес тост. Он взглянул на графиню, как будто искал в ее глазах одобрение, и произнес:

— За ваше счастливое возвращение и за процветание Здешова!

Нотариус посмотрел на него как-то косо, но тоже поднял бокал, как и все остальные присутствовавшие. В этот момент я смотрел на лицо графини и заметил, как оно слегка изменилось — в глазах пожилой женщины мелькнуло нечто, что я не мог определить точно: то ли озабоченность, то ли предвкушение. Будто она намеревалась сделать какое-то важное объявление. Это мгновение показалось мне ключевым, и я почувствовал, как в воздухе повисло предчувствие чего-то неизбежного. Но, мое ожидание каких-то таинственных сюрпризов или публичных объяснений, способных пролить свет на происходящее, все не оправдывалось, а после тоста разговор вновь вернулся к безобидной теме удачного возвращения графини и ее родных в Здешов.

Немного перебрав с выпивкой, я сам уже не мог сосредоточиться на словах. Мой взгляд скользил от Иржины к Радомиле и останавливался на каждом из гостей, а мысли блуждали, пытаясь разгадать загадки, которые, казалось, были неотъемлемой частью этого званого ужина, но в чем они заключаются, я понять пока не мог, как ни старался. И мне в голову даже пришла мысль, что, возможно, наличие каких-то тайн я придумал себе сам, а их, на самом деле, не существует. А если все-таки что-то подобное и имеет место, то касается лишь самой графини и ее личных дел.

Сойдясь однажды с Иржиной, я, в сущности, до сих пор ничего не знал о жизни ее семьи. Даже не подозревал до этого вечера о том, что ее тетя владеет в Здешове очень дорогим особняком, напоминающим маленький дворец. Ведь ни она, ни Иржина не говорили мне об этом. И эта неожиданность вместе с отповедью от Радомилы, возможно, заставили разыграться мое воображение. Я совсем ни в чем не был уверен, прекрасно понимая, что не гожусь ни в шерлоки, ни в пинкертоны, да и вообще, детектив из меня никудышный. Тем не менее, я продолжал чувствовать, что являюсь сейчас не просто незваным гостем, которому не особенно рады хозяева, а кем-то, вроде лишнего свидетеля за этим столом. И при мне собравшиеся лишь проявляют необходимую вежливость, но они не станут раскрывать свои секреты и говорить в моем присутствии о том, о чем, возможно, хотели бы поговорить без меня. Потому я даже испытал облегчение, когда в особняк неожиданно явился адъютант графа Йозефа, чтобы пригласить меня на военный совет.

Когда я вернулся в цитадель замка, там уже собрались участники предстоящего мероприятия. И ждали они, оказывается, только меня. Майор Леонард сообщил, куда я направился, потому граф отправил за мной адъютанта прямиком в особняк графини. Военный совет разместился не в рыцарском зале, и даже не в том просторном кабинете, где я писал письмо Кутузову, а в цокольном помещении башни, которое более всего напоминало бункер с узкими окошками под потолком, пробитыми в горизонтальной плоскости в толстых стенах и этим похожими на пулеметные амбразуры, хотя никаких пулеметов здесь, разумеется, не имелось. Снаружи был поздний вечер, но и самым ярким днем сквозь такие окошки едва ли внутрь могло попасть много света. Впрочем, под довольно высоким сводчатым потолком зала оставалось достаточно места для большой люстры с многочисленными свечами, освещения от которых вполне хватало. А большой старинный камин давал еще и достаточно тепла.

В центре на большом столе лежали карты местности, нарисованные довольно подробно. А вокруг, внимательно их рассматривая, не сидели, а стояли военачальники, указывая на что-то друг другу пальцами на карте. Я сразу узнал графа, эрцгерцога и того самого барона Томаша Моймировича, который громче всех выступал днем, призывая к кровной мести. Этот предводитель мятежников Здешовской долины днем был в гражданском камзоле, а сейчас тоже надел полковничий мундир, как и на графе, на эрцгерцоге и на мне. Получалось, что мужчин в мундирах полковников собралось четверо. И мы здесь оказались самыми старшими по званиям, поскольку ни одного генерала не пригласили.

Еще из присутствующих офицеров я узнал майора Леонарда Моравского и майора Вильгельма фон Бройнера, но остальных, которых собралось еще с десяток, мне пока не представляли. Впрочем, я и не особо ими интересовался, поскольку, когда я разглядывал присутствующих, память князя Андрея вдруг почему-то выдала ассоциацию с тем самым военным советом перед битвой при Аустерлице, на котором выступал австрийский генерал Франц фон Вейротер со своим планом сражения, расхваливая его Кутузову и другим присутствующим военачальникам. Вот только, в реальности этот план оказался весьма неудачным, принеся нашим союзным силам лишь разгром. И мне, конечно же, совсем не хотелось, чтобы подобное непродуманное прожектерство повторилось вновь.

Глава 18

— Что-то я не вижу здесь ни одного генерала, — сказал я, подразумевая, что прямо перед моими глазами разворачивался самый настоящий заговор полковников.

— У нас есть веские доказательства, что многие австрийские генералы, в том числе и Франц Вейротер, который подготовил негодный план сражения при Аустерлице, давно уже подкуплены французами, — сказал граф Йозеф Бройнер-Энкровт, а остальные закивали, соглашаясь с ним.

— Теперь понятно, почему он и нашего Суворова подводил! Ведь это же именно Вейротер настолько неудачно составил план Швейцарского похода, что русские войска чуть было не попали в ловушку в Альпах, подготовленную французами! — воскликнул я.

— Продажная тварь! Но, ничего. Я, например, считаю, что те, кто решается пойти по пути предательства, продают душу князю тьмы, и он обязательно возьмет свое обратно. Конец каждого предателя ужасен. Они умирают в муках, — высказал свое мнение барон Томаш.

Я обратил внимание, что интерьер этого цокольного зала напоминал библиотечный. Во всяком случае, в простенках стояли высокие шкафы с книгами, документами и картами, за письменными столами по углам сидели писари, а в воздухе смешивались запахи свечного воска, каминного дыма, бумажной пыли, чернил и разогретого сургуча для печатей. Карты, разложенные на столе, изображали долину Здешова с прилегающими окрестностями вплоть до Вестина. И все собравшиеся офицеры рассматривали их очень внимательно, стараясь запомнить все изгибы линий, поскольку от этого зависело, насколько точно и слаженно они смогут руководить войсками на местности в предстоящем сражении.

Граф, с его вдумчивым взглядом и суровым выражением лица настоящего стратега, указывал на один из участков, где, по его мнению, враг был наиболее уязвим. И этим участком, разумеется, был узкий вход в Здешовскую долину.

— План очень прост. Если мы обрушимся на французов одновременно с двух сторон, когда они окажутся в узком дефиле между горных отрогов, мы получим все шансы на победу. Мы зажмем их в клещи, ударив с флангов, а потом довершим разгром ударом по центру. Тем более, если на нашей стороне будет внезапность, — слова графа прозвучали, как призыв к действию.

Эрцгерцог слушал внимательно, не перебивая. А Томаш Моймирович высказался в своей резкой манере:

— Надеюсь, что вы все тщательно продумали, граф? Мы не можем позволить себе ошибку в планах, как при Аустерлице. У нас здесь не так много сил. Как я понимаю, всего удалось собрать около пятнадцати тысяч штыков: четыре у вас, граф; пять у эрцгерцога вместе с его потрепанным полком кавалерии; еще три с половиной тысячи у меня, если считать вместе со всем ополчением, которое привели в Здешовскую долину другие бароны, участвующие в нашем общем деле. И, помимо всего, под командованием майора Леонарда Моравского находятся две с половиной тысячи, которые составляют городской гарнизон. И это все, что мы можем противопоставить французам. Потому мы не имеем права разбрасываться солдатскими жизнями!

Майор Леонард Моравский, кивнул, соглашаясь с Томашом. Леонард был прагматиком, и четко представлял себе численный состав войск, озвученный бароном Моймировичем, как и возможности маневрировать этими войсками против французов маршала Мюрата. В то же время, майор Вильгельм фон Бройнер начал возражать, настаивая на том, что мы должны действовать решительно и без колебаний, не оглядываясь на потери. Его аргументы были полны страсти, но в них не хватало холодного расчета, необходимого для успешного ведения войны.

— Мне кажется, что нужно перехватить инициативу у неприятеля. Предлагаю ударить самим прямиком на Вестин, не ожидая, когда Мюрат подойдет ко входу в нашу долину, — высказался майор фон Бройнер.

В этот момент эрцгерцог Фердинанд вставил собственный довод:

— Господа, мы должны учитывать не только свои желания, но и силы, а также намерения противника. Давайте сопоставим, то, что нам известно: примерное число войск Мюрата, позиции французов, их слабости и возможности с нашими. Лишь таким способом мы сможем избежать повторения ошибок Аустерлица.

Как только главные моравские командиры высказались, в помещении повисла тишина. Я чувствовал, как взгляды всех присутствующих сосредоточились на мне, как будто они искали во мне поддержку. Словно бы я мог повлиять на то, сможем ли мы одержать решительную победу над Мюратом имеющимися довольно скромными силами.

— Я согласен с эрцгерцогом. Мы не можем позволить себе ошибку и обязаны учитывать не только предполагаемые слабости противника, но и наши возможности. Сейчас для нас очень важен точный расчет. Если же мы будем действовать наугад и с большими потерями, то рискуем не только проиграть битву, но и подорвать доверие к себе в глазах собственных солдат. Пусть даже у французского маршала имеется войск вдвое меньше, но, нельзя забывать, что он располагает грозной силой кавалерии, которая приобрела великолепный боевой опыт, в то время, как у нас, в основном, плохо слаженная пехота ландштурма, набранная из резервистов. И малейшей ошибки в планировании сражения будет достаточно, чтобы нас постигла новая катастрофы, подобная Аустерлицу. Потому все решения, которые будут приняты на этом военном совете, должны основываться на мудрости рационального расчета, а не на эмоциях, — произнес я, стараясь заставить свой голос звучать, как можно более уверенно.

Все присутствующие сосредоточили свое внимание на мне и на моих предложениях, обдумывая их. И я почувствовал, как на меня легла тяжесть ответственности. Граф Йозеф кивнул, и я увидел, как на его лице появилось выражение одобрения моим словам.

— Вы правы, князь, мы должны быть осторожны, — произнес он, и в его голосе звучала уверенность, которая помогла объединить нас в этот критический момент, — на кону стоит честь и будущее Великой Моравии. И именно потому мы не можем позволить нашим людям думать, будто бы мы боимся французов. В предстоящем сражении мы просто обязаны продемонстрировать нашу силу и грамотность действий. Только тогда другие земли Австрии начнут вставать на нашу сторону, чтобы присоединиться к нашему союзу. Все любят вставать под знамена победителей, а проигравших лишь презирают. И у нас нет иного выхода, кроме победы. А сейчас нам всем надлежит хорошо обдумать, как это лучше сделать, как нанести Мюрату сокрушительное поражение…

Томаш Моймирович, не в силах сдержать свой пыл, перебил графа:

— Продемонстрировать силу, вы говорите? Значит, нужно наплевать на законы войны и атаковать в ночи, пока французы спят! Предлагаю тихо окружить Вестин нашим ландштурмом и вырезать там всех французов сонными. В стесненном пространстве узких городских улиц без освещения кавалеристы не будут иметь никакого преимущества над нашими пехотинцами. И тогда мы точно унизим этого Мюрата и отомстим французам! А, если повезет, то и захватим этого французского маршала живьем, как ценного заложника, который потом пригодится нам для торга с Наполеоном.

— То, что вы предлагаете, барон, больше похоже именно на кровавое мщение с непредсказуемым результатом, но не на классические военные действия. Нам же нужна чистая победа, безупречная с точки зрения стратегии и тактики, — осадил эрцгерцог Фердинанд командира ополчения Здешовской долины.

Все понимали, что на этом военном совете кто-то обязан взять на себя ответственность за решение, которое могло принести славную победу и изменить ход всей войны против Наполеона. Но кто же, если единого главнокомандующего у мятежников не имелось?

Внезапно Томаш Моймирович, словно уловив мою мысль, воскликнул:

— Мы не можем бесконечно обсуждать планы и спорить здесь в то время, как враг подбирается к нашей долине! Каждый час на счету! Нам нужны срочные решения! Мы должны начать действовать немедленно под единым командованием! Нам прямо сейчас необходим смелый главнокомандующий! И я предлагаю вам избрать предводителем меня!

Громкий голос барона прозвучал, как гром среди ясного неба. И остальные военачальники, разумеется, немедленно отреагировали на его слова. А граф Йозеф, сохраняя внешнее спокойствие, поднял руку, призывая к вниманию, и произнес:

— Мы обязаны быть прежде всего разумны, барон. Эмоции не приведут нас к победе. Нам нужен четкий план, основанный на подсчетах сил и ресурсов, а не на вашей жажде власти.

Он говорил четко и решительно, но и в его словах мне чудилась тень сомнения, как будто даже граф не был до конца уверен, кому же можно доверить командование объединенными силами мятежников.

Молодой эрцгерцог Фердинанд, который, казалось, был до этого погружен в свои мысли, вдруг заговорил, и в его голосе звучала озабоченность, которая резонировала с каждым из нас:

— В том, что нам необходимо единое командование, барон Томаш прав. Если мы не объединим наши силы окончательно прямо сейчас, отбросив личные амбиции, то потеряем не только инициативу, но и доверие людей. Моральный дух солдат пострадает, если главнокомандующего мы так и не сможем выбрать до начала сражения. Поймите, что каждый из нас, несмотря на различия в званиях и мнениях, является частью единого плана по возрождению Великой Моравии. И мы должны действовать, как единое целое под единым командованием. Потому я предлагаю выбрать на эту должность графа Йозефа Бройнера-Энкровта, а начальником штаба назначить майора Леонарда Моравского.

Собравшиеся военачальники обменялись взглядами, в их глазах зажглись огоньки энтузиазма, и все по очереди высказывались в поддержку предложенных кандидатур, кроме барона Томаша Моймировича, который промолчал, поскольку сам хотел бы командовать остальными. Но, этого добиться ему не удалось, поскольку все остальные предлагали графа Йозефа, которого мятежники и утвердили главнокомандующим.

Я чувствовал, что граф назначен правильно. Он, как раз, был тем, кто не только пользовался достаточным авторитетом у присутствующих, но и отлично разбирался в военном деле. И этот человек вполне мог взять на себя ответственность за предстоящее сражение.

Тут и сам граф решительно произнес:

— Спасибо, господа! Я постараюсь оправдать ваше доверие. Наша сила в единстве и в единоначалии. Нам нужно вдохновить наших солдат, чтобы они с этой минуты знали, что сражаются под командованием военачальников, среди которых нет разногласий, и которые готовы отдать свои жизни за Великую Моравию точно так же, как и рядовые. Что же касается нашего штаба, то я согласен утвердить его начальником майора Леонарда Моравского. И еще я предлагаю назначить военным советником при нашем штабе князя Андрея. Он не только адъютант самого Кутузова, но и прекрасно проявил себя на поле боя совсем недавно, надежно прикрыв наши войска во время переправы через Ракитную.

На мгновение военачальники замерли. И я увидел, как в их глазах зажглись новые искорки интереса к моей персоне. Это был тот момент, когда я снова убедился, что мой авторитет в глазах заговорщиков вырос после удачного форсирования речки. Тем временем, у меня в голове крутились мысли о том, что в этой ситуации я не просто становился соучастником заговорщиков, но и брал на себя ответственность за предстоящие военные действия против французов. Но, я ничего не мог с этим поделать. Мне просто приходилось адаптироваться к обстоятельствам, в которые попал. Я знал, что если не буду гибким, то рискую оказаться в еще более отчаянном положении. И потому решил для себя, что раз уж так сложилось, что моравские мятежники признали меня своим, то лучше, наверное, оказаться поближе к командующим, чем к подчиненным. Ведь, пользуясь положением штабного советника, то есть, фактически, заместителя главнокомандующего, я смогу повлиять на события. И, возможно, если эти деятели прислушаются к моим советам, то шансы на победу над французами повысятся. Хотя в тот момент в победу над Мюратом силами ландштурма я не особенно верил.

— И какие же у вас имеются соображения, граф? Может, поделитесь с нами, раз вы теперь наш главнокомандующий, — проговорил барон Моймирович, и в его словах слышался сарказм.

Но, граф принял вызов. Гордо подняв голову, он посмотрел прямо в глаза барону и произнес, четко выговаривая каждое слово:

— Мои почтовые голуби постоянно приносят вести от наших разведчиков. Потому у меня всегда имеется свежая информация обо всех приготовлениях и перемещениях врагов. И если мы сможем использовать слабости французов, применяя неожиданные маневры и военную хитрость, то у нас появятся отличные шансы на победу.

Слова графа, произнесенные с такой страстью, вызвали отклик в сердцах собравшихся офицеров. Выбрав себе главного командира, они начали уже не препираться друг с другом, а по-настоящему обсуждать военные планы, просчитывая возможные варианты развития событий. В этот момент в полумраке небольшого совещательного зала, где уже прогорела за время споров половина свечей, все почувствовали, что время действовать настает, и, несмотря на серьезную угрозу вражеского вторжения, которая нависла над Здешовской долиной, надежда на грядущую победу, словно робкий лучик света, начала пробиваться сквозь тьму неопределенности.

Глава 19

Мятежное командование совещалось до поздней ночи. Утверждали планы обороны и наступления. А также скрупулезно, со всей немецкой педантичностью, рассчитывали ресурсы, необходимые для ведения боевых действий. Пришли к выводам, что ресурсов в Здешове запасли достаточно. Городские склады ломились от припасов. Да и арсеналы были наполнены боеприпасами, вооружением и амуницией так, что можно было ради усиления обороны города поставить под ружье еще пару полков. Вот только, не нашлось бы нужного количества резервистов среди горожан. Как сказал майор Леонард Моравский, теперь уже начальник штаба мятежников, всех жителей городка насчитывалось не больше шести тысяч. А в Здешовской долине проживали еще три тысячи крестьян. И это, пожалуй, был весь человеческий ресурс, который имелся в распоряжении.

Потому и надеялись мятежники на скорейшее появление и присоединение к восставшим войск князя Шварценберга и эрцгерцога Карла Австрийского. Но, почтовые голуби графа Йозефа приносили неутешительные вести, что Шварценберг напоролся возле Ольмюца на сильный заслон, выставленный генералом Луи Сюше, ввязавшись в сражение, и Карл Австрийский сейчас движется на помощь Шварценбергу. Поэтому в противостоянии с маршалом Мюратом приходилось рассчитывать пока лишь на собственные силы.

В мрачном зале цокольного этажа, освещенном лишь тусклым светом догоравших свечей, мятежное командование собрало свои лучшие военные умы, чтобы обсудить самое ближайшее будущее, которое, казалось, зависело от каждого произнесенного слова. Лица мятежных офицеров были напряжены, а в воздухе витала атмосфера тревоги. Каждый из присутствующих в штабе знал, что на кону стоит не только судьба города Здешов, но и судьбы их собственных семей, владений, а то и жизней.

Граф Йозеф, человек с проницательным умом и обостренным чувством долга, избранный главнокомандующим, стоял у стола, заваленного картами и планами, расписанными по пунктам. Его голос, хотя и звучал уверенно, не мог скрыть сомнений. Он говорил о ресурсах, о стратегиях нападения и защиты, о возможностях атаковать французов и, одновременно, оборонять город, но в его глазах читалась печаль. Он понимал, что, при всем кажущемся изобилии ресурсов, собранных в Здешове заранее, их абсолютно недостаточно для того, чтобы вести затяжные боевые действия против армии Наполеона.

— Мы можем рассчитывать на запасы, собранные в городе. Их хватит нам на первое время, но кто будет сражаться? Весь наш ландштурм и те горожане с крестьянами из долины, которых мы сможем призвать и вооружить, — это не та армия, которая сможет бросить вызов Наполеону. Мы постараемся переиграть маршала Мюрата, но, в случае нашего просчета, французы разорят всю Здешовскую долину и начнут осаду города. И это тоже нужно предусмотреть, как вариант худший, но вполне вероятный, если военная удача оставит нас. Потому все те три тысячи крестьян, живущие в долине, должны быть подготовлены к эвакуации за городские стены. Они простые мирные люди, которые не совсем понимают, что такое война. И наше дело разъяснить им, что их может ждать, если они не подчинятся приказу эвакуироваться, а французы прорвутся, — говорил граф.

В зале раздались недовольные голоса местных баронов. И их предводитель Томаш Моймирович с горячностью в голосе возразил главнокомандующему:

— Но мы должны не прятать людей за стенами, а вдохновлять их на битву! Мы должны показать, что сражаться с неприятелем — это не только долг для каждого мужчины, но и возможность защитить свои дома, свои семьи и прославиться подвигами, черт возьми!

Его глаза горели, но граф и эрцгерцог лишь покачали головами, понимая, что простые крестьяне, никогда не служившие в армии, вряд ли найдут вдохновение в битве с наполеоновскими солдатами. А я, чувствуя нарастающее напряжение, попытался вернуть дискуссию в конструктивное русло, сказав:

— Вряд ли из необстрелянных крестьян и горожан сразу получатся отличные солдаты. Понадобится время, чтобы их обучить. Но, их вполне можно будет использовать при обороне крепости. Что же касается наших наступательных действий, то мы должны быть реалистами. Я бы не стал рассчитывать на то, что откуда-то придет помощь. Даже если предположить, что Кутузов быстро получит мое письмо и добьется выделения войск для Великой Моравии от императора Александра, немедленно собрать войска и прислать их к нам он просто не сможет по той простой причине, что русским солдатам понадобится длительный переход в сотни верст, чтобы добраться сюда. Потому ждать быструю помощь от России не имеет смысла. И, смею заметить, что и князь Шварценберг, и эрцгерцог Карл Австрийский вряд ли смогут появиться возле Здешова в ближайшее время…

— Иными словами, вы считаете, князь Андрей, что мы останемся по-прежнему одни против Мюрата, когда он пойдет в атаку? — перебил меня барон Томаш. Но, я продолжал:

— Да, вы правильно поняли. Я считаю, что нам придется самим сражаться за Здешов. Потому я предлагаю планировать наши действия, не надеясь ни на чью помощь.

Мои слова вызвали тишину. Каждый из присутствующих понимал, что весь замысел мятежа находится словно на краю пропасти, где каждый неверный шаг может стать гибельным, и единственная надежда остается лишь на мужество каждого бойца. Тем не менее, офицеры знали, что необходимо не только защищать долину и город собственными силами, но и постараться атаковать противника эффективно. Поскольку только решительная атака сможет принести победу. Любой из мятежных офицеров чувствовал, что впереди ждет не просто битва, а испытание духа, которое определит, кто они есть на самом деле: мечтатели о Великой Моравии или воины, способные бросить вызов маршалу Мюрату и победить его на поле боя.

Только перед рассветом я наконец-то добрался до той новенькой казармы в конце одной из городских улиц, где разместились мои солдаты. Дорога туда была достаточно долгой и, пока я ехал на коне, в моей голове все еще звенели слова длительных споров и пререканий прошедшего дня и половины ночи. Обсуждение ближайших планов получилось трудным, но командование мятежников, казалось, не оставляло места для сомнений в нашей победе. Но, несмотря на все эти победные планы, в душе моей засела тревога, как будто предчувствие надвигающейся буря.

Уже от входа в караульное помещение до меня донесся богатырский храп Федора Дорохова. Поручик прямо там и заснул, едва его привезли на бричке денщики майора Леонарда Моравского и отдали нашему караулу после попойки в офицерской таверне. И теперь, развалившись на сундуке с боезапасом, он выдавал такие «трели», что караульные не смогли бы заснуть при всем желании. В то же время, будить командира и переносить его на другое место, более подходящее для сна, бойцы не рисковали, зная, что Дорохов, когда пьяный, обладает весьма буйным нравом и легко может пустить в ход кулаки. Слушая громкие переливы храпящих «аккордов», служивые, стоящие на постах, обменивались усталыми взглядами, наполненными иронией.

Они знали, что будить командира и переносить его на другое место — задача неблагодарная: Дорохов, когда пьяный, обладал буйным нравом и легко мог пустить в ход кулаки. Но в этот момент, когда я появился на пороге, солдаты приободрились. Они видели в моем лице справедливое начальство, которое, наверняка, быстро наведет порядок.

— Переносите поручика в офицерскую комнату! — скомандовал я сразу же. Мой голос прозвучал твердо, и солдаты, не раздумывая, взялись за ноги и руки Дорохова. А он, открыв один глаз, посмотрел на меня хмельным взглядом, и пробормотал, улыбнувшись:

— Да вы, ротмистр, как я погляжу, получили уже чин австрийского полковника… Не знаю даже, стоит ли поздравлять… Союзники у нас неважные… Хотя пиво у них отличное…

В его интонациях смешивались недоумение и пьяная пренебрежительность к обстоятельствам. И его слова, полные сарказма, заставили меня усмехнуться. Это был тот самый Дорохов, которого я знал: даже находящийся в состоянии сильного опьянения, он сумел найти повод для шутки. Но мне все-таки стало грустно, что в выпивке Федор не знает меры.

Как только Дорохова уложили в постель, он снова захрапел. Но, закрыв дверь из толстых досок, ведущую в его комнату, мне удалось существенно приглушить звук. После пивного духа, смешанного с запахами лука и чеснока, который распространял вокруг себя пьяный поручик, мне захотелось еще немного подышать свежим воздухом. И я вышел за порог казармы, чтобы постоять на крыльце рядом с часовыми, вдыхая морозный воздух, глядя на декабрьские звезды и внимая ночной тишине. Она окутала заснеженный городок и казарму, словно ватой, в которой потонули перед рассветом все звуки. Возможно, для Здешова заканчивались последние мирные сутки.

А я в этот момент думал об Иржине фон Шварценберг. Мне показалось, что на этот раз баронесса не слишком интересовалась моей персоной, и на ужине у ее тети Радомилы оказывала мне слишком мало знаков внимания. Иржина даже не искала поводов, чтобы выйти вместе со мной, как она, обычно, делала это раньше. Возможно ли, что она меня уже разлюбила? Ведь женщины так часто непостоянны в любви!

Меня охватило чувство одиночества. Я понимал, что впереди ждет не только борьба с врагами, но и мои личные внутренние сражения с самим собой, со своими собственными сомнениями. С другой стороны, я понимал, что настает время, чтобы отбросить все сердечные муки и начинать действовать решительно, чтобы вести за собой других людей и становиться тем, кем я должен был стать здесь, в этой реальности 1805 года. Ведь не просто так же меня забросили в это время некие высшие силы? Я развернулся и направился внутрь казармы, готовясь немного отдохнуть и поспать, чтобы с новыми силами встретить следующий день, полный очередных испытаний.

Постояв несколько минут на воздухе, я вернулся внутрь казармы и вошел в комнату, предназначенную мне, в которой запах свежей побелки смешивался с запахом недавно оструганных новеньких досок пола. Я улегся на койку, но разные мысли не давали мне уснуть сразу. Милый образ молодой вдовы не покидал меня. Я вспоминал, как она смеялась, как ее глаза светились любовью и надеждой, когда мы находились наедине. Но сейчас, казалось, она сделалась недоступной, словно звезда, сверкающая в вышине над облаками.

И я погрузился в размышления о том, что же могло повлиять на отношение Иржины ко мне после всех тех опасностей, которые мы пережили вместе. Возможно, причиной стало недовольство ее тетушки Радомилы? Или что-то иное? Я терялся в догадках. Но, нечто, определенно, охладило наши отношения. Накрывшись одеялом, я по-прежнему чувствовал, как одиночество обвивает меня, словно этот затянувшийся слишком поздний и холодный зимний вечер.

Погружаясь в раздумья о том, что могло повлиять на Иржину, я чувствовал, как холод зимнего вечера проникает не только в мою комнату, но и в саму суть моего существования. Я вспомнил, как баронесса смотрела на меня влюбленными глазами в то время, как я командовал солдатами, когда наш отряд преодолевал опасности, встречавшиеся на пути из Гельфа в Здешов. И мне казалось тогда, что ничего не сможет уменьшить любовь этой женщины ко мне. Но, похоже, я был слишком самоуверен, и теперь, словно мрачная тень, между нами возникла пропасть недопонимания и сомнений, причину возникновения которой я не мог понять.

Недовольство тетушки Радомилы, возможно, действительно, оказало сильное влияние на Иржину. Тетушка, разумеется, была консервативной сторонницей архаичных традиций и устоев, в то время, как сама Иржина вела себя, наверное, слишком даже раскованно для этого времени. И потому недовольство графини Радомилы племянницей могло заставить баронессу усомниться в своих чувствах ко мне. Но, неужели же она настолько слаба, чтобы позволить тетке командовать собой?

Одиночество, словно ледяная паутина, обвивала мою душу, и я понимал, что не могу позволить себе погружаться в эти мысли о своей личной жизни слишком глубоко, ведь это способно привести к унынию и даже к отчаянию. А мне совсем не хотелось впадать в депрессию накануне важных событий. Но, если разобраться, то, по сути, кроме Иржины, у меня в этом мире, куда я так неожиданно попал, до сих пор не имелось ни одного близкого человека.

Я попытался переключиться на другое, вспомнил о своих солдатах и о том, как мы вместе противостояли французам. К счастью, ничего в этом плане не изменилось, солдаты, как и прежде, полагались на меня. И я знал, что должен быть для них и впредь опорой и авторитетом, а не слабым звеном. Я понимал, что надо постараться быть сильным в любых ситуациях, демонстрируя бойцам положительный пример собственного служения Отечеству. И я остро чувствовал бремя ответственности за судьбы этих своих подчиненных из Семеновского полка, которые нежданно-негаданно поступили в мое распоряжение, оказавшись на одном перекрестке жизненного пути со мной, когда они пришли в замок Гельф, ведомые поручиком Дороховым. Лица бойцов, встающие пред моим мысленным взором с выражениями надежды и ожидания моих приказов, вдохновляли. И мои внутренние метания постепенно успокаивались.

Уже все-таки засыпая, я вернулся к своим попаданческим мечтам о прогрессорстве, подумав о том, что мог бы соорудить что-нибудь интересное и полезное уже прямо тут, на этом месте, в Здешове. Ведь в городке имелись не только склады и арсеналы, предназначенные для мятежной армии, но и мастерские оружейников. И, воспользовавшись помощью местных мастеров, можно было бы попробовать соорудить, для начала, хотя бы миномет или огнемет. Вот только, я отдавал себе отчет, что, в таком случае, эти мои «изобретения» сразу окажутся не в России, а в руках мятежников, которые неизвестно еще, чего добьются в своей борьбе за Великую Моравию. Ведь результат этой борьбы вовсе не был пока предопределен. С этой кашей из разных мыслей, крутящихся в моей голове, я и заснул.

Глава 20

Я проснулся от громкого колокольного звона. Вскочив с постели, я сразу же бросился к окну, распахнув его настежь. Повсюду в Здешове гудели колокола. И звон далеко разлетался с колоколен над городскими крышами. Вспомнив, что сегодня уже 24 декабря, я сначала подумал, что такой непрерывный звон связан с днем рождественского сочельника. Но, как вскоре выяснилось, власти приказали звонить совсем по другому поводу.

Из окна моей комнаты было видно улицу. И я сразу заметил приближение австрийского офицера на черном коне. Он поежился в своей шинели под зимним ветром, когда поравнялся с нашими часовыми и спешился возле них, отдав поводья коня одному из солдат. Потом он пошел ко входу в казарму, и я хорошо разглядел лицо этого офицера из своего окна. К нам в расположение пожаловал капитан Дитрих Шульц, один из адъютантов графа Йозефа. И мне сразу стало ясно, что его послали за мной.

— Позвольте полюбопытствовать, что за звон? — поинтересовался я, едва графский посланец переступил порог моей комнаты.

— Это сигнал всеобщего сбора для населения. Граф намеревается обратиться к народу. Он просит, чтобы и вы, князь, присутствовали, — поведал Дитрих.

Я быстро оделся, стараясь не терять ни минуты. Покинув казарму в сопровождении капитана, я почувствовал, как холодный воздух зимнего утра проникает в мою душу. А вокруг по-прежнему повсюду слышался гул колоколов, словно предвестник перемен, которые неумолимо надвигались на город Здешов. Когда я понял причину, по которой звонили в колокола с самого утра, этот звон, который вначале показался мне праздничным, теперь обрел совсем другое значение. В его ритме звучала тревога, предчувствие чего-то важного, возможно, даже судьбоносного для каждого горожанина.

— Всеобщий сбор? — повторил я, стараясь скрыть волнение, охватившее меня, — но, о чем же будет говорить граф?

Дитрих, поправляя свою саблю в ножнах, висевшую на левом боку прежде, чем забраться в седло, взглянул на меня с некоторой долей уважения, но, одновременно, в его глазах читалась и тревога.

— Граф намерен сделать объявления, касающиеся нашего положения. Ситуация становится все более сложной, князь. Горожане должны быть готовы к любым неожиданностям, — произнес он. Его голос звучал низко и уверенно, но в нем была заметна и интонация беспокойства, когда он добавил:

— Еще он просил передать вам, что хотел бы, чтобы вы тоже произнесли небольшую речь. Нужно успокоить людей, что Россия на нашей стороне и поддерживает нас.

Я кивнул, понимая, что в воздухе витает не только холод зимы, но и дух перемен, который может изменить все. А мысли о том, что мои слова и действия могут повлиять на судьбы многих людей, наполняли меня одновременно гордостью и страхом. Когда мы прибыли к месту встречи, меня поразила картина, открывшаяся передо мной. Люди, собравшиеся на площади, напротив ратуши, были разного возраста и сословий. На их лицах читались ожидание и тревога. Все взгляды были устремлены к балкону ратушного здания, где уже возвышался граф, окруженный штабными офицерами и представителями магистрата. Фигура главнокомандующего, несмотря на зимнюю стужу, излучала уверенность и решимость.

— Дорогие мои сограждане! — начал он, как только звон колоколов оборвался так же внезапно, как начался, и голос графа громко зазвучал над толпой на фоне наступившей тишины, — мы живем в очень непростое время. Наши земли подвергаются угрозе со стороны французов. И прямо сейчас французы стоят перед входом в Здешовскую долину. Нам предстоит трудная борьба. И потому мы обязаны объединиться, не только как подданные Австрии, но, в первую очередь, как жители Великой Моравии! Мы должны быть готовы защищать нашу землю, наше прошлое и наше будущее, наши дома и семьи! И каждый из нас должен осознать свою роль в этом великом испытании, которое послал нам Господь! Так будем же достойны памяти предков и разобьем супостатов! Смерть французам! Смерть Наполеону!

— Смерть французам! Смерть Наполеону! Смерть врагам! — подхватила толпа тысячами глоток.

Я же, поднявшись на балкон ратуши, пока произносилась речь, стоял и смотрел на графа. И его слова резонировали в моем сердце. Хотя я не принадлежал к моравскому народу, но, я в этот момент чувствовал, как моя собственная судьба переплеталась с судьбой этих людей, которые собрались на главной городской площади Здешова. В этот момент я осознал, что не могу оставаться в стороне. Я понимал, что тоже должен выступить, чтобы поддержать защитников городка от всей России. Хотя я и не был уверен, поддержит ли на самом деле Российская Империя и лично император Александр этих мятежников. Но, во мне была решимость дать этим людям надежду на помощь от русских, даже если этой помощи потом и не будет. Но, то, что будет потом, в данный момент мало кого интересовало, потому что все внимание людей сосредоточилось исключительно вокруг текущих событий.

— Братья, славяне, сыны Великой Моравии! Россия с вами! И Кутузов обязательно пришлет войска вам на помощь. Он этого так не оставит! А пока Кутузова здесь еще нет, с вами я вместе со своим отрядом стрелков Семеновского полка! Они гвардейцы и чудо-богатыри! И мы готовы биться против французов вместе с вами плечом к плечу! — крикнул я народу.

Толпа на площади сначала замерла, а затем раздались крики одобрения. Я видел, как лица людей наполнялись надеждой, и это придавало мне новые силы. В тот момент, когда я произносил слова, которые, казалось, исходили из самой глубины моего сердца, я понимал, что стал частью чего-то большего, чем я сам. Я чувствовал, что прямо сейчас началось серьезное изменение истории. И я был готов к тому, чтобы сражаться за будущее, поскольку подозревал, что сам являюсь частью какого-то плана неких высших сил, забросивших меня сюда, похоже, именно с целью поворота событий в каком-то ином направлении, чем те, что я знал раньше, в своей прошлой жизни двадцать первого века.

Масло в огонь разгорающихся страстей подлило объявление, сделанное графом Йозефом, о том, что император Франц Габсбург-Лотарингский мертв. Реагируя на эту новость, толпа загудела с новой силой. А граф продолжал:

— Учитывая хаос, создавшийся в Австрии по причине смерти императора, желавшего заключить позорный мир с Наполеоном, и по причине невозможности для властей, порожденных Габсбургами, организовать сопротивление французам, которые в этот самый момент, пока я говорю с вами, продолжают грабить наши земли, мы, Свидетели Великой Моравии, с этого момента объявляем о возрождении нашей древней страны и ее независимости от Австрийской империи! А вся власть с этой минуты переходит к нашему военному командованию! И в своей деятельности мы собираемся опираться на всех людей, сочувствующих нашему делу, в первую очередь, на ветеранов сражений, мечтающих отомстить французам за те недавние позорные поражения, виновниками которых стали бездарные генералы, нанятые Габсбургами и подкупленные французами! Я назову сейчас главных предателей: это Мак, Вейротер и покойный император Франц! Потому я объявляю о создании всенародной организации «Союз Аустерлица», цель которой отомстить супостатам за поражения при Ульме и при Аустерлице, и переучредить наше государство уже не как Австрию под властью Габсбургов, а как Великую Моравию под властью народа!

Толпа загудела еще больше. И тут застучали барабаны, запели флейты и медные трубы, — это военный оркестр заиграл бодрую мелодию, а гвардейцы из гарнизона замка, одетые в парадную форму, торжественно вынесли под музыку большое синее знамя, на котором был вышит огромный орел с расправленными крыльями и с золотой короной на голове. Причем, тело и крылья этого орла имели вид шахматного поля с красными и белыми клетками. Гвардейцы подняли знамя вверх на флагштоке перед ратушей, и оно расправилось под зимним холодным ветром, явив себя во всей красе.

Люди, собравшиеся на площади, под звуки барабанного боя и военной музыки замолчали, уставившись на флаг. Вся толпа обратила взоры на синее полотнище, которой гордо реяло на ветру. А граф Йозеф, возвышаясь над толпой с балкона ратуши, провозгласил:

— Перед вами наше древнее знамя. Мой далекий предок маркграф Йошт Моравский сражался под этим знаменем еще в 1405 году. И сегодня, через четыре века, мы поднимаем этот забытый флаг снова. Отныне он будет утвержден символом Великой Моравии!

Толпа вновь одобрительно загудела, а граф продолжал:

— Мы, Свидетели Великой Моравии, не будем больше терпеть унижений и оскорблений! Мы вспомним о наших предках, о тех, кто сражался за нашу свободу! Мы не позволим, чтобы наши дети выросли в страхе и под гнетом иноземцев! Мы будем сражаться против французов до победы или до смерти! И мы не пощадим предателей!

Народ снова закричал, выражая свой гнев в адрес врагов. Ремесленники и лавочники, каменщики и столяры, кузнецы и бондари, отставники-ветераны, старики, женщины и даже дети, собравшиеся на городской площади, — все они были едины в решительном стремлении отстоять свободу своей земли. Каждый из них чувствовал, как в груди разгорается пламя, и это пламя требовало действий.

— Мы должны объединиться прямо сейчас! — продолжал граф, поднимая руку, как будто призывая небеса к помощи, — пусть каждый из нас станет частью «Союза Аустерлица»! С этого момента мы все, невзирая на сословные различия, будем бороться не только за родную землю, но и за наше будущее, чтобы возродить величие нашей страны!

Горожане на площади снова загудели одобрительно.

И в этот момент слово взял немолодой барон Томаш Моймирович. Он выглядел так, как должен выглядеть ветеран: седой и лысоватый, лицо было изрезано морщинами, но в глазах светился огонь, который не потух даже после многих лет неудовлетворенной жажды мести. Его голос, хоть и дрожал от напряжения, но звучал мощно:

— Мы не только хотим возродить древнюю страну, мы жаждем справедливости! Мы хотим, чтобы наши дети знали, что такое гордость за свой край! Мы должны покарать не только Наполеона, но и Габсбургов, чтобы вернуть себе то место в Европе, которое наша страна заслуживает! Так давайте же сделаем это вместе, вспомнив свои корни и возродив древнее братство славян, даже если мы все давно уже перемешались с немцами! Но память о предках живет в нас. Мы — потомки тех, кто первыми пришли когда-то на эту землю и сражались за нее! Мы не позволим ей быть поглощенной тьмой, мы — свет, который пробьется сквозь любые преграды! Мы сплотимся в «Союз Аустерлица» и будем сражаться, а каждый из нас пусть станет щитом для своего соседа! Мы не одни, нас поддерживает Россия! С нами здесь князь Андрей, адъютант Кутузова, а с ним — русская гвардия! И вместе мы сможем сокрушить врагов! Время пришло! Время Великой Моравии!

Слова барона-ветерана подхватила толпа, и вскоре вся площадь, наполнилась громом одобрения. Люди из разных сословий, стоящие на площади, начали обнимать друг друга и объединяться, как будто в этот момент они сделались одной семьей. Наплевав на все сословные предрассудки, они прямо на моих глазах делались новой единой нацией. А все взгляды по-прежнему были прикованы к флагу, ставшему новым национальным символом. Синее полотнище с золотым орлом в клетчатой броне, расправившим крылья, стало знаком новой надежды. Оно развивалось на ветру, словно призыв к действию. И горожане, глядя на старинный флаг, вновь сделавшийся символом новой борьбы против захватчиков, чувствовали, как их сердца бьются в унисон, наполняясь энергией, которая, казалось, могла сдвинуть горы. И боевой дух этих людей было уже не сломить.

Стоя на балконе ратуши рядом с главными мятежниками, я чувствовал небывалый душевный подъем и накал страстей. Прямо у меня на глазах рождалось новое государство. И я понимал, что каждый человек, стоящий на главной площади Здешова в этот момент, чувствовал, что становится частью чего-то большего, чем просто восстание местных мятежных баронов и смена власти в одном небольшом городке. Это было настоящее возрождение древней страны. На моих глазах создавалась новая история, неведомая никогда раньше даже мне, человеку, чье сознание переместилось сюда из двадцать первого века. И я не был сторонним наблюдателем, а участвовал в этих судьбоносных событиях непосредственно.

Как только гомон голосов многотысячной толпы немного затих, речи главных мятежников отзвучали, а военный оркестр отыграл свою программу, издалека послышались новые грозные звуки, похожие на громовые раскаты. И их трудно было не узнать тем, кто прошел сквозь огонь сражений. Со стороны входа в долину разносился грохот артиллерийских орудий. Маршал Мюрат двинул свои войска в атаку. И битва за Здешовскую долину началась.

Глава 21

Едва услышав залпы, возвестившие о начале сражения за Здешовскую долину, предводители мятежников засуетились. И главнокомандующий граф Йозеф, обратившись уже не к народу, а к своим заместителям, произнес, успокаивая их:

— Не волнуйтесь, господа. Наши войска уже развернуты. Мы времени зря не теряли. Еще ночью эрцгерцог Фердинанд выехал на передовые позиции, чтобы командовать непосредственно на поле боя. А я на рассвете получил сообщения с почтовыми голубями от своих верных людей в Вестине, что маршалу Мюрату для усиления из Ольмюца были направлены всего лишь два потрепанных пехотных полка. Их Мюрат как раз и бросил сейчас вперед, боясь использовать свою кавалерию в узком пространстве входа в долину. Потому я не сомневаюсь, что наш молодой эрцгерцог удержит рубежи. Тем более, что мы выделили ему из городского арсенала двадцать четыре шестифунтовых орудия.

— И тем не менее, граф, я считаю, что мы обязаны немедленно выехать к месту сражения с инспекцией. К тому же, нам необходимо подготовить заслоны и резервы на тот случай, если французы все-таки прорвутся. И не забывайте о том, что нужно проконтролировать эвакуацию крестьян и запись их в отряды ополчения. Если даже они и не умеют воевать, то строить оборонительные сооружения и относить раненых в лазареты вполне способны, — сказал барон Томаш.

Граф кивнул и проговорил:

— Я, пожалуй, соглашусь с вашими доводами, барон. И даже спорить не стану на этот раз. Лишь попрошу взять с собой нашего советника князя Андрея, чтобы, разумеется, прислушиваться к его советам по организации обороны. Что же касается эвакуации крестьян и формирования нового полка ополченцев, то я поручу эту работу своему племяннику Вильгельму, а Леонард Моравский подскажет ему, если возникнут вопросы. Сам он сейчас занят подготовкой обороны города.

Барон Томаш повернулся ко мне, спросив:

— Надеюсь, князь, вы составите мне компанию в поездке к войскам?

— Разумеется, — ответил я.

Тусклое декабрьское солнце только начинало подниматься над горами, окрашивая зимние облака в золотистые оттенки, когда барон Томаш, его свита и я выехали через ворота в стене из лагеря на окраине Нижнего города. Пушки вдали продолжали громыхать. И ветер, налетающий время от времени холодными порывами и чувствовавшийся сквозь шинель, приносил с собой запахи порохового дыма тем чаще, чем ближе мы подъезжали ко входу в долину, который представлял собой «бутылочное горло», где с обеих сторон к дороге близко подступали отроги гор, опоясывающих Здешов высокими природными стенами в форме исполинской подковы. И ее концы размыкались только в этом самом месте, обращенном к соседнему городку Вестину.

— Князь, мне кажется, что нам не следует не только недооценивать французов Мюрата, но и переоценивать их, — произнес барон Томаш, когда наши кони поравнялись, и его низкий голос был спокойным, а глаза блестели решимостью, — нам необходимо учитывать не только силы противника, но и его мораль против морали наших войск. Французы сейчас не понимают, за что сражаются. После Ульма и Аустерлица они и без того считают, что уже победили нас. Их цели достигнуты, а значит, далее воевать в этих землях особого смысла для них не имеет. И, мне кажется, что, если мы сможем причинить им значительные потери, то они побегут. А вы как думаете?

— Я бы не был так уверен в этом, барон, — ответил я, — в любом случае, мы должны действовать быстро и точно. Если же мы не сможем сдержать натиск французов на этом рубеже, то боюсь, что все будет потеряно. Они ворвутся в долину и разграбят ее. И тогда Здешов попадет в осаду, лишившись снабжения.

— Но и сами французы попадут в этой достаточно узкой долине в ловушку прямо под наши пушки, — заметил барон.

— В любом случае, мы должны установить дополнительные заслоны на подходах к долине, — произнес я, заметив руины каких-то башен, торчащие по двум сторонам от дороги. И я добавил:

— Если французы попытаются прорваться, они столкнутся с нашим огнем, например, вон от тех развалин.

Барон Томаш, всегда готовый к действию, согласился со мной и начал отдавать команды. А навстречу нам все чаще стали попадаться крестьянские обозы, эвакуировавшиеся к городу. Люди выглядели испуганными. Они гнали перед собой домашнюю скотину, а нехитрый скарб везли на грубо сработанных деревянных ручных тележках. И мне показалось, что эти бедно одетые мужчины и женщины смотрят на нас с мольбой, надеясь на то, что мы защитим их дома от разграбления французами.

— Я хочу видеть, как наши сражаются! Каждая минута сейчас на счету! Мы не можем позволить себе роскошь ожидания! Нужно немедленно узнать положение дел на поле боя! Едем на передний край! — воскликнул барон с горячностью, свойственной его натуре, обращаясь ко мне так, словно бы я не соглашался с ним. Его лицо, иссеченное морщинами, напряглось от нетерпения.

И с этими словами Томаш Моймирович пришпорил коня, направив его прямиком к редутам, преграждающим путь в долину, на которых были размещены артиллерийские батареи. По 8 шестифунтовых орудий с каждой стороны от дороги с флангов стреляли по французам, пытавшимся прорваться в долину, а посередине дорога была перекопана, и поперек нее возведен земляной вал, с которого били еще 8 пушек. Между этими тремя редутами стояла моравская пехота, выстроенная в несколько рядов и непрерывно стреляющая по противнику из ружей. Задние заряжали, подавая заряженные ружья вперед, а передние целились и стреляли, отдавая после выстрелов разряженные ружья назад для перезарядки. При этом, наверху на скалах засели самые лучшие моравские застрельщики, вооруженные штуцерами, которые били по врагам далеко и прицельно.

Барон Томаш помчался вперед, и я едва успевал за ним, пришпоривая своего Черныша. Звуки битвы становились все громче, и, казалось, что сама природа замирала в ожидании тишины после каждого нового грохота. Но, тишины не только не наступало, а канонада лишь усиливалась по мере того, как сражение разгоралось. И старые деревья, окружавшие долину, молча наблюдали за человеческими страстями, которые разворачивались перед ними.

Когда мы достигли редутов, вокруг нас раздавались выстрелы наших пушек, взрывы ядер артиллерии противника, крики раненых, ружейные залпы и свист пуль. Артиллерия гремела, как будто сама земля возмущалась от страха и ярости. Зимнее солнце, поднявшееся уже на ясное морозное небо достаточно высоко, освещало битву. И его холодные лучи пробивались сквозь дым, стелющийся над полем боя, падая на лица солдат, искаженные болью и яростью. И в этой суматохе трудно было сразу разобраться, где находится командование. Впрочем, на центральной батарее молодой эрцгерцог Фердинанд, который руководил моравскими войсками с присущим ему энтузиазмом и храбростью, сам встретил нас.

Он сразу обрадовался нашему приезду и тут же повел меня и барона на свой наблюдательный пункт, размещенный наверху старинной сторожевой башни, стоящей справа от дороги в паре сотен шагов за линией обороны. Оттуда с высоты дозорной площадки было отлично видно даже без зрительной трубы, что все пространство на дороге и вокруг нее у входа в долину перед редутами защитников уже было усеяно трупами французских пехотинцев. Но враги, не снижая напора, упорно пытались наступать волна за волной. А за спинами французских солдат, над их головами, по моравским редутам тоже летели ядра, которые выстреливали французские пушки, которые супостаты подтащили в ночи, используя конную тягу.

Увидев поле боя с верхней площадки башни, я почувствовал, как сердце забилось быстрее. Война вновь показывала мне свой хищный оскал. Крики людей сливались с гремящими залпами орудий и с грохотом разрывов, создавая жуткую симфонию войны, которая навсегда останется в памяти каждого из тех, кто переживет сражение. Битва за Здешовскую долину только начиналась, и никто не знал, чем она закончится. Но одно было ясно: в этот день каждый из солдат должен был или стать героем, или уйти в небытие.

Два пехотных полка, переданные штабом обороны Здешова под командование эрцгерцога Фердинанда, пока вполне успешно сдерживали натиск двух французских пехотных полков, которые не могли развернуться в достаточно узком пространстве «бутылочного горлышка» входа в долину. И потому они пытались атаковать колоннами. Причем, каждая следующая волна атаки должна была продираться через все большее количество павших. Но, французы не сбавляли темпа, наступая прямо по своим же покойникам. Пехотные атаки накатывались на моравские редуты, словно волны на скалистый берег, разбиваясь и откатываясь обратно, чтобы снова и снова продолжить попытки взять укрепления штурмом.

— Смотрите! — воскликнул эрцгерцог, указывая на линию фронта, где французские войска очередной синей волной своих пехотных шинелей надвигались на защитников долины, — Они не могут пройти! Мы успешно сдерживаем их! И мы постараемся удержать их любой ценой!

Наблюдая за боем, я видел, что потери несут не только атакующие, но и защитники редутов. Моравские солдаты тоже падали, сраженные пулями и осколками от разрывов пушечных ядер. Ряды защитников постепенно редели от вражеского огня. И я чувствовал, как сердце мое сжимается от тревоги. Каждый выстрел и каждый взрыв отзывались в моей душе, напоминая о том, что война уносит жизни и калечит людей.

— Я хочу знать, каковы наши потери! — воскликнул барон Томаш, который видел то же самое, что и я, и точно так же переживал происходящее на наших глазах. Мы оба в тот момент понимали, что моравские солдаты были готовы сражаться, но мы не знали, готовы ли эти бойцы стоять насмерть? Не побегут ли они, когда потери среди них станут критическими? Сражение продолжалось, и в каждом его мгновении, наполненном драматизмом, я ощущал, как история прямо здесь и сейчас пишется кровью, а не чернилами.

— Наши потери пока вполне приемлемые. И я надеюсь, что пехотинцы у Мюрата закончатся гораздо раньше, чем у меня. Сейчас соотношение убитых и раненых совсем не в пользу французов. Мы громим их, — сказал эрцгерцог с гордостью в голосе.

В глазах барона Томаша мелькнуло сомнение, и он вновь воскликнул:

— Одной лишь обороной мы не победим! Нужно контратаковать французов! Время не ждет, эрцгерцог! Мы должны действовать немедленно! Я знаю, что у вас имеется кавалерия. Так киньте ее в бой!

Несмотря на всю горячность немолодого барона, я понимал, что в чем-то он прав. В этом хаосе боя, среди грома пушек и треска ружейных выстрелов, нельзя было потерять инициативу. Моравские войска хорошо держались в обороне. Но, пока инициатива была все-таки в руках у противника, который не переставал атаковать, несмотря на свои серьезные потери.

— Не торопитесь, барон. Да, у меня в резерве находятся две тысячи всадников, — сказал эрцгерцог, указывая в направлении ближайшего крестьянского заснеженного поля, на котором встал лагерем кавалерийский полк, который уже пополнился кавалеристами окрестных баронов, собравшихся в Здешове, — но, я не собираюсь бросать их в бой прямо сейчас. Не вижу смысла, пока наша пехота держится хорошо. Вот если французы где-то начнут прорываться — тогда другое дело!

— А вы что думаете, князь Андрей? — спросил меня барон Томаш.

И я ответил:

— Видимо, маршал Мюрат рассчитывает, что пехотные атаки и огонь артиллерии постепенно ослабят защитников долины и сточат силы нашей пехоты. Похоже, что ради этого он и не считается сейчас с потерями, выжидая подходящий момент, когда сможет обрушиться на нас всеми силами, бросив в решительную атаку туда, где наметится прорыв, свою кавалерию.

— Да, князь Андрей, — произнес барон Томаш, его голос звучал с нарастающим волнением, — но если мы будем только ждать, то можем потерять не только инициативу, но и саму возможность победы. Мы должны действовать, пока у нас есть шанс! Каждый миг промедления может обернуться катастрофой!

Эрцгерцог, скрестив руки на груди, задумчиво смотрел на поле боя, где вдалеке вырисовывались силуэты французских солдат, идущих в новую атаку. В его глазах отражалась решимость, но, одновременно, и тревога.

— Вы в чем-то правы, барон. Инициативу необходимо перехватить у врага, — наконец произнес он, — но в военном деле иногда нужно уметь потерпеть. Сейчас такой момент, когда необходимо набраться терпения.

И я поддержал эрцгерцога:

— Мы не можем позволить себе слепую ярость. У нас не так много сил. И потому каждый приказ войскам должен быть тщательно обдуман и взвешен. И, если говорить о контратаке, то мы должны начать ее лишь тогда, когда почувствуем слабину у врага.

Молодой эрцгерцог одобрительно посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел понимание, когда он сказал:

— Я согласен с вами, князь Андрей. Сейчас нужно уподобиться затаившемуся хищнику, который ожидает своего часа, чтобы напасть из засады. И потому мы должны использовать нашу кавалерию, как ударный кулак, а не как расходный материал.

Глава 22

Я, барон Томаш и эрцгерцог Фердинанд продолжали наблюдать с одинокой сторожевой башни за ходом сражения. Еще какое-то время бой продолжался в прежнем темпе. Зимний пейзаж вокруг нас был по-прежнему наполнен пороховым дымом и грохотом орудий. В тот момент всем казалось, что на поле боя держится устойчивое равновесие. Но, я не мог избавиться от ощущения, что роковые события скоро начнутся.

Оба пехотных полка защитников Здешовской долины крепко держались, отражая натиск французов с помощью огня трех артиллерийских батарей, хорошо налаженной системы перезаряжания ружей и достаточно меткой стрельбы. Из-за всего этого французы по-прежнему несли большие потери и никак не могли организовать штыковую атаку, которая позволила бы им опрокинуть обороняющихся и захватить хотя бы один из трех редутов. И, вроде бы, ничто не предвещало беды, но, она все-таки случилась.

Наши солдаты тоже несли потери, и французы, словно вода, пробивались сквозь любые трещины в обороне, находя новые пути для своих атак. С правого фланга перед батарейным редутом и чуть в стороне от него, ближе к горному склону, лежали большие валуны, которые не успели убрать перед боем. И французские пехотинцы во время атак постепенно накапливались за этими камнями. Заметив это через подзорную трубу, я почувствовал, как напряжение в воздухе возросло. Как будто сама земля затаила дыхание, ожидая, что же произойдет дальше.

Расстояние, отделяющее эту группу неприятельской пехоты, накопившейся за камнями, от нашей батареи, стреляющей с правого фланга, было небольшим. Потому, когда за валунами скопилось достаточное количество пехотинцев в синих шинелях, не менее взвода, какой-то французский лейтенант, подняв над головой свою саблю, повел их в стремительную атаку. Враги рванулись вперед, несмотря на огонь защитников редута. Я видел, как пули пробивали их строй, как французские пехотинцы падали, но их порыв не останавливался. Это была атака отчаяния, и в ней имелась своя жестокая красота на грани безумия и героизма. Усилия врагов увенчались успехом. Они успели прорваться под огнем, завязав рукопашную схватку за наш правый редут.

Роковую роль сыграло то обстоятельство, что эти редуты укреплялись в большой спешке на месте развалин каких-то старинных оборонительных сооружений, которые когда-то преграждали вход в Здешовскую долину. И потому ров, прокопанный ополченцами в мерзлой земле, не был достаточно глубоким, а земляной вал, опирающийся на камни древних руин, не отличался высотой. К тому же, с тыльной стороны строители оставили земляную перемычку, проходящую через ров, вроде моста. И этот земляной мостик проходил сквозь достаточно широкую прореху в самом валу, через которую на телегах на редут подвозили боеприпасы и эвакуировали раненых. Потому французы, достигнув рва, воспользовались «слепой зоной» нашей артиллерии, оббежав прямо по этому рву укрепление по дуге и ворвавшись внутрь с той самой стороны, откуда защитникам поступало снабжение. Внезапно французы выскочили из рва там, где их нападения не ожидали.

Это была не просто ошибка, а результат непредусмотрительности, проявленной при строительстве редута, отчего линия снабжения не имела достаточной защиты. Возможно, конечно, что причина подобного разгильдяйства крылась в той спешке, в которой укрепление возводилось на месте старинного оборонительного сооружения, разрушенного еще в Тридцатилетнюю войну. И эта недоработка стала роковой для защитников. Правда, в начале сражения с той стороны, откуда к редуту подходила дорога, стояла цепь солдат прикрытия, но, к этому моменту эти стрелки, находившиеся на открытом месте с внешней стороны земляного вала, уже большей частью полегли от ядер вражеской артиллерии.

Французские орудия били навесным огнем, попадая почему-то наиболее часто не в сам редут, а именно в тот участок местности, который находился прямо за ним, отчего боевое охранение земляного моста и понесло невосполнимый урон. Как бы там ни было, а французам удалось добиться успеха, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами и завязав бой уже внутри самого редута. А другие французские пехотинцы, увидев успех своих товарищей, тут же ринулись тем же путем на штурм, следом за передовым удачливым взводом. Среди хаоса и неразберихи, когда неожиданная атака французов сломала налаженную оборону правофлангового редута, защитники вынужденно сбивались в плохо организованные группы, отбиваясь от врагов отдельно друг от друга уже возле самых пушек.

Внутри правофлангового укрепления быстро начиналась паника. Офицеры, командовавшие обороной батареи и не ожидавшие такого коварного удара, пытались организовать отпор противнику, но их действия были хаотичными. А французские пехотинцы, словно голодные волки, почувствовавшие запах крови, действовали с безжалостной точностью, напирая всеми силами, чтобы захватить редут вместе с нашей артиллерией. Воспользовавшись замешательством защитников, они усиливали натиск.

Ситуация развивалась слишком быстро, и барон Томаш, который наблюдал все происходящее вместе со мной и с эрцгерцогом, воскликнул:

— Мы должны немедленно остановить этот прорыв! Прикажите вводить в бой резервы немедленно, эрцгерцог! Если ваша кавалерия прямо сейчас не ринется в контратаку, то мы потеряем не только эту позицию, но и всю линию обороны!

Взгляд барона Томаша, обычно наполненный уверенностью, сейчас выражал тревогу. Он, как человек, прошедший через множество сражений и избранный вожаком мятежных баронов не просто так, а за свои заслуги, понимал: если враг прорвется, то это станет началом конца обороны всей Здешовской долины. В этот момент в каменное зубчатое ограждение дозорной площадки башни, где мы стояли, ударило вражеское ядро. Сломав один из каменных зубцов, оно отлетело рикошетом, взорвавшись внизу. К счастью, никого из нас не задело осколками битого кирпича и штукатурки, полетевшими во все стороны, но мы все инстинктивно пригнулись, а эрцгерцог Фердинанд, склонился к нам и сказал:

— Здесь становится опасно! Скорее вниз, господа! Назрела необходимость командовать боем на месте!

Если все это время, наблюдая сверху за тем, как разворачивается сражение на поле боя, мы чувствовали себя зрителями этого кровавого спектакля, то теперь предстояло самим окунуться в эту совсем не театральную атмосферу, в которой сражались и гибли люди обеих армий, противостоящих друг другу. Я почувствовал, как волнение охватывает меня, сознавая, что сам очень скоро окажусь в гуще битвы. Снова ударило. На этот раз ядро попало в стену башни. Но не пробило ее, а лишь обрушило кусок внутренней штукатурки напротив места попадания. Противник, видимо, заметив нас, начал вести целенаправленный огонь по наблюдательному пункту. Но, французским артиллеристам не дано было поразить столь желанную цель, какой всегда является командование противника, поскольку мы втроем уже быстро спускались с башни по крутой винтовой лестнице.

Внизу у входа в башню нас дожидались адъютанты и курьеры, которые тут же вскочили в седла и бросились передавать наши новые распоряжения в войска. И уже через несколько минут со стороны ближайшего крестьянского хутора, уже покинутого своими хозяевами, эвакуировавшимися в город, к нам на подмогу прискакал первый кавалерийский эскадрон из резерва эрцгерцога Фердинанда. И он сам со всей безрассудностью, свойственной молодости, лично возглавил контратаку против французов, прорвавшихся на правофланговую батарею.

Впрочем, я и сам повел себя не менее глупо, поскакав на своем Черныше рядом с эрцгерцогом в самую гущу свалки. И лишь барон Томаш, проявив выдержку, остался позади войск, как и подобает командующему. Уже приблизившись к редуту почти вплотную, я увидел, как среди хаоса боя моравские солдаты, стиснув зубы, сражаются за свою землю, за свои семьи, за свое будущее. Они не бежали, а бились до последнего в штыковом бою против французов, наседающих на них. И мы должны были сделать все возможное, чтобы помочь им отразить натиск неприятеля.

Я чувствовал, что мне необходимо объединить усилия с эрцгерцогом. И чутье не подвело меня, потому что в тот момент, когда в Фердинанда целился из ружья вражеский солдат, забравшийся на земляной вал, я вовремя заметил его и умудрился выстрелить из пистолета точно, сразив супостата. И подобным же образом я спасал Фердинанда в этом бою еще пару раз. Я пристрелил еще одного французского пехотинца, который наставил ствол на молодого эрцгерцога, а потом саблей срубил злодея в синей шинели, который бросился со штыком к его лошади. Но и Фердинанд тоже не оставался в долгу, убивая врагов, которые целились в меня.

Взрывы, выстрелы, звон металла, боевые кличи, выкрики команд и стоны раненых раздавались вокруг меня, словно звуки ада и предвестники смерти. И я, наседая конем на французских солдат, сжимая в руке окровавленную саблю, рубил супостатов, шокированных нашей внезапной кавалерийской контратакой. Кровь брызгала вокруг меня, будто сама земля, покрытая снегом, требовала кровавых жертв. Сквозь пороховой дым я все-таки видел, что солдаты, защищавшие редут, заметив наш эскадрон, прискакавший на помощь, воспряли духом и сражаются с новыми силами. Мы с эрцгерцогом вовремя вмешались в происходящее, чтобы не дать врагу захватить наш редут. Я чувствовал прилив надежды, когда видел, как наши солдаты, несмотря на усталость и страх, вновь поднимали свои штыки навстречу французам, готовые сражаться до последнего и проявляя завидную стойкость в обороне.

В глазах моравских пехотинцев я видел решимость не меньшую, чем у французских солдат, отмечая про себя, что даже в самых мрачных обстоятельствах человеческий дух способен на величие. И величие момента состояло в том, что моравские бойцы были готовы погибнуть на этом самом месте, но защищать свою землю до последнего вздоха. Воодушевившись при нашем появлении, моравская пехота усилила натиск. А французы, штурмующие редут, оказались в замешательстве, попав между нашей пехотой и конницей, словно между молотом и наковальней. И в воздухе повис запах их страха и крови. Защитники редута брали верх в этой схватке, и последние надежды французов на быстрый успех таяли. Еще немного, и противники начали отступать, оставляя за собой трупы своих боевых товарищей. А земля, пропитанная кровью, стала свидетелем еще одной трагедии, где доблесть и ужас переплелись в танце смерти.

Сквозь пороховой дым, окутавший меня, раздавались радостные кличи моравских воинов. Это защитники, собравшись в единое целое, теснили французов штыками, готовясь к последнему броску, чтобы вышибить супостатов за пределы редута. И в этот момент каждый из них чувствовал рядом своих товарищей, вставших плечом к плечу, словно все они вместе сделались единым организмом, движущимся к общей цели в едином порыве против врагов, четко выполняя приказы командиров. И, несмотря на весь ужас происходящего кровопускания, в глазах каждого солдата сверкали искры решительности.

Эрцгерцог Фердинанд пришпорил коня. Выметнувшись вперед, он высоко поднял в руке саблю, с которой капала вражеская кровь. Всем своим видом он призывал солдат к победе. Его смелость привлекала внимание врагов. Французские стрелки стреляли в него, но их пули каким-то чудом проносились мимо.

— За Великую Моравию! — закричал молодой эрцгерцог, призывая моравских солдат к последнему натиску.

И они, поддержав этот боевой клич сотней глоток, рванулись вперед на последнюю группу французов, все еще не желающих отступать с редута. И через какие-то секунды все уже было кончено. А фигуры в синих мундирах упали на снег, пронзенные штыками.

В этот момент в поле зрения показались и другие наши эскадроны, высланные из резерва на помощь правофланговому редуту. Но, схватка за это укрепление уже закончилась в нашу пользу. Редут удалось отстоять, а противник был отброшен на исходные рубежи.

Пока мы бились на правом фланге, центральный и левофланговый редуты успешно отбивали атаки французской пехоты. И противник понес весьма существенные потери, вновь безрезультатно откатившись назад. Эту часть сражения нам удалось выиграть. Но до настоящей победы было еще очень далеко. Ведь битва за Здешовскую долину только начиналась.

Когда мы с эрцгерцогом выехали обратно с передовой позиции, я чувствовал себя полностью вымотанным, хоть и не получил в этом бою ранений. Но, раненых вокруг нас находилось очень много. Их перевязывали и отвозили на телегах в сторону города, где оказывали медицинскую помощь уже не только в госпитале при монастыре Моравских братьев, но и в других лазаретах, организованных по всему Здешову. Разумеется, качество этой помощи оставляло желать много лучшего, но я подумал, что все-таки лучше примитивная медпомощь, чем вовсе без нее. Впрочем, я не оставлял мысль о том, чтобы организовать настоящую военно-медицинскую службу.

Глава 23

Опасность немедленного прорыва французов в Здешовскую долину миновала. И мы с бароном Томашом Моймировичем предоставили молодому эрцгерцогу Фердинанду командовать самому на переднем крае и дальше. Согласовав выделение оперативного конного резерва для подавления вражеских прорывов, мы продолжили свою инспекцию, отъехав ко второй линии обороны. Ее под руководством военных инженеров строили мобилизованные крестьяне, используя руины каких-то старинных укреплений, располагавшихся с двух сторон от дороги.

По мере того как мы приближались ко второй оборонительной линии, звуки боя, продолжавшегося у входа в долину, отдалялись. А запах порохового дыма в воздухе сменился запахами еды, которую повар из ополченцев готовил на костре возле дороги в большом медном котле, подвешенном на цепях к высокой треноге. Вокруг раздавались голоса, полные усталости и надежды, а в глазах людей читалось нечто большее, чем просто страх перед врагом. Это была некая общая судьба, объединяющая их в едином порыве защищать свою землю. И в этом благородном порыве простых ополченцев я чувствовал новую силу, способную изменить течение истории, развертывающееся перед моими глазами на фоне происходящих событий.

Барон Томаш, заметив, как один из немолодых крестьян с трудом поднимает тяжелый камень, придержал своего коня. Проявив сочувствие к крестьянину, барон сказал ему, чтобы поднимал осторожнее, иначе можно надорваться. На что крестьянин, все-таки благополучно положив свою ношу в телегу, стоящую рядом, в которую и другие крестьяне собирали среди руин подобные камни, необходимые для строительства оборонительных сооружений, глядя на нас, произнес:

— Господа, мы не просто строим оборонительный вал. Мы создаем защиту для наших детей. И потому трудимся изо всех сил.

Эти простые слова, полные глубинного смысла, зацепили меня за живое. Я не мог не заметить, как в глазах крестьян отражалась решимость. Каждый из них осознавал, что от их усилий зависит не только успех военной кампании, но и судьба родных земель. Я невольно задумался о том, что в каждом камне, который возводили эти люди, заключена не только физическая защита, но и их надежда на мирную жизнь, на возможность жить и трудиться без страха, что французы поработят их. Мы с бароном продолжили путь, и вскоре остановились, чтобы осмотреть укрепления. Перед нами открылась с небольшого пригорка вся панорама второй линии обороны. Военные инженеры с сосредоточенными лицами рассматривали чертежи укреплений, делая какие-то пометки простыми карандашами и, одновременно, давая указания рабочим. А ополченцы, сменяя друг друга, занимались не только строительством, но и охраной.

— Как же быстро меняется этот мир, — произнес я, оглядываясь на барона, и он кивнул мне.

Мы оба понимали, что война — это не только сражения и победы, но и человеческие судьбы, переплетенные в единую ткань истории. И в этом контексте каждый из нас, от высокопоставленных командиров до простых крестьян, играл свою роль. И в сердце каждого из нас, несмотря на тяготы и опасности, горел огонь надежды на победу. Надежды на то, что после всех испытаний, победив врагов, мы сможем вернуться к мирной жизни. Любой крестьянин из ополчения надеялся пережить страшное военное время и вернуться к себе домой. А пока он защищал тех, кого любил. И мечты о возвращении к привычному укладу повседневных дел, как маленькие искры, согревали этих людей в холодный зимний день изнутри, напоминая о том, что даже в самые мрачные времена человеческий дух способен обратиться к свету надежды на лучшее. И в этом была сила народа, которая могла противостоять даже самым опасным врагам.

— Да у вас тут на каждом шагу когда-то стояли крепости, — сказал я барону, указав на развалины, когда наши кони поравнялись.

И барон Томаш произнес с гордостью в голосе:

— Так и есть, князь Андрей. Здешовская долина когда-то считалась неприступной. Враги атаковали и осаждали ее много раз. Турки, венгры, поляки и немцы часто пытались подчинить наш моравский народ своей воле. В гуситских войнах мы выстояли против крестоносцев, которых посылал папа из Рима. Даже когда трон заняли Габсбурги, мы продолжали игнорировать их власть, не подчиняясь им до конца. И потому любой горожанин Здешова до сих пор воспринимает Габсбургов, как врагов, радуясь смерти императора Франца. За многие века на этой земле происходило множество сражений. Бывало, что неприятелю все-таки удавалось захватить долину. Так были разрушены врагами эти замки, руины которых перед вами. Но, ни один раз никто не смог завоевать сам город Здешов. И наш город всегда побеждал, освобождая долину от врагов, в конце концов. Какой бы долгой осада ни была, предки нынешних горожан всегда выдерживали ее с честью, даже если им приходилось есть крыс и трупы людей, как было в Тридцатилетнюю войну, после которой пришла чума и настала разруха. Многие тогда умерли, население города уменьшилось в семь раз. И с тех пор замки никто не восстанавливал.

— Это просто какое-то удивительное место! Даже не знал, что у Здешова настолько славная история! — воскликнул я вполне искренне, и пожилой барон улыбнулся мне.

— Да, князь Андрей, — продолжал барон Томаш, и мне показалось, что его голос наполнился ностальгией, — история нашего края полна славы и горечи. Эти развалины — не просто камни, это памятники стойкости и мужества. Каждый из них хранит в себе память о тех, кто погиб, сражаясь за свою землю, за свою свободу.

Он указал на одну из старинных башен, покосившуюся на одну сторону, словно старый, уставший от времени, но все еще гордый великан.

— Посмотрите на эту башню. От нее осталось лишь покосившееся основание. А когда-то она была очень высокой и величественной, и принадлежала моим предкам. Эта башня видела многие битвы. Здесь, в тени этих стен, окружавших когда-то эту башню, от которых сейчас остались одни развалины, мои предки собирались, чтобы обсудить планы обороны. Здесь звучали клятвы воинов о верности и отваге. И даже когда враги стояли у ворот, мои предки не теряли надежды.

Слушая барона, я вспомнил о собственных предках, о тех, кто тоже сражался, но в других краях, на русских просторах, и почувствовал, как в груди закололо.

А барон Томаш продолжал говорить, и его взгляд сделался задумчивым:

— Знаете, князь, многие считают меня старомодным, но я вижу, что сейчас наступило такое время, когда многие владетельные особы забывают о своем предназначении защищать свой собственный народ, предпочитая сражаться не с оружием в руке, а с гусиным пером, измазанным в чернилах. Эти господа от слишком сытой жизни променяли свое природное предназначение быть воином и защитником людей на занятия крючкотворством. Я понимаю, что времена изменились, и теперь многие битвы ведутся не только на полях сражений, а в словах и в идеях. Но лично я всегда защищаю нашу моравскую культуру и нашу историю, пытаюсь донести до молодежи важность памяти о славных временах. И, конечно, в сердце моем всегда живет тот славный боевой дух наших предков, готовых сражаться за свободу своего народа, не щадя собственной жизни.

Его слова отозвались во мне, и я почувствовал справедливость в его доводах, как и то, что память о героическом прошлом очень важна для будущих поколений. И я теперь гораздо лучше понимал внутреннюю мотивацию этого патриотически настроенного человека, который поначалу показался мне неуравновешенным ретроградом, жаждавшим лишь личной мести.

— Но, неужели вы не пытались восстановить эти замки еще до всей этой войны с Наполеоном? Разве не стоило вернуть им былое величие? — спросил я, указывая на разрушенные стены и башни.

Барон усмехнулся, и мне показалось, что его глаза блеснули мудростью, когда он проговорил:

— Восстановить можно стены, но дух прошедших веков нельзя вернуть. Эти руины — символ нашей стойкости. Они напоминают нам о том, что пережили предки, и о том, что не следует забывать. Возможно, лучше оставить руины такими, какими они есть, чтобы будущие поколения могли учиться на прежних ошибках и победах.

Мы продолжали ехать в сторону города, и я чувствовал, как зимний пейзаж Здешовской долины, расширявшейся вокруг нас, наполняется для меня новым смыслом. Каждое дерево в перелесках, покрывающих склоны за крестьянскими полями, каждая заснеженная вершина гор, величественно обрамляющих пространство долины, казались мне теперь свидетелями славной истории, которую местные жители не имели права забывать.

Барон, углубившись в свои мысли, вдруг произнес:

— Вы не поверите, князь, но в Здешовской долине сама земля словно говорит с нами, с теми, кто вырос в этих местах. Каждый холм, каждый ручей может поведать свои тайны тому, кто умеет слушать. А слушать умеет лишь тот, чья кровь предков смешивалась с этой землей, по которой мы сейчас едем. И потому я люблю иногда остаться в одиночестве в каком-нибудь из укромных уголков этой долины, чтобы послушать, о чем поведают мне вода или ветер.

Его слова звучали так, словно он сам был частью этого древнего ландшафта, вроде какого-нибудь сказочного хранителя-волшебника. Но я уже знал, что Томаш Моймирович был не просто местным аристократом, а, действительно, самым настоящим хранителем традиционных ценностей местной истории. И его слова резонировали в моем сердце, не вызывая особого удивления, поскольку я уже понял, что барон просто очень любил свой родной край.

Мы проехали мимо небольшого селения, где крестьяне, закутанные в теплые одежды, выгоняли свою скотину из хлевов, готовясь к эвакуации. Их лица были суровыми, но в глазах читалась стойкость, и я понимал, что они будут сражаться за свою землю со всей решимостью, как когда-то сражались их предки. Я ощутил, как в груди закипает гордость за этот славянский народ, который, несмотря на все испытания, продолжал стоять на своей земле с достоинством, даже под натиском французских завоевателей.

— Надеюсь, теперь вы понимаете, князь, почему мы выбрали для возрождения Великой Моравии именно это место? Это наше возвращение к корням. И каждый шаг, который мы сейчас делаем для восстановления исторической справедливости, приближает нас к тем основам, которые в других моравских городах давно предпочли забыть. Многие забыли о славном прошлом нашего края, о битвах и победах, о том, как местные славяне сражались за свою свободу, даже когда надежда казалась потерянной. Но мы помним! — глаза барона сверкали, когда он говорил.

Я кивнул, осознавая, что мое трудное путешествие в Здешов представляло собой не только физическим преодолением, но и духовное. Место было явно необыкновенное: самая настоящая колыбель моравской цивилизации. И я обрел в этом месте нечто большее, чем просто знание о древних битвах, которым поделился со мной пожилой барон. Я ощущал, что прикоснулся к настоящему месту силы, хранящему историю моравского народа, который, несмотря на все испытания, продолжал отстаивать право жить на своей земле с гордостью за славные традиции предков.

Зимний ветер, пронизывая нас своим холодным дыханием, шелестел в кронах деревьев, стоящих вдоль дороги, словно шептал древние заклинания, напоминая о том, что мы не одни. Позади по-прежнему громыхала канонада, а навстречу нам ехали телеги с боеприпасами из городских арсеналов, которые доставлялись на передний край. Еще со стороны Здешова шли подкрепления. Новые роты ландштурма, сформированные в городе майором Леонардом Моравским, маршировали на другой конец долины в сторону передней линии оборонительных редутов, где до сих пор гремел бой. И солдаты, одетые в серые шинели, рассматривали нас с бароном Томашом во все глаза, а офицеры отдавали нам честь.

Вскоре впереди уже отчетливо виднелись очертания Здешова, поднимающегося в конце долины обширными уступами своих террас. Нижний город, защищенный старинной каменной стеной высотой в два человеческих роста, перерезал этот сужающийся край долины от одной горы до другой. И стена, возведенная поперек дороги, с обеих сторон упиралась в скалы своими концами. Маленькие стрелковые башенки торчали по всей стене. А на скалах по флангам стояли высокие сторожевые башни. Но самые массивные оборонительные сооружения находились справа и слева от главных ворот.

То были два настоящих орудийных форта круглой формы в плане, напоминающие подобные сооружения в Кронштадте или в Севастополе. Но здесь это были не морские батареи береговой обороны, а наземные, построенные для обороны города, внутри которых находились многочисленные пушки, предназначение которых состояло в том, чтобы бить из амбразур по врагам прямой наводкой. И, помимо них, наверху этих фортов, похожих на огромные приземистые башни, стояли дальнобойные орудия с удлиненными стволами, предназначенные для настильной стрельбы по противнику, если он все-таки займет долину и организует осаду.

За Нижним городом, раскинувшимся за стеной, начинался в самом конце долины Верхний город, построенный на высоких обширных террасах, каждая из которых, поднимаясь уступом по склону горы, вместо оборонительных стен имела отвесный обрыв, который врагам преодолеть было бы очень трудно, поскольку вся дорога полностью простреливалась сверху. И, разумеется, венцом всей городской архитектуры выглядел замок Здешов-Козел, возвышающийся над городом своими башнями, стоящими на перевале между двух гор, словно исполинская королевская корона с зубцами. Во всяком случае, подсвеченный солнцем, замок производил именно такое впечатление. И за ним, разумеется, тоже скрывалась собственная славная история, о которой говорил мне барон Томаш. Глядя на всю эту величественную средневековую архитектуру, я думал о том, что здесь меня ждут не только новые приключения, но и новые испытания, которые вскоре проверят на прочность силу моего духа.

Глава 24

После первой неудачной попытки войти в Здешовскую долину, французы пока решили отступить. Понеся тяжелые потери в пехоте и не добившись существенного истощения сил защитников, маршал Мюрат не рискнул послать на верную смерть свою конницу. Но, его войска надежно блокировали выход из долины, установив настоящую блокаду с запада, со стороны соседнего города Вестина. Французы ждали подкреплений и надеялись повторить штурм с более благоприятным исходом для себя.

Маршал Мюрат считал, что его решение не рисковать конницей было достаточно мудрым. Он понимал, что каждый его кавалерист — это не просто какой-то занюханный пехотинец, а часть великой французской мечты о победе над другими армиями Европы. Ведь каждый французский мальчишка, конечно же, мечтает стать именно бравым кавалеристом! Даже сам Мюрат всегда мечтал о воинской славе лихого всадника, вполне достигнув ее. Но, теперь эта слава, которую он завоевал, служа Наполеону, казалось, снова ускользала от него, рассеиваясь, словно дым костра под холодным ветром на биваке в морозный зимний день. Когда офицеры доложили маршалу о количестве потерь, ему не захотелось повторять ошибку, которая могла стоить ему уже не только тысяч пехотинцев, павших в безуспешной попытке прорваться в злополучную долину, но и его собственной репутации удачливого военачальника, близкого к самому Бонапарту. И Мюрат не собирался терять авторитет в глазах императора всех французов. Запросив помощь, он, на этот раз, предпочел выждать.

Французские войска, вынужденно вставшие у входа в Здешовскую долину, поскольку не смогли прорваться в нее с первой попытки, занимались тем, что строили оборонительные сооружения, оборудуя дополнительные позиции для артиллерии, которую постепенно подвозили из трофеев, взятых французской армией после побед при Ульме и Аустерлице. Французские солдаты вынужденно ждали подкреплений, которые должны были помочь изменить ход событий. А офицеры в штабе маршала Мюрата обсуждали, как будет выглядеть новый штурм и какие тактические приемы они смогут применить, чтобы все-таки занять непокорную долину, в которой засели большие силы австрийского ландштурма. Но, в штабных разговорах слышались и нотки сомнений: а что, если снова ничего не получится? И потому каждый час ожидания был пропитан для офицеров Мюрата неуверенностью в успехе.

О настроениях в стане неприятеля разведчики регулярно сообщали графу Йозефу. Отправляя сообщения с почтовыми голубями, агенты графа докладывали, что в рядах французов после сражения в узости «бутылочного горлышка» боевой настрой сменился неуверенностью и тревогой. И каждый французский солдат, вернувшийся с поля боя после поражения в попытке прорваться в Здешовскую долину, не только нес в себе эту неуверенность в собственных силах, но и распространял ее среди товарищей по оружию. Уставшие от долгих маршей и непрекращающихся сражений, французы искали утешение в объятьях обозных маркитанток и горожанок оккупированного Вестина. Но, покоя на душе у солдат маршала Мюрата не было. И даже плотские утехи не помогали избавиться от уныния.

Ведь им, завоевателям, уже казалось, что эта очередная война выиграна и закончена. Еще совсем недавно в лагерях французских солдат, среди смеха и песен, раздавались разговоры о том, как они были вознаграждены Фортуной прекрасной победой. Они тогда думали только о том, что им надоело быть частью этой войны в далеких краях, вспоминая о своих семьях, о матерях, которые ждут их возвращения, и о девушках, которые пообещали им верность в далекой Франции. И в их сердцах разгоралось желание поскорее вернуться домой с вестями о победе и славе, чтобы оправдать надежды тех, кто их ждал. Почувствовав победный кураж, французы уже расслабились и никак не ожидали, что боевые действия против австрийцев, засевших в горной долине, придется возобновлять с новой силой, и что война затянется на неопределенный срок.

В это время в лагере защитников долины все понимали, что нужно подготавливаться к новому нападению. Чувствуя свою силу и единство, моравские ополченцы тщательно готовились к неприятельскому штурму. Их дух был высок, и каждый из них отлично понимал, что эта долина с ее полями, холмами и маленькими речками, была не просто географической точкой, а их родным домом. Они знали, что каждый день, проведенный в ожидании неприятельской атаки, приближает их к решающему моменту, когда им придется отстоять свои права на эту землю в новом сражении против французов. Потому каждый из ополченцев, призванный из жителей этих мест, понимал, что родной край стоит на пороге великого испытания.

Но, несмотря на все тревоги, в воздухе Здешовской долины все-таки витала надежда. Ведь ходили слухи, что Россия обязательно поможет, прислав свои войска. Не даром же рядом с главными людьми новой моравской власти присутствует русский князь Андрей? И люди шептались о том, что он настоящий герой, имеющий влияние не только на Кутузова, но и на русского императора Александра.

Кроме того, ополченцы верили в своих командиров. Граф Йозеф и барон Томаш представлялись им умудренными людьми с огненными взорами, твердыми руками и со стальной волей, но со справедливостью в сердцах. Новые правители, казалось, отлично осознавали, что нужно укреплять не только стены оборонительных сооружений, но дух народа и взаимопомощь всех людей, независимо от сословий. И жители города Здешов одобряли действия своей новой власти. Они хорошо понимали, что именно это сплочение в едином порыве отстоять свою землю, может стать решающим фактором, когда придется сражаться плечом к плечу против французов, если они все-таки захватят долину, встав осадой под городскими стенами.

Моравские полки остались на прежних позициях, пополняемые свежими силами посредством регулярной ротации, которую я посоветовал наладить графу Йозефу, как только мы с бароном Томашом вернулись в штаб обороны. И я заметил, что к моим советам прислушивались все больше. К тому же, как выяснилось, бесшабашным порывом помочь эрцгерцогу Фердинанду в недавней контратаке против прорвавшихся французов, я упрочил свою репутацию героического русского князя. Тем более, что барон Томаш сразу же рассказал об этом происшествии на правофланговом редуте всем штабным.

После той памятной контратаки, где я пришел на помощь эрцгерцогу Фердинанду, отношение ко мне заметно улучшилось. Местные офицеры теперь окончательно воспринимали меня за своего и даже сами стали обращаться ко мне за советом. А штабные разговоры часто крутились вокруг моих предложений. Я видел, как мои идеи о более гибкой обороне начинают воплощаться в жизнь. И мое влияние в штабе обороны Здешова становилось все ощутимее.

Граф Йозеф, человек рассудительный и опытный, не только принял мое предложение о ротации войск, но и стал регулярно запрашивать мой совет в важнейших решениях. А барон Томаш после его откровений в нашей совместной поездке на передовую с инспекцией, стал относиться ко мне так, словно я его давний друг и соратник, всегда поддерживая мои инициативы и убеждая штабных в моей правоте. Он, словно бы, взял надо мной шефство, как более старший товарищ, отлично знающий местные реалии. Он теперь всегда был рядом в штабе, готовый по-дружески что-то посоветовать и предостеречь от ошибок.

Его опыт и знание местных условий часто помогали мне увидеть то, что я мог упустить. Вместе с Томашом Моймировичем мы составляли неплохую команду. И я верил, что наши совместные усилия помогут удержать позиции и одержать победу над французами. А его влияние на других офицеров было неоценимо, поскольку он обладал авторитетом самого непримиримого патриота Великой Моравии. Все знали, что он в любых ситуациях руководствовался именно чувствами патриотизма, не боясь противопоставлять свои патриотические доводы холодному военному расчету главнокомандующего графа Йозефа.

Меня радовало, что моравские полки, несмотря на все испытания, сохраняли боевой дух, а на позициях царила атмосфера уверенности. Я посоветовал графу Йозефу ввести эту систему, как только мы с бароном Томашем вернулись в штаб обороны. Регулярная ротация, которую утвердили по моему предложению, давала возможность отдохнуть уставшим солдатам, а свежие подкрепления, меняя бойцов переднего края, придавали обороне устойчивость. Офицеры теперь знали, что работа в тылу четко налажена, и их обеспечат не только боеприпасами и провизией, но и новой еженедельной сменой солдат, отдохнувших в городе. И от этого настроение на передовых позициях улучшалось у всех. Ведь отдохнувшим людям гораздо больше верилось в победу!

Мои предложения о создании военно-медицинской службы с возможностями не только оказании первой помощи прямо на поле боя, но и ускоренной эвакуации раненых в городские лазареты, тоже были приняты и уже воплощались в жизнь. Ради этого мне даже пришлось публично заявить, что, мол, обучался одно время медицине в юности у одного профессора в Петербурге, который уже умер. Но, несмотря на то, что такое занятие считалось неблагородным и плебейским, никто из руководителей моравского мятежа не только не осудил меня, но все они даже обрадовались, что среди высшей знати появился наконец-то человек, способный отличить настоящих лекарей от шарлатанов и упорядочить оказание медицинской помощи раненым.

И никто из первых лиц моравской хунты не удивился, когда я предложил наладить на системной основе военно-медицинскую службу, включающую в себя санитарные подразделения переднего края, транспортную службу эвакуации раненых, госпиталя и центры реабилитации для выздоравливающих. Сам главнокомандующий одобрил мое начинание и предоставил мне соответствующие полномочия, назначив не только своим военным советником, но и начальником военно-медицинской службы. И я чувствовал, что становлюсь неотъемлемой частью этого маленького военного мира нарождающейся Великой Моравии, где каждое решение самой настоящей военной диктатуры или хунты, возглавляемой графом Йозефом, могло повлиять на исход противостояния с французскими завоевателями.

Вечером, когда морозный закат окрасил небо над долиной в багряные тона, граф Йозеф пригласил офицеров на ужин в честь рождественского сочельника. И меня, разумеется, позвали в числе первых. Величественный зал небольшого дворца, отделанного в стиле барокко и принадлежащего семье Бройнеров-Энкровтов, встретил гостей зелеными еловыми ветвями, которыми декорировали стены, а также небольшими елочками по углам, украшенными настоящими красными яблоками, подвешенными на нитках. В воздухе витал характерный запах хвои. От натертых до блеска паркетных полов пахло воском, запах которого еще более усиливался от многочисленных свечей в люстрах и канделябрах, отражавшихся в больших зеркалах настоящими зеркальными коридорами, загадочно уводящими взгляд куда-то в глубины зазеркалья.

Помимо старших офицеров, на торжество были приглашены и представители самых знатных семейств Здешова из гражданских. Гости приходили друг за другом, наверное, целый час. Их встречал сам граф, чисто выбритый и облаченный в новенькую парадную военную форму, он раскланивался с посетителями. После чего каждого из них провожали слуги, усаживая на то место, которое предназначалось возле длинного стола именно ему. А на столе, несмотря на военное время и на блокаду, устроенную Здешовской долине французами, наблюдалось изобилие угощений. Изысканные блюда и напитки, фарфор, хрусталь и столовое серебро сообщали гостям не только о богатстве графа, но и о его щедрости.

Когда гости наконец-то собрались, граф, подняв бокал, начал свою речь. Он говорил не столько о Рождестве, сколько о чести, о славе и о том, что каждый из защитников Здешова — не просто солдат, а патриот своего народа, жаждущий скорейшего возрождения Великой Моравии. Граф отлично владел ораторским искусством. Его слова, полные страсти и убеждения, были подобраны таким образом, чтобы напоминать присутствующим о том, что война — это не только солдатские кровь и пот, но и дух, который объединяет людей в тылу в единое целое. И не только офицеры, но и каждый знатный горожанин из приглашенных на этот торжественный ужин, слушая главнокомандующего, ощущал, как в груди разгорается огонь, который способен растопить лед неуверенности.

— Друзья мои! Сегодня, в этот священный час, когда наступает Рождество Христово, мы должны помнить о том, что все мы — хранители чести и славы нашей древней земли. И очередная война — это не только кровь и боль для нас, но и повод сплотиться в единое целое, как в старые времена. Каждый из вас, кто присутствует здесь, — это не просто благородное имя в списке гостей, а часть Великой Моравии, которая рождается прямо сейчас в наших сердцах, наполняя их верой в победу! — говорил граф, и его голос звучал решительностью.

Я же, слушая его речь, искал глазами баронессу фон Шварценберг. Но, из ее семьи увидел только пожилую Радомилу, молодую Брониславу и совсем юную Иванку. Когда же я все-таки улучил момент, поинтересовавшись, где же Иржина, ее тетка Радомила сказала мне:

— Ей сейчас не до торжеств, князь. Она плохо себя чувствует. И Эльшбета тоже осталась дома, чтобы ухаживать за ней.

Глава 25

Старшие офицеры, одетые в парадные мундиры с золотыми эполетами, как и знатные горожане Здешова, приглашенные на праздничный ужин и разодетые в лучшие наряды, внимательно слушали главнокомандующего с замиранием сердца, и их глаза зажигались новыми надеждами. Заметив внимание на лицах глав самых почтенных городских семейств, граф продолжал:

— Мы должны помнить, что за каждым нашим шагом, сделанным в эти трудные дни во имя возрождения Великой Моравии, стоит славная история нашего народа. Наш Военный Совет, приняв решение взять в свои руки всю полноту власти после кончины императора Франца, чтобы избежать в стране хаоса перед лицом вторжения французов, хорошо понимает, что за каждым нашим решением скрываются последствия для судеб всех наших земляков. Мы сейчас не просто вожаки освободительного движения, а носители тяжелого креста ответственности за выбранный путь. И именно от нас, от тех, кто сегодня собрался здесь в канун Рождества, зависит, каким будет завтрашний день для всего нашего края.

Слова графа, полные страсти и убеждения, проникали в души присутствующих, наполняя их благородной решимостью бороться за свою землю и за свой народ. Каждый из приглашенных, слушая главнокомандующего, понимал, что легко не будет. Но, все они, казалось, были готовы к преодолению трудностей ради величия своей страны. Впрочем, это не мешало им налегать на вкусные угощения.

Свое слово сказал и барон Томаш, который сидел рядом со мной. Поднявшись с места с бокалом в руке, он произнес:

— Сейчас, когда эта торжественная ночь Рождества окутывает нас своим священным покровом, мы должны помнить, что в каждом человеческом сердце есть место для любви и надежды. И вы, дорогие мои земляки, все должны быть готовы не только к битвам с французами, но и к тому, чтобы вернуться к своим семьям и рассказать всем домочадцам, даже детям и старикам, о нашей идее, о том лучшем и справедливом мире, который мы собираемся созидать. Потому я поднимаю тост за нашу Великую Моравию!

Когда большие напольные часы, стоящие возле стены посередине зала, пробили полночь, граф снова поднял бокал и провозгласил:

— За Рождество, за победу над врагами и за тех, кого мы любим!

И в этот момент музыканты начали играть мелодию моравского гимна, в которой главную партию исполняли скрипки, а флейты вторили им. Все присутствующие встали, подняв бокалы, и их голоса слились в возгласах:

— За Рождество, за Великую Моравию, за победу!

После этого гости хором запели рождественские гимны. Я же смотрел на них, чувствуя их единство, которое отнюдь не было показной имитацией, а исходило от души у большинства из присутствующих. Правда, имелось и некоторое меньшинство, в лицах которых сквозило недовольство. Внимательно наблюдая за графиней Радомилой, я заметил, что она явно ухмылялась неодобрительно и подобные же гримасы присутствовали на лицах тех людей из ее окружения, которых я уже недавно встречал в ее особняке. Недовольными выглядели староста магистрата Зденек Войковиц, главный городской нотариус Иржи Сбигнев и глава купеческой гильдии Богуслав Гребеж. Эти трое, как мне показалось, смотрели на графа, на барона Томаша и на меня с презрением.

Возможно, графиня Радомила Краваржи, будучи закоренелой интриганкой, просто настроила этих людей соответствующим образом ради каких-то собственных корыстных интересов? Но, я не придавал этому значения. В конце концов, недовольные находятся всегда. Ведь всем угодить просто невозможно. Особенно, если дело касается элиты, в среде которой всегда происходит тихая борьба за власть и влияние.

Военный Совет, взяв власть, пытался создавать солидаризированное общество, предлагая стирание граней между сословиями. А это, разумеется, нравилось далеко не всем представителям знати. В штабе главнокомандующего, помимо военных вопросов, обсуждалось и политическое устройство нового государства. Дискуссии на эту тему постоянно вели между собой граф Йозеф и барон Томаш. И я, конечно, слышал их разговоры.

Например, барон Томаш, опасаясь, что, если французы все-таки прорвутся в долину и осадят город, может начаться мародерство, предлагал вооружить все население, обучив его самообороне, не исключая и городскую бедноту, которая, в основном, проживала в Нижнем городе. Но, граф Йозеф возражал, приводя доводы о том, что это чревато погромами домов аристократов. Еще барон Томаш предлагал карать за ростовщичество и всячески зажимать всех богачей, которые не спешат поддерживать возрождение Великой Моравии материально. На что граф Йозеф возражал, что тогда, во-первых, пострадают банкиры, во-вторых, пострадает репутация новой власти, и никто не даст кредиты Великой Моравии на закупку вооружений, и, в-третьих, богачи начнут свою фронду против правительства Военного Совета, что может быть очень опасным, поскольку вызовет раскол в обществе, и это может спровоцировать гражданскую войну. Потому граф предлагал проводить все-таки более сбалансированную внутреннюю политику. Например, для самообороны он был не против вооружить отряды бедноты, но только под командованием офицеров из богатых семей. Слишком радикальные меры общественных изменений, предлагаемые Томашом Моймировичем, главнокомандующий считал излишними, не желая допускать еще и внутренней смуты.

Графа устраивало уже хотя бы то, что в армии удалось достаточно прочно наладить дисциплину, чтобы удерживать с помощью силы армейских штыков собственную власть. Поскольку именно армия являлась основной опорой нового государства, ее и следовало укреплять в первую очередь, как и все, что было связано с интересами военнослужащих. На этом и настаивал главнокомандующий. А все остальное граф Йозеф считал уже не столь важным, второстепенным по отношению к нуждам армии. Что же касалось мирного населения, то графу было достаточно видеть его накормленным и работающим на благо армейских нужд.

По мысли графа, армия, обеспеченная всем необходимым, будет охотно и активно не только защищать население от внешних угроз, но и разбираться с любыми угрозами внутренними, вроде уличной преступности и коррупции в кабинетах тыловых чиновников. Тогда и никаких дополнительных организаций для поддержания правопорядка не понадобится. Ведь военные патрули все порешают сами. Я же, слушая эти разговоры между графом и бароном, предложил им создать дополнительно Секретную службу, которая возьмет на себя функции контрразведки, имеющей задачи не только выявления вражеских шпионов, но и внутренних врагов, вроде тех же коррупционеров и представителей «пятой колонны», понятие о которой мне пришлось Йозефу и Томашу растолковывать отдельно. Впрочем, поняв, о чем идет речь, оба с моим предложением охотно согласились. И теперь, глядя на недовольные лица графини Радомилы и ее друзей, я думал о том, что хорошо бы все-таки выяснить причины их недовольства. Чем не задание для новой Секретной службы?

Находясь на торжественном ужине среди представителей высшего сословия Здешова, я прекрасно понимал, что, хотя формально являюсь одним из них, все равно остаюсь чужим для местных аристократов. Ведь у меня не имелось в их краях ни родственных связей, ни собственности. Отбив у французов полковую казну, я, вроде бы, не нуждался в деньгах и мог себе купить все необходимое для жизни на том уровне, который считался здесь аристократическим. Но, с другой стороны, я понимал, что просто оказаться среди первых лиц военного правительства и выглядеть не хуже их внешне недостаточно для того, чтобы заполучить среди местной элиты настоящий прочный авторитет.

Аристократы Здешова были, в первую очередь, «владетелями», имеющими в собственности местные земли, дворцы и мануфактуры. У меня же ничего этого здесь не было. Я не стремился укореняться, потому и обречен был оставаться чужаком, живущим в казарме маленького русского военного контингента. Здешние аристократы видели во мне лишь некоего посланца из России. Но, не более того. Впрочем, я прекрасно понимал, что во внутренний круг избранных всегда допускают только своих. И потому полезного чужака, вроде меня, представители национальной элиты могут использовать до поры, но все равно, когда больше не понадоблюсь, скорее всего, меня попросят на выход.

Ведь никакого официального статуса посла у меня не имелось. В сущности, я сам присвоил себе эту роль русского посланника, сделавшись самозванцем. А граф Йозеф и барон Томаш подыгрывали мне, исходя из собственных политических соображений. Они были заинтересованы представить общественности все таким образом, что помощь от России в деле возрождения Великой Моравии — вопрос решенный. Хотя это было совсем не так. И подобные надежды могли не оправдаться. Я не мог предугадать, какой будет реакция Кутузова на мое письмо с просьбой о помощи мятежникам. А как на это отреагирует император Александр, я и вовсе не брался прогнозировать. Так что положение мое оставалось шатким и неопределенным.

Рассуждая о своем положении, я поглощал вкусную пищу, запивая ее отличным вином, как и все прочие приглашенные. Глядя вокруг и слушая речи графа Йозефа и барона Томаша, я не забывал и поесть. Внешний мир войны, наполненный громом орудий и криками раненых солдат, казался в этот момент мне далеким и чуждым. Съедая все на очередной тарелке и набрасываясь на следующую порцию еды, я продолжал размышлять о том, что невольно сделался здесь одним из тех, кто стал в глазах людей олицетворением мечты о славе и возрождении Великой Моравии.

Я с интересом разглядывал не только гражданских, но и присутствующих за столом старших офицеров. Каждый из них, с юных лет мечтая о воинской доблести, был готов сразиться за свой родной край, и в их глазах отражалась гордость. Внезапно в моем мозгу всплыли воспоминания, как я сам в детстве, сидя на коленях у матери, слушал истории о великих русских полководцах, о Суворове и о Кутузове. И я тогда, конечно, и представить себе не мог, что попаду прямиком в их эпоху, а с Кутузовым даже буду хорошо знаком лично.

От обилия пищи и питья меня немного развезло. Поток моих мыслей сделался путаным, а потом и вовсе прервался, поскольку вновь заиграла музыка и начался бал. Гости поднимались из-за стола и переходили в соседний пустой зал дворца, чтобы там потанцевать. Но, у меня не было никакой пары. Иржина не пришла. И мне пришлось пригласить на танец ее родственницу Брониславу. Девушка тоже осталась без пары. Она рассчитывала увидеть на этом балу Влада, но, его не пригласили, как не пригласили и Дорохова. Ведь для них казарменное положение никто не отменял.

Хотя французы и не штурмовали Здешовскую долину прямо сейчас, война не прекращалась. И моравская армия продолжала подготовку к новой битве. Что же касалось раненых, то их после недавнего сражения за «бутылочное горло» у входа в долину оказалось слишком много. По этой причине Влад не имел возможности их оставить, даже если бы и получил приглашение. Но, ему, как и другим нижним чинам, никто приглашение на этот торжество высшей знати, разумеется, не прислал.

И потому Бронислава охотно танцевала со мной. Ведь она меня уже достаточно узнала за время похода. Во всяком случае о том, какие у меня сложились отношения с Иржиной, она была прекрасно осведомлена. И в этот вечер так получилось, что Бронислава была заинтересована получить от меня информацию о Владе, а я, в свою очередь, намеривался получить от Брониславы информацию об Иржине. То обстоятельство, что баронесса плохо себя чувствовала и не явилась на бал, внушало мне опасения за ее здоровье.

Кружась в медленном вальсе с молоденькой Брониславой, я ответил на все ее вопросы о Владе, уверив, что у парня отличные карьерные перспективы сделаться главным военным врачом и, следовательно, он весьма перспективный жених. Потом пришла моя очередь задавать вопросы. И я спросил девушку о здоровье Иржины, услышав в ответ нечто совсем неожиданное:

— Ах, князь Андрей, у Иржины теперь такая хандра, что она и кушать не может. Только лежит и все время плачет.

— Так что же с баронессой? Она больна или же просто чем-то сильно расстроена? — попытался я конкретизировать.

— Иржина больна больше душевно, — сказала моя партнерша по танцу.

— И в чем же причина ее душевного расстройства? — продолжил я спрашивать.

— Даже не знаю, как вам сказать, — замялась Бронислава.

— Скажите, как есть, — попросил я.

Девушка как-то странно взглянула на меня и вдруг выдала:

— Иржина слишком сильно переживает смерть императора Франца и считает, что вы, князь Андрей, обманули ее лучшие чувства, когда уверяли, будто бы никакого заговора не существует. Теперь же в том, что заговор существовал, убедились все. Да и сам граф Йозеф не скрывает теперь этого, а, наоборот, даже гордится своим противостоянием Габсбургам. Иржина же хорошо знала Франца. Вместе со своим покойным мужем, когда он был еще жив, она провела несколько лет при дворе…

Увидев мой недоуменный взгляд, Бронислава осеклась, проговорив:

— Простите, я, кажется, сболтнула лишнее…

Как только танец закончился, я вышел на морозный воздух, где снег, искрясь под лунным светом, создавал иллюзию безмятежности. Вокруг меня сновали солдаты из караула замка, при свете костров готовясь к праздничному фейерверку, который намечался после окончания танцев. Лица солдат были полны усталости, но в их глазах загоралось служебное рвение, едва я подходил к ним. Я отчетливо понимал, что не только каждый из них, но и Иржина, считает меня одним из лидеров моравского мятежа. И от этого мне было уже не отмыться.

Глава 26

Я стоял на морозе, окруженный суетящимися солдатами, устанавливающими во дворе петарды для фейерверка, и размышлял о том, как же мне удалось оказаться в этом затруднительном положении. Поддавшись порыву страсти к Иржине, я запутался не только в собственных чувствах, но и оказался замешан в опасной политической возне, которой, без сомнения, являлся весь этот моравский мятеж при всех его благородных лозунгах. Попав в Здешов и затесавшись среди первых лиц, я увяз во всем этом еще больше, избежав пока непосредственной опасности со стороны французов, но оказавшись в самом центре местных политических интриг. Ведь было уже понятно, что граф Йозеф и барон Томаш использовали меня, как фигуру в своей игре.

Я чувствовал себя так, словно попался в ловушку. И перспективы возвращения в Россию в данный момент казались мне совсем неясными, словно морозный туман, который покрыл городские улицы, распростершиеся внизу под балюстрадой графского дворца, стоящего на одной из высоких террас Верхнего города. Мои воспоминания человека из двадцать первого века постепенно смешались с воспоминаниями князя Андрея. И теперь я без труда вспоминал его детство: грубые, но искренние лица крепостных крестьян в имении его родителей; сельскую безмятежность, воспринимаемую, как данность; мудрость и доброту простых русских людей, основанную на многовековых традициях. В отличие от всего этого пасторального рая, воинственный мирок моравских мятежников, в который меня занесло, был полон страстей и опасностей.

Время шло, бальные танцы во дворце продолжались, а я, стоя у балюстрады и глядя на белесый туман, скрывающий Нижний город, все больше погружался в раздумья. Учитывая то, что поведала мне Бронислава, моим отношениям с Иржиной, похоже, пришел конец. Я не собирался объясняться с баронессой, унижаться перед ней и просить у нее прощение за то, что сказал неправду, выгораживая участников заговора. Возможно, я все-таки недостаточно любил Иржину, раз не возникало у меня желания бороться за эту любовь?

Но, от всего этого у меня на душе все равно больно скреблись кошки острыми когтями. Как бы там ни было, а я терял единственную женщину из этой эпохи, с которой у меня сложились близкие отношения. Хотя, я не собирался впадать в депрессию, понимая, что и эта моя душевная боль когда-то пройдет, поскольку даже в самые темные времена никогда не стоит терять надежду на обретение счастья, пусть и когда-нибудь потом с другой женщиной, встреча с которой для меня еще впереди. Поразмыслив, я, в конце концов, пришел к выводу, что, наверное, разрыв с Иржиной может быть для меня даже к лучшему.

Я подумал о том, что новой надеждой и сердечным успокоением для меня может стать свет прогресса, который я смогу зажечь ради других. Так я и решил, что не стану впадать в уныние из-за неудач в личной жизни, а посвящу всю свою энергию тому, чтобы начинать менять мир вокруг себя к лучшему уже прямо сейчас. И начну я с простых людей, с раненых, с тех, кому я действительно способен помогать, облегчать боль и поддерживать до выздоровления. И это начинание станет первой ступенькой на той лестнице развития, которую я начну строить в этой эпохе. Ведь, если я смогу успешно наладить военно-медицинскую службу в Здешове, то этот опыт можно будет потом сразу же применить и в России!

Так, под холодным зимним ночным небом наступившего Рождества, я принял решение. Если заняться прогрессорством в области военных технологий не в России, а в Моравии я считал для себя предательством Отечества, то двигать прогресс в области медицины ничего мне не мешало и здесь. Потому что меня, в этом случае, совсем не тяготил моральный аспект. Ведь помощь раненым — это гуманитарная задача, не имеющая границ.

Врачи клянутся помогать всем, даже лечить врагов. А жители Здешовской долины для России врагами уж точно не были. К тому же, мое новое начинание сразу встретило неожиданную поддержку среди высшего командования мятежников. И никого, вроде бы, не смущало, что до этого забота о раненых считалась занятием, недостойным аристократов. Однако, руководители Военного Совета прекрасно понимали, что суровая реальность войны требовала практических решений для развития медицины и эффективного излечения солдат, получивших ранения на поле боя, ради их скорейшего возвращения в строй.

Получив от графа Йозефа широкие полномочия начальника военно-медицинской службы, наутро я, несмотря на продолжающееся в Здешове празднование Рождества, сразу же с головой погрузился в новое дело. В этом мне помогал мой юношеский опыт обучения в медицинском колледже двадцать первого века и все то, чего я нахватался от своей матери, работавшей старшей операционной медсестрой, и от своего дедушки, много лет прослужившего военным врачом и до самой своей смерти преподававшего в Военно-медицинской академии имени Кирова. Хотя я, разумеется, всем врал, что до военной службы учился в Петербурге у одного ныне покойного профессора, чьи уроки хорошо помнил до сих пор. Впрочем, имени этого профессора я не называл. Его даже не пришлось выдумывать, поскольку этого никто от меня не требовал. Мой статус князя предполагал, чтобы люди верили мне на слово. Тем более, что мои слова подкреплялись соответствующими практическими навыками, которые здесь, конечно, были в новинку.

Первым моим практическим шагом стало тщательное обследование всех существующих медицинских пунктов. Я проехался по городу с инспекцией госпиталей и лазаретов. И картина, открывшаяся передо мной, оказалась удручающей: повсюду беспорядок в организации медпомощи, отсутствие гигиены и системы реабилитации, и множество шарлатанов, выдающих себя за целителей. Понимая, что самая большая смертность раненых наблюдается от потери крови из-за того, что им вовремя не сделали элементарную перевязку и сразу же не эвакуировали в медучреждение, потеряв драгоценное время, когда жизнь можно было спасти, я начал с создания четких инструкций для санитаров по оказанию первой помощи на поле боя и с организации системы эвакуации раненых.

Последние дни декабря в Здешове выдались относительно спокойными. Разведчики графа Йозефа, отправлявшие сообщения с почтовыми голубями, докладывали, что маршал Мюрат, по-прежнему блокирующий вход в Здешовскую долину, все еще не получил необходимые подкрепления от Наполеона. Это объяснялось тем, что основные силы французской армии попали в западню возле Марбурга, где армии эрцгерцога Карла Австрийского удалось соединиться с армией эрцгерцога Иоганна Австрийского и с другими войсками австрийцев, в том числе с ландштурмом, собранным за время после поражения при Аустерлице. Получилась грозная сила, насчитывающая больше сотни тысяч штыков. И сражение австрийцев с французами у Марбурга продолжалось уже вторые сутки, не принося явной победы ни одной из сторон.

К тому же, корпус русской армии, доставленный по Балтийскому морю в Померанию еще в октябре, пополненный союзными силами шведов и англичан, достиг численности свыше пятидесяти тысяч, взяв штурмом крепость Гамельн в Ганновере. И это тоже прибавило забот Наполеону. Что же касалось войск маршала Мюрата, то на них с запада, смяв все заслоны, вышел восьмитысячный корпус князя Карла Шварценберга, перерезав французам снабжение. Так что в штабе Военного Совета Здешова царило радостное оживление. После смерти императора Франца и срыва переговоров о сепаратном мире Австрии с Францией, в военных действиях, несмотря на отступление русской армии Кутузова, намечался, вроде бы, перелом в пользу союзных сил антифранцузской коалиции.

Во всей этой суете военных будней, я вполне находил удовлетворение в новой роли начальника медслужбы. В сложившихся обстоятельствах помогать раненым казалось мне не менее важным делом, чем руководить войсками. Я знал, что делаю необходимое и полезное дело. Я понимал, что раз уж оказался в центре таких событий, от которых зависело не только мое будущее, но и будущее всего этого края, то нужно просто постараться помочь раненым, тем более, что я имел возможность помогать им вполне реально, в отличие от множества местных лекарей, большинство из которых ничего не понимали в настоящей медицине, оставаясь на примитивном уровне средневековых методик лечебного дела. И потому моя помощь могла вернуть к нормальной жизни сотни, а может быть, и тысячи солдат, пострадавших от военных действий.

Каждый день я осматривал десятки раненых. И любой из них был для меня не просто очередным пациентом, а индивидуальностью, наполненной страданиями, надеждой и, порой, увы, безнадежностью. Слишком многое сделать в тяжелых случаях я не мог. И потому много парней с тяжелыми ранениями умирали на моих глазах. Но, я помнил их лица, старался даже запоминать имена, и память о них оставалась со мной. Я чувствовал, как мое сердце сжимается от боли за каждого солдата, которому я так и не смог помочь. И оттого старался совершенствовать медицинскую службу изо всех сил, пытаясь сделать все для того, чтобы умирало гораздо меньше людей.

В трудные моменты, когда пессимизм совсем угнетал, я вновь вспоминал о раненых, о том, как они смотрели на меня с надеждой. И я понимал, что, несмотря на все трудности, моя работа имеет смысл. Я ощущал себя частью чего-то большего, чем просто эта война, потому что только я один обладал знаниями, намного опередившими это время. И эти знания давали мне силы продолжать действовать, несмотря на все препятствия, которые поджидали меня на каждом шагу в этой моей новой деятельности начмеда.

Медицинская служба, которую я намеревался создать, представлялась мне не просто набором медучреждений с регламентами правил и процедур. Это было нечто большее — настоящий шанс на спасение для тех, кто, получив ранения, ждал помощи. Я помнил слова моего дедушки, который учил меня, еще тогда совсем малыша, что настоящий врач — это не просто ремесленник в белом халате, но и человек, которому пациенты доверяют свои самые сокровенные страхи и надежды. Я хорошо запомнил это высказывание и теперь вспомнил его опять.

Я стоял на пороге создания медицинской службы, и в голове крутились мысли о том, как важно, чтобы каждый пациент чувствовал себя в безопасности и понимал, что о нем заботятся. Я планировал выстроить не просто сеть из лечебных учреждений, а целую экосистему, где каждый элемент работал бы в гармонии. Но, самым первым шагом к реализации этой идеи стал для меня поиск команды единомышленников. А найти их было совсем непросто!

Как бы ни было странно мне самому, но я оказался в роли самого главного врача Здешова, и это наполняло меня одновременно гордостью и страхом: смогу ли потянуть все это без настоящего высшего медицинского образования? Ведь в юности я так и не закончил обучение даже в медицинском колледже, бросив медицину и поступив в военное училище. Но теперь судьба неожиданно возвращала меня именно к медицине. Проблем свалилось на меня множество. Проехавшись с инспекцией по лазаретам в первый же день своего нового официального назначения, я убедился, что сначала нужно собрать более или менее компетентный медперсонал. Но, в этом как раз и заключалась самая главная трудность.

Фактически, в моем распоряжении был только Влад, вполне сносно освоивший уже профессию военного фельдшера, но не способный на большее без соответствующего обучения. Но, кто же будет учить? Ведь я и сам далеко от Влада не ушел в практическом плане, хотя и имел гораздо более продвинутые медицинские знания. Я знал, что мне нужны врачи, медсестры или медбратья, и санитары. Но, где их взять? Впрочем, с санитарами как раз проблема решалась за счет выздоравливающих раненых и добрых монахов, которые охотно занимали нишу медицинских волонтеров, желающих ухаживать за ранеными. А вот с врачами положение оставалось критическим: их просто не имелось, как не имелось и медсестер. Место этой категории занимали только местные лекари, которые никак не могли стать подспорьем, а, скорее, мешали, пытаясь настаивать на правильности своих архаичных лечебных методов, которые приносили пациентам больше вреда, чем пользы.

В этих условиях лишь Влад, с его вдумчивым отношением к делу и готовностью помочь, стал моей главной опорой. Он не только знал, как работать с раненными, но и обладал даром находить общий язык с другими медиками этого времени, убеждая их перенимать передовые методы лечения и повсеместно внедрять гигиену. Его талант схватывать новые знания буквально на лету и спокойствие в стрессовых ситуациях вдохновляли меня. И я понимал, что на этого бывшего студента можно надеяться больше, чем на кого-то другого. Глядя на Влада, я верил, что даже без диплома и формально законченного образования можно стать в этих условиях вполне хорошим врачом, если есть желание и готовность учиться на практическом опыте при моем, разумеется, кураторстве и направляющей силе. И я надеялся, что вместе мы сможем успешно развивать здешнюю медицину. Тем не менее, одного Влада было явно недостаточно для того, чтобы справиться со всеми проблемами создания полноценной медслужбы.

Мы с Владом сразу обсудили, кого еще могли бы привлечь к нашему делу из местных специалистов. И Влад вспомнил, что, кажется, именно в Здешов уехал один из профессоров, у которого он обучался в Вене. Этот старый доктор, которого звали Вальтер Штайнер, переехал из столицы в родной городок, как только началась война. А работал он, как оказалось, в госпитале при монастыре Моравских братьев. Влад говорил мне о нем, как о настоящем профессионале. И, действительно, этот врач оказался не только отличным хирургом, но и хорошим организатором, на котором держалась работа всего госпиталя.

К счастью, мы его быстро нашли. Штайнер выглядел староватым, но глаза его все еще светились умом и опытом. Я рассказал ему о ситуации, и, к моему удивлению, он сразу согласился участвовать в организации медслужбы. «Мы все должны делать то, что можем, чтобы помочь людям», — сказал он, и в этот момент я почувствовал, как груз ответственности немного уменьшился.

Глава 27

Следующим моим шагом стало создание программы обучения для среднего медперсонала, которая опиралась на весь положительный практический опыт, приобретенный военными хирургами-операторами в процессе оказания помощи раненым. Молодой Влад и пожилой Вальтер поддержали меня в этом вопросе, немного дополнив программу подготовки медсестер и медбратьев местными реалиями. Но, все равно, особое внимание в этой учебной программе уделялось не только навыкам оказания первой помощи и уходу, но также вопросам гигиены и стерилизации перевязочного материала и медицинских инструментов. Как ни странно, но хирург Вальтер Штайнер совсем не возражал по поводу обязательного мытья рук, кипячения инструментов перед операциями и санитарной обработки операционных участков, поскольку за свою долгую практику он лично убедился, что все эти меры способствуют снижению количества осложнений.

В процессе работы над курсом мы решили организовать практические занятия при госпитале, где медсестры, набранные из монахинь, и медбратья, набранные из монахов, могли бы отработать навыки в реальных условиях. Для новичков мы создавали обучающие симуляции. Влад, полный энтузиазма, предложил использовать манекены, которые имитировали бы раненых, чтобы обучающиеся могли отработать свои действия сначала на них. И эту здравую мысль я поддержал.

Вальтер Штайнер, в свою очередь, привнес в занятия с новичками свои уникальные методики. Он начал рассказывать им истории из своей долгой практики, делясь с учениками не только знаниями, но и эмоциями, которые испытывал в критические моменты. Это помогало начинающим специалистам понять, что медицина — это не просто набор навыков, а призвание, требующее чуткости и человечности. Впрочем, монахи и монашки, которых мы набрали на курсы больше трех десятков, как раз это вполне понимали не только на уровне интуиции, но и на уровне христианской веры, декларирующей любовь к ближнему. Причем, неожиданно наши начинания поддержали и местные церковные иерархи, увидев в нашем желании развивать медпомощь благое богоугодное дело.

Однажды, во время занятия, когда мы разбирали случай с серьезным проникающим ранением, один из слушателей, молодой монах по имени Феофан, неожиданно спросил:

— А что делать, если находишься на поле боя, время поджимает и нет возможности соблюсти все санитарные нормы?

Влад, который в этот момент и выступал с лекцией о гигиене и санитарных нормах, выслушав вопрос, задумался и ответил:

— Разумеется, в подобной ситуации необходимо действовать быстро, но всегда помните: даже в спешке важно сохранять базовые принципы гигиены. Вы должны стремиться к идеалу, даже если не всегда есть возможность его достичь.

Эти слова стали девизом нашей программы. Мы начали стремиться к идеалу, интегрировать в обучение не только практические навыки, но и философию медицины, основанную на уважении к жизни и стремлении к гармонии. С тех пор каждое занятие становилось не просто передачей знаний, не только обменом опытом, но и эмоциями. Уже через несколько дней мы начали переходить от теоретических занятий к практическим. И вскоре наши ученики смогли похвастаться своими первыми успехами на практике. Это вдохновляло меня продолжать работу и развивать курс, добавляя новые обучающие модули и улучшая существующие.

Доктор Штайнер привел к нам еще двух врачей, своих учеников, которые охотно присоединились к нашему профессиональному сообществу научной медицины. Видя наши успехи, даже некоторые из тех самых архаичных лекарей, которые поначалу встречали все наши начинания в штыки, захотели переучиться. И мы начали расширять охват аудитории, организовывая обучение с повышением квалификации еще и для лекарей традиционной старой медицины. К тому же, открыли курсы начального уровня и для санитаров. Все это, конечно, требовало новых учебников. И я начал писать их, пытаясь систематизировать знания, которыми обладал сам. А Влад и Штайнер мне в этом помогали. Заодно, в процессе этой работы, мы делились опытом и обсуждали актуальные вопросы в области медицины. И наша программа стала не только обучающей, но и объединяющей силой для медиков, стремящихся к профессиональному росту.

Таким образом, моя инициатива постепенно превратилась в настоящее учебное заведение медицинского профиля при госпитале, да еще и с практическим уклоном, с отработкой новых методов лечения и ухода прямо по мере обучения. Все это не только повышало уровень подготовки медперсонала, но и вдохновляло многих на такой путь служения людям. Начиная всю эту деятельность, я даже не предполагал, что результаты последуют настолько быстро. И получалось, что каждый шаг, который я делал для развития медицины в Здешове, приближал меня к поставленной цели. Ведь я с самого начала хотел создать лучшую систему медицинской помощи для начала девятнадцатого века, основанную не на средневековых догмах, а на научных знаниях, на соответствующем образовании медицинских специалистов, на практическом опыте, на уважении коллег друг к другу и на человечности к пациентам.

Вдохновленный опытом практикующих военных хирургов, я с каждым днем все больше осознавал, насколько важна подготовка среднего медперсонала, который будет помогать врачам во время операций и заниматься ранеными уже на стадии выздоровления, направляя и контролируя работу санитаров. Моя идея о создании учебной программы, основанной на практике, приобретенной в полевых условиях, становилась все более ясной не только мне, но и всем моим единомышленникам. Влад, молодой и энергичный, с его свежим взглядом на вещи, и Вальтер, с его многолетним опытом и мудростью, стали моими верными союзниками в этом нелегком деле.

Влад с энтузиазмом делился идеями о том, как адаптировать ту программу, которую я, якобы, изучал в Петербурге у покойного профессора, к местным условиям Здешова, учитывая специфику этого региона и потребности пациентов, большинство из которых страдали от ран, полученных в сражениях. Юношеский пыл и стремление Влада к изменениям вдохновляли меня. Парень выглядел в последнее время вполне счастливым, поскольку я разрешил ему встречаться с его невестой Брониславой.

Однако, несмотря на все новшества, я понимал, что основа программы обучения медперсонала должна оставаться неизменной в прививании новым специалистам важности соблюдения гигиенических норм. Удивительно, но старый врач Штайнер воспринял все эти мои идеи относительно легко. Он даже говорил нам с Владом о том, как самостоятельно пытался осваивать принципы стерилизации и прививать их студентам, еще когда преподавал на медицинском факультете университета Вены. И многие другие преподаватели тогда спорили с ним, потому что сами пренебрегали элементарными гигиеническими правилами.

— Я сам часто был свидетелем того, как пренебрежение к гигиене приводило к нагноению ран и к трагическим последствиям, — делился старый врач воспоминаниями о прошлом.

В процессе обсуждения мы пришли к выводу, что обучение должно быть не только практическим, но и немного философским. Вальтер предложил включить в программу этические аспекты, чтобы медсестры и медбратья могли не только выполнять свои обязанности, но и понимать, почему они это делают.

— Да, вы правы, немного философии точно не повредит. Ведь каждый пациент — это не просто медицинский случай, это человек с собственным внутренним миром определенных взглядов и переживаний, которому медики обязаны помочь. Потому вы, разумеется, правы в том, что важнейшим аспектом работы медперсонала является не только техническое мастерство, но и умение сопереживать пациентам, — говорил я, и эти слова находили отклик в сердцах моих новых коллег.

Так, постепенно, мы создавали программу, которая не только обучала бы навыкам, но и формировала ответственное отношение к профессии. Мы понимали, что преподаем не просто набор медицинских знаний, а целую систему профессиональной этики, которая должна была стать основой для будущих поколений медиков. И в этом процессе мы сами становились учителями, накапливая опыт и делясь им, как когда-то делали, например, Гиппократ или Парацельс.

Конечно, сначала пожилой немец Вальтер не до конца понимал причины инфицирования, а лишь догадывался о них больше интуитивно. Но, убедить его я сумел быстро, когда подробно рассказал ему с примерами, что всему виной микроорганизмы. О их существовании старый доктор давно уже знал, поскольку открыты микроорганизмы были уже достаточно давно к этому времени. Вот только Штайнер, как и многие другие медики этой эпохи, не связывал их напрямую с болезнями. Но, когда я подсказал, в голове старого доктора клиническая картина механизма заражения сложилась полностью. Так что опытный доктор воспринял новые знания, более не сомневаясь в причинах явлений, о которых говорил я, а уж когда мы заказали местному ювелиру изготовить простенький, но достаточно приличный для этого времени микроскоп конструкции Левенгука, увеличивающий до трехсот раз, так и визуально все, что я говорил, сразу подтвердилось на практике.

Глаза Вальтера Штайнера, полные мудрости и опыта прожитых лет, всегда сверкали интересом, когда я объяснял ему, как те или иные микробы могут быть причиной тех или иных болезней. Слушая мои рассказы о болезнетворных бактериях и вирусах, старик медленно кивал, обдумывая каждое слово, как будто пытался соединить разрозненные кусочки мозаики, которые долгое время оставались вне его понимания. И он, конечно, задавал вопросы, а я отвечал в меру своих собственных знаний, рассказав и о чудодейственном действии антибиотиков, представив знание о них, как полученное мною от того же старого профессора из Петербурга, у которого я, якобы, учился, и который, на самом деле, существовал лишь в моем воображении.

— Так вы говорите, что этот ваш покойный профессор изобрел некие противомикробные препараты-антибиотики на основе белой плесени? Так почему же и нам не попробовать создать нечто подобное? — неожиданно предложил старый немецкий врач.

Разумеется, я поддержал идею, после чего мы организовали еще и фармакологическую лабораторию при госпитале, чтобы постепенно наладить изготовление своих собственных уникальных лекарств. К счастью, курс химии я помнил достаточно хорошо, изучая ее не только в школе и колледже, но и в военном училище РХБЗ.

Между тем, по мере развития научной медицины, противостояние с лекарями-ретроградами Здешова, которые не захотели переучиваться, становилось все более напряженным. Они, обладая влиянием среди аристократических семейств, не желали уступать свои позиции. На их стороне стояли не только старые традиции, но и страх перед неизвестным. В их глазах мы были не просто наглыми выскочками, а настоящей угрозой, способной разрушить их привычный мирок и лишить заработка. Но, они не учитывали то обстоятельство, что на нашей стороне находилась новая власть Военного Совета Великой Моравии.

Я не удивился, когда один из этих архаичных лекарей пошел на преступление. Взломав замок на двери, он проник в нашу лабораторию ночью с целью украсть секреты эксклюзивных лекарств, которые мы разрабатывали. Но, он, разумеется, не знал, что, помимо медицины, я занимался параллельно еще и созданием структуры новой организации «Союз Аустерлица», в которую вербовал всех выздоравливающих раненых. И потому повсюду в госпитале уже имелись бдительные стражи, которые и схватили взломщика, немедленно вызвав меня.

В этот вечер я как раз засиделся допоздна в госпитале, хотя, формально, дежурить должен был только Штайнер. Мы с ним собирались обсудить новые методы лечения, основанные на применении необычных лекарств антибиотиков на основе плесени, первые образцы которых были получены в лаборатории, когда случилось несанкционированное проникновение. И мы вместе с Штайнером и с выздоравливающим сержантом, взявшим на себя обязанности начальника ночного госпитального караула, который и доложил мне о задержании постороннего, поспешили к месту происшествия в противоположное крыло госпитального здания.

В лаборатории двое выздоравливающих солдат держали немолодого мужчину. А осколки разбитых стеклянных колб и реторт, лежащие на полу, свидетельствовали о том разгроме и ущербе, который причинил пойманный. Сам он вопил нечто истерическое. И его нелогичные аргументы вперемежку с ругательствами звучали словно путанные заклинания злого колдуна, хотя обвинял он в колдовстве именно нас.

— Вы проклятые алхимики и ведьмаки! Раньше мы сжигали подобных вам на кострах! — кричал этот горе-лекарь, задержанный с поличным.

Штайнер, стоя в сторонке, внимательно слушал. А в его взгляде читалась решимость. В этот момент пойманный нашими солдатами ретроград с красным лицом и дрожащими руками начал кричать уже нечто членораздельное:

— Никакая наука не может заменить опыт! А наш опыт складывался сотнями лет! И потому мы знаем, как правильно лечить жителей Здешова! А вы, чужаки, немец и русский, не можете этого знать!

Штайнер не вытерпел, шагнул вперед и сказал прямо в лицо негодяю, хотя слова доктора и звучали вполне сдержанно.

— Опыт — это, разумеется, хорошо, но он должен основываться на научных знаниях! — произнес врач уверенно и четко. Потом, совладав с эмоциями, добавил:

— Мы должны приноравливаться к достижениям науки, иначе окажемся в тени прошлого! Наличие болезнетворных микроорганизмов, которые и являются причинами болезней, — это не просто научная теория, а реальность, которую вы обязаны принять!

Тут и я поддержал старика:

— И мы не позволим вашему сообществу лекарей-неучей продолжать попытки лечить людей старыми методами, которые только вредят здоровью, в то время, когда передовые научные достижения дают возможность перейти на новые и эффективные способы лечения! И, если вы не поймете этого по-хорошему и не станете переучиваться, то я применю свою власть начальника военно-медицинской службы, чтобы разогнать всю вашу братию!

Глава 28

Я решил серьезно не наказывать этого дурака, проникшего в нашу лабораторию. Впрочем, ущерб оказался не столь существенным по той причине, что мы только успели оборудовать лабораторию кое-как, но я не успел еще ничего толком синтезировать. Чашки Петри с плесенью для антибиотиков, к счастью, не пострадали, а пару разбитых колб и реторт заменить не представляло труда. Потому на первый раз дебошира можно было и простить.

Выяснилось, что его звали Габриэлем Мнишеком. И он, в основном, занимался сбором трав и изготовлением из них лечебных настоек, которые и продавал за дорого в своей аптечной лавке под видом чудодейственных бальзамов, будто бы исцеляющих от любых болезней, обманывая состоятельных горожан. Мы не стали бить этого мошенника, а просто заставили его насильно взглянуть в микроскоп, чтобы он сам увидел микробов. И он, разумеется, задумался, когда лично убедился в существовании микромира, населенного крошечными существами.

Как и многие его коллеги, Мнишек отрицал все новое, придерживаясь устаревших методик, граничащих с шарлатанством. И это, казалось, было неотъемлемой частью его жизни, но теперь, когда он увидел перед собой веские научные доказательства, его мир начал рушиться. И я с удовлетворением наблюдал, как упрямство Мнишека начинает трещать по швам. Влад, стоя рядом и придерживая микроскоп так, чтобы свет от масляной лампы надежно попадал на рассматриваемый препарат, едва сдерживал улыбку, глядя на удивленного дебошира.

Когда мы отпустили его, заставив поклясться, что расскажет о существовании микробов всем своим коллегам-шарлатанам, это произвело эффект. Но, противостояние с местными лекарями не закончилось на этом. Вскоре мы столкнулись с новыми вызовами: слухи о нашем научном подходе и об успешном лечении на его основе начали распространяться все больше. И, разумеется, новейшие методы лечения, разрабатываемые нами, по-прежнему вызывали гнев у тех лекарей, кто упорно продолжал пытаться зарабатывать традиционными лечебными практиками. Они даже начали настраивать против нашей научной медицины своих влиятельных покровителей среди аристократов в надежде остановить нас. И с каждым днем ситуация в этом противостоянии продолжала накаляться.

Потому я предложил немедленно начать популяризировать науку, проводя работу с населением. А Штайнер и Влад согласились со мной. Мы запланировали встречи с местными жителями, чтобы объяснять им на живых примерах выздоровевших солдат, как новые методы научного подхода к лечению спасают жизни. Я решил, что это будут не просто лекции, а настоящие презентации. И начали мы с самых влиятельных горожан, устроив просветительский прием под предлогом благотворительного вечера прямо в здании госпиталя перед самым наступлением нового 1806 года.

Были приглашены все представители высшего общества Здешова, в том числе граф Йозеф, барон Томаш, виконт Леопольд, а также графиня Радомила и ее друзья. Вечер благотворительности в госпитале Здешова обещал быть не только важным событием, но и решающим моментом в борьбе за признание наших новейших методов лечения. Мы тщательно подготовили программу, чтобы произвести впечатление на аристократов и заручиться их поддержкой. Стены госпиталя были украшены зелеными еловыми ветками и золотистыми лентами, а столы уставлены изысканными угощениями, которые должны были подчеркнуть важность нашего мероприятия. Но, когда гости начали собираться, я заметил, как некоторые из них шептались, бросая недовольные взгляды в сторону нашей команды.

В начале вечера я представил нашу команду врачей, рассказав о последних достижениях в области медицины и о том, как новые методы лечения уже помогли многим раненым солдатам. Мы показали собравшимся и самих выздоравливающих. Их радостные лица произвели впечатление. Люди в зале начали перешептываться, и я заметил, как некоторые из них начали проявлять интерес. Штайнер и Влад, следуя моему примеру, выступили с рассказами о конкретных случаях, подкрепленных научными данными. Мы использовали простые и доступные метафоры, чтобы объяснить сложные медицинские термины, рассказывая о микробах и о важности соблюдения правил гигиены. И вскоре атмосфера в зале стала более дружелюбной.

Но графиня Радомила и ее друзья все время ворчали и вставляли реплики за консервативный подход к медицине. И я понял, что вся эта компания как раз и покровительствовала лекарям-ретроградам. Граф Йозеф и барон Томаш в медицине разбирались слабо. И потому эти двое главных лиц больше молчали. Мне же приходилось постоянно сбиваться с темы, чтобы парировать словесные выпады партии консерваторов, возглавляемой Радомилой.

Внезапно, когда мне показалось, что я уже успешно ответил на все вопросы, неожиданно встал виконт Леопольд, и, прервав мое выступление, начал говорить пьяным голосом. Я даже не успел заметить, когда же он успел напиться. Но, он явно уже перебрал. И это означало, что выдать может все, что угодно. Ведь он сам признавался мне не один раз, что, как только напьется, так и не помнит себя. И теперь его пьяный голос был полон презрения, когда он безапелляционно заявил, что никакие современные методы лечения не могут сравниться с традиционными практиками, которые проверены временем. Он указал на несколько неудачных случаев, помня, что кто-то из солдат умер от ран за время нашего похода из Гельфа в Здешов. На этом основании он утверждал, что мы лишь играем с судьбами людей, рискуя их жизнями ради своих экспериментов.

Ситуация накалилась. Пьяный дурак испортил всю мою презентацию, и я почувствовал, как напряжение в зале возросло. Но вместо того, чтобы сдаться, я собрался с духом и ответил на его упреки, приводя факты, которые подтверждали эффективность наших методов. Пришлось задействовать и самый главный сюрприз для публики. Им стало появление молодого выздоравливающего корнета Василия Жиркова, которому, благодаря нашим с Владом усилиям, удалось сохранить большую часть ноги.

С левой ступней и с нижней третью голени молодому офицеру пришлось попрощаться. Но, от гангрены парень избавился. И, несмотря на свое увечье, темноволосый гусар уже был бодр и весел, резво передвигаясь на костылях. Поскольку он тоже принадлежал к аристократам и прекрасно владел аристократическим французским прононсом, все внимание присутствующих тут же переключилось на него. Ему начали задавать вопросы наперебой. И он охотно отвечал, нахваливая врачей и госпиталь, в котором очутился. Таким образом, моя презентация была спасена.

Одобрительно рассматривая молодого корнета, которого мы вернули к жизни, граф Йозеф неожиданно встал со своего почетного места во главе стола и поддержал меня, заявив, что прогресс требует открытости к новым идеям. Со всем своим ораторским красноречием он призвал остальных присутствующих не бояться перемен и поддержать мою инициативу, которая поможет спасти много жизней. И его слова произвели впечатление. Многие из аристократов даже начали кивать в знак согласия.

Я же посчитал, что момент подходящий, чтобы продемонстрировать всем микроорганизмы. По моей просьбе Влад приволок микроскоп, и аристократы с интересом по очереди долго рассматривали шевеление инфузорий. Потом все задавали вопросы уже про обитателей микромира, а я с удовольствием рассказывал, рисуя мелом на доске для наглядности кишечных палочек, амеб и даже ковидные вирусы. Нагнав на всех ужаса, поскольку аристократы до этого и не подозревали, что, оказывается, вокруг и внутри них находится множество мельчайших животных, в конце своей презентации я призвал присутствующих задуматься о будущем медицины и о том, что прогресс невозможен без смелости идти против устоявшихся традиций, поскольку победить всех мелких болезнетворных паразитов можно только упорством во имя науки.

Приглашая аристократов, мы понимали, что демонстрирование всем желающим микробов с помощью микроскопа, а также предъявление публике выздоровевших пациентов, которые рассказывали о своих страшных ранах и об успешном лечении, проведенном нами, вызовет в высшем обществе некоторый шок. И, действительно, если поначалу аристократы смотрели на все с недоверием, то потом, когда они поняли, что наличие микромира и новых методов лечения, которые позволят бороться с болезнетворной микросредой — это отнюдь не наша выдумка, а самая настоящая реальность, тема заинтересовала всех. Ведь до этого подобное казалось местным жителям просто немыслимым! И, разумеется, многие богачи начали совать нам деньги, лишь бы мы помогли им избавиться от мерзких маленьких тварей, вызывающих болезни.

Ни я, ни мои помощники денег, конечно, не брали, предлагая делать взносы на развитие медицины в большой ящик, который стоял под рождественской елкой в зале, где проходило все это благотворительное собрание. Там собралась очень приличная сумма. И уже на следующий день мы купили все необходимое, восстановив нашу химическую лабораторию после погрома, учиненного Мнишеком. А вскоре мне удалось получить салициловую кислоту из коры ивы, содержащей салицилат, путем взаимодействия с уксусным ангидридом и с серной кислотой. В результате получился вполне сносный лекарственный препарат, аналог аспирина, обладающий жаропонижающим, противовоспалительным и обезболивающим действием. Таким образом, я опередил Хоффмана из фирмы Bayer AG почти на целый век! А когда удалось получить пенициллин из штаммов плесни почти на полтора века раньше, дела с лечением раненых пошли весьма неплохо.

Но, больше всего меня радовало, что нашел здесь таких единомышленников, как Вальтер и Влад. А растущее число вылеченных раненых солдат и офицеров позволяло постоянно увеличивать число моих сторонников среди местных жителей. Ведь благодарные излечившиеся охотно вступали в мою новую организацию «Союз Аустерлица». Причем, каждый из них добровольно вел среди людей настоящую агитацию об эффективности лечения в госпитале, основанного на самых передовых достижениях медицинской науки.

Все больше людей интересовались новыми научными методами лечения, и даже все больше лекарей-ретроградов начали проявлять интерес к нашим экспериментам. В этом не слишком еще развитом мире, где научный прогресс делал пока только первые шаги, мы начали новую главу в борьбе за медицинские технологии и систему здравоохранения. И каждый из нас знал, что на этом пути медицинского прогресса впереди ждут не только трудности, но и много интересного.

Разумеется, мы сталкивались с недопониманием, с нехваткой кадров, с техническими и с финансовыми трудностями. Легко не было. Однако каждая улыбка пациента, каждая благодарность за помощь придавали нам сил двигаться дальше. Я понимал, что наша задача не просто лечить раненых солдат, но наладить медицинскую помощь для всех горожан Здешова. Совсем скоро наша медицинская служба стала заметным явлением в городе, настоящим общественным движением популяризации науки и прогресса. Постепенно мы создавали и профессиональное сообщество, где забота о здоровье людей становилась главным приоритетом. И я знал, что, несмотря на все трудности, мы делали этот мир лучше шаг за шагом.

Постепенно наша работа начала приносить плоды. Собрав вокруг себя команду, я начал успешно наводить порядок в прежнем хаосе здешней медпомощи. Я хотел добиться, чтобы каждый медик, каждый санитар сделался единомышленником, с которым мы бы вместе шли к одной цели оказания помощи больным. Потому особое внимание я уделял подбору персонала, лично проводя собеседования с каждым кандидатом. Мы втроем, я, Влад и Вальтер, постоянно обсуждали, как лучше организовать эвакуацию раненых с поля боя, как наладить взаимодействие между различными подразделениями медслужбы, чтобы помощь приходила к раненым бойцам вовремя. И каждый из нас понимал, что в условиях войны любые мелочи могут иметь решающее значение, когда речь идет о спасении жизней.

Система медпомощи начинала налаживаться. Нами были продуманы четкие маршруты эвакуации, созданы эвакуационные бригады, оснащенные гужевым транспортом, обучены новые кадры. Офицеры и солдаты на переднем крае, где постоянно происходили перестрелки с французами, заметили перемены к лучшему, поскольку нашими стараниями раненые теперь получали помощь гораздо быстрее и качественнее. Это укрепляло боевой дух войск, ведь каждый боец знал, что, в случае ранения, о нем позаботится наша медслужба.

Мое новое положение главного медработника принесло и весьма неожиданные плоды. Я даже не думал, что сделаюсь связующим звеном между военной и гражданской администрацией. После состоявшейся презентации, в штабе ко мне стали относиться с еще большим уважением. Барон Томаш, как всегда, поддерживал мои инициативы, а граф Йозеф начал и вовсе регулярно спрашивать мои рекомендации не только по военным, но и по административным вопросам. От всего этого я чувствовал, что мое влияние на ход событий, происходящих в Здешове и вокруг него, растет. И это обязывало меня к еще большей ответственности.

Глава 29

Когда наступил январь 1806 года, я, полностью поглощенный своей медицинской деятельностью, не замечал вокруг ничего иного, что не касалось прямо моей военно-медицинской службы. Дни мои пролетали, наполненные заботами. Каждые сутки я старался переделать множество дел: совершал обходы раненых; помогал Владу и Вальтеру проводить операции в наиболее сложных случаях; инспектировал лазареты; устраивал презентации; занимался налаживанием химической лаборатории; пытался синтезировать лекарства; а еще и заседал в Военном Совете, который всегда собирался по вечерам при штабе обороны Здешова. Ведь война продолжалась, маршал Мюрат по-прежнему обстреливал своей артиллерией наши укрепления, преграждающие путь в долину, и организация отпора французам требовала постоянного внимания. Каждое утро я начинал с мыслью о раненых, о тех, кто лежал в лазаретах, ожидая моей помощи. И все в моем распорядке повторялось снова и снова ежедневно.

Меня настолько захватили хлопоты об организации медицинской службы, что я даже не вспоминал о личной жизни. Воспоминания о моей интрижке с баронессой фон Шварценберг с каждым днем отходили все дальше на задний план. Я считал, что разрыв с Иржиной произошел безвозвратно. Но, как выяснилось, сама баронесса так вовсе не думала. Однажды она решилась объясниться со мной, неожиданно явившись на одну из моих презентаций. Среди множества людей, собиравшихся в зале госпиталя для того, чтобы узнать о новых методах лечения и профилактики, я увидел Иржину. Молодая вдова в роскошном платье, поверх которого красовалось меховое манто, сидела возле дверей и смотрела на меня с укором, как будто сама судьба послала ее, чтобы напомнить мне о том, что я так старательно пытался забыть. Баронесса с ее утонченной красотой и проницательным взглядом, казалась мне не просто женщиной из моего прошлого, но и символом той военно-полевой жизни, которую я совсем недавно оставил позади, погрузившись в мир медицины.

Сердце мое забилось учащенно при виде любовницы. Но, я быстро овладел собой, стараясь сосредоточиться на обсуждении медицинской тематики. Однако, присутствие Иржины отвлекало меня, словно внезапно налетевший ветер, нарушающий спокойствие штилевого моря. Я не мог игнорировать ее красоту. Иржина выглядела так, словно сама королева зимы — холодная, но, в то же время, завораживающая. Ее бежевое платье, расшитое серебром и обрамленное серебристым мехом, напоминало пушистый снег, искрящийся в лунном свете, а светлые волосы, закрученные в тугие локоны и выбивающиеся из-под элегантной шляпки, казались морозными вихрями.

Я замер на мгновение, почувствовав, как сердце забилось быстрее. Я заметил, как женщина внимательно слушала мою очередную лекцию о важности мытья рук и соблюдения прочих гигиенических процедур для профилактики заболеваний. Прекрасные голубые глаза баронессы всматривались в меня. Они были полны ожидания, но сверкали льдом, словно Иржина не просто искала в моих словах ответы на вопросы, которые мучили ее, а хотела призвать меня к ответу за некое преступление.

После завершения презентации, когда участники начали расходиться, баронесса дождалась, пока все покинут помещение, и подошла ко мне. В ее голосе звучали нотки тревоги, когда она произнесла:

— Я пришла не просто так. Я хочу поговорить о том, что произошло. Нам нужно объясниться.

Я почувствовал, как внутри меня разгорается конфликт. С одной стороны, хотелось услышать ее и понять, что она чувствует, а с другой — был страх вновь погрузиться в тот хаос эмоций, который я так старательно пытался подавить и отодвинуть от себя подальше.

— Иржина, я занят. Продолжается война, и к нам поступает много раненых. Потому я не могу позволить себе отвлекаться на… на то, что было между нами… — произнес я, но мой голос дрогнул, прозвучав неубедительно.

— Нет, Андрэ, ты не можешь просто забыть, что мы были вместе еще совсем недавно! Ты не можешь игнорировать то, что между нами было! — возразила она, и ее глаза загорелись решимостью.

Я не знал, что сказать, понимая, что пытаюсь спрятаться от серьезного разговора с женщиной за собственной занятостью.

Потому мои слова прозвучали резко, когда я спросил:

— Что ты хочешь от меня услышать, Иржина?

— Хочу, чтобы ты снова вспомнил про меня, Андрэ. Чтобы ты понял, что еще не поздно все исправить. Я не верю, что это конец, — проговорила она тихо.

Слова ее повисли в воздухе, поскольку я, пойманный в паутину женской интриги, не знал, как реагировать. В этот момент я осознал, что все мои заботы о раненых и операциях не могут затмить ту истину, что молодая вдова все еще оставалась частью моей жизни. Взглянув в ее глаза, я увидел не только наше с ней недавнее прошлое, но и возможность нашего совместного будущего, которую я так старательно пытался забыть все эти последние дни.

— Пойми, Иржина… — начал я, но она перебила меня.

Внезапно вспыхнув, женщина выпалила весьма эмоционально:

— Андрэ, ты не можешь просто забыть то, что было между нами! Я знаю, что политические интриги

разлучили нас! Но, поразмыслив, я поняла, что наши отношения дороже всей этой мерзкой политики и выше нее! И потому я пришла, чтобы вернуть тебя! Мы могли бы начать все с начала…

Тут уже я перебил ее:

— Иржина, я сейчас не готов говорить об этом. Я весь погружен в работу. Я должен спасать жизни, и у меня нет времени…

— На что нет времени? На отношения со мной? — перебила меня баронесса.

Ее глаза снова сверкнули, словно кристаллики голубого льда, но теперь в них блеснули слезинки. И тут же, сменив гнев на милость, она произнесла совсем иным тоном, гораздо мягче и любезнее, почти нежно:

— Еще не поздно все изменить, если только ты этого захочешь, дорогой Андрэ.

Баронесса шагнула ближе ко мне и взяла за руку своими нежными пальчиками. Запах женщины кружил мне голову, а в ее красивых глазах, наполненных слезами, я теперь видел отражение света надежды, которая могла бы спасти наши отношения. Ее приятный голос обволакивал меня, словно магия, способная растопить лед, образовавшийся между нами. Я снова стоял на распутье между вариантами выбора. Еще немного, и я бы поцеловал ее. Но, жестокому внешнему миру, в котором продолжалась война, было не до наших отношений, поскольку в эту минуту в помещение ворвался адъютант графа Йозефа с вестью о том, что меня срочно вызывают в штаб. Над Здешовской долиной снова сгущались тучи, предвещая новую бурю, которую никто не мог остановить.

Капитан Дитрих Шульц сообщил мне по дороге, что новости весьма неутешительные. Возле здания стояла усиленная охрана. А, войдя внутрь, я сразу почувствовал нервозность. Все штабные офицеры выглядели встревоженными и какими-то суетливыми. Барон Томаш уехал в войска. А граф Йозеф встретил меня в своем рабочем кабинете с мрачным выражением на лице, но тут же сообщил причины происходящего:

— Я вызвал вас, князь, поскольку случилось несколько неприятных событий. Во-первых, сражение возле Марбурга продлилось три дня и завершилось тем, что французы и австрийцы сильно потрепали друг друга, но ни одна из сторон не добилась решительной победы. Хотя французы считают себя победителями, поскольку поле боя осталось за ними, а австрийская армия вынужденно отступила. Во-вторых, корпус князя Шварценберга не смог прорваться к нам на выручку. Его остановили резервы, вовремя переброшенные на это направление Наполеоном. В-третьих, войска маршала Мюрата, получив подкрепления, прорвались сквозь «бутылочное горлышко» в Здешовскую долину и сейчас штурмуют вторую линию нашей обороны. Барон Томаш отбыл туда на помощь эрцгерцогу Фердинанду с новым полком ландштурма, который нам удалось сформировать за последние дни из эвакуированных крестьян. Мы добавили для поддержки переднего края некоторое дополнительное количество стволов артиллерии, но, никто сейчас не знает, долго ли удастся продержаться прежде, чем и вторая линия обороны падет под напором неприятеля. В-четвертых, Кутузов прислал ответ с отказом. И, в-пятых, в Здешове происходит что-то непонятное. Начали пропадать люди, связанные с Военным Советом.

Я нахмурился. Все последние дни моя жизнь была поглощена налаживанием медицинской службы, и я не замечал, что надвигаются грозные перемены. А граф продолжал говорить:

— В последние дни в городе произошли несколько таинственных исчезновений. Пропали два наших штабных офицера один за другим с разницей в сутки. И пропадают не только военные, но и гражданские лица, с которыми мы тесно сотрудничаем. Три дня назад исчез глава гильдии портных, который отвечал за пошив шинелей. А вчера не вернулся домой глава гильдии трактирщиков, которому нами было поручено продовольственное снабжение войск. Возможно, что это связано с каким-то заговором, и я боюсь, что вы, князь, тоже можете стать одной из жертв.

От слов главнокомандующего меня охватило беспокойство. Я не знал, что должен делать, почувствовав растерянность.

— И что вы предлагаете? — спросил я, глядя графу в глаза.

Он ответил:

— Я задействовал нашу новую Секретную службу, чтобы собрать информацию не только среди простых горожан, но и в высших кругах. Но, эта служба еще только зарождается. Она пока слаба и малочисленна. Ее агентов не хватает. И потому я хотел бы попросить вас, князь Андрей, привлечь к расследованию вашу организацию «Союз Аустерлица». Я знаю, что вы активно собираете в ее ряды всех выздоравливающих бойцов. Вот и пусть они объединят усилия с Секретной службой.

— Хорошо, граф. Но, если это действительно заговор, то нам всем нужно действовать очень осторожно, — проговорил я. И поинтересовался:

— Так что там с письмом от Кутузова? Как я понимаю, оно адресовано мне. Так, быть может, дадите все-таки прочесть?

— Разумеется, князь. Но, должен предупредить вас, поскольку письмо было доставлено обратно тоже с помощью голубиной почты, голубем, отправленным нашим гонцом, который встречался с Кутузовым, то содержание послания пришлось снова зашифровывать и расшифровывать из предосторожности. Ведь голубь может погибнуть в пути, например, став жертвой сокола или иной хищной птицы. И письмо может попасть в руки врагов. Такую вероятность никогда не следует исключать. Потому, уж простите, но с письмом от Кутузова я ознакомился раньше вас, как главный голубиный почтальон, — сказав так, граф протянул мне текст послания, переписанный мелким почерком на большом бумажном листе.

Быстро пробежав глазами письмо и пропустив разные любезности, вроде заверений, что Кутузов очень рад обнаружить меня в добром здравии, я понял, что главнокомандующий, во-первых, лечится после ранения в щеку, полученного в сражении при Аустерлице. Во-вторых, после Аустерлица император Кутузовым не доволен. В-третьих, Кутузов больше не главнокомандующий. И, следовательно, помочь славянским патриотам, желающим возрождения Великой Моравии, он ничем не сможет.

Положение получалось хуже, чем я ожидал. На быструю военную помощь Здешову от России можно было уже не рассчитывать. К тому же, похоже, начинали действовать какие-то скрытые внутренние враги, затесавшиеся среди горожан. Я нахмурился, обдумывая слова графа. Исчезновения людей, о которых он говорил, внушали тревогу. Пропажа офицеров и гражданских лиц, связанных с новой властью, могла означать, что кто-то очень умело манипулирует ситуацией, нагнетая страх и замешательство в своих интересах.

— Чтобы расследовать эти исчезновения, мне нужно иметь как можно больше информации, — произнес я, стараясь сохранить спокойствие. И тут же задал вопрос:

— Есть ли у вас какие-либо подозрения? Опросила ли ваша Секретная служба свидетелей?

Граф Йозеф покачал головой, его лицо выражало беспокойством, когда он сказал:

— Я не знаю, князь Андрей, что точно произошло, почему и куда исчезли эти люди. Их родственников опросили, но, они заявили, что пропавшие просто не пришли домой ночевать. И с того времени их больше никто нигде не видел ни живыми, ни мертвыми. Больше ничего пока не выяснили. И нет понимания, куда все пропавшие подевались, хотя городок у нас небольшой. Уехать они не имели возможности. Перевал сейчас завален снегом, а выход из долины блокирован французами. Даже не представляю, кто может за этим стоять. Но, опыт подсказывает мне, что, вполне возможно, мы имеем дело с чем-то гораздо более сложным, чем простое исчезновение людей. Это может быть политический заговор, нацеленный на подрыв морального духа внутри нашего города в критический момент, чтобы вызвать недовольство нашей властью среди горожан. Надеюсь, что вы поможете решить эту загадку.

Я кивнул, тоже, как и граф, интуитивно чувствуя, что эти исчезновения связаны друг с другом.

— Сегодня же мобилизую «Союз Аустерлица», — сказал я, — и мы соберем всех, кто готов помочь. Нам нужно будет опросить возможных свидетелей и выявить, кто может быть замешан в этом деле.

Граф согласился и познакомил меня с сотрудниками Секретной службы. Их оказалось всего двое: начальником был отставной майор городской стражи Франц Вагнер, а отставной капитан Иржи Кравиц помогал ему в расследовании, словно то были Шерлок и Ватсон. Но, внешне они все-таки больше напоминали Пуаро и Гастингса, только оба выглядели рыжеволосыми усачами. Уже вместе мы начали планировать следственные действия. Они понимали, что нам придется работать не только осторожно, но и жестко.

Я знал, что мне предстоит непростая задача узнать причину, отчего пропадают доверенные лица графа. И сделать это необходимо поскорее. Ведь опасность может грозить и мне. В ту же ночь я собрал своих людей. В нашей организации «Союз Аустерлица» уже числились не только выздоравливающие солдаты из пехоты, кавалерии и артиллерии, но и те ветераны, кто имел опыт в расследованиях: из военной разведки и из отдельного полка жандармерии. Я объяснил им ситуацию, и они отозвались с готовностью. Сформировав настоящую оперативную группу, они рассредоточились по городу, приступив к опросу возможных свидетелей.

Глава 30

Ради скорейшего проведения расследования непонятных исчезновений, главнокомандующий тут же официально назначил меня Верховным дознавателем от Военного Совета. Граф Йозеф почему-то решил, что я сумею эффективно возглавить следствие. Видимо, на его решение повлияло, что именно я предложил и создание Секретной службы, и ветеранскую военизированную организацию «Союз Аустерлица». Правда, я раньше никогда не занимался подобной деятельностью, да и представление о ней имел не больше, чем любой читатель детективного жанра. Но, отказаться я даже не пытался, поскольку детективы читать любил, а тут и сам неожиданно очутился в роли самого главного сыщика, примерно равного по статусу какому-нибудь шефу жандармов Бенкендорфу. Только в миниатюре, конечно, учитывая масштабы Здешова, несопоставимые с масштабами России. Тем не менее, я предполагал взяться за дело всерьез.

Уже вечерело, когда наша оперативная группа собралась в небольшом, но уютном кабинете, который выделил граф для Секретной службы в одном из зданий, принадлежавших ему в городе. За единственным окном завывал пронизывающий ветер, кружа карусели из снежных хлопьев. Я чувствовал, как напряжение нарастает — исчезновение людей в этом маленьком городке, пытавшемся изображать из себя столицу Великой Моравии и одновременно противостоять французам, казалось мне не просто загадкой, а, возможно, было предвестием каких-то более грозных событий.

— Нам нужно начать с того, чтобы собрать более подробную информацию о каждом из пропавших, — сказал я, разложив на столе несколько бумажных листов с именами исчезнувших и краткими сведениями о них.

Все присутствующие с интересом наблюдали за моими действиями, а я продолжал:

— Нам, господа, предстоит существенно дополнить эти досье. Мы знаем, кто такие пропавшие, чем они занимались и где жили. Знаем и то, что они не вернулись в свои дома тем вечером, когда исчезли. Но, мы ничего не знаем о том, с кем они общались. А еще, быть может, есть что-то, что связывает их между собой. И это тоже предстоит выяснить, как и то, как они провели день перед моментом своего исчезновения. Нам предстоит найти свидетелей, которые видели их последними, чтобы попытаться восстановить все детали. Они важны для понимания, куда же эти люди могли потеряться.

Майор Вагнер с серьезным выражением лица кивнул и начал записывать карандашом в свой большой блокнот.

— Когда я опросил жену главы гильдии портных, она сказала, что ее супруг, вроде бы, собирался в тот день посетить суконную мануфактуру, где производятся шинели. Может быть, нам стоит начать с опроса тех, кто работает там? — предложил капитан Кравиц, покручивая свой рыжий ус.

— Хорошая идея, — согласился я. Но добавил:

— Необходимо еще раз допросить родственников, чтобы выяснить круг знакомств и то, где каждый из пропавших имел привычку обедать и ужинать. А потом в тех заведениях нужно будет опросить персонал и завсегдатаев, которые могли заметить нечто подозрительное.

Мы решили разделиться. Я и майор Вагнер отправились на суконное производство, а капитан Кравиц остался в городе, чтобы снова задать вопросы родственникам пропавших. К этому моменту наши помощники из «Союза Аустерлица» по моему заданию уже отправились по городским харчевням, чтобы поспрашивать там. Заодно я поручил им опросить фонарщиков и дворников.

По дороге к предприятию я не мог отделаться от чувства, что кто-то следит за нами. Возможно, просто навалилась паранойя, но в таких обстоятельствах она была оправдана. Внутри мануфактуры царила напряженная атмосфера. Рабочие переглядывались, шептались, но ни один из них не хотел говорить о пропавшем, сообщая нам, что не обращают внимание ни на что вокруг, когда заняты своей работой.

Я заметил, как один из мастеров, высокий и худощавый, быстро отвернулся, как только мы подошли.

— Эй, подождите! — окликнул я его. — Нам нужно поговорить.

Он остановился, но его глаза заметались в плохо скрываемой панике.

— Я не знаю ничего, — пробормотал он, — просто не знаю…

— Но, вы ведь работали с ним и видели его в тот день перед исчезновением. Не так ли? Может, вы заметили что-то странное? Поверьте, это очень важно, — настаивал я.

Мастер вздохнул, как будто собрался с духом.

— Они говорили о каких-то долгах… — наконец выдал он. Потом сделал паузу и продолжил:

— Я не знаю, что за долги. Но, глава гильдии портных, который пропал, выглядел напуганным.

— И с кем же он разговаривал про долги? — уточнил я.

— Он говорил с хозяином нашей мануфактуры, — пробормотал мастер цеха.

— И кто же этот хозяин? — поинтересовался я.

— Его зовут Зденек Войковиц. Он староста магистрата, — ответил мастер-суконщик.

Я обменялся взглядом с майором Вагнером. Похоже, это было то, что нужно — зацепка, которая могла привести нас к разгадке. Тем более, что я, разумеется, вспомнил, что видел этого Зденека на ужине у графини Радомилы.

После посещения мануфактуры мы с майором разделились. Он отправился на место службы второго пропавшего, возглавлявшего гильдию трактирщиков. Я же вернулся в штаб обороны, чтобы опросить офицеров о двоих пропавших сослуживцах. И потом, сопоставив все те обрывки сведений, которыми поделились с нами свидетели, мы уже получили более полную картину. Все пропавшие оказались должниками!

Причем, если главный портной, заведующий поставками шинелей в армию, был должен старосте Зденеку, то главный трактирщик оказался должником главы купеческой гильдии Богуслава Гребежа. А оба пропавших офицера задолжали главе местных нотариусов Иржи Сбигневу. Поскольку кредиторами всех пропавших оказались те самые гости графини Радомилы, которых я встретил на ужине в ее особняке, это уже было кое-что интересное. Какая-то связь тут явно прослеживалась. Возможно, что не только криминальная, а и политическая. Это и предстояло выяснить.

Я решил, что первым делом стоит посетить Зденека Войковица, старосту магистрата и кредитора главного портного. Интуиция подсказывала мне, что он может знать о нашем деле очень много. Когда я со своими бойцами из «Союза Аустерлица» подошел к резиденции старосты, слуги поначалу не хотели нас пускать, утверждая, что Зденек уже спит. Но, в окнах второго этажа горел свет. Потому мы ворвались силой, оттолкнув слуг и пригрозив им заряженными пистолетами.

Наверху в кабинете оказался сам Войковиц. Его лицо было бледным, а глаза — настороженными.

— Что вам нужно, князь? Почему вы врываетесь в мой дом в такое позднее время? — спросил он недобрым тоном.

— Мне нужно поговорить о пропавшем главе гильдии портных. Я знаю, что вы беседовали с ним перед его исчезновением, — ответил я.

— Я даже не знаю, о чем идет речь! — резко произнес он, но я заметил, как его взгляд дрогнул.

— Послушайте, я пытаюсь разобраться в ситуации. Это серьезное дело. Пропали люди. И ваше имя упоминают свидетели. Я знаю, что вы говорили о долгах с главным городским портным в здании мануфактуры. И он был напуган этим разговором перед тем, как исчез. Потому я очень хочу понять, что происходит, — сказал я.

На его лице промелькнуло колебание, он долго молчал, но, наконец, сдался, проговорив:

— Да, я говорил с ним о долгах. Он взял у меня большую сумму и не желал отдавать. Но, это не то, что вы думаете. Он был напуган не из-за меня и не из-за денег. Он знал кое-что другое…

— Что именно он знал? — спросил я, чувствуя, как во мне нарастает волнение.

— Я не стану говорить вам об этом! И прошу немедленно покинуть мой дом! — выпалил он, поняв, что сболтнул лишнее, и резко поднимаясь со стула.

Но, я не был настроен миндальничать, сказав прямо:

— Если не хотите говорить, то я уполномочен отправить вас в подземелье замка. Посидите там в старинной сырой камере на хлебе и воде, подумаете хорошенько в темноте среди голодных крыс, а потом и поговорим.

Я уже знал, что подобный метод действует неплохо. Не так давно я убедился в этом во время похода, когда одного пленного француза, который молчал на допросе, я велел связать и оставить в темном руднике. Так он «раскололся» уже через пару часов. Потому я приказал своим людям увести арестованного в темницу. Он кричал и ругался, но мои подручные быстро утихомирили арестованного, запихнув в бричку на глазах у его слуг, которые не посмели вмешаться.

Покидая особняк старосты, я задумался о том, как же связаны все эти факты, фигурирующие в деле. А связь, определенно, имелась. Хотя, я пока не слишком понимал, что же именно произошло. У меня не было доказательств, что совершены убийства. Люди пропали, но тел не нашли. Может быть, их похитили и где-то содержат под замком?

Теперь мне нужно было найти главу купеческой гильдии Богуслава Гребежа и нотариуса Иржи Сбигнева. Они стояли следующими на очереди в списке подозреваемых. Мне уже стало ясно: если я не остановлю этих людей, то последствия могут быть катастрофическими не только для пропавших, но и для всего города. В моей голове уже складывался план дальнейших действий. Но, я понимал, что сначала необходимо встретиться с каждым из кредиторов, чтобы выяснить, насколько они были вовлечены в исчезновение своих должников.

Я направился в дом нотариуса, поскольку он находился совсем недалеко от особняка Зденека. Нотариус работал и жил в старинном здании, которое стояло возле главной городской площади. Снаружи оно выглядело внушительно, как маленький замок с декоративными башенками по углам. А внутри царила атмосфера бюрократического порядка канцелярской конторы. Повсюду стояли книжные полки, заставленные книгами и папками. А на письменных столах лежали стопки каких-то бумаг. Привратник впустил меня, едва я представился. Похоже, что хозяин не собирался ссориться с властями, хотя глава нотариальной палаты удивился моему появлению и встретил меня с легким недоверием.

— Чем могу помочь, князь? — спросил он, скрестив руки на груди.

— Я хочу поговорить о ваших делах с двумя штабными офицерами, которые пропали. Говорят, что они были вам должны немаленькие суммы, — ответил я, стараясь выглядеть уверенно.

Нотариус прищурился, но не стал отрицать. Он пригласил меня в свой кабинет, где на стенах висели портреты его предков, а на столе лежали документы, свидетельствующие о его нотариальной деятельности.

— Да, они задолжали мне определенные суммы, — сказал он, откинувшись на спинку кресла. Потом продолжил после паузы:

— Но, это не основание для того, чтобы подозревать меня в их исчезновении. Я не угрожал им, если вы об этом.

— Они рассказали сослуживцам, что вы требовали от них вернуть долги. И это было незадолго перед тем, как оба офицера пропали, — заметил я.

Нотариус вздохнул и, казалось, колебался между желанием рассказать что-то и страхом перед последствиями. Наконец, он продолжил:

— Я просто хотел, чтобы они выплатили мне долги. Разве это преступно?

— И после этого оба исчезли один за другим. Вы не находите это странным? — проговорил я.

— Не нахожу. Ведь жизнь полна разных совпадений, — сказал он, как ни в чем не бывало.

Нотариус выглядел уверенным в себе и совсем не испуганным. И я понял, что нахрапом от него ничего не добьюсь. Потому я попрощался и направился к следующему кредитору пропавших — к Богуславу Гребежу, главе купеческой гильдии. Его трактиры всегда были наполнены посетителями, там подавалась вкусная еда за небольшие деньги, и люди шептались о его влиянии в городе. Я не сомневался, что он тоже знает не мало о тех, кто исчез. Особенно о главе гильдии трактирщиков, который был его должником.

Когда я вошел в таверну на главной площади, принадлежавшую Богуславу, там царила оживленная суета. А в углу сидел и ужинал сам Богуслав, толстый, но достаточно энергичный. Он сразу же заметил меня и с улыбкой пригласил за свой стол, плотно уставленный разнообразной едой.

— Рад видеть вас, князь! — сказал он.

В таверну я пришел один. И потому главный купец решил, что я просто собираюсь подкрепиться.

— Мне нужно поговорить о трактирщике, который пропал, — начал я, усевшись на скамью напротив, — он был вашим должником.

— Ах, да, — проговорил Богуслав, хмурясь, — он задолжал мне немалую сумму. Но я не переживаю. Он всегда был надежным. Если бы не его долги, я бы не стал его беспокоить.

— Вы не считаете, что долги могут быть причиной его исчезновения? — спросил я.

Богуслав встрепенулся, но, взяв себя в руки, произнес спокойным тоном:

— Нет, я так не думаю.

Он явно не хотел продолжать беседу на эту тему.

Вернувшись в контору, где все участники нашей следственной группы условились встретиться поздно вечером, я сопоставил свои наблюдения с теми, что добыли майор Вагнер, капитан Кравиц и остальные. Мы явно продвинулись, но ни веских улик, ни доказательств, ни тел пропавших людей по-прежнему не было найдено. И тогда я решил «прессовать» Зденека.

Прибыв в темницу, где его содержали, мы с майором Вагнером нашли старосту магистрата в камере плачущим и что-то блеющим. Мой метод подействовал неплохо, поскольку Зденек сразу начал говорить:

— У этого портного были подозрения, что некоторые из начальников гильдий и магистрата, включая меня, замешаны в более серьезных делах, чем просто финансовые махинации…

— И потому вы его убили? — предположил я.

— Нет! Я никого не убивал! — запричитал он. И голос его дрожал, отчего я понял, что он боится разоблачения.

— Зденек, — начал я, — если вы хотите, чтобы мы с майором поверили в вашу невиновность, вам нужно рассказать нам все сейчас же. Возможно, это связано с друзьями графини Радомилы?

Его лицо исказилось от страха, он закивал и, наконец, выдал:

— Хорошо, я расскажу. Но, вы должны понимать, что это может стоить мне жизни. Они собираются сделать нечто ужасное…

Глава 31

Со слов Зденека я узнал, что за долговыми обязательствами скрываются гораздо более опасные интриги, связанные не только с ростовщичеством, но и с политическими манипуляциями. Он упомянул о некоем «Клубе магнатов», который собирался у графини Радомилы. Якобы, это она уже давно предложила использовать долги, чтобы контролировать местные гильдии и влиять на выборы в магистрате. А теперь, со слов Зденека, долги решено было использовать в политических целях, чтобы заманить людей, поддерживающих новую власть, в ловушку.

Оказывается, речь в беседах с исчезнувшими шла о том, чтобы они принесли хотя бы какую-то символическую сумму в счет долга. И, мол, тогда договор займа будет пересмотрен в сторону продления и уменьшения обязательных ежемесячных платежей. Только сделать это нужно было немедленно, иначе их банкротство придадут огласке вместе с компроматом, который против них имелся. А все они, надо сказать, оказались людьми порочными. Потому они сами пришли по одному туда, куда им указали. И больше их никто не видел.

— Где эти встречи проходили? — спросил я.

— В старой часовне розенкрейцеров на окраине города возле кладбища… — голос Зденека едва слышался, но он продолжал:

— Там устраивают собрания те, кто недоволен новой властью.

— И кто они? Те самые из клуба магнатов?

— Не только магнаты. У них есть много сторонников среди простых горожан. Эти там и собираются, якобы на церковные службы. Но, на самом деле, службы их посвящены дьяволу. Все они возмущены убийством императора Франца и провозглашением Великой Моравии.

И я понял, что в Здешове существует не только политическая оппозиционная партия, состоящая из недовольных магнатов клуба графини Радомилы, но и некая секта сатанистов, на которую эта оппозиция опирается. Сам Зденек, с его слов, не имел ни малейшего понятия, куда подевались пропавшие. Но, он слышал на очередном вечере в Клубе магнатов разговор, из которого следовало, что графиня и нотариус собирались ликвидировать графа Йозефа и барона Томаша. Но Зденек ничего конкретного про этот заговор не знал. Если можно было ему верить, то его в это пока не посвящали.

В этот момент я почувствовал, что дело принимает весьма опасный оборот. Я записал показания, и пообещал, что сделаю все возможное, чтобы защитить Зденека, как важного свидетеля. После чего мы с майором и с другими нашими людьми выехали верхом к старой часовне. По словам Зденека, там как раз должна была проводиться очередная служба. И Зденек не обманул. Несмотря на позднее время, внутри горел свет. Здание часовни с круглыми окнами-розочками наверху и со стрельчатыми арками узких оконных проемов с разноцветными витражными стеклами понизу, казалось мрачным на фоне кладбища.

Мы приехали вовремя, попав на собрание сектантов. Внутри играл орган, под его аккомпанемент хор пел гимны, и голос проповедника что-то вещал в паузах между музыкальными этюдами. До нас донеслись слова:

— … Так помолимся, братья, за убиенного императора Франца и поклянемся отомстить за него…

Подобравшись к высокому и узкому стрельчатому окну, забранному витражом, из которого от времени выкрошились отдельные фрагменты, мы заглянули внутрь. Собрание в часовне напоминало нечто потустороннее. Мрачные тени плясали по стенам, отбрасываемые светом многочисленных свечей, а воздух был пропитан атмосферой тайны и страха, которую еще больше усиливало то обстоятельство, что все присутствующие скрывали свои лица под черными плащами с просторными капюшонами. Я обменялся взглядами с майором и нашими людьми. Все мы понимали, что попали в самую гущу заговора, который мог изменить судьбы не только графа Йозефа и барона Томаша, но и всех нас.

Мы осторожно обошли часовню кругом, приблизившись к двери, возле которой стояли две мрачные фигуры привратников, охраняющих вход. На них были точно такие же плащи с капюшонами, как и на сидящих внутри. И это сыграло нам на руку. Быстро нейтрализовав их и оглушив, мы с майором накинули объемные черные плащи на себя. Высокие входные двери оказались не заперты. И мы без труда проникли внутрь часовни, стараясь не привлекать внимания.

Впрочем, в этот момент как раз все участники собрания были поглощены действом в алтаре. Звуки хора становились все громче, а проповедник с лицом, затененным капюшоном, по-прежнему произносил слова, полные ненависти и призывов к мести. Я почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом — эти люди явно были фанатиками, готовыми на все ради своей цели. Но помощь, которую мы вызвали заранее, прежде, чем отправиться к часовне, не опоздала. Два взвода городской стражи, подчинявшиеся майору Леонарду Моравскому, начали оцеплять здание по периметру, чтобы никого не упустить.

Время приближалось к полуночи, и внезапно проповедник поднял руку, призывая к тишине. Его голос стал громче, когда он произнес:

— Мы не можем больше ждать! Время пришло! Наша месть должна быть беспощадной! И потому мы начнем с того, что принесем в жертву первого агнца в эту полночь!

Толпа зашумела, и я почувствовал, как напряжение в воздухе нарастает. Двое в плащах с капюшонами выволокли из-за колонн какого-то мужчину со связанными руками. Он озирался по сторонам, словно затравленный зверь и что-то кричал, но громкие звуки органа заглушали его крики. Когда несчастного подтащили к алтарю, и свет от свечей упал на его лицо, я узнал одного из пропавших штабных офицеров. В этот момент в руках проповедника сверкнул ритуальный кинжал. А я выхватил пистолет из-под плаща и выстрелил, целясь в пастора этой черной мессы. Пастор упал, а мой выстрел послужил сигналом. Сразу после него раздался громкий треск — двери распахнулась настежь, и в часовню ворвались наши люди с самим Леонардом Моравским во главе, который закричал:

— Мы здесь, чтобы остановить вас! Часовня окружена войсками! Сопротивление бесполезно! Никто не уйдет отсюда, пока не будет раскрыта правда о ваших преступлениях!

Для сектантов все это явилось полной неожиданностью. Гибель проповедника и появление солдат деморализовали их. Потому сопротивляться никто не рискнул. Когда я сдернул капюшон с лица человека, которому моя пуля пробила сердце, то с удивлением обнаружил знакомое лицо. То был Збышек Полянски, которого графиня Радомила представила мне, как доктора. Хотя к нам в госпиталь этот «доктор» ни разу не заходил и среди городских целителей был неизвестен. Возможно, он был доктором какой-нибудь теологии или теософии, раз проповедовал сатанизм с человеческими жертвоприношениями? Это еще предстояло выяснить.

А вот то, куда подевались исчезнувшие, выяснилось сразу, как только мы допросили того самого пропавшего офицера, которого сектанты намеревались принести в жертву. Он поведал, что остальных держат прикованными на цепях в крипте. И, действительно, в подземелье часовни все пропавшие люди обнаружились. Их еще не успели убить на алтаре эти сатанисты, которыми оказались, вроде бы, добропорядочные граждане Здешова. Среди них были аптекарь, двое купцов, трое конторских служащих, пятеро лавочников, семеро ремесленников разных специальностей, но все они, без сомнения, погрязли в своих грехах, проникшись учением сатанистов.

Вот только, внимательно рассмотрев сектантов, с которых солдаты сразу сдернули капюшоны, я не заметил знакомых лиц, кроме доктора Збышека. Магнатов из клуба Радомилы в часовне не обнаружилось. А Збышек уже дать показания не мог по причине смерти. Да и простые сектанты вряд ли знают много. Они лишь подтверждали, что проповедник призывал свергать новую власть Военного Совета. Но, прямых указаний им пока не давали. Потому нам нужно было срочно искать дополнительные зацепки. Ведь на кону стояли жизни графа Йозефа и барона Томаша, которых заговорщики собирались устранить.

— Мы должны немедленно выяснить, кто еще участвует в этом опасном заговоре, — прошептал майор Вагнер мне в ухо.

На это я кивнул, проговорив:

— Вы правы, настало время допросить главных организаторов.

Не мешкая, наша оперативная группа выехала к особняку графини Радомилы. Холодный ветер дул навстречу вдоль улицы, неся с собой колючие снежинки метели. Отчего мой конь Черныш фыркал, а я вынужденно нагибал голову. Думая о предстоящем деле, я пожалел, что тогда, после ужина у Радомилы, убедившись, что ничто более Иржине не угрожает, приказал Степану Коротаеву снять охрану с этого особняка. Ведь сейчас помощь лихого рубаки могла бы нам очень пригодиться!

Но, к сожалению, Степан из-за чего-то поссорился с Маришкой, попросившись на передний край, и я отпустил его туда во главе драгунского полувзвода. Хотя Коротаев вполне мог бы оставаться в городской казарме вместе с поручиком Федором Дороховым, который по-прежнему командовал нашим контингентом, находящимся в резерве. Сам поручик не сильно рвался на фронт, пристрастившись в Здешове с первого дня кутить с австрийскими штабными офицерами, рассказывая им свои байки и напиваясь в хлам. Из-за этого я не стал привлекать его к следственным действиям. И я даже подумывал поскорее отправить Федора воевать, чтобы вернуть в дисциплинированное состояние.

Наконец-то впереди в тусклом свете уличных масляных фонарей показался особняк графини, больше похожий на небольшой дворец.

— Это может быть логово заговорщиков, — предупредил я, когда мы прибыли на место и спешились недалеко от особняка графини, но так, чтобы из самого особняка нас не заметили. Подождав, когда соберется вся нашу оперативная группа, я проинструктировал служивых:

— Мы должны действовать быстро, но осторожно. Если заговорщики там внутри, то они могут быть готовы к любым неожиданностям и оказать вооруженное сопротивление.

После этого, приготовив заряженные пистолеты, мы направились к особняку со стороны заднего двора, стараясь оставаться незамеченными. Но, внутри царила полная тишина. Капитан Кравиц, который присоединился ко мне вместо майора Вагнера, оставшегося в часовне вместе с военными Леонарда Моравского для проведения следственных мероприятий, ловко вскрыл дверь черного хода отмычкой, и мы проникли в просторную кухню. Вместе с нами были еще трое ветеранов из «Союза Аустерлица», а еще пятеро остались снаружи особняка на случай, если кто-то выскочит и бросится бежать.

Как только мы вошли в огромное помещение кухни, освещенное тусклым светом нескольких свечек, зажженных в канделябре, стоящем на разделочном столе, я заметил в углу испуганную женщину. К счастью, это оказалась всего лишь Маришка, которая, несмотря на ночное время, наливала чай из чайника в дорогую фарфоровую чашечку с золотой каемочкой. К счастью, испугавшись, Маришка не закричала, а, наоборот, застыла от испуга, и чай вылился мимо, задымившись на полу горячей лужицей. Я перехватил руку служанки и сказал:

— Спокойно, Маришка, это я, князь Андрей.

— Зачем же вы явились в такой поздний час? — пробормотала испуганная служанка.

— Явился, чтобы срочно переговорить с жильцами этого дома для выяснения очень важных обстоятельств, — честно назвал я причину визита.

Маришка таращилась на моих сопровождающих, держащих в руках пистолеты, не совсем все-таки понимая, что происходит.

— Иржина попросила меня принести чай. Она не спит, — сообщила служанка.

— Вот и отлично. Сходи к Иржине и скажи, что я здесь ради того, чтобы срочно переговорить с ней. Пусть немедленно придет сюда. Только не вздумай разбудить кого-то еще.

Маришка кивнула и тихонько выскочила из кухни. Я сделал знак своим людям, и они затаились по углам в ожидании. Вскоре послышались легкие шаги, и служанка вернулась на кухню вместе со своей госпожой. Мое сердце забилось быстрее при виде Иржины, но я взял себя в руки, начав рассказывать ей о том, зачем пришел, не скрывая и наших подозрений о заговоре, во главе которого, предположительно, стояла ее родная тетя.

— А теперь расскажите мне все, что знаете по этому делу, баронесса. Не в ваших интересах утаивать что-либо в сложившихся обстоятельствах, — сказал я, соблюдая показную вежливость при людях и стараясь сохранить спокойствие. А капитан Кравиц достал блокнот и карандаш, чтобы записывать показания.

Иржина не отпиралась, а начала излагать интересные подробности. Она рассказала о тайных встречах, которые регулярно проводила ее тетя с группой недовольных аристократов. Их объединяла ненависть к графу Йозефу и к барону Томашу, которые, по их мнению, незаконно заполучили власть в свои руки. Они планировали совершить двойное убийство в ночь на 10 января, когда граф и барон собирались на бал в честь дня города.

— Я слышала, что доктор Збышек уже подготовил яд, а глава нотариусов обещал подослать наемного убийцу, который этот яд подложит в еду.

Я почувствовал, как холодный пот покрыл мою спину.

— Что же вы сразу не предупредили меня или кого-то еще из Военного Совета? — сказал я.

Но, Иржина покачала головой:

— Я опасалась мести со стороны тети. Я же теперь полностью от нее завишу, находясь здесь в положении нищей приживалки. Я не говорила вам, князь, но закладные на мой замок Гельф находятся именно у моей тети. Она разорила меня, давая сначала в долг деньги. А потом, как только я не смогла эти деньги вернуть, она отобрала за долги все мое имущество. И тогда, когда я вас друг другу впервые представила, она не просто гостила в моем замке, а занималась тем, что составляла опись всего, что в замке еще оставалось и не было распродано. И только появление французов заставило ее прервать это занятие. Мне же не ловко было сообщать вам о своем бедственном положении, как и о том, что моя тетя настолько погрязла в пороке жадности, что и родную племянницу полностью разорила.

Эпилог

Я был ошеломлен словами Иржины. За все время нашего общения я даже не подумал бы о том, что она, оказывается, находится в очень трудном материальном положении. Внешне молодая вдова всегда держалась с таким достоинством, что казалась дамой весьма состоятельной. А теперь так внезапно выяснилось, что, кроме статуса баронессы, у нее ничего своего уже достаточно давно не осталось, и все ее имущество принадлежит ее жадной тетушке! Глаза Иржины, наполненные тревогой, не оставляли места для сомнений — она говорила вполне искренне.

— Я ни в чем не виновата… Вы должны мне помочь, князь… — произнесла она.

Ее голос дрожал от волнения, а в прекрасных глазах блестели слезинки.

Тут внезапно вмешался капитан Кравиц. Он тоже происходил из местных аристократов и, несмотря на свое невысокое воинское звание, гордо носил титул барона. И сейчас он выглядел весьма раздраженным словами Иржины.

— Вы виноваты уже в том, что не сообщили о планах заговорщиков! Граф Йозеф и барон Томаш — это не просто высокопоставленные лица. Они — опора нашего общества и главные патриоты Великой Моравии! Неужели вы не понимали, баронесса, что, если их убьют, это приведет к ужасному хаосу, и французы ворвутся в Здешов? — выпалил он.

Более того, он тут же распорядился:

— Вынужден сообщить, что с этого момента вы находитесь под арестом, сударыня!

Тут уже пришла моя очередь возмущаться таким наглым нарушением субординации.

— Вы не имеете права отдавать подобные распоряжения через мою голову, капитан! Не забывайте, что я назначен Верховным дознавателем от Военного Совета!

Барон Кравиц не смутился, лишь взглянул на меня и спокойно проговорил:

— Дознание вы провели блестяще. Надо отдать вам должное, князь Андрей, вы распутали этот змеиный клубок очень быстро, чем очень помогли нам. Но, теперь настала наша очередь действовать. И я, как помощник начальника Секретной службы, которая, смею напомнить, подчиняется непосредственно главнокомандующему, а вовсе не вам, обязан арестовать эту женщину. Ее виновность в сокрытии подготовки преступления уже не вызывает сомнений. Более того, она сама не отрицает этого. Вы слышали ее признания, а я записал их. Что же касается степени ее вины и того, насколько она вовлечена в соучастие в заговоре, будет решать суд. Не так ли?

Его слова звучали справедливо. Мне нечего было возразить, как и самой Иржине. Баронесса заплакала. И, в других обстоятельствах я бросился бы ее утешать. Но, не теперь, когда предстояло арестовать Радомилу и остальных участников заговора. Тихо ступая по роскошной мраморной лестнице, мы осторожно поднялись на второй этаж, где располагались личные покои графини. Из-за двери ее кабинета доносились приглушенные звуки разговоров. В ночной тишине, окутавшей особняк, приложив ухо к замочной скважине и прислушавшись, я разобрал обрывки фраз.

Беседовали двое: мужчина и женщина. Мужчина, голос которого я уже где-то слышал, говорил:

— Мы задумали заговор, способный изменить судьбу не только нашего города, но, возможно, всей страны! Император Франц будет отомщен! Нам нужно действовать решительно…

Этот заговорщик выдал себя сам. Но то, что я услышал, произнесенное женским голосом, принадлежавшим, без сомнения, самой графине, и вовсе заставило меня вздрогнуть:

— Пойми, дорогой, никто не должен узнать, что мы — любовники… У нас есть еще одно важное задание от Габсбургов, и этот русский князь Андрей будет следующей целью после графа Йозефа и барона Томаша…

На этом месте я дал команду заходить в помещение. Но, не тут-то было! Дверь оказалась заперта изнутри на засов. И ее пришлось ломать, перебудив весь дом, в котором спали не только слуги, но и сестра Иржины Эльшбета с дочерями. Капитан Кравиц распорядился арестовать их всех. И потому весь особняк вскоре наполнился криками отчаяния.

Когда мы, все-таки вышибив добротную резную дубовую дверь, ворвались внутрь, грохнули выстрелы. В руках у преступников было оружие. Нотариус Иржи Сбигнев, а это оказался он, выстрелил в нашу сторону из двух пистолетов. Но, стрелял он плохо. И потому пули нанесли ущерб лишь дверным косякам. А вот графиня Радомила стреляла получше. Из одного пистолета она выстрелила в затылок своему любовнику, а из другого пустила пулю себе в рот, отчего мозги преступников загадили всю комнату.

Это, конечно, был провал, поскольку главных заговорщиков живьем взять не удалось. Зато при обыске нашли много интересного. Переписка с Габсбургами являлась неопровержимым доказательством. Вот только, мы сначала не понимали, через кого же она ведется? Но, когда на чердаке особняка обнаружилась голубятня с почтовыми голубями и с обученным персоналом, который за ними присматривал, все встало на свои места. Выяснилось, что не только граф Йозеф пользовался подобной системой связи.

Обыски в графском особняке и в доме главного нотариуса продолжались всю ночь и весь следующий день. Все там перевернули вверх дном, простучав даже самые укромные уголки в поисках тайников. И это дало результаты. Была найдена куча улик и арестовано множество подозреваемых, в отношении которых еще предстояло сделать выводы о степени причастности. Меня все в штабе обороны Здешова поздравляли с успешным расследованием. Но, в моей душе по-прежнему царапались кошки.

Иржину, ее сестру и даже племянниц вместе со всеми их слугами посадили в тюрьму, где они теперь должны были дожидаться суда, как пособники Габсбургов и заговорщиков, готовивших убийство правителей Великой Моравии. И мне стоило немалых усилий убедить графа Йозефа и барона Томаша не поступать с ними слишком жестоко, а ограничиться лишь конфискацией имущества, лишением титулов и водворением в женский монастырь с правом сделаться сестрами милосердия при госпитале. В конце концов, каждый из двух главных моравских правителей дал мне свое слово, что поступит именно так, хотя поначалу ими предполагались гораздо более суровые меры в отношении семьи главной заговорщицы Радомилы, вроде пожизненного заключения в тюрьме для Иржины и Эльшбеты.

Здешов по-прежнему храбро оборонялся против французов. Но, то была лишь позиционная оборона. Пока еще достаточно прочная, но я не видел в ней перспектив для победы. К тому же, после разрыва отношений с Иржиной, мне уже все осточертело в этом городке и очень хотелось все-таки добраться в Россию. И я начал убеждать графа Йозефа, что, раз Кутузов не имеет возможности прислать войска на подмогу, то необходимо попросить помощь для Великой Моравии у самого императора Александра. А это возможно сделать только при личной аудиенции. И потому для защитников великоморавской столицы будет лучше, если я, не мешкая, отправлюсь ко двору в Санкт-Петербург.

К моему удивлению, эти аргументы подействовали. Вскоре граф уже даже начал сам меня торопить, оказывая всяческое содействие при сборах в дальнюю дорогу. Внезапно мое положение усложнилось, когда обнаружилась большая недостача денег. В нашем трофейном сундуке с полковой казной, которую я хранил в казарме под ответственностью Федора Дорохова, серебряные монеты остались лишь на дне, а золотые и вовсе закончились.

Оказалось, что, пока я занимался налаживанием медицинской службы и расследованием заговора, поручик прокутил и проиграл в карты целое состояние! За такое Дорохова при других обстоятельствах следовало бы отдать под трибунал. Но, я сам тоже свалял дурака, потому что не потрудился сразу составить опись ценностей, захваченных у французов нашим отрядом, вот и получилось, что этих денег, словно бы, не существовало. Во всяком случае, ни в одном документе сведений о них не имелось. Да и в обретении этого сундука с вражеской полковой кассой во время боя возле чумного монастыря решающую роль сыграл именно Федор своим геройством.

Разумеется, я помнил заслуги Дорохова, потому простил ему растрату, всего лишь обматерив лихого поручика и запретив ему прикасаться впредь к выпивке и картам. Но, последствия от растраты все-таки чувствовались. И, если бы не помощь от графа Йозефа и от барона Томаша, то отряд в дальний поход было бы просто не на что собирать. Впрочем, в качестве компенсации, я оставлял им все трофейные пушки. Поскольку орудия все равно было не протащить через перевалы, засыпанные снегом. Как поведал мне барон Томаш, зимой по этому горному переходу даже лошади не пройдут, и только выносливые люди могут осилить эту трудную дорогу.

Оказалось, что тропа, протоптанная в снегу и уходящая от замка вверх, в сторону перевала и дальше из Моравии в Словакию, когда-то была полноценной торговой дорогой, но, очередной оползень придал ей тот опасный вид, какой она имела сейчас. Несмотря на это, пешком с той стороны в Здешов доставлялись кое-какие товары, когда это позволяла погода. Но, положение усугублялось тем, что французские егеря, ищущие обходные пути в сражающийся город, подстерегали путников. И потому, в последнее время, горный маршрут сделался еще более опасным.

Покидая Здешов, я не был настроен прощаться с Иржиной. Во-первых, я никогда не любил слезливых прощаний. И, во-вторых, я не понимал, что сказал бы ей при расставании? Зная, что, возможно, поступаю с ней жестоко, оставляя на суд Военного Совета, я чувствовал, что тех отношений, которые установились между нами еще в замке Гельф, уже не вернуть. Желая забыть их, я уговаривал себя, что это была простая вспышка страсти, и не более. Хотя уходил я, конечно, с тяжестью в сердце.

Тем не менее, завершив все необходимые приготовления за несколько дней, наш отряд отправился в путь на рассвете перед самым празднованием дня города. Нам нужно было преодолеть два заснеженных перевала, чтобы выйти к ближайшему городку со смешным названием Пухов, который располагался юго-восточнее. Оттуда предстояло двигаться дальше на восток по землям Словакии вдоль реки Ваг между горных массивов. Путь впереди лежал неблизкий. От России нас отделяли многие сотни верст. Но, я был настроен на этот раз все-таки добраться до границ Отечества.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Союз Аустерлица

Content

Союз Аустерлица

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Nota bene