Евдокия Аполлоновна Нагродская

Злые духи

Сборник

* * *

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Феномен Евдокии Нагродской

Евдокия Аполлоновна Нагродская (1866–1930), дочь гражданской жены Н.А. Некрасова Авдотьи Панаевой, той, которой он посвятил известное стихотворение «Мы с тобой бестолковые люди…» и которая сама была писательницей, создательницей и беллетристических произведений, и интереснейших «Воспоминаний». Но рождена девочка была в законном браке. Отцом ее стал секретарь журнала «Современник» А. Головачев, за которого, можно сказать, выдал Авдотью Панаеву сам поэт после десятка лет взаимных терзаний.

Сама Евдокия Нагродская (ее муж – известный масон, профессор Института путей сообщения Владимир Адольфович Нагродский) создала один из первых бестселлеров в русской литературе начала ХХ века – роман «Гнев Диониса» (1910). Только до революции он переиздавался около 10 раз, был переведен на несколько языков. До этого она тоже печаталась, но ее «романы с продолжением» – «Мертвая петля», «Черное дело» и др. – публиковались в газетных подвалах и терялись среди низкосортной литературной продукции. Слава ее началась только с «Гнева Диониса». Здесь она попала в точку: в центре романа оказалась «расшифровка» теории австрийского философа Отто Вейнингера о существовании женственных мужчин и мужественных женщин, которую она и поддержала, и опровергла. В романе она затронула и такие острые темы, как необходимость самореализации женщины в общественной и частной жизни, трагичность попыток женщины гармонически соединить биологическое, природное с творческим потенциалом, тяготение друг к другу людей одного пола, всевластие красоты и т. п. Нагродская создала образ «новой женщины», художницы Татьяны, свободной от условностей ветшающей морали, которой, однако, удалось сохранить главные гуманистические ценности, выработанные обществом на протяжении веков: жажду любви и ответственность материнства. Также в «Гневе Диониса» преломилась чрезвычайно значимая для модернистской литературы тех лет проблема дионисийского и аполлонического начал, правда, поданная в несколько ироническом ключе.

Все это сделало роман безмерно популярным и обсуждаемым. По нему была даже сделана инсценировка (авторы – внук Е.А. Баратынского Е.Ю. Геркен и А. Смирнов). Следует признать, что роман действительно легко мог быть инсценирован, поскольку герои – Татьяна, ее муж Илья, ее возлюбленный Старк, резонер Латчинов – обладали яркой речевой характеристикой, запоминались с первого появления на страницах. Эти качества были присущи и героям ее последующих произведений – романов «У бронзовой двери» (1911), «Борьба микробов» (1913), «Белая колоннада» (1914), «Злые духи» (1915).

Однако традиционный подход к создаваемому женщиной не позволил критике уловить своеобразие и незаурядную одаренность писательницы. Критики пошли по проторенному пути: раз женщина, значит – «дамское рукоделие», раз популярна – значит, «бульварная беллетристика», раз пишет о взаимоотношениях мужчины и женщины – значит, последовательница и пропагандистка феминистских идей. Постоянным рефреном критических работ было сравнение ее творчества с творчеством «королевы бульвара» Анастасии Вербицкой, что удивляло Нагродскую, так как она с самого начала нацелилась на развенчание тех стереотипов, которые бытуют в обществе, тех мифов, которые принимаются без тени сомнения, тех сакральных представлений, которые кажутся незыблемыми. Кроме того, одной из отличающих ее черт была всепроникающая ирония, которая не позволяла ей возвеличивать своих героев и героинь. Нагродская предлагала посмотреть на них как бы чуть «со стороны», увидеть слабые стороны, расхождение между словом и делом. Она часто выворачивала наизнанку привычный мелодраматический сюжет. И тогда он представал в комическом освещении… Но критикам трудно было предположить, что женщина обладает комическим даром и что отнюдь не все, написанное ею, надо воспринимать буквально.

Также не уловили критики и масонской составляющей творчества Нагродской, которая наиболее ощутимо сказалась в романе «Белая колоннада» (1914), отметившем начало приобщения писательницы к масонству, в котором она выделяла в первую очередь гуманистическое содержание, возможность для человека ощутить свою самостоятельность, неподверженность расхожим установкам и правилам (что очень значимо для женщины), духовное возвышение. Впоследствии, когда она уехала в 1920 году в эмиграцию, масонство стало важнейшей частью ее деятельности (там она сначала была посвящена в ложу международного масонского ордена «Друа камен», а в 1927-м становится фактической руководительницей – венераблем – русской женской ложи «Аврора»).

Мы кратко охарактеризуем основные произведения Евдокии Нагродской, поскольку, напечатанные в начале ХХ века и в эмиграции, почти все они остаются пока недоступными читателю.

Еще до своего отъезда за границу она стала автором своеобразного продолжения «Гнева Диониса» – романа «У бронзовой двери», который в силу остроты поднятой проблематики не решилась публиковать в России полностью (в целостном виде он существует только в переводе на немецкий язык). Однако если в «Гневе Диониса» она призывала человека прислушаться к своей потаенной сущности, перестать бояться самых, на первый взгляд, «неправильных» интимных переживаний, то в этом романе она обнажила оборотную сторону полного чувственного раскрепощения, показав опасность «дионисийской страсти», которая разрушает личность, превращает человека в безумца. Тот же самый смысл имеет и ее рассказ «Кошмар».

«Иллюстрацией» ницшеанской «воли к власти» стал роман «Злые духи» (1915), где художница отказалась от воспевания красоты как неотъемлемой части дионисийского культа, показав беззащитность изначально креативных идей Ницше перед искажением их безнравственными и алчными людьми, о чем свидетельствует поставленная в центр повествования фигура злодея, что, в свою очередь, указывает на использование Нагродской готической литературной традиции в ее «женском изводе». А вот «излечить» от порочной составляющей и преобразовать дионисийскую любовь в святой и духовный союз двоих, по ее убеждению, под силу масонству. Носительницей масонских идеалов становится героиня ее повести «Житие Олимпиады-девы» (1918). «Масонские произведения» писательницы могут быть причислены к жанру «идеологического романа», который она успешно реализовала в «Борьбе микробов» (1913). Но что делает прозу Нагродской поистине увлекательной – так это авантюрные элементы, что позволило ей донести до читателя масонские идеи в доходчивой форме.

В центре авантюрных произведений Нагродской оказывается человек, который идет на сделку с совестью, чтобы подняться со «дна», разбогатеть и проникнуть в высшие сферы. Но если в ранней прозе писательница верит в силу христианского нравственного начала, которое выступает как альтернатива проискам авантюристов и даже может помочь им избежать духовной гибели, то в масонском романе «Белая колоннада» этическая проблематика подана в форме концепции преображения мира, воплощенной в античных образах. Слияние с античными символами идей масонства рождает синтетический литературный жанр, позволяющий образно воплотить различные философские и социально-политические учения.

Особое место в наследии Нагродской занимает малая проза, отразившая ее полемику с символистскими установками. В ней отчетливо прозвучала ее собственная художественная программа. В рассказах «Смешная история», «День и ночь», «Романическое приключение», «Чистая любовь», «Роковая могила», «Похороны» писательница высмеивает радикальные феминистские воззрения, обыгрывает привычные женские и мужские гендерные роли, дионисийский культ и сюжетные коллизии символистской прозы. В них с помощью стилизации и фантастики травестируются мифы и традиционные представления о тех ролях, которые общество уготовило мужчине и женщине.

Той же цели служит и жанровое разнообразие ее малой прозы: Нагродская обращается к жанру бытового рассказа и «страшной новеллы», восходящей к готической литературной традиции, а также использует формы авантюрной и фантастической новелл, наполненных «бытовой мистикой» и фантасмагорическими образами. Кроме того, элементы фантастики позволяют художнице «впрямую» столкнуть обыденный и воображаемый миры, где торжествуют мистические зловещие силы, вмешивающиеся в судьбы центральных персонажей, влияющие на их поведение и ход событий всего произведения. У нее сны становятся единственным убежищем для хрупких душ, не имеющих сил приспособиться к обыденной жизни. Люди уходят в сны, начинают творить свой особый причудливый мир, и это «сновидческое» творчество оказывается для них своего рода спасением.

Казалось бы, трудно говорить о ее влиянии на современную и последующую литературу. Но оно было! В наследии Нагродской существует два текста, которые могли быть знакомы М.А. Булгакову. Относительно первого – новеллы «Он» – не может быть почти никаких сомнений. Новелла была издана в 1911 г., когда имя Нагродской уже гремело по всей России. И думается, что студент медицинского факультета, явно знакомый со спорами вокруг философии О. Вейнингера и с набирающими силу феминистскими теориями, не прошел мимо ее нового рассказа. Чуткого к несправедливости Булгакова мог задеть и издевательский пересказ сюжета новеллы в одной из статей: «<..> некая Леночка долгое время встречается на улицах с красавцем мужчиной, потом постоянно видит его во сне, перед ее умственным взором „плавают его светло-зеленые глаза“, и кончает тем, что попадает в сумасшедший дом. Но красавец мужчина, оказавшийся при более близком рассмотрении – чур нас! чур нас! – нечистой силой, избавляет Леночку из заточения и увозит ее в Сорренто, откуда они собираются властвовать над миром». Заключил свой «анализ» критик следующим пассажем: «Как видите, рассказ долженствовал быть фантастическим. Но фантастики никакой не получилось», а в итоге «получился „очень прогрессивный инкуб“»[1]. Могли до него дойти и слухи о «нехорошей» квартире в Петербурге, где вертят столы, проводят спиритические сеансы и т. п. А именно этим прославился салон Нагродской в середине десятых годов. Во всяком случае нельзя не отметить некоторых поразительных совпадений, которые явно обнаруживаются между новеллой «Он» и «Мастером и Маргаритой» (напомним, что замысел книги о Дьяволе у Булгакова возник не раньше 1911 года).

Рассказ Нагродской представляет собой записки, которые были найдены в бумагах застрелившегося доктора. Как становится ясно из дальнейшего, доктор убивает себя, желая избавиться от, как ему кажется, наваждения, возникающего у него под влиянием откровений бывшей пациентки, уговаривающей его получить власть над миром, подчинившись повелителю, который уже овладел волей этой женщины. Она убеждает его, что он станет великим целителем, если согласится быть слугой Господина, который передаст ему часть своего волшебного дара. Т. е. речь идет о вступлении в сделку с Дьяволом ради спасения человечества.

Как помним, условием договора Маргариты и Воланда является спасение Мастера. Но если это можно считать «общим местом» при общении потусторонней силы со смертными, то обстоятельства самой встречи разительно схожи. Встреча с Ним в новелле Нагродской происходит на многолюдной улице Петербурга, однако Он оказывается единственным находящимся на ней вместе с Еленой. Но ведь и у Булгакова в аллее при появлении Воланда «не оказалось ни одного человека». Аналогична и ординарность внешности встреченных героями персонажей: Елена запомнила только зеленые глаза, черные брови, отсутствие бороды и усов и изысканность одежды незнакомца. О Воланде тоже известно лишь то, что у него «правый глаз черный, левый <..> зеленый, брови черные» да фрак дивного покроя… И при этом каждый из них появляется первоначально или в «дымке морозного дня», как у Нагродской, или из сгустившегося «знойного воздуха», как у Булгакова. Во всяком случае обе появившиеся фигуры практически не видны окружающим. Поэтому остальные думают, что «увидевшие» сошли с ума. В результате они оказываются в психиатрических лечебницах, где Елене советуют прекратить «усиленные занятия», а Ивану Бездомному советуют «не напрягать мозг».

Сходна и ситуация с мнимым сумасшествием. Елене приходится, чтобы получить свободу, притворяться, что лечение ей помогло. Иван тоже соглашается с доводами профессора Стравинского, что он отныне нормален, да и окружающие вынуждены признать, что в нем «решительно никакого безумия». Есть и еще один общий момент: Елена и Иван берутся делать записи по просьбе докторов. И по вопросу раздвоения у них обнаруживается общее: Ивану «старому» и Ивану «новому» отвечает некий бас, похожий на бас консультанта, а сиделка слышит, как Елена разговаривает на «два голоса» (второй голос принадлежит ее посетителю).

В новелле Нагродской есть еще один важный герой – брат Елены Константин. Он воплощает поначалу абсолютную здравость и неверие в потусторонние силы, но в результате происходящего оказывается на грани сумасшествия. И только великодушие являвшегося к сестре Духа спасает его от окончательного погружения в безумие. Воланд, как мы помним, тоже проявляет снисходительность к Ивану Бездомному.

Казалось бы, различаются отношения Маргариты и Воланда и Елены и Духа. Последние вступают в эротическую связь. Но стоит напомнить, что в начале романа Маргарита почти уверена, что Азазелло приглашает ее к иностранцу с вполне определенной целью. И защищает ее только любовь к Мастеру, причем в обоих произведениях любовь имеет исступленный характер, доведена до предела. Елена умоляет Его: «Приди! О, приди!» А у Булгакова она – «убийца», «молния», «финский нож». Обе женщины мучимы ею и в какой-то момент желали бы от нее освободиться. Дух требует от Елены полной покорности, обещая за это, сделав ее своею супругой, дать ей знание и силу, которые она сможет употребить во благо. Маргарита, делаясь повелительницей на балу у Воланда, одновременно сгибается под тяжестью надетого на шею медальона, но и получает возможность спасти Мастера. Любое ослушание Елены жестоко наказывается. Добровольно-принудительный характер связи с нечистой силой явно имеет место и там, и здесь.

Оба писателя намеренно стирают границу между сном и явью, но поразительно сходство обстановки в снах героинь. Елена оказывается «в какой-то комнате, низкой, темной, освещенной оплывшим огарком, с убогой мебелью и жесткой широкой кроватью, покрытой каким-то тряпьем». Маргарита также во сне видит «широкую дубовую кровать со смятыми и скомканными грязными простынями». И переход из иллюзорного мира в реальный в обоих случаях сопровождается катаклизмами: вокруг Елены все с грохотом рушится, колонны рассыпаются перед Маргаритой.

Итак, мы можем убедиться, что философский подтекст прозы Нагродской вполне мог быть уловлен Булгаковым. Но, конечно, усложнен и развит.

Связь женщины с Дьяволом Нагродская продолжала «изучать» и далее, но уже воспользовавшись «наработками» немого кинематографа. И при создании «художественной кинодрамы» «Ведьма» она использовала все те клише, которые пользовались сверхпопулярностью в массовом искусстве: сверхъестественная сила, колдовство, дьявол, роковые случайности. Нагродская верно угадала связь кинематографа с массовой литературой и блестяще продемонстрировала, что знает законы массовой беллетристики.

По сравнению с рассказом «Он», где есть сложное переплетение судеб, взаимоотношения героев непросты и запутанны, где рассматривается идея власти над миром, об обладании которой мечтают женщины, веками ее лишенные, где ставится вопрос о шаткой грани между безумием и нормальностью, решить который не берется ни автор, ни ее персонажи, в «Ведьме» все упрощено до предела. И если в рассказе «Он» есть ироничное подшучивание над возможностями науки, порывающейся познать неведомое и непознаваемое, но неспособной осуществить это по-настоящему, то здесь прямо указывается, что в «реальность» происков дьявола может поверить только безумец, а за Дьявола и ведьм себя могут выдавать разные мошенники. Вообще, можно сказать, Нагродскую очень интересовал образ авантюриста. И это отвечало реалиям ХХ века.

Суть разыгрываемого в «Ведьме» действа такова: во время проводимых на уединенной даче опытов перед изумленной компанией мужчин появляется ослепительная женщина, уверяющая их, что в ее появлении нет ничего особенного: мотор ее автомобиля заглох, и она решила просить о помощи! Все трое незамедлительно влюбляются в прелестную незнакомку, которая оказывается актрисой, носящей звучное имя Нея Рей, а по совместительству интриганкой, ссорящей мужчин между собой с большой выгодой для себя. В итоге один из них разоряется и кончает жизнь самоубийством, другой оказывается под следствием, а третий опускается на самое дно и понемногу сходит с ума… И вот в его-то голове и рождается ужасающий план: сжечь «ведьму», принесшую столько зла людям. Он заманивает Нею Рей на ту же самую дачу, где они впервые с нею встретились, и там, воспользовавшись ее доверчивостью, сыграв на женской жажде поклонения, привязывает ее к колонне и поджигает…

Казалось бы, с большим трудом можно извлечь из всей этой абракадабры и нагромождения нелепостей какой-либо смысл. Однако можно предположить, что автор хотела сказать, что наказание, избираемое мужчинами, не соответствует проступкам женщин и что мужчины готовы использовать самые жуткие способы мщения. Но все же героиня является бессердечной авантюристкой, приводящей ничего не подозревающих людей к гибели. А не есть ли результат ее поведения способом отомстить тем, кто, возможно, до этого унижал и обманывал ее? Как видим, даже в однозначно авантюрно-мелодраматическом сюжете Нагродской можно уловить неоднозначные решения.

«Дьяволиада» Нагродской имела продолжение и в эмиграции, где была издана на французском языке ее пьеса «Дама и дьявол». В ней розенкрейцеровская легенда (так пьеса именуется в подзаголовке) представала как перелицованная легенда о Фаусте, где подлинный Фауст (муж героини), вызвавший в результате проводимых опытов к жизни Дьявола, пасует перед ним. Зато его жена, бесстрашная женщина, не только отвергает любые предложения Князя мира сего, но и выходит победительницей из поединка с силами зла. Разработка характера Клотильды позволяет говорить о ней как о женщине, обладающей чувством собственного достоинства и самообладанием.

Можно без сомнения утверждать, что творчество Нагродской, внешне пребывая в сфере массовой развлекательной литературы, на самом деле обладает философской значимостью и художественною убедительностью. Произведения писательницы способны обогатить представление о многообразии литературного процесса первой трети ХХ столетия. Нагродская, свободно ориентируясь в идейно-художественных исканиях Серебряного века (дружба с Мих. Кузминым не прошла для нее даром – отсюда умение стилизовать эпохи!), смогла ярко и оригинально отразить волнующие русское общество проблемы. К тому же в эмиграции она предприняла попытку создать масштабное историческое полотно – роман-эпопею «Река времен», рисующий идейную атмосферу XVIII в. И некоторые критики даже осмелились сопоставить его с «Войной и миром» Л.Н. Толстого.

Мария Михайлова

Злые духи

Посвящается Татьяне Генриховне Краснопольской

Версальский парк. Осенний день. Солнца нет, но воздух прозрачен, и ясны дали.

Сквозь облачную дымку на небе видны словно тихие золотисто-палевые озера.

Парк расцвечен в осенние красно-желтые цвета.

Сереют статуи фонтанов над белыми прудами, причудливо подстриженные тисы кажутся совсем черными.

Алексей Петрович Ремин сидит на скамейке у пруда.

Будний день, и народу в парке очень мало.

В прозрачном воздухе с необыкновенной четкостью выступают все контуры и детали – делается понятна старая гравюра.

«Какими глазами и как взглянуть на окружающее, – думает Алексей Петрович, – дальнозорок или близорук художник… Что лучше для художника? Не близоруки ли те, которые пишут мазками, едва намечая контуры? А дальнозоркие выписывают мелочи. Вкусы и манера письма меняются или стало больше близоруких?»

Эта мысль заняла его, и он стал внимательно вглядываться, то снимая, то надевая pince-nez, в картину широкой лестницы, над которой поднимался величественный фасад дворца.

Из главного входа на площадку высыпала группа туристов с бедекерами и кодаками, очевидно окончившая осмотр жилища французских королей.

Ремин и их стал рассматривать, как до сих пор рассматривал карнизы, пилястры и переплеты рам на фасаде дворца.

Одна пара особенно привлекла его внимание.

Дама была очень элегантно одета, в синий костюм тальер, из-под короткой юбки которого виднелись изящно обутые ножки.

Ее белокурую головку украшала маленькая шляпа в виде колпачка, с букетом светлых вишен.

Тесно прижавшись к своему спутнику, она говорила что-то очень оживленно.

Спустившись на вторую площадку, пара остановилась.

Мужчина облокотился на балюстраду, а дама откинула вуаль.

Ремин улыбнулся и почти вслух произнес: «Ах, какая прелесть!»

Дама была правда очень мила, но не настолько красива, чтобы вызвать такое восклицание у Ремина. Она просто необыкновенно подходила к декорации, на фоне которой он увидел ее.

К этому круглому личику со слегка вздернутым носом, со смеющимися, лукавыми глазами под наивно поднятыми бровями удивительно пошел бы пудреный парик. Как бы украсила это лицо черная мушка, посаженная на щеке, поближе к уголку ее капризного, пухлого ротика!

– Смотри, Лель! – заговорила дама по-русски – Какой грандиозный вид, какой величественный простор! Пойми – век Людовиков смотрит на нас!

Она сделала грациозный жест своей маленькой ручкой в светлой перчатке, но этот жест совсем не соответствовал ее словам – она словно брала конфетку из бонбоньерки или протягивала кусочек сахару канарейке.

«Ужасно мила!» – подумал опять Ремин, поморщившийся было при звуках родного языка.

Он не любил встречаться с соотечественниками: ведь всего год прошел со времени тяжелой драмы, так нашумевшей в свое время, наполнявшей газеты и служившей темой для салонных разговоров.

Ремин гнал эти воспоминания и старался избегать новых знакомств с приезжими из России.

* * *

Алексей Петрович любовался стоящей на площадке дамой и рассматривал ее спутника.

«Влюбленные или новобрачные? – задал он себе вопрос. – Нет, брат и сестра!» – сразу решил он, когда молодой человек повернулся в его сторону.

Это были два почти одинаковых лица, но в то же время в выражении, во взгляде было что-то до того различное, что через минуту казалось, что сходства почти нет.

Она была в расцвете сил и красоты – он казался совсем почти юношей.

Его волосы были темные, хотя тоже белокуры, а брови гораздо темнее. Слегка насмешливая улыбка капризно изогнутых губ имела в себе что-то рассеянное и скучающее.

– Ах, Лель! – опять воскликнула дама – меня злит твое равнодушие! Я не могу не чувствовать здесь чего-то огромного, потрясающего! Я сожалею, что я не жила в те времена! Я хотела бы быть фрейлиной Марии-Антуанетты и сложить голову на гильотине рядом с несчастной королевой… Я была здесь сто раз, и всякий раз я испытываю то же самое! И я благословляю это волнение! Мы до того погрязли в мелочах жизни повседневной! Я не хочу этого! Я хочу широты чувства иных времен! Времен, когда жили и любили по-настоящему, когда умели умирать и… Ах, где мой кодак! Давай я сниму тебя сейчас… здесь!

– Брось, Додо! Ты не даешь мне жить со своим кодаком – я его разобью, – сказал он лениво.

– Ну милый, ну что тебе стоит! Встань туда, вон к той вазе… Нет, постой, спустимся вниз… На фоне дворца…

Она выхватила из его рук фотографическую камеру и сбежала вниз по ступенькам.

– Сдвинь шляпу назад, облокотись на балюстраду, смотри вон туда… Нет… Нет… на голову Нептуна, – командовала она – оживленная, хорошенькая.

Теперь она стояла рядом с Реминым, не обратив даже внимания на то, что он вежливо подвинулся, чтобы дать ей место. Вблизи она показалась ему еще милее, «забавнее», как выразился он про себя.

– Придется снять с выдержкой… Ах, я тряхну!

Она поставила аппарат на скамейку и заглянула в стеклышко. Это движение опять восхитило его. Она нагнула голову на бок и напомнила ему хохлатую курочку, глядящую на удививший ее камешек или жучка.

– Надо что-нибудь подложить… Monsieur, – неожиданно обратилась она к Алексею Петровичу, – pretez moi votre livre, s'il vous plait.

Она это сказала ласково, с улыбкой, от которой у нее на розовой щечке появилась хорошенькая ямочка, высоко, почти у самого глаза, но голос ее звучал приказанием.

Он подал ей книгу, которую держал в руках.

Она, бросив ему через плечо «merci m-r», опять завозилась у аппарата.

– Додо, это несносно, – протянул с досадой ее брат.

– Сию минуточку… Ах, все еще низко!..

– Позвольте вам посоветовать – поставьте ваш кодак на пьедестал вазы.

Он сказал по-русски совсем нечаянно – и испугался.

Но дама в своем увлечении фотографией не обратила на это внимания.

– Да, да, вы правы! – воскликнула она, порхнув в сторону. – Лель, подайся чуточку вправо. Я считаю до десяти.

Алексей Петрович тоже посмотрел на молодого человека и опять поразился сходством в чертах и разницей в выражении этих лиц.

– Готово! – объявила дама, сосчитавшая вместо десяти – двадцать, и, обернувшись к Алексею Петровичу, кивнула головкой и скороговоркой произнесла: «Merci m-r!»

Она пошла навстречу брату, который слегка дотронулся до шляпы, проходя мимо Ремина, а затем эта пара, повернув направо, скрылась в боскете.

* * *

Ремин остался на скамье, смотря им вслед, и сам удивился грусти, которая охватила его, словно эта пара, на минуту привлекшая его внимание, унесла с собою что-то. Он не был нелюдимым, о нет, напротив – он любил новые знакомства, был очень экспансивен и разговорчив, а эти двое почему-то особенно потянули его к себе, но они были русские, а с русскими он не хотел встречаться. Не хотел, назвав свою фамилию, увидеть взгляд любопытства, а иногда услышать нескромный вопрос.

Может быть, и напрасно, но ему казалось, что всем русским известна пережитая им драма, которая так тяжело отозвалась на нем и уничтожила, как ураган, все вокруг него.

А между тем он не был действующим лицом в этой драме, он ничего не подозревал, чужие страсти кружились вокруг него, сплотились, выросли и рухнули, в общем разрушении захватив и его.

Так иногда во время крушения поезда убивает обломками вагона прохожего, идущего вдоль полотна.

Живой и веселый, Ремин сравнительно скоро оправился от удара, но раны еще болели, и он гнал от себя воспоминания.

Он только что кончил академию художеств.

Хотя по настоянию отца он окончил ее по классу архитектуры, но параллельно он занимался живописью, которую, собственно говоря, и считал своим призванием.

Его первые работы на одной из выставок произвели большой шум. О нем говорили. Хвалили и ругали.

Жизнь, казалось, начинается веселая, блестящая, полная любимого труда и захватывающих интересов. Работалось легко и спокойно – отец не стеснял его в средствах, и вдруг…

Арестовывают одного их знакомого, Эмилия Карловича Вурма.

Ремин не был очень близок с ним, но любил его общество.

Вурм был тонкий знаток в искусстве, и художники прислушивались к его мнению, тем более что в своих очень талантливых статьях во многих художественных изданиях он мог и прославить, и унизить.

Держал себя Вурм всегда очень гордо, самоуверенно и тонко и зло мстил тем, кто не признавал его авторитета.

Катастрофа разразилась внезапно.

Открылась грязная история подлогов и мошенничеств, совершенных Вурмом. Во время следствия выяснилось, что мать Ремина уже два года была любовницей Вурма, растратила небольшой капитал мужа в биржевых операциях и аферах своего любовника, который еще подделал подпись старика Ремина.

Тот не вынес позора и застрелился.

Об этом процессе много шумели в газетах – он был у всех на языке, и Алексею Петровичу казалось, что на него смотрят даже на улице и перешептываются.

Какое это было мучительное время!

Во время процесса адвокаты старались вовсю. Выкапывалось все, что происходило десятки лет тому назад, с наслаждением перемывалось все грязное белье чуть не трех поколений.

Его шестнадцатилетний брат на суде узнал, что он не сын того, кого он привык считать отцом, с ним тут же в зале сделался припадок, и теперь юноша пребывал в лечебнице для душевнобольных.

Ремина была оправдана. Вурм присужден к арестантским ротам. После процесса мать уехала в имение к своей тетке.

А он, Алексей Петрович, переселился за границу.

Жить было трудно. Он еще никогда не трудился для заработка, а теперь ему приходилось исполнять всякую работу, чтобы самому прокормиться и содержать больного брата.

Он рисовал плакаты для курортов и выставок, обложки для книг, декорации в маленькие театры. Эти два года труда и тяжелых дум наложили на него свою печать, он стал менее откровенен, менее доверчив.

Постепенно воспоминания о пережитом кошмаре ослабевали. Успех в салоне его картины «В неизвестном городе» утешил его немного и вернул прежнюю бодрость и жажду жизни. Обстоятельства изменились к лучшему, явилась более приятная и дороже оплачиваемая работа.

Воспоминания приходили все реже, но они все еще были настолько свежи, что он хмурился и вздрагивал словно от боли.

Особенно не любил он писем от матери. Она то жаловалась на деревенскую скуку, то униженно казнила себя, то обвиняла весь мир, и всегда просила денег.

Какова она теперь?

Как он обожал ее раньше, как гордился и любовался ею прежде, может быть, потому-то он и не мог простить, что разочарование было слишком сильно.

Да, какова она теперь?

Очень худенькая, маленькая, она, если не вглядываться пристально в лицо, казалась молоденькой девушкой, так что Варя Трапезонова, высокая и величественная, в двадцать лет казалась старше ее.

Варя… воспоминание о ней тоже было тяжело, но почему тяжело, было совершенно непонятно.

Он познакомился с Варей в Павловске на теннисе. Он был в восьмом классе гимназии, а она только что поступила на курсы и ходила еще в полудлинных платьях, с длинной русой косой.

Он ухаживал за ее приятельницей, очень бойкой барышней, ухаживал потому, что все товарищи ухаживали за барышнями, а эту он даже не сам выбрал, а она прикомандировала его к себе.

Тогда Варе было только восемнадцать лет, но она выглядела старше.

Высокая, сильная девушка с надменным и спокойным лицом, с узкими длинными карими глазами под густыми бровями.

Он, как и все его товарищи, немножко побаивался ее.

Она говорила очень мало, но он знал, что она много читает, и часто замечал ее насмешливую улыбку, когда молодежь начинала спорить о «серьезных вопросах».

Он даже не мог назвать эту улыбку насмешливой – у нее были яркие полные губы, из которых нижняя немного выступала, что, может быть, и придавало ее улыбке этот насмешливый и презрительный вид. Он никогда с ней не разговаривал, смущался в ее присутствии, а она, казалось, не обращала на него внимания, как и на всех остальных его товарищей.

Однажды он, проходя по парку, увидал ее на скамейке, поклонился и хотел пройти мимо.

– Сядьте, – сказала она, указывая ему на место на скамье.

Он повиновался.

Она молчала, и он, чувствуя неловкость, начал какой-то «умный разговор».

– Это вовсе не необходимо, – прервала она его, поведя в его сторону своими длинными глазами. – Вы мне оттого и нравитесь больше всех, что не болтаете так много, как другие.

Он совсем растерялся.

Они сидели молча некоторое время.

– Если вам скучно, вы можете уйти, – опять сказала она, даже не глядя на него.

Он, совершенно смущенный, неуклюже поднялся, пожал протянутую руку и ушел, злясь на нее и на себя.

Через неделю после этого в саду у Трапезоновых молодежь затеяла играть в горелки.

Было поздно, но ночь была белая, и Ремин все время смотрел на ступени террасы, где белело платье Вари.

Сам не зная почему, он подошел и сел ступенькой ниже – у ее ног.

– Вот и хорошо, – сказала она, – давно бы так.

Они просидели долго, не говоря ни слова, даже не смотря друг на друга.

Издали к ним долетали крики и визг играющих в горелки.

С этого дня он не то чтобы влюбился в Варю – это по кодексу гимназиста не была влюбленность, а совершенно подчинился ее воле.

В ее присутствии ему было тяжело и скучно, а вдали от нее еще скучнее.

За все лето они не сказали друг другу и сотни слов, но, повинуясь ее взгляду, он всегда ходил за нею. Даже его характер изменился.

Лето кончилось, и они перестали видеться. Только за год перед катастрофой он случайно встретил Варю в опере и стал бывать у Трапезоновых. Сначала он бывал изредка, но потом чаще и чаще – так часто, как позволяло приличие.

* * *

Трапезонов был богатый человек – крупный подрядчик, не оставивший своего основного дела – антикварной торговли, но было известно, что он не пренебрегает и ростовщичеством в крупных размерах и дает деньги под залог движимостей и недвижимостей.

Когда Ремин стал постоянным гостем у Трапезоновых, отец и мать очень беспокоились, чтобы Алексей не сделал mesalliance'а, женясь на Варе.

Но у Алексея и в голове не мелькало мысли о женитьбе, и их отношения даже не имели вида флирта.

После катастрофы Ремин уехал. Теперь она бы сделала mesalliance, если бы вышла за него замуж.

Да и могла ли она полюбить его?

Ведь ничто не указывало на то, что она питает к нему что-нибудь больше простой дружбы.

Они проводили вместе много вечеров, читая и рассуждая, но говорили всегда об общих вопросах.

Он говорил много о своих чувствах и взглядах, она никогда не говорила о себе, и за этот год знакомства он совершенно ничего не узнал о ее внутреннем мире.

Разговоры ее касались только прочитанных книг, а книги эти были большею частью по истории искусства и культуры.

Она его, наверно, знала, потому что он постоянно увлекался, говорил много и страстно, откровенно высказывался.

Она никогда не возражала и не соглашалась, и ее длинные глаза были опущены на бесконечную полосу вышивания.

Она отлично вышивала гладью и золотом – у него даже сохранилась одна из этих работ – копия старинной флорентийской вышивки XIV века.

Она сама предложила ему этот подарок.

Это было в один теплый весенний вечер.

Он часто сопровождал ее на острова. Она любила сама править, и у нее был хорошенький высокий шарабан с парой лошадей в английской упряжи.

Эти поездки тоже очень не нравились его родителям, да и он их не особенно любил.

Они ездили почти всегда молча – и это его сердило. Он даже демонстративно начинал разговаривать с грумом, сидящим позади их.

Тот вечер был какой-то лиловый.

Было жарко. На островах каталась и гуляла масса публики.

Он сам не понимал, почему молчание Вари раздражало его, раздражал запах ее духов, ее спокойное, сегодня как-то особенно похорошевшее лицо, даже близость ее была тяжела.

Он не выдержал молчания и сказал первую попавшуюся фразу:

– Как эти автомобили отравляют воздух своим бензином.

Она слегка улыбнулась.

Он вдруг обиделся.

– Почему вы смеетесь надо мной? – спросил он резко. – И о чем вы думаете?

Это было в первый раз, что он задал ей вопрос о ней самой.

Она посмотрела на него пристально, прямо в глаза, приостановив даже лошадей.

– Что с вами? – спросила она совершенно спокойно.

Он промолчал. Почему? Ведь он хотел говорить!

Он хотел сказать, что желает, требует, чтобы она сказала ему, что она такое, кто она, как она чувствует, что думает, что любит и как относится к миру Божьему и к нему, Ремину, что его раздражало всегда, а сегодня мучает ее молчание, а к улыбке ее он просто придрался, как придрался бы ко всякому выражению ее лица в эту минуту.

Ему казалось, что она прячется за какую-то стеклянную стену, и это было несносно.

Ведь все внешние чувства ее он отлично понимал.

Он без ее просьбы подавал ей шаль, закрывал или брал книгу и отвечал на незаданные вопросы. Да, он ничего не ответил, и, помолчав, они стали обмениваться незначащими замечаниями о встречных лицах.

Высаживая его на набережной у Аптекарского переулка, где он всегда сходил, чтобы идти домой на Конюшенную, она вдруг спокойно сказала:

– Вы на меня не сердитесь, Алексей Петрович. Я вас очень ценю. Ту полосу, что я вышиваю, я подарю вам. Хотите?

– Я страшно польщен, Варвара Анисимовна, – сказал он насмешливо, уже не сдерживая своей злости.

Она так же спокойно пожелала ему покойной ночи и, тронув лошадей, поехала по набережной.

Он посмотрел ей вслед.

Огромный желтый месяц стоял низко на прозрачном лиловом небе белой ночи, и на этом желтом щите несколько секунд проектировался силуэт ее головы в маленьком токе с высоким паради и конец длинного бича.

– Человек на луне! – крикнул он ей почему-то озлобленно вслед.

* * *

Это случилось очень незадолго до катастрофы.

После он видел Варю только на похоронах отца и не сказал ей ни слова.

Вышитую ею полосу он получил уже здесь в Париже, с коротким письмом, где она просила выслать ей несколько книг. Книги он выслал, но на письмо не ответил. Зачем? Он не хотел прошлого.

А оно нет-нет да вспоминалось. Вот и теперь все всплыло так ярко только потому, что при нем заговорили по-русски.

* * *

Он тряхнул головой, поднялся со скамьи и медленно пошел вдоль прудов по направлению к Трианону.

Долго бродил он по аллеям, силясь прогнать воспоминание об этом гордом лице с длинными карими глазами – оно не исчезало, пока случайный взгляд на книгу вдруг не напомнил ему другое, розовое личико, и первый образ потускнел и исчез – словно призрак при свете солнышка.

«С ней, наверно, весело болтать, – ехать где-нибудь в лодке по тихому пруду, вот вроде этого, лениво грести… А она будет весело болтать, бестолково дергая красные шнуры руля, одетая в…

…Панье в зелено-желтых мушках

Напоминало мне Китай».

Вдруг вспомнились ему строчки стихов Кузмина. Да, да – пышное панье, которое заполнит половину маленькой лодки, и из него, словно пестик цветка, будет виден бюст, плечи и наивная, кокетливая головка в пудренной высокой прическе.

Белый пруд в осеннем парке – тема для картины Сомова – этого очаровательного певца XVIII века. А лицо ее брата, так похожее и так не похожее на ее лицо!.. Почему-то ему представилась тележка революционного трибунала, и в группе других людей этот молодой человек – с усталой насмешливой улыбкой вежливо беседующий о погоде с идущим рядом конвоиром в красном колпаке.

Ремин как-то всегда мыслил картинами – у него была жажда образов, он их искал везде – ясных, определенных. Он не любил ничего туманного, не любил людей, которых не мог определить сразу. Это последнее появилось в нем только недавно, и он инстинктивно избегал людей, которых не мог разгадать с первого взгляда, а это желание разгадать начинало обращаться в какую-то манию.

А что, если бы он сразу понял Варю, перестала бы она интересовать его?

«Конечно, эта загадка и влекла меня к ней, – думал он, – иначе почему бы до сих пор не мог отделаться от воспоминания о ней. Разве мое чувство было любовью? Любовь заставляет жить, а я словно умирал в ее присутствии».

* * *

Ремин так задумался, что, услыхав свое имя, выкрикнутое за его спиной, не сразу обернулся, а обернувшись, слегка поморщился.

Навстречу ему спешил, махая рукой, полный господин лет тридцати с небольшим, одетый с утрированным шиком в какое-то короткое пальто с клапаном позади и изумительно-американские ботинки. Его бледное, одутловатое лицо с маленькими глазками и кудрявой русой бородой радостно улыбалось.

На кудрявых, довольно длинных волосах, сидел цилиндр, лихо сдвинутый набок.

Рядом с ним семенила большими ногами под утрированно узкой юбкой высокая худощавая женщина с типичной физиономией некрасивой француженки.

– Алексей Петрович! Рад, сердечно рад! Ведь мы с вами после этого обеда у N. так и не встречались. Я заходил к вам; передала ли вам консьержка мою карточку?

Господин говорил немного в нос и растягивая слова, словно пел, очевидно красуясь.

– Простите, что я еще не отдал вам визита, но… я был так занят, – довольно сухо сказал Ремин.

– Ничего… что вы! Какие визиты! А вот позвольте представить вам, m-lle Парду, моего соотечественника Ремина – известного художника.

– Очень рада… я долго жила Россия… я била institutrice au gimnase de comptesse Долгин. Ви, конечно, знайт? Я хорошо говору по-русски, но если m-r знает французски je prefaire…

– Да, я говорю по-французски, – ответил Ремин.

Француженка сразу затрещала и в одну минуту доложила Ремину, что ее «ami» – журналист и переводчик с русского, что она ему много помогает и переводит сама, что скоро выйдет ее книга о Толстом…

– Oh, Tolstoi, il n'y a que ça, dans la literature russe! Et encore Brucov! Ah c'est un poète!

Кто этот Брюков, Ремин догадался только тогда, когда она продекламировала ему перевод одного из стихотворений Брюсова.

Затем, понизив голос и скосив глаза в сторону своего кавалера, произнесла:

– M-r Priklonsky… vous savez c'est ne pas ça. – И когда Ремин взглянул в сторону Приклонского, быстро добавила: – О, он не понимает. – И тотчас же стала жаловаться, что ее «ami» страшно занят и поручил ей быть гидом m-r Paul'я, а это очень утомительно.

– M-r Paul, – вспомнила она свои обязанности гида. – Мы пришли в Трианон, где жиль Мари-Антуанет и Луи шестнадцать и… Ах mais c'est la charmante m-me Lasovsky! – вдруг ринулась она в сторону, навстречу идущей с другой стороны паре – той самой, что недавно так заинтересовала Ремина.

Первую минуту он хотел было незаметно скрыться, но чувство какой-то радости, которую он вдруг с удивлением почувствовал, заставило его остаться.

* * *

Имя его, произнесенное Приклонским, очевидно, не было знакомо ни брату, ни сестре.

M-lle Pardoux, Лазовская и Приклонский пошли вперед.

– Додо! – крикнул Лазовской ее брат. – У тебя теперь есть спутники, позволь мне остаться здесь на террасе и покурить.

– Ну, Лель, как тебе не стыдно, какой ты лентяй!

– Милая моя, ведь все это смотрено-пересмотрено! Сколько раз мы здесь были.

– Ты меня злишь! разве сюда ходят смотреть? Здесь дышат этим воздухом, здесь чувствуют.

– А я все же покурю здесь, – лениво протянул он.

Лазовская капризно вздернула плечиками и, круто повернувшись, последовала за m-lle Парду и Приклонским.

* * *

– Я вижу, вы тоже более склонны курить, чем осматривать кровати, на которых почивали разные исторические личности, – сказал молодой человек, взглянув на Ремина.

– Я хотя не курю, но все же лучше посижу в цветнике, – ответил тот.

Они обогнули угол дворца и присели на выступах террасы.

Каштаны уже пожелтели, аллеи были прозрачны и усыпаны желто-бурыми листьями. В цветнике доцветали последние осенние цветы. Было светло без солнца, – тихо и прозрачно-свежо. Маленький дворец выглядел так уютно и наивно.

Ремин сидел, слегка сгорбившись, чертя палкой по каменной ступени, не замечая, что его спутник пристально его разглядывает.

Ремин очень красив. Смуглое лицо его напоминает цыганский тип, глаза, слегка приподнятые у висков, темно-серого цвета. Тонкий прямой нос; усы и небольшая подстриженная клинышком борода слегка закрывают его очень красивый рот.

Он сидит задумчиво и слегка вздрагивает, когда молодой человек обращается к нему с вопросом.

– Вы живете здесь, в Париже, или проездом?

– Я? Я здесь живу уже два года.

– Странно, что мы не встречались, – у моей сестры бывает, кажется, вся русская колония.

– Я не особенно люблю здешнюю русскую колонию, – ответил Ремин.

– А мне очень нравится этот сорт людей, – сказал собеседник Ремина, доставая портсигар и закуривая папиросу.

Ремин обратил внимание на его руки, тонкие и очень красивые.

«Тонкие, но, наверно, очень сильные», – подумал Ремин.

– Да, я люблю эти типы, но, конечно, в большом количестве они несносны. Впрочем, они мне не мешают, я ухожу от них к себе. Ведь это сестра водится с ними, а я только наблюдаю их.

Он говорил равнодушно, смотря вдаль.

Ремин искоса поглядел на него, в нем заговорило его обычное желание определять людей, и он уже старался узнать, что представляет собой его случайный знакомый.

Молодой человек в это время перевел на него свой равнодушный взгляд и не мог не заметить, как испытующе смотрит на него Ремин.

Глаза его сразу прищурились, и по губам скользнула и исчезла чуть заметная улыбка. Он сейчас же отвел глаза и небрежно спросил:

– А вы давно знакомы с Приклонским?

– Да, мы познакомились еще в Петербурге, когда он еще не был поэтом. Мы вместе служили в городской управе.

– А-а. Моя сестра тоже литературой увлекается – пишет стихи, и недурно. У нее масса талантов, и это мешает ей совершенствовать один из них. Пишет стихи, поет, танцует, играет на рояле, а теперь прибавилась еще фотография. – Он засмеялся и стал еще больше похож на сестру. – Но самый большой талант Додо – это находить таланты в других. Сколько на ее душе греха! Много ее знакомых, очень дельных людей, побросали свои занятия и ходят теперь непризнанными гениями. Горе ее жизни состоит в том, что я совершенно не способен ни к какому из изящных искусств.

– Вы говорите так насмешливо об искусстве?

– О, нет, я люблю искусство, когда оно не обязательно, но в салоне Доры все или поэты, или музыканты, а художников и не счесть, и притом, по ее словам, все они знаменитости или вот завтра ими будут.

Недавно к нам пришел один господин, оказавшийся контрольным чиновником, – я чуть не бросился ему на шею.

Я ужасно рад, что вы не писатель и не художник: приходите к нам – вы будете моим гостем.

Ремин взглянул в светлые глаза своего собеседника и вдруг рассмеялся.

– Увы! Я принужден разочаровать вас: к несчастью, я тоже художник.

– Ах, боже мой! – жалобно протянул молодой человек.

И они оба расхохотались.

– Вы меня заставили быть невоспитанным, но вы сами виноваты, вы сказали мне, что служили в городской управе.

– Да. Я кончил академию по архитектурному классу и служил по желанию отца в городской строительной комиссии.

– Ах, как я попался. Ну вы должны утешить меня и дать мне слово прийти к нам. Не правда ли? – он сказал это ласково, просительно, кладя руку на рукав Ремина. – Мы живем на бульваре Распайль. Вот моя карточка.

Ремин, смеясь, взял карточку и, прочтя имя, написанное на ней, с удивлением взглянул на своего собеседника.

– Вы Леонид Чагин? Не тот ли…

– Ах, тот, тот самый, но ради бога, не будем говорить об эллиптических координатах. Умоляю вас! Это так скучно!

Он говорил это не то досадливо, не то смеясь, совсем по-детски и опять удивительно напоминал свою сестру.

Ремин улыбнулся, но удивление его не проходило, и он смотрел в это лицо с любопытством.

Неужели это Леонид Чагин, известный своими работами по чистой математике, о котором так много говорят в ученых кругах и докторская диссертация которого здесь, в Сорбонне, заняла на целый месяц русскую колонию.

– Простите, сколько же вам лет?

– Ах, много, ужасно много – скоро двадцать восемь, мы с сестрой моложавы до неприличия. Ей это, конечно, нравится, а мне страшно неудобно, – сморщился он. – А скажите, вы выставляете здесь ваши картины?

– Да, в салоне.

– Сестра наверное знает, что и когда вы выставляли. А я, может быть, и видел, но я всегда все перепутаю, перезабуду и попадаю впросак… Вот, кстати, будьте так добры – скажите мне, что пишет этот Приклонский, в каком жанре и какая это величина? У него привычка говорить: «Вы помните: у меня сказано…» А я ничего не читал. Он поднес моей сестре две свои книжки – я раскрыл наудачу и прочел про какую-то даму, которая на трех страницах все «потряхивала роскошными бедрами», а на четвертой вдруг сделалась атеисткой. Я испугался и дальше читать не стал. Расскажите мне про него: я ужасно люблю сплетничать.

– Право, не знаю, что вам сказать… Человек он, несомненно, талантливый, но ему много мешает скудное образование. Раньше он очень нуждался, жил с больной матерью на скудное жалованье, а теперь у него явились деньги, некоторая известность, и он переоценивает и то и другое.

– Да, да, я это заметил, в тех четырех страницах, которые я прочел, была такая фраза: «Она жила роскошно: у нее всегда были за обедом омары, и она всегда одевалась в бархатное платье». Впрочем, может быть, я это читал у кого-нибудь другого? Право, я всегда перепутаю… Вы ездите верхом?

– Да.

– Поедем когда-нибудь вместе, я по утрам катаюсь в лесу.

– Для меня это слишком дорогое удовольствие.

– Пустяки! У меня две верховые лошади… Моя мечта – завести скаковую конюшню… Вообще я все собираюсь заняться наконец делом.

Ремин опять пристально посмотрел на Чагина.

«Зачем он рисуется? И рисуется ли?» – подумал он.

* * *

Утро было туманное и холодное.

Мастерская Ремина плохо нагревалась железной печкой с коленчатой трубой, дуло из стеклянной стенки, дуло из-под дверей.

Ремин работал в пальто, окутав шею шарфом.

В окно виднелись крыши домов, купол обсерватории налево и деревья Люксембурга направо – и все это было задернуто беловатой мглой ненастного утра.

В дверь постучали.

– Entrez.

– Courier de monsieur. – И корявая рука с газетой и двумя письмами протянулась в дверь.

Одно письмо было от матери, другое городское, написанное мелким, как бы детским почерком.

Он взглянул на подпись и весело улыбнулся.

«Многоуважаемый m-r Ремин, это ужасно! Ужасно, что мой брат не сказал мне тогда в Версали, что вы творец картины „В Неизвестном Городе“. Как это прелестно! Какая фантазия! Я страшно зла на моего брата, что он только вчера вечером, и то случайно, сказал, что вы – вы. Я хотела в час ночи бежать к вам и пожать руку, создавшую такой chef d'oeuvre!

Я долго была под впечатлением этих зловещих сумерек вашей картины, этих фантастических зданий, тонущих в красноватом тумане! Это бред безумного зодчего! Приходите сегодня к нам обедать. Я жду, вся охваченная восторгом, что увижу вас, мы обедаем в семь.

Д. Лазовская».

Ремин опять улыбнулся. Ему так ясно представилось хорошенькое, круглое личико, полный, капризный ротик, и опять ему стало весело, захотелось улыбаться, шутить и, пожалуй, поцеловать эту очаровательную ямочку на розовой щеке.

Ему понравилось это ощущение шутливой влюбленности, которое он чувствовал при воспоминании о Лазовской.

Он задумался.

Как хорошо – так любить!

Ответят на вашу любовь – хорошо, не ответят – пожалуй, даже лучше! Шутливо притворяться влюбленным, хотя влюблен на самом деле. Шутливо преследовать и изводить ее словами любви, насильно целовать ее руки… Смотреть, как она будет сердиться, несерьезно, конечно, потому что женщина, подобная ей, серьезно на это не рассердится.

А если явится соперник, испытывать легкое сожаление и легкую зависть, зависть к приятелю, взявшему первый приз на каком-нибудь спортивном состязании. Ведь от наличности счастливого соперника как-то ничто не меняется. Это даже веселее, потому что при взаимности могут случиться осложнения. Не все веселые женщины умеют весело любить.

Он непременно пойдет к ней обедать. Будет болтать с нею весело, непринужденно, и она сразу выложит ему все свои думы и мысли. Ах, как хорошо!

Он машинально поднес ее письмо к губам и рассмеялся.

«Словно влюбленный гимназист, – подумал он. – Да, да, это очень хорошо, это молодо и весело!» И он несколько раз поцеловал тонкий надушенный листок.

* * *

Он работал с увлечением, словно мысль о Лазовской подгоняла его руку, и так углубился в работу, что не слыхал легкого стука в дверь.

Стук повторился, и на его «entrez» дверь приотворилась, и на пороге мастерской Ремин увидел Леонида Чагина.

Он почувствовал вдруг прилив необыкновенной радости.

– Как это мило, что вы пришли! – воскликнул он, идя ему навстречу.

Чагин улыбнулся и, улыбаясь, как будто немного застенчиво заговорил:

– Как хорошо, что вы меня встретили, мне было ужасно стыдно, что прошлый раз я так глупо ломался… Не смотрите на меня с таким удивлением, я иногда поступаю совсем не так, как я хочу. Долго объяснять, почему я изображал какого-то сноба.

– О, я понял, почему вы это делали!

– Поняли? Почему же?

– От застенчивости… то есть скорее скромности. Вы не хотели, чтобы другим казалось, что вы кичитесь вашим званием ученого.

– Гм… не совсем так – немного проще. Ну да все равно. Важно, что я покаялся.

– Как хорошо! – почти восторженно заговорил Ремин. – Когда можно говорить искренно. Отчего люди прячутся друг от друга?

– Да потому что гораздо интереснее сами загадки, чем их решения.

– А я не люблю загадок и поэтому предпочитаю даже, когда люди лгут и притворяются, – тогда их можно разгадать. Ненавижу, когда они замрут в простоте, в холодной непроницаемой простоте, – это несносно.

– Боже мой, как бы это было ужасно – знать все мысли людей! – смеясь сказал Чагин, подходя к мольберту.

– Нет! Это было бы отлично! Никаких подозрений, угадываний, недоразумений. Вы не поверите, как иногда бывает тяжело от того, что человек не говорит. Пусть он лжет, во лжи можно доискаться правды, но когда перед вами молчаливая загадка – это несносно! – нервно выкрикнул Ремин.

– Позвольте мне задать вам один вопрос, – заговорил Чагин, продолжая рассматривать картину. – Я всегда деликатен и не расспрашиваю, но вы стоите за откровенность.

– Да, да, я стою за простоту и откровенность! Пусть люди спрашивают, если хотят, – я готов говорить все!

Чагин круто повернулся к нему от мольберта, и ао его губам скользнула насмешливая улыбка.

– Ну я вас спрошу… Кто та женщина, которая мучила вас загадкой, под влиянием чувства к которой вы написали вашу картину «В Неизвестном Городе». Я говорю так уверенно потому, что вы изобразили на ней человека, заблудившегося между высокими стенами неизвестного ему города, с фантастическими зданиями, тонущими в красноватом тумане… И не знаешь, где туман, где здания, и страшно, и тяжело в этом лабиринте. Ваша картина заставила меня три раза прийти на выставку… Ведь я вам нарочно сказал, что я не знаю, что вы пишете. Я ведь сразу, когда Приклонский назвал вашу фамилию, догадался, кто вы, – я видел ваш портрет в Illustration – видите, как откровенен я… Ну так и назовите мне имя той женщины, о которой я спрашиваю.

Ремин смутился.

– Зачем вам имя? Я могу откровенно сказать – да, вы угадали верно чувство, под влиянием которого написана эта картина, но имени я вам не назову. Между этой особой и мной не было даже флирта. Имя это вам неизвестно, эта особа живет в России, и мы даже никогда не переписываемся. Зачем вам ее имя?

– А я вам уже говорил, что я сплетник.

Леонид опять повернулся к картине и заговорил медленно и лениво:

– Мне нравятся ваши картины – у вас действующие лица – здания… На меня это произвело такое впечатление, что я теперь не могу отрешиться от этого. Теперь все здания для меня имеют психологию. Я вижу добрых, злых, юмористов, скептиков, а некоторые имеют очень сложный характер.

Когда вы придете к нам, обратите внимание на наш дом – этот отель построен в эпоху Регентства, – странный дом.

Леонид ходил по мастерской, останавливаясь перед этюдами, развешанными по стенам.

– А знаете, что я вам скажу! Ведь вы открыли нечто совершенно новое, с этими вашими одухотворенными зданиями. Комбинация архитектора и художника дала вам это.

– Я теперь не занимаюсь архитектурой.

– Мне кажется, вы сами себя обманываете – вы ее любите страстно, гораздо больше живописи.

Ремин засмеялся.

– Отчего же я не архитектор, а живописец?

– А вот именно потому, что вы ее слишком любите.

– Это парадокс.

Леонид сморщился.

– О, какой ужас! Парадокс! Я никогда не говорю парадоксов. Это страшное безвкусие. Это недостаток мышления, вульгарность, невоспитанность ума… Я способен обидеться и сейчас скажу вам, почему вы не архитектор.

Вы хотите создавать здания, здания живые, говорящие, и вы сталкиваетесь с условиями жизни.

Предположим, у вас возникает в голове проект тихого, грустного дома, которому хочется мечтать над заглохшим прудом – грезить о чем-то туманном в печальный вечерний час… и вдруг вам приходится строить его на веселом холмике, в смеющейся долине… да и не можете вы создать вокруг него вечного «вечернего часа». Не правда ли?

В другой раз вы создали в мечтах проект страстно-чувственного дворца. Вам грезится пышная жизнь эпохи Возрождения – широкие лестницы, по которым шелестят тяжелые, парчовые шлейфы, мраморные статуи на фоне рустиков, раскаленных флорентинским солнцем, и… бац! Стройте ваш дворец в Москве на Плющихе!

Вот и оказывается, что ваша архитектура для вас страстно желаемая женщина – идеальная красавица, которую вам приходится ставить у корыта, и вы не можете этого видеть, вы отказываетесь от ее любви. Боясь опошлить ваши грезы, вы предпочитаете писать ее портреты в идеальной обстановке. Вы слишком влюблены!.. Однако уже половина второго – у меня деловое свидание в кафе Laperouse.

Леонид взял шляпу.

– Значит, до обеда. Ради бога, приходите, а то Додо съест меня. Я ей протелефонирую из кафе, что вы придете.

– Приду непременно, – ответил Ремин, крепко пожимая руку гостя.

* * *

M-lle Парду встала не в духе. Прислуга, которая по утрам приходила исполнять черную работу, заболела. Ей пришлось самой вымыть грязную посуду, оставленную с вечера в лоханке, самой наполнить угольный ящик и подтереть пол в кухне.

Ее ami, пишущий в журналах под псевдонимом Victor Mort, вот уже два дня приходил домой пьяный, а пить он не мог – у него делались судороги и сердцебиение.

Она провозилась с ним всю ночь, прикладывая ему компрессы и давая лекарства.

У нее не было времени ни причесаться, ни одеться, и она ходила в капоте с небрежно заколотыми на макушке волосами.

Длинная, худая, со впалой грудью, без макияжа она была очень непрезентабельна, а выражение досады делало ее еще желтее и старее.

Отворив дверь на сильный звонок, она даже подскочила не месте, увидав Приклонского.

– Que c'est que vous avez fait avec mon Victor? Чего вы сделаль с мой муж? On se soule! Пьян всяки день! Мы не Россия! Oh, que le diable vous emporte!

– M-lle Мари, да не сердитесь, дайте ручку, – заговорил Приклонский, стараясь овладеть ее рукой. – Не сердитесь, дайте сказать два слова. Я приведу к вам одного сибирского миллионера, который жаждет попасть на ваши четверги.

Эти слова слегка смягчили хозяйку, она что-то проворчала и шмыгнула на кухню, оставив Приклонского.

Приклонский направился в небольшую гостиную, уставленную белой под лак мебелью, с традиционными белыми лепными украшениями по стенам, истрепанным ковром и фарфоровыми статуэтками на камине.

Приклонский едва успел пригладить гребеночкой свои кудри – сильно поредевшие на лбу, и поправить пестрый галстук, как в дверь вошел еще посетитель.

Это был высокий, худой юноша с удивительно маленькой головой, с которой на воротник пиджака падали светлые волосы. Его бритое лицо имело очень надменный вид, а тонкие губы кисло кривились.

Увидав его, Приклонский принял небрежную позу и, вздернув голову, закинул ногу на ногу.

Молодой человек сразу обиделся, он принял еще более небрежную позу, облокотившись на камин.

Приклонский достал портсигар и закурил.

Молодой человек открыл крышку пианино и взял несколько аккордов.

– Играете? – небрежно спросил Приклонский.

– Я Маршов! – гордо сказал молодой человек и, не заметив никакого удивления на лице Приклонского, совсем обиделся и небрежно спросил: – С кем именно имею честь?

– Павел Приклонский, – внушительно произнес тот.

Но на молодого человека это имя, в свою очередь, не произвело впечатления, и они оба, посмотрев недружелюбно друг на друга, гордо замолкли.

Из спальни слышался кашель, оханье, жалобный голос m-r Мора и раздраженные окрики его подруги.

Оба посетителя, очевидно, скучали, когда в передней опять раздался звонок и в комнату вошла очень странная фигура.

Это была довольно полная дама, одетая в полумужской костюм.

Волосы ее были коротко острижены, и на голове надета легкая серая шляпа.

Черный жакет, пластрон белоснежной рубашки, плюшевый жилет и черная короткая юбка – все было очень элегантно, из кармана выглядывала темно-лиловая пошетка в тон темно-лиловому галстуку.

Резким движением она бросила на стол свою шляпу и, протягивая руку молодому человеку, заговорила весело.

– Я тебя, Маршов, искала вчера – куда ты переехал? Наверно, на Монпарнас? Удивительная мода! Какое-то повальное бегство с милого Монмартра!

Не дожидаясь ответа от Маршова, она круто повернулась в сторону Приклонского и спросила:

– Кажется, Павел Приклонский? Восходящая звезда? Читала, читала!

Приклонский довольно улыбнулся, он тряхнул кудрями.

– С кем имею удовольствие? – склонил он голову, поспешно поднимаясь с дивана.

– Тамара Крапченко. Не знаменитость, нет, нет! У нас здесь, в русской колонии, все знаменитости. Вы этого не знали? Стоит только попасть в салон Доры Лазовской, и карьера сделана. Вы ее спросите, она вам скажет, что я скульптор, потому что в свободное время леплю из глины. Моя профессия – естественные науки, но это Дора считает моим заблуждением.

Она засмеялась, достала золотой портсигар и закурила.

Легкий белый стулик, на который она села с размаху, затрещал под ее плотной фигурой.

– Дарья Денисовна – тонкий знаток и чуткая женщина! – изрек Маршов, откидывая назад волосы.

– Она очаровательная бабеночка и слишком снисходительна ко всем. Божья коровка!

В эту минуту Парду вбежала в комнату и бросилась к гостье.

– Ах, извиняйт, извиняйт, но Victor совсем болен!

Она поцеловалась с Крапченко и сейчас же затрещала.

В этот четверг все должны прийти. Решительно все! Будут танцевать сестры Мастос – настоящее танго, и в голом виде. Absolument nue! Потом Маршов будет играть. M-r Paul прочтет стихи, негр Прис протанцует кэк-уок. La charmante m-me Lasowsky обещала приехать наверное. Значит, она ждет всех в четверг, а теперь пусть ее извинят, она должна soignier son pourve petit homme.

Гости стали прощаться.

* * *

Маршов повернул направо, а Тамара с Приклонским налево.

– Где стоите? – спросила она, широко шагая и постукивая палкой о тротуар.

– Отель «Лувр».

– Дорого… Впрочем, вы, верно, не надолго. Хорошо жить тут. Дешево и свободно. Что теперь пишете?

Приклонский оживился.

– Я хочу написать большую поэму. Мужчина с широкими взглядами… У него огромная задача… Я думаю даже это лучше написать в драматической форме, в жанре «Фауста» Гете! Задача этого человека – освободить наконец любовь от всяких пут. Он будет любить не одну, а всех женщин. Это будет гарем, но не такой гарем, как у турок: женщины будут приходить туда добровольно и преклоняться пред ним, как пред своим властелином.

У меня будет сцена: он сидит на троне, а женщины, все совершенно обнаженные, только в шляпках, окружают его. Одной он бросает платок – другие составляют вокруг них эротическую группу, и занавес падает!

Тамара взглянула на него искоса, а он, все более воодушевляясь, продолжал:

– Любовь должна быть свободна от условий, как тело от одежды. Только тогда наступит потерянный нами рай.

Например – я почувствовал влечение к женщине на балу, на прогулке, я прямо подхожу к ней и говорю: «Ты моя!» Она моментально сбрасывает одежду и отдается мне.

– А если вы ей не понравитесь? – спросила Тамара, стукнув палкой по тротуару.

– Почему же развитой женщине не понравится страсть, которую ей предлагают? Ведь я говорю о новой женщине, которая будет свободна от всяких буржуазных предрассудков.

– Может быть, ей нравится страсть, да вы-то, Павел Приклонский, ей не понравитесь.

Приклонский смутился.

– М-м, да, конечно… но я не говорю о теперешних женщинах, теперь буржуазное начало слишком сильно в них… Я говорю о настоящей женщине, о свободной женщине.

– Настоящая, свободная женщина выкинет вас, мужчин, за дверь! Вот что сделает настоящая свободная женщина! – вдруг с таким азартом закричала Тамара, что прохожие обернулись, а Приклонский даже приостановился. – Свободная женщина?! Вы в этом полагаете свободу? Чтобы ублажать вас своим телом? Ловко! А если она будет бросать вам платки? То есть не вам, Павлу Приклонскому, а Сидору, Карпу? А вы, г-н Приклонский, в голом виде будете изображать группу! А? Вам это понравится?

– Я вижу, что вы совершенно не понимаете задачи новой женщины, – обидчиво сказал Приклонский, отворачиваясь от нее.

– Нет, понимаю! Ваша задача раздевать побольше женщин! Вот и вся ваша задача!

Она уже кричала во все горло, идя большими шагами.

– Вы думаете, умные женщины этого не понимают? Понимают, г-н поэт! А дура, та, конечно, сейчас юбчонку долой, чтобы показаться новой и передовой! Не по климату нам – поезжайте к готтентоткам!

– Да я вас и не прошу раздеваться, чего вы-то волнуетесь? – обиженно заметил Приклонский.

Но Тамара продолжала с увлечением:

– Не выросла еще, cher maitre, новая женщина! Настоящая новая женщина. Она вам покажет, что вы за лишний балласт в природе! Вы узурпаторы, захватившие силой свои права.

– Позвольте, позвольте, но надо же считаться…

– Не позволю и считаться не намерена! Вы, мужчины, скоро увидите, что мы… Впрочем, я уже дошла. – И Тамара решительно повернула в ворота, где в глубине двора с клумбами открывался фасад одноэтажного старинного дома.

– Вы к Лазовской? – спросил Приклонский удивленно. – Так ведь и я к ним!

* * *

Дарья Денисовна постучала в кабинет к брату.

– Лель!

– Входи, входи – мы отдыхаем, – произнес голос Чагина.

Она вошла быстро и заговорила уже с порога:

– Я надеюсь, Лель, что ты сегодня обедаешь с нами.

– Конечно – раз я пригласил Ремина.

– Кроме Ремина у нас будет еще кое-кто…

– Значит, еще человек двадцать. Что же ты не здороваешься с Таей?

– Ах, pardon, я вас не заметила, Таиса.

Легкая гримаска неудовольствия пробежала по ее розовым губам.

Из-за стола, стоящего у окна, поднялась девушка.

На вид она казалась почти девочкой – худенькая, маленького роста. Волосы ее были заплетены в одну косу, и эта тяжелая темная коса, падавшая почти до колен, казалось, отняла все силы у этой хрупкой фигурки.

Ее большие светлые, слегка впалые глаза смотрели серьезно, и немного полный, хотя красивый рот казался очень ярким на бледном лице.

Всякий, кто внимательно присмотрелся бы к ней, увидел бы, что она вовсе не такая юная, какой кажется на вид, и что ей далеко за двадцать пять.

Одета она была очень скромно: в серую юбку и белую блузочку.

– Я вижу, что затеяла парадный обед… Хорошенький туалет, – говорил между тем Чагин.

Туалет действительно был очень красив: ярко-зеленый газ с серебром на сиреневом чехле падал красивыми складками, и казалось, что Лазовская просто завернулась в кусок этого газа, перехватив его лиловым шарфом.

Платье было сильно декольтировано, и у красивого полного плеча был приколот букет каких-то оранжевых орхидей.

– Тебе нравится? Не правда ли, хорошо?

Она сделала несколько шагов по комнате.

В разрезе ее платья видны были ее ноги чуть не до колен, обутые в зеленые шелковые чулки и серебряные туфли на высоких оранжевых каблуках.

Пройдясь по комнате, она остановилась перед зеркалом, поправила на висках свои золотистые локоны и, достав из-за декольте микроскопический кружевной платочек, стала старательно вытирать пудру в уголках рта.

В зеркале она увидела большие, задумчивые глаза Таисы, устремленные на нее.

Брови Лазовской нахмурились, и она пошла к двери, уронив на ходу:

– Мы сядем за стол в четверть восьмого.

* * *

По уходе сестры Леонид снова взялся за рукопись.

– Где мы остановились? – спросил он, не поднимая головы.

– На восемнадцатой формуле – диктуйте.

Голос Таисы был низкий, почти мужской, и совсем не гармонировал с ее наружностью.

Леонид диктовал с полчаса.

Лицо его было серьезно, глаза глядели вдаль, светлые и спокойные, словно видя что-то вдали и не замечая окружающего.

В дверь опять постучали, и на доклад слуги, что барыня просит их одеваться, он спокойно и внятно произнес: «Вон!»

Таиса же положила перо и встала.

– Что вы? – словно очнулся он.

– Я пишу с трех часов дня, а теперь половина седьмого – я устала.

– А-а, – протянул он. – Жаль. Вы не можете, Таиса, приходить на час раньше?

– Нет, не могу.

– Я согласен прибавить вам еще пятьдесят франков.

– При всем желании не могу – я и так очень устаю. Возьмите кого-нибудь другого.

– Ах, вы знаете, что я привык работать с вами.

Он встал, потянулся. С его лица понемногу сходило спокойное выражение и заменялось его обычной насмешливой улыбкой.

– Тая, доставьте мне удовольствие: оставайтесь обедать, – вдруг, словно вспомнив что-то, очень ласково попросил он.

– Что вы, Леонид, у вас парадный обед.

– Глупости, Тая, поезжайте, переоденьтесь, я заплачу за такси, у вас есть белое платье. Вы такая милая и трогательная в нем.

Он присел на край стола, где она убирала бумаги, и, слегка прищурив глаза, смотрел на нее.

Она подняла голову и серьезно посмотрела на него.

– Бросьте, Леонид, я много раз просила вас не делать меня орудием для извода Доры и других людей. Я всегда чувствую себя ужасно глупо. Вы заметили, что Дора не подала мне руки?

– А это вас очень огорчило, маленькая Тая?

– Очень.

– А за что вы так любите Дору? – снова спросил он.

– Люблю, потому что Дора добра, проста, искренна, зла никому не желает и не сделает сознательно.

– Тая, я не встречал женщины очаровательней вас! И никого не люблю больше, чем вас, и…

– Что же, Леонид, вы не оканчиваете: «…и оставайтесь обедать, чтобы Дора сердилась». Вась это забавляет, а меня огорчает.

– Знаете, Тая, мне один человек сказал, что ему бы хотелось, чтобы люди знали мысли друг друга, – я нашел, что это скучно. Но я сознаюсь, что я не прав: мне очень нравится, что вы так меня понимаете, но, к сожалению, одного вы не угадываете, что я вас действительно очень люблю.

Она спокойно собирала листы рукописи в большой портфель.

Он через столь нагнулся и заговорил нежным тихим голосом:

– Вы сердитесь? Дорогая, родная… моя милая, милая Тая.

Она посмотрела на него и покачала головой.

– Чего вы кокетничаете, Леонид? Ведь мы одни, и никто нас не видит – ведь не для меня же?

Мне-то все равно, но я вижу, что вы затеваете новую мистификацию. Бывало, в детстве я помогала вам разыгрывать привидения в «Чагинском» или материализацию духов на спиритических сеансах вашей тетушки.

Все это было безвредно, но теперь ваши шутки делаются злее – и я вам не помощница.

Он смотрел на нее все с той же почти страстной улыбкой и тихо положил свою тонкую руку на ее руку.

– Бросьте, Леонид, – сказала она, спокойно отнимая руку. – Я не m-me Вурм и не Варя Трапезонова.

* * *

Ремин шел к Лазовской, охваченный давно не испытываемым радостным волнением.

Серый день разъяснел. Солнце уже село, и только край неба еще светлел прозрачным оранжевым светом.

Остановившись на Pont-neuve, он смотрел вдаль. Ему нравился Париж в сумерки, как, впрочем, и во всякий час, а это место он особенно любил, – эти, теперь голые, ивы у памятника Генриху IV, с остатками желтых листьев, эти угрюмые, черные башни Palais de Jusitce направо, стальную Сену, на которой догорали оранжевые краски заката, и изящно-величественное здание Лувра на другом берегу.

Певец зданий, он любил здания, он любил города больше природы, природу же он любил как рамку для зданий. Природа казалась ему чем-то отвлеченным – она была ему малопонятна и как будто пугала его своей грандиозностью. Здания он творил сам, или такие, как он… а там…

Самое грандиозное здание показалось бы песчинкой у подножия горы, и он не любил гор, не любил и широких полей.

В городе он мог целыми днями гулять по улицам и из узких переулков позади Halle'a переходить в квартал Тампля. Он знал все остатки старины в этих кварталах.

От этих остатков на него веяло чем-то таинственно-жутким, словно эти стены сохранили запах средневекового демонизма, крови и злодеяний тех времен.

Времена революции не казались ему такими ужасными – в них крови было, пожалуй, не меньше, но эта кровь лилась как-то просто, даже деловито, по таким простым житейским причинам.

А тут чувствовалась какая-то таинственная, скрытая сила, что-то тихо-жуткое, что пряталось в застенках и выражалось хищно, трепетно, в утонченной жестокости и мистическом садизме.

* * *

Было почти темно, когда он вошел в ворота дома, где жили его новые знакомые.

Маленький одноэтажный отель, или, скорее, павильон, почерневший от времени, очевидно, остался от старинных построек квартала.

Высокие мансарды и высокий цоколь, всего пять окон по фасаду, но таких больших, что фасад занимал всю глубину двора.

Особенно красивы были решетки балконов, и опытный глаз Ремина сразу оценил их красоту.

За домом видны были каштаны и липы сада с остатками листьев.

Двери подъезда с бокового фасада отворил лакей в темно-зеленом фраке и полосатом жилете и проводил его в довольно большую комнату, выходящую окнами в сад.

Сад был невелик, но за ним с высоты, на которой стоял дом, открывался вид на крыши города – теперь едва видного в обычном городском тумане и сгустившихся сумерках, только полоска заката не совсем погасла и виднелась, почти красная, сквозь кружево голых ветвей.

Комната была обставлена старинной мебелью, очевидно ровесницей самому дому, по стенам висели портреты. В сумерках их лица почти сливались с фоном, и Ремин подошел поближе, чтобы рассмотреть один из них, висящий ближе к окну.

Это был портрет молодого человека.

С полотна на Ремина глянули слегка прищуренные зеленоватые глаза, капризные губы чуть-чуть улыбались, словно улыбка соскальзывала с них и пряталась в правом уголке рта.

Золотистые длинные локоны парика времен Людовика XIV спадали на бледно-зеленый бархат его кафтана.

Отдаленное сходство с кем-то знакомым поразило Ремина, но он не успел разобраться в этом: послышались легкие торопливые шаги, и в комнату вбежала Дора.

– Боже мой, как глупа эта прислуга! Вас проводили в приемную брата, да еще оставили в темноте!

Она повернула выключатель, и комната осветилась.

Дора протянула Ремину обе руки.

– Oh, que je suis heureuse de vous voir! Как вы милы, что пришли ко мне! Вы не поверите, как я бранила брата, что он целую неделю не говорил мне, что вы – вы. Ведь вчера случайно о вас заговорила одна дама… Я сказала, как я хочу с вами познакомиться, а он говорит: «Да ты уже с ним знакома», я его чуть не побила. Ведь я ваша страстная поклонница. Я глупо, до безумия влюблена в вашу картину…

Я ведь теперь живу только искусством! Им одним. Я покончила с личной жизнью… Жизнь так мелка и ничтожна… Il n'y a que l'art! Это одно существует для меня… Пойдемте обедать.

Она взяла его под руку и повела к двери.

Ему стало еще веселей, когда он увидел ее, такую «забавно-прелестную» в ее нарядном туалете.

Проходя к двери, он опять взглянул на портрет и с некоторым удивлением спросил:

– Это ваш предок?

– А-а! И вы нашли сходство с Лелем! – воскликнула она, захлопав в ладоши. – Не правда ли, это удивительно! Мы наняли этот дом у маркизы du Bissot с мебелью. Эта милая старушка всегда живет в своем замке в Бретани. А этот павильон – маленький музей, я вам потом его покажу… Ах, да этот chevalier Mongrus был придворным при Людовике XIV, отличный музыкант, блестящий ум, но ужасный негодяй! Ментенон… вы знаете, была ужасная ханжа в последние годы, потребовала, чтобы король приказал ему жениться и выбрала в жены m-llе… Ах, я забыла ее фамилию, какая-то испанская. Вот ее портрет.

Дора указала на портрет совсем юной женщины в желтом роброне с жемчугом в черных волосах.

– Он, этот chevalier, занимался черной магией, служил черные мессы, но короля не посмел ослушаться, и вот через месяц его жена зарезала его… О, как в то время люди были цельны! Я понимаю, что есть обиды непростимые, но кто же из нас решится смыть их кровью!

Идемте же… там у меня очень милое общество.

* * *

В высокой, большой столовой, несмотря на люстру с множеством лампочек, углы были темны.

Обшивка стен из темного дуба окаймляла два великолепных гобелена, свадебный подарок герцога Орлеанского chevalier Mongruss'y.

На столе лиловые хризантемы между бутылками вина и вазами с фруктами.

На белоснежной скатерти блистали серебро, хрусталь и нежное сиреневое стекло венецианских бокалов.

Ремин оглядел общество за столом.

На одном конце сидела хозяйка, справа от нее старый профессор Сорбонны, слева известная русская певица, уже пожилая, черная, почему-то считающаяся красавицей. Она сидела томная и гордая, вся сверкая бриллиантами. Vis-a-vis нее помещалась худенькая, тоже очень немолодая дама в изящном оранжевом туалете и высокой модной прическе. Это была знаменитая драматическая французская артистка, известная всему Парижу под названием La belle Alice.

Она скучала, потому что профессор беседовал с хозяйкой и певицей, а другой ее кавалер, Павел Приклонский, не говорил по-французски.

Очевидно, гости были рассажены по мере их знаменитости, потому что его дама слева, французская журналистка, бойкая особа лет за тридцать, почти вылезшая из своего декольте, назвала ему присутствующих ровно до половины стола и выразилась: «Et plus loin c'est la foule»[2].

Эта foule, сидящая на конце Чагина, почти исключительно состояла из русских.

На этом конце было веселье. Там закурили чуть не после супа, туда как-то столпились бутылки со всего стола, и слышался веселый раскатистый смех Тамары Крапченко.

– Кто сочинил легенду о французском веселье? Это легенда, такая же легенда, как и французская вежливость! – раздавался ее звучный голос. – Скажите, где у них веселятся? На балу Бюлье, что ли? Так и у нас в танцульке Народного дома или в Варьете – весело. Нет, вы вот соберите так называемую приличную публику – сейчас начнут пыжиться. И кто, скажите мне, сочинил о французской безнравственности? Нет нации добродетельней французов. Даже падшие женщины у них добродетельны. Все их так называемые притоны – только для иностранцев. Я однажды спросила одну девицу, служащую в доме с окошечками, не тяготится ли она своим положением, а она отвечает: «C'est un metier, comme un autre. J'ai mes parent au province»[3]. И верно, это она для «паранов». Соберет денег с иностранцев и опять будет добродетелью. А дурак иностранец радуется: вот-то я чудовище порока нашел. Не понимает, что она это, как по учебнику, параграф такой-то!

Хозяйку коробило поведение ее гостей на другом конце стола, она делала нетерпеливые знаки брату, но тот их не замечал, усердно подливая вина своим гостям, отчего разговоры делались все громче, а табачный дым гуще.

* * *

– Пойдемте ко мне пить кофе, – сказал Чагин, беря под руку Ремина, когда гости стали вставать из-за стола, – а то la belle Alice начнет читать монолог из Федры – это нестерпимо.

В кабинете Чагин усадил своего гостя в единственное мягкое кресло, а сам, присев на край стола, налил ему кофе.

Маленькая чашечка на ножке, плоская почти как тарелочка, привлекла внимание Ремина оригинальным рисунком золотой сети, в которую запутались голубые амуры.

– Какой красивый рисунок.

– Подделка под старинное. Сестру надул этим сервизом один мой большой приятель. Она заплатила за них какую-то баснословную цену и потом послала меня объясняться. Он очень резонно мне ответил: «Тут написано „Кузнецов“ – зачем же было это принимать за Севр?» Этот Анисим Трапезонов очень интересная личность.

– Вы знаете Трапезонова? – спросил Ремин. И сам рассердился на себя за чувство какой-то боли в сердце.

– Да, довольно хорошо. Перед отъездом в Париж мы нанимали квартиру в их доме на Почтамтской. У сестры был фокстерьер, а у Варвары – кот. Они вечно дрались, и на этой почве произошло знакомство. Сестра была большой приятельницей Варвары.

– Я хорошо знаком с Варварой Анисимовной, она очень милая девушка, – сказал Ремин и вдруг почувствовал, что краснеет.

Краснеет, как мальчишка, и, не смотря на своего собеседника, знает, что по этим розовым, нежным губам плывет насмешливая улыбка.

* * *

– Варвара Анисимовна действительно очень милая девушка, – заговорил после минуты молчания Леонид, закуривая папиросу. – Воспитанная, образованная.

Я иногда удивлялся, каким образом из комбинации Анисима и его покойной перины получилась такая дочь. Я не имел удовольствия знать m-mе Трапезонову, но, судя по портретам, это была, должно быть, исключительно глупая особь, впрочем, этот вид у нее получился от колоссальной толщины. Варваре Анисимовне следует опасаться того же. Злые языки рассказывают, что Анисим, разгневавшись на свою супругу, неудачно хватил ее кулаком, чем и ускорил ее кончину. Моя сестра слышала от няньки Варвары, что жена и теща, узнав, что Трапезонов завел на стороне какую-то даму, собрали старичков – они обе были еще по старой вере – и собрались изгонять злого духа из Анисима, тот так взбесился, что старичков выгнал, а жену и тещу избил. Теща была худенькая старушонка и осталась жива, а m-me Трапезонову хватил удар. Дело как-то замяли. И пока была жива теща, она была хозяйкой в доме. Трапезонов, боясь ее доноса, терпел, а Варвара Анисимовна под руководством бабушки, наверно, была бы иначе воспитана, но бабушка умерла, едва внучке минуло восемь лет! Трапезонов вздохнул, нанял дочери француженку и англичанку, сам оделся в европейское платье и пошел делать дела.

Ремин во время рассказа Чагина совершенно оправился от смущения. Он досадовал на себя, что чувство какой-то тяжести не проходило, и спросил довольно некстати:

– Вы думаете возвратиться в Россию?

– Навсегда – нет, но, наверное, придется скоро ехать туда – сестра разводится со своим мужем. Это тянется уже несколько лет, он все не хочет дать развода… Ах, вы и не сказали мне, какое впечатление произвел на вас наш дом. Вы заразили меня, и мне кажется, что характер дома имеет влияние на его обитателей… – Этот кабинет, – обвел он рукою комнату, – безразличен. Вы видите, я довел простоту до того, что она граничит уже с отсутствием комфорта. У меня нет ни портьер, ни мягкой мебели, кроме кресла, на котором вы сидите. Это даже не кабинет человека, занимающегося наукой, – это контора – приличная торговая контора. Я сделал это, чтобы не поддаться домовым этого дома. Домовыми, которые любят громоздкую, тяжелую, душную роскошь. Роскошь эта охватывает вас – вы сами делаетесь тяжелым, неповоротливым и мечтательным. Я даже досадую на вас, что вы заразили меня вашей фантазией.

Он говорил, улыбаясь, тихим ласковым голосом, слегка нагнувшись к Ремину.

Алексей Петрович рассеянно взглянул на него и опять почему-то смутился: ему показалось, что зеленоватые глаза Леонида читают его самые сокровенные мысли, но это не было неприятно, наоборот, ему вдруг захотелось что-то сказать – заговорить дружески, ласково, в чем-то сознаться, но в чем, он не знал. И это лицо казалось ему бесконечно милым.

– А, вот где вы! Лель, это несносно – ты всегда прячешься! – раздался в дверях голос Доры.

«Он похож на нее!» – вдруг догадался Ремин о причине этого внезапного прилива нежности к Леониду. «Однако, как я сильно влюблен!» – думал Ремин, улыбаясь Доре, которая вела его в гостиную, и с трудом удержался, чтобы не поцеловать ее хорошенькую ручку, лежащую на рукаве его жакета.

* * *

В гостиной гости расположились группами, слушая музыку Маршова.

– Сядем тут, – сказала Дора, указывая Ремину на низкую банкетку около кресла, на котором она уселась, приняв небрежную позу и вытянув свои изящные ножки на вышитую подушку.

– Ах, как давно я хотела поговорить с вами! Я так влюблена в вашу картину! После выставки я не спала целую ночь… Я боялась увидеть во сне, что я заблудилась в вашем ужасном городе… у меня вообще очень мрачный характер… Вы не верите? – воскликнула она, хотя он ничем не выразил своего недоверия. – Я так много пережила… Вы нарисуете мне что-нибудь в альбом? Я после моей смерти завещаю его музею Александра III – это будет очень ценный вклад – все имена. Ведь я живу только искусством. Моя личная жизнь разбита, новой я никогда не начну, вот почему я в искусстве люблю все отвлеченное, все, что не напоминает эту противную жизнь… Знаете, – таинственно зашептала она, наклоняясь к нему. – Я хотела записаться в клуб самоубийц.

– Да что вы?! – воскликнул Ремин, едва сдерживая улыбку.

– Да. Ведь я часто думаю, что современная жизнь слишком мелка. Ищешь чего-то грандиозного, возвышенного, захватывающего!

Говоря это, она наклонила свою хорошенькую голову набок, словно обиженная птичка и, вздохнув, продолжала:

– Когда вы меня узнаете ближе, вы увидите, что я совсем не то, чем кажусь: я…

Окончить она не успела, стремительно схваченная за плечи Тамарой.

– Додо! Мы ждем танго! – весело заявила Тамара.

– Милочка, я, право, не в настроении… – начала было Дора, но ее обступили, потащили.

Через минуту раздались капризные звуки модного танца, и Дора подала руку молодому человеку с желтым лицом и подстриженными усами.

* * *

Ремин вышел вместе со всеми гостями.

Только русская певица и la belle Alice уехали – одна в автомобиле, другая в собственном купэ, да профессор по старости лет нанял фиакр – остальные гости все направились пешком до метро.

– Вы где стоите? – спросила Тамара, шагавшая рядом с Реминым.

– Quai du Célestin, – отвечал он.

– Я вас провожу, – мне по дороге, – я живу rue d'Aumbale, на Монмартре.

– Но ведь это страшная даль!

– Обожаю ходить пешком! Я летом всегда хожу по Швейцарии, так, куда глаза глядят. Самая удобная страна для пешего хождения: всегда найдешь и ночлег, и жратву… Видно, это у меня атавизм от предков-кочевников… Наш род, говорят, от каких-то киргиз произошел… я жалею, что религиозности нет у меня, а то бы вышла из меня странница! Ах, Ремин, если бы вы знали, до чего я эту Россию люблю! – воскликнула она во весь голос. – Люблю, а сама в этом Париже застряла.

– А почему?

– Свободнее, дорогой. Только, ради бога, не подумайте, что я политикой занимаюсь… Ни-ни! А так свободнее – у меня очень много родни и в Питере, и в Москве, так что я вроде как обеих столиц лишена. Ну а в провинции еще хуже… Там мне совсем ни вздохнуть ни охнуть… Хотите папиросу?

Она на ходу достала портсигар и стала закуривать.

Ветер задувал спичку, Тамара остановилась и, держа спичку в горстях, ожидала, пока французский серничек разгорится.

Ее лицо, освещенное этим светом, почему-то вдруг страшно понравилось Ремину, оно напомнило ему Россию, деревню – там много таких скуластых, веселых баб с крепкими, красными щеками и широкими носами.

Эти бабы всегда зубоскалки и ругательницы, работящие, хозяйственные, держат семью в строгости и бьют мужей. Эти бабы могут выпить и любят выпить, но выпьют вовремя и с толком – не зря…

Тамара закурила и опять двинулась вперед.

Улица была пустынна.

– Черт знает, как эти французы любят ложиться с курами. Еще без четверти час, а они десятый сон видят, – ворчливо заговорила Тамара. – Я нарочно живу около place Piguale, там у нас хоть какая-нибудь ночная жизнь! А в этих добродетельных кварталах со скуки сдохнешь! Вы здешний житель?

– Стал здешним.

– По своей воле?

– По своей, – улыбнулся Ремин.

– Удивляюсь! Я бы по своей воле ни за что из России не уехала. Если бы завтра вся моя родня там перемерла… Впрочем, нет, есть и еще причина… Знаете, Ремин, в России женщины глупы еще…

– Чем же?

– Все еще на вас, мужчин, как на хозяев смотрят.

– А здесь?

– Здесь? – Она вдруг свистнула и рассмеялась.

Они прошли молча довольно большое расстояние.

– А славная бабенка эта Дорочка! Небось сердце-то потеряли, земляк?

– Потерял, Тамара Ивановна, – весело сказал Ремин.

– Ну еще бы! Только глупа она, сердечная, и добродетельна, как святая!

– Ну и слава богу.

– То есть как это слава богу? – словно обиделась Тамара. – Добродетель – это тупость в своем роде.

– Может быть! Но добродетельным людям живется спокойнее, очень уж хлопотно порочным быть, – шутливо заметил Ремин.

– И вы, кажется, добродетель проповедуете по примеру ученого Леньки? – ворчливо спросила она.

– Это вы про кого? – удивился Ремин.

– Про кого… Конечно, про «нашу знаменитость» – про Леньку Чагина. Тоже ведь добродетель проповедует! Подумаешь! Вы его когда-нибудь послушайте… Раз разговор зашел… Спорили, высказывались – правда, было много выпито… Он сидит, щурится и молчит… потом встал и прощается… Мы к нему… Ваше мнение, мол… А он усмехнулся и изрек: «Все, что вы говорили здесь, для меня китайская грамота, вопросы пола для меня совершенно неинтересны». И врет! Наверное врет! Глаза у него развратные. Совершенно неприличные глаза. Теперь, когда люди стали откровеннее, перестали лицемерить и прятать то, что прежде считалось пороками, – он о добродетели заговорил, чтобы вот наперекор, вот чтобы не так, как все, вот чтобы…

Она не договорила и энергично швырнула окурок.

– Знаю я этих добродетельных людей! Под их личинами такие маркизы де Сады прячутся, что ай-люли! Ну похож Ленька Чагин на добродетельного человека? Ну?

Она даже приостановилась.

– Я очень мало знаю Леонида Денисовича.

– Ну вот, видите, я права! – И Тамара опять зашагала вперед.

– Позвольте, в чем же вы правы? Я сказал только, что мало знаю Чагина.

– Э, когда человек добродетелен, это можно сказать с первого взгляда, а когда нельзя сказать сразу, то уж… Вот Дорочка – сразу видно, что божья коровка. Я не спорю, что она кокетка и пофлиртовать любит, но если найдется мужчина ей по сердцу, так тут она всю себя и отдаст, и такая хозяйка и мамаша получится, что лучше не надо. Парфетка! Если бы Степан Лазовский не был таким дураком… Вот еще олух! Знаете вы его?

– Нет, я познакомился с Дарьей Денисовной недавно, здесь.

Они снова шли некоторое время молча.

Дойдя до дома, где жил Ремин, Тамара остановилась и закурила новую папиросу.

– Ну, до свиданья, – сказала она, тряхнув руку своего спутника. – Коли будете в наших краях, зайдите. До двенадцати всегда дома, а вечером в café Haneton. Прощайте, земляк!

И она скорым шагом пошла от него, попыхивая папиросой.

Ремин посмотрел ей в след и улыбнулся.

«Да, таким шагом в час верст семь уйти можно», – подумал он и засмеялся.

Этот смех удивил его самого, он так давно не смеялся без причины, – и сейчас же вспомнил Дору.

– Маленькая Дорочка! – произнес он вслух и опять засмеялся.

Дневник

Отчего я такая? Мне иногда кажется, что я больна. Я, такая сильная, здоровая, большая.

Может быть, все оттого, что я «слишком здорова».

Мне бы кули таскать на пристани или полевыми работами заниматься.

Если бы я была суеверна, я бы подумала, что меня «испортили», что злой дух вселился в меня.

Отчего я никого и ничего не люблю?

Ведь то чувство, что я испытываю к тому человеку, нельзя назвать любовью.

Для этого человека я бы сделала все. Пожертвую жизнью, если бы я этим могла добиться его любви, но мне было бы лучше, если бы он умер, потому что мне тяжело и мучительно это чувство к нему – словно и правда злой дух тяготеет надо мною.

У меня нет других мыслей, как только о нем, и вечно желаю ему смерти, чтобы избавиться от него.

Вот уже два года, как я его не вижу – и не вижу по доброй воле. Кто бы мне помешал хоть завтра ехать в Париж, вот еще недавно я получила письмо от этой глупой Дарьи – зовет гостить.

Дарья моя приятельница. У меня приятельница. Как это на меня не похоже – иметь приятельницу.

Не еду я в Париж только потому, что при нем мне тяжелее, чем без него.

Разве можно назвать такое чувство ненависти и страха – любовью?

«Ты, матушка, на людей не похожа», – говорит мне моя няня Вавиловна.

Вот еще человек, которого если и не ненавижу, то не выношу.

Для меня нет ничего отвратительней типа «старой, преданной няньки», вроде этой Вавиловны.

Мне она была всегда противна. Противны ее заботы, и авторитетный тон, и ее глупая, рабья преданность нашему дому.

Я маленькая не смела сказать ей, что не люблю ее, – все бы заахали: «Как, ты не любишь свою няню?!». Теперь тоже заахают: «Как, женщина, которая вас вырастила?!» А как она растила? Кутала и учила не слушаться гувернанток. Выбрасывала из окошка лекарства и поила «травками», от которых я раз чуть не умерла… А преданность дому… Кошек обвиняют, что они лучше любят дом, чем людей. Это неправда.

Человек всегда нянчится с собакой, а кошки живут всегда на кухне, а если воспитывать кошку всегда при себе да ласкать ее, она будет вас любить. Вот мой Тим в деревне ходит за мной гулять, хоть за десять верст, и на даче отыскал нас, когда мы переезжали на другую улицу, в вагоне я его везу не в мешке или корзине, а прямо на веревочке, в сбруйке…

Да что это я заговорила о кошках да о няньках…

А впрочем, отчего же мне не говорить о том, что пришло в голову, ведь для этого я и завела дневник.

Надо же человеку как-нибудь высказываться.

Это, кажется, влияние Алеши Ремина – это он любит «высказываться».

А вот и нашла человека, которого я люблю по-настоящему, – это Алеша.

Вот кому желаю всякого счастья и вот кого бы хотела видеть хоть всякий день.

Пусть живет долго и счастливо – пусть найдет себе хорошую жену – вот хоть Дору Лазовскую. То-то начнут изливаться один другому, на всю жизнь хватит.

Бедный Алеша! Как он принял к сердцу эту историю с его матерью.

Впрочем, и я историю своих родителей плохо переварила.

Ведь, может быть, она меня душевно искалечила.

Сколько лет я растила в себе чувство мести к отцу, как Гамлет мечтала об этой мести.

Вот это тоже нянюшка рассказала мне, одиннадцатилетней девочке, что моя мать умерла от побоев отца, и рассказала, разозлившись на отца.

Я отца возненавидела и решила, как только мне минет двадцать один год, я ему все выскажу и уйду от него…

И вот мне уже двадцать четыре года, и никуда я не ушла, а к отцу стала совсем равнодушна. Да теперь я бы не могла мстить. Охота мстить теням!

А для меня все теперь тени, или безразличные, или неприятные. Я не вижу мира сквозь чары злого духа.

А чего я хочу от этого человека?

Чтобы он полюбил меня?

Я отвечаю «да», не подумавши, но когда я подумаю, я лучше хочу, чтобы он умер или чтобы исчезло это наваждение.

Я люблю спать, чтобы видеть сны.

Вот еще сны… Я во сне совсем другая. Я такая хорошая, добрая. Bo сне я плачу, и радуюсь, и всех люблю.

Делаю геройские подвиги.

Проснувшись, пока сон еще не совсем ушел, я не люблю его, утром люблю меньше, а к вечеру больше. Это так странно.

* * *

Года три тому назад, вечером, я ходила по моей комнате.

Я люблю ходить в темноте из угла в угол, заложив руки за спину.

Обыкновенно я хожу так по зале, но в этот вечер у отца были гости, и в зале играли в карты.

Комната моя освещалась едва-едва светом из противоположных окон. Наш дом небольшой, старинный, квартир в нем немного.

Мои окна выходят на неширокий двор, как раз против столовой наших новых жильцов.

Машинально я стала смотреть в эту освещенную комнату.

Не надо было смотреть.

* * *

А что я, собственно, увидела особенного?

Женщина разливала чай, вошел мужчина, поцеловал у нее руку, она обняла его и так нежно прижалась щекой к его щеке. Потом они пили чай, о чем-то беседовали, а потом, обнявшись, ушли из столовой.

Я подумала: как хорошо, когда люди живут дружно, любят друг друга, и мне стало грустно, что мне любить некого.

И стало у меня привычкой смотреть каждый день в окно к соседям.

У них часто бывали гости, и женщина всегда была очень нарядна и весела.

Кто были соседи?

Я могла спросить няньку, и она бы мне выложила всю подноготную, но я не люблю с нянькой разговаривать.

Когда люди рассуждают о «супружеских узах», то говорят, что нужно иметь много воли, чтобы порвать их, когда они делаются тяжелы.

Да разве одни узы супружеские трудно порвать?

Родительские еще труднее.

Не любишь своих родителей, давно стала чужда им, а попробуй уйти, порвать с ними.

Скажите-ка престарелой, любящей матери: «Ты мне нудна, скучна, мне с тобой тяжело, мы не понимаем друг друга и никогда не поймем, потому что мы разных поколений».

Да что родители! Вон я свою няньку не выношу – а терплю.

Ведь что мне стоит выгнать ее? Отец будет давать ей пенсию, деньги у нее есть, и ей даже лучше жить будет…

А вот нет! «Как это, я ее вырастила, вынянчила – а она меня выгнала». И вот не решаешься избавиться от надоевшей прислуги, которая лезет с замечаниями, наставлениями, не исполняет ваших распоряжений, целыми днями ворчит, отравляет жизнь всей остальной прислуге и имеет право врываться в вашу комнату, усаживаться и донимать вас совершенно ненужными разговорами, внося вам запахи кухни и разных оподельдоков. Получается тоже что-то вроде надоевшего супружества.

Да что это? Я опять о няньке! Должно быть, потому, что она меня два часа пилила, почему я не поехала с теткой на вечер, почему я не ищу жениха и что я «не как все».

* * *

У меня обратилось в привычку каждый вечер смотреть в освещенное окно напротив.

Соседей иногда не было дома – и мне становилось досадно.

Мне хотелось быть невидимкой, чтобы пойти к ним, рассмотреть их поближе, ведь я видела только смутные, туманные фигуры, через тюль оконных занавесок.

Но там, за этими тюлевыми занавесями, видно, были чары, и эти чары уже действовали.

* * *

Однажды, это было в начале марта, заболела одна из наших лошадей.

Я послала за ветеринаром и сама пошла в конюшню, Тим побежал за мной.

На дворе стояли лужи от талого снега, и Тим отстал, осторожно обходя их и поминутно встряхивая лапки.

В это время на двор выскочил фокстерьер и бросился на Тима. Раздалось мяуканье, визг, кучер бросился разнимать, на дворе поднялась суматоха, из окон высунулись кухарки.

Когда кучер разнял дерущихся, у Тима оказался прокушенным бок, а у фокстерьера вся морда была в крови.

Дора выскочила в капоте – «спасать» свою собаку.

Она было набросилась на меня, но, увидав укушенного Тима, жалобно воскликнула: «Ах, бедная кошечка!» И стала извиняться.

Я вообще угрюма и неразговорчива, но тут я поддерживала ее болтовню: очень уж меня интересовали эти «счастливые люди».

Я стояла с ней на дворе и выслушивала длинное повествование об уме ее фокса и всех бывших до него ее собак и о том, как она разочаровалась в людях и очень несчастна.

Я ей не верила.

Она была такая красивая, сияющая и болтливая…

И стояли мы с ней на дворе под ярким весенним солнцем, между блестящими лужами, – она с собакой на руках, а я с котом.

* * *

Дора пригласила меня к себе, и я пришла…

Это было три года тому назад… даже немного больше.

Ему было тогда двадцать пять лет.

Он уже кончил университет, защитил диссертацию и собирался ехать за границу.

Может быть, меня поразили его ученость, ум, талант?

Нет. Меня поразили его улыбка, его глаза и его руки. Я ни у кого не видала таких тонких, красивых рук.

Чтобы бывать у них и видеть его, я стала приятельницей Доры. Это, впрочем, не было очень тягостно.

Быть ее приятельницей не обязывало ни к чему: ни к ласкам, ни к откровенности. Нужно было только слушать ее и на ее вопрос: «Не правда ли?» – отвечать: «Ну конечно!»

Нужно тоже было ходить с ней в театры, на выставки и ездить к ее портнихе.

Я это все проделывала добросовестно – труд был невелик сравнительно с вознаграждением – видеть его.

Они часто приходили к нам, и меня поразило, что Леонид подружился с отцом.

Что было общего между ними? Что связывало их? Неужели эти старинные вещи? Мне как-то не верилось, что он ими так интересуется.

Они вместе ездили по другим антикварам, на аукционы и ходили по Александровскому рынку.

Для этих прогулок они переодевались в разные костюмы, а отец, по совету Леонида, даже гримировался, надевал очки и парики.

Отцу нравилась эта выдумка, потому что его слишком хорошо знали и всегда запрашивали дорого, понимая, что вещь, очевидно, ценная, раз Трапезонов обратил на нее внимание. Иногда, возвратившись из такой экскурсии, они весело менялись впечатлениями. Я удивлялась, как такой человек, как Леонид Чагин, может интересоваться всем этим.

* * *

Отец мой всегда относится к молодым людями презрительно, называя их почему-то «пистолетами», и если терпит их, как гостей, то только потому, что надеется сбыть меня замуж, но об его желании я могу только догадываться: сам он об этом не говорит со мной.

Думает ли мой отец обо мне когда-нибудь? Наверно, в свободную минуту, когда я ему на глаза попадаюсь.

Один раз, года два тому назад, за обедом он посмотрел на меня и вдруг спросил:

– Сколько тебе лет, Варвара?

– Двадцать три.

– Толста ты не по летам.

Я промолчала.

– Хочешь замуж? Я приданое дам хорошее.

– Нет, не хочу.

– Смотри, потом поздно будет.

– Тем лучше.

Когда мы познакомились с Чагиным, отец отнесся к нему как к равному и даже с оттенком некоторой почтительности, – это меня удивило.

Я никогда его ни о чем не спрашивала, но он сам заговорил об этом один раз, когда мы ехали от тетки.

– Солидный молодой человек.

– О ком вы говорите?

– Да о Чагине. Капитал отцовский не проматывает, наукой занимается. А капитал солидный, ему бы серьезными делами заняться, и-их какие бы миллионы нажил, – потому ум, и себя в обиду не даст, пальца ему в рот не клади и свою шкуру береги!

* * *

Вот как меня околдовали – так я и хожу заколдованная.

Как мне иногда скверно бывало!

Он ведь сразу почувствовал, что со мною сталось. Я сделалась его вещью, его игрушкой, и эта игрушка кричала: «Да доломай же ты меня, сверни, наконец, голову мне, противной, жалкой кукле».

Это при моей-то гордости!

И отлично я знала, что у него нет жалости ко мне, а не ломает он мне голову только потому, что не хочется.

Так просто – охоты нет.

И чем дальше, тем больше стало у меня расти чувство ненависти угнетенного раба к господину жестокому.

* * *

Сначала он делал вид, что не замечает меня, или, может быть, действительно не замечал, но скоро начал свою жестокую игру.

Начались взгляды и улыбки, от которых я бледнела.

Есть у некоторых мужчин противный взгляд, – взгляд, которым он раздевает женщину.

Он не раздевал меня – о нет! Он раздевался сам.

Я себе в этом тогда отчета не давала, я это поняла после, я чувствовала беспокойство, тревогу, которая постепенно перешла в страсть. В страсть тяжелую, неподвижную, темную – словно запекшаяся кровь.

* * *

Я никогда не отличалась живостью, я ленива и медленна, но в его присутствии я делалась почти неподвижной и говорила и действовала словно под гипнозом.

Памятен мне наш первый разговор наедине.

Это было через два месяца после нашего знакомства.

В первых числах мая я всегда уезжала к тетке в деревню – тетка моя год тому назад вышла замуж за полковника Стронича и в этом году в деревню не ехала, – и было решено, что я поеду к знакомым в Финляндию.

Я хотела уехать от него, но у меня не было даже энергии на то, чтобы решиться на этот отъезд.

– Едешь ты куда-нибудь, Варвара? – спросил меня как-то отец.

– Я не знаю…

Он помолчал, побарабанил, по своему обыкновению, пальцами по столу и сказал:

– Поезжай в Павловск – вон Чагин предлагает взять вместе дачу. Близко. Я буду приезжать – в городе душно.

Я машинально сказала: «Хорошо».

Через несколько дней мы с Дорой съездили в Павловск и наняли дачу.

Я велела убирать квартиру на лето.

На другой день, когда отца не было дома, Чагин принес деньги за квартиру. Я была в это время в кабинете у отца – завертывала бронзу в папиросную бумагу.

В кабинете было прохладно. Мебель в чехлах, окна замазаны.

Я села писать расписку. Я едва могла писать: такое беспокойство и страх овладели мною.

Когда я окончила писать, я встала и протянула ему листок.

Он взял его, прочел и, аккуратно спрятав его в бумажник, вдруг посмотрел на меня и, улыбаясь, спросил:

– Вы очень влюблены в меня, Варвара Анисимовна?

Я совершенно машинально ответила:

– Да, очень.

Он, видимо, удивился, что я так прямо ответила, и в первый и последний раз я увидела его лицо таким простым и таким похожим на лицо Доры.

Но это продолжалось одну минуту, – сейчас же глаза его прищурились, губы улыбнулись его обычной усмешкой, и он, медленно надевая перчатки, спросил:

– Ну а если бы я попросил вас сделать для меня что-нибудь особенное… ну… – Он обвел глазами комнату. – Ну вот открыть мне этот железный шкаф вашего батюшки и отдать мне находящиеся там деньги, вы сделали ли бы это?

– Не знаю, – отвечала я.

Голова моя как-то странно кружилась, я не могла отвести от него взгляда.

В этой слегка закинутой голове, в полузакрытых глазах и странно улыбающемся рте было что-то, что заставило меня сделать шаг к нему.

– Нет, нет, сначала… шкаф, – сказал он.

Я быстро подошла к шкафу, открыла его и взяла первую попавшуюся под руку пачку денег.

В ушах у меня шумело, ноги подкашивались, я торопилась исполнить его желание, чтобы…

Что бы было потом, об этом я не думала, но должно было наступить что-то такое, для чего стоило сделать все, что он прикажет.

И когда, держа деньги в руке, я подошла к нему, он взял меня за затылок и поцеловал в губы. Я вдруг поняла, что именно для этого поцелуя я и повиновалась ему.

Он отошел от меня и спокойно произнес:

– Ну, теперь положите деньги обратно и заприте шкаф.

Но этого я уже не могла сделать, я упала на стул и закрыла голову руками.

Он сам поднял деньги, упавшие на пол из моих рук, спрятал в шкаф, запер его и, положив передо мной ключи, вышел из комнаты.

* * *

С этого дня я стала каким-то манекеном.

Все во мне умерло, все как-то застыло.

Я была спокойна, потому что я умерла, и если что жило во мне – это моя тяжелая, мертвая, темно-красная страсть.

Я была одним телом, без мысли, без других желаний, я была животным, живущим бессознательно одной этой страстью.

– Варвара Анисимовна, – спрашивал он. – Вам очень хочется меня поцеловать?

– Да, – глухо отвечала я, чувствуя желание задушить его или поцеловать – не знаю.

Он сам, кажется, не понимал своей власти надо мной, потому что поддерживал ее взглядами, улыбками и словами.

Он не понимал, что моя страсть достигла какой-то высшей точки и что я, разбитая ею, уже хотела одного только, чтобы от нее избавиться так или иначе.

* * *

Дня через два я пришла к Доре и застала ее взволнованно бегающую по комнате. Увидав меня, она бросилась ко мне и, сжав мои руки, воскликнула:

– Barbe! Знаете, Леонид женится!

Я не шевельнулась.

Я стояла и словно прислушивалась к тому чувству, которое шевельнулось во мне.

Это была робкая надежда, которая начинала расти: может быть, мой злой дух оставит меня?

– Варя, милая, что же я буду делать? – говорила между тем Дора. – Как я буду жить с женщиной, которая, может быть, меня не будет любить! Я так любила брата! Он мне говорил: «Что может быть лучше свободы? Мы, два холостяка, отлично проживем всю жизнь – все эти любови и супружества только тягота одна!» А теперь сам… сам…

Она упала лицом в подушки и заплакала.

Она плакала, а в моей душе оживала надежда, надежда освобождения.

Мне ясно представилось, что вот он, Леонид Чагин, полюбил женщину, с нежностью смотрит на нее, стоит на коленях, целует руки, и Леонид Чагин сделается всяким, каждым, а не Леонидом Чагиным, и чары испарялись.

Я стояла неподвижно, смотря на рыдавшую Дору, и чувство свободы охватывало меня.

Первый раз в жизни я радовалась животной радостью выздоравливающего или радостью заваленного в шахте рудокопа, когда он слышит звук кирки товарищей, пришедших его освободить.

Дора в это время подняла свое облитое слезами лицо и жалобно заговорила:

– Варя, да поймите же весь ужас моего положения. Ведь я совсем, совсем одна останусь! Ведь мне некого любить! Что же мне делать? Возвратиться к Степану? Не могу же я жить одна?

– Но, может быть, вы и поладите с вашей невесткой? – сказала я, уже не скрывая своего радостного волнения, которого огорченная Дора не заметила.

– Как я с ней полажу, когда это какая-то шансонетная певица! – воскликнула Дора и опять зарыдала.

* * *

Придя домой, я увидела в передней соломенное канотье и палку.

Он здесь!

Мне захотелось скорей, скорей бежать к нему. Мне, рабе, сказать ему, жестокому господину, что я свободна!

Хохотать ему в лицо, потому что он мне теперь не страшен и власти его конец!

Я вбежала в кабинет отца и еще с порога крикнула:

– Поздравляю вас, Леонид Денисович, как я рада!

Отец, пораженный моим оживлением и несвойственной мне веселостью, даже приподнялся в кресле и с удивлением пробормотал:

– Что с ней такое?

– Я сейчас узнала, что Леонид Денисович женится! Как это хорошо. Когда свадьба? Я, папа, поеду завтра торопить, чтобы на даче было все приготовлено! Венчайтесь в Павловске! Я люблю свадьбы на даче.

Отец смотрел на меня совсем испуганными глазами, а Леонид насмешливо спросил:

– Откуда же вы узнали эту новость?

– От Доры. Дора плачет.

Я и про слезы Доры сообщила тем же радостным тоном.

Он вдруг перестал улыбаться и, пристально всматриваясь в мое лицо удивленным взглядом, спросил:

– Вы серьезно этому рады, Варвара Анисимовна?

– Конечно, серьезно! – ответила я насмешливо, вся горя радостью освобождения, счастливая возможностью говорить с ним таким тоном и бестрепетно смотреть на него.

– Додо плачет? Ах, боже мой! Я пойду ее утешу! – притворно испугавшись, сказал он и, торопливо поднявшись, простился с отцом и пошел через зал в переднюю.

Мне было мало, хотелось посмеяться над ним, оскорбить его.

Идя по зале, он обернулся через плечо и, не смотря на меня, словно уронил:

– Ведь это все неправда.

Я вздрогнула и остановилась, а он прошел в переднюю.

Я сейчас же опомнилась, бросилась за ним, он отворял дверь на лестницу.

В передней было темно, но на лестнице в большие окна светило солнце, и лицо его ярко осветилось, когда он открыл дверь.

– Я нарочно подразнил Дору и, если хотите, хотел подразнить вас.

Кровь застучала мне в виски.

Я стиснула зубы и близко подошла к нему, почти вплотную.

Что я хотела сказать? Что сделать? Не знаю, не помню.

Я что-то крикнула, какое-то грубое ругательство.

А он улыбнулся, закрыл глаза и подставил мне смеющиеся губы.

И я целовала их с каким-то отчаянием, я видела его глаза, и голубое небо в окно, и голубей, стучащих по соседней крыше своими розовыми лапками, и изумленное лицо маляра, поднимавшегося по лестнице с ведром краски… У нас ремонтировали дом.

* * *

В этот день, за обедом, отец все неопределенно взглядывал на меня, по своей привычке барабаня пальцами по столу, и вдруг сказал:

– А и глупа же ты, Варвара.

Я молчала.

– Ты, кажется, вообразила, что я тебя за Чагина замуж неволить собирался?

– Я этого не думала.

– Чего же ты обрадовалась, что он женится?

Я опять промолчала.

– Конечно, я бы минутки не задумался, благословил бы, но неволить бы не стал, да только ты напрасно беспокоилась: Чагин на тебе не женился бы.

– Я знаю.

– Так чего же ты?

– Отстаньте вы от меня, – вдруг крикнула я.

Отец пожал плечами и проворчал:

– Вас, девок, черт не разберет.

* * *

И вот все пошло по-старому, – нет, стало хуже. Едва мы оставались наедине, он начинал говорить мне самой о моей любви к нему и расспрашивал. Я отвечала односложно.

– Я вижу, Варвара Анисимовна, – говорил он, покачиваясь в качалке (мы тогда уже переехали на дачу). – Я вижу, что вы целый день ничего не делаете. Когда я отдыхаю, вы меня созерцаете, это понятно, но так как я большую часть дня занят, то вам приходится только мечтать обо мне. Вы, мечтая, можете хоть вышивать. Серьезно, начните какое-нибудь изящное рукоделие, вам мечтать будет удобнее.

– Не все ли вам равно.

– Вы, кажется, думаете, что мне все равно, любите вы меня или нет? Мне очень нравится, что вы так влюблены в меня – уверяю вас. Разве вы не видите, что я даже стараюсь нравиться вам.

– Зачем вам это? – спрашиваю я глухо.

– Ах, боже мой! – всякому человеку приятно быть господином. А вы все же займитесь вышиванием, Варвара Анисимовна, и первую свою работу подарите мне.

Сколько поколений женщин изливали в вышивках свою любовь, свои мечты! Сколько страстей зажглось и сгорело в этих стежках из шелка и шерсти… А эти картинки из бисера! Это мавзолеи подавленных страстей и несбывшихся желаний.

* * *

Он иногда в течение недели или двух работал с утра до вечера, и я его не видала почти, а если мы случайно сталкивались, он только здоровался и проходил мимо.

Я никогда не видала человека, который мог бы столько работать.

В половине июля работа его была окончена, и приехала Таиса приводить ее в порядок и переписывать под его руководством.

В первый раз я увидала ее, когда она, отворив калитку в сад, спросила меня:

– Здесь живет г-н Чагин?

Я указала ей, как пройти в верхний этаж, где он жил.

На Таисе было синее платье с белыми горошками и соломенная шляпа с синим бантом…

Зачем я впустила ее?

Зачем я впустила ее в мое сердце? До нее я не стыдилась себя, до нее я тупо отдавалась своим ощущениям, и не было у меня борьбы с самой собою.

* * *

Была страшная жара, и я, взяв работу – я действительно стала вышивать, – пошла в самый отдаленный угол сада под липы.

Там, между заглохшими кустами и высоким бурьяном, стоял стол и скамья.

Я часто сидела там, но на этот раз место было занято – Леонид и Таиса сидели на скамье. Я хотела уйти, но Леонид лениво сказал:

– Идите, идите, Варвара Анисимовна: мы отдыхаем, я сейчас послал за квасом, вы можете выпить стакан, а потом мы вас прогоним… Позвольте вас познакомить: это Тая, мой секретарь и друг моего детства.

Леонид был в полосатой легкой рубашке и широком поясе, он засучил рукава и расстегнул ворот, его слегка вьющиеся светлые волосы не были, как всегда, тщательно приглажены, а слегка растрепались и ниже упали на лоб.

Лицо у него было в эту минуту совсем юное и опять мне напомнило лицо Доры, но едва он заметил мой взгляд, лицо его сразу изменилось.

– Вот, Варвара Анисимовна, – заговорил он, откидываясь на спинку скамейки. – Эта молодая, т. е. только по виду молодая девица – Таичка у нас старая дева, – составляет полную вам противоположность. Вы избегаете всякой деятельности, а она напоминает мне тех существ, о которых рассказывает Фламмарион или Уэльс, уже не помню. Эти существа должны вечно вертеться, куда-то бегать, что-то проделывать, иначе они умирают. Так вот эта особа совершенно забывает за делами есть, пить, от этого худеет, забывает влюбиться – от этого у нее делается дурной характер, и я не знаю, спит ли она, – Тая, вы спите когда-нибудь?

– Сплю, – ответила она, складывая по порядку листы рукописи.

– А вы влюбитесь когда-нибудь?

– Может быть.

– Торопитесь, Тая, вам уже тридцать один год.

Я с удивлением взглянула на нее, она мне казалась девочкой. Свои большие русые волосы она заплетала в две толстые густые косы, платье у нее было не очень длинное, а ее личико с синими жилками на висках и подбородке казалось почти детским.

– Благодаря тому, что Тая не собралась еще влюбиться, – продолжал Леонид. – Она, представьте, любит всех. Я ей сказал, что это «сердечная проституция». Если любишь всех, значить, не любишь никого. Холодная любовь! Бр-р! Лучше не любить никого или любить одного, но уж как следует, чтобы для него изничтожить хоть сотню людей. Согласны вы со мной, Варвара Анисимовна?

Я молчала.

– Я вижу, со мной даже не хотят спорить. Это от жары. Давайте пить квас.

Лакей поставил на стол графин и стаканы.

У меня кружилась голова от его близости, он почти касался плечом моего плеча, слегка нагнувшись и протянув на стол свои красивые, чуть-чуть загоревшие руки.

Я видела его шею, часть щеки, темную бровь у виска и длинные ресницы.

– Как это обидно, что со мной не хотят спорить. Впрочем, он, этот вопрос о любви, так стар и исчерпан… Таиса любит всех, а Варвара Анисимовна меня одного. Не правда ли, меня одного? – вдруг прижался он ко мне.

Сначала я испугалась, но сейчас же все словно исчезло. Эта девушка стала чем-то призрачным, несуществующим, как тогда маляр на лестнице.

Но вот в эту минуту ее глаза расширились, стали темнее, и в них я увидала что-то мною забытое, что – я не знала, но сразу опомнилась, встала и твердо произнесла:

– Леонид Денисович, ваши шутки заходят слишком далеко.

Он пытливо взглянул на меня и, протягивая мне руку, заговорил быстро:

– Ради бога, не сердитесь, Варвара Анисимовна, я сегодня в настроении говорить и делать глупости, ну сядьте, сядьте, видите, я отодвинулся. Вот Тая гораздо добрее. Правда, Тая?

Он обнял девушку и поцеловал ее в щеку.

– Вы действительно сегодня глупы, Леонид, – сказала она спокойно.

* * *

И вот эта девушка усилила мою муку. Чем? А тем, что, глядя на нее, я думала: «И я могла бы быть такой» – она не была влюблена в него, она равнодушно смотрела на него, она была деятельна, она была живая – я мертвая, – а главное – то, что мне казалось, что она «я» моих снов… Дора всегда ее восторженно восхваляла.

«Это замечательная девушка, – говорила она. – Она много зарабатывает, сама себе во всем отказывает и помогает другим. В японскую войну она была сестрой милосердия, перевязывала больных под огнем и даже была ранена. Она страшно начитанна и образованна, совершенно энциклопедический словарь. Леонид без нее обойтись не может, никто другой ему не угождает, она поедет с нами в Париж осенью.

Подумайте – ведь она дочь нашего лакея. Мама очень любила ее мать. Она дала возможность Таисе получить образование и, умирая, поручила нам считать ее за сестру. Ca c'est trops fort[4], но мы oтносимся к ней как к родственнице».

* * *

Однажды он выразил желание идти с нами гулять и взял меня под руку.

На шоссе после недавнего дождя стояли лужи.

На мне были надеты белые чулки и белые туфли, я не обращала внимания на то, куда он вел меня, покорно шла, охваченная, подавленная его близостью.

Я смутно чувствовала, что все время попадаю в лужи и что ноги мои давно промокли.

Наконец он остановился и стал восхищаться окружающим видом, я покорно стояла там, где была, в вязкой грязи, и вдруг раздался возмущенный голос Таисы:

– Какая гадость!

Леонид быстро повернулся в ее сторону и насмешливо спросил:

– Вы это о чем, Тая?

Она не отвечала. Она смотрела на меня, щеки ее покраснели, и на глазах блистали слезы.

Через секунду она отвернулась и молча пошла вперед.

С этой минуты мне стало казаться, что Тая – моя совесть, мое собственное достоинство, подавленное чарами злого духа. Я ее избегала и боялась. Ее глаза причиняли мне почти физическую боль.

Кажется, он это заметил, потому что стал требовать, чтобы я сидела в его кабинете, пока он работает с Таисой.

Во время работы он забывал о моем присутствии, но в минуты отдыха он доставлял себе удовольствие мучить нас обеих.

При его издевательствах надо мной Таиса скорчивалась, как от боли.

Это продолжалось, слава богу, недолго.

На третий или четвертый день, вечером, собираясь в город, Таиса вошла ко мне в комнату.

Вошла такая маленькая, худенькая, в своем синем платье с белыми горошками.

– Варвара Анисимовна, – заговорила она. – Я пришла к вам с просьбой. Я девушка бедная, и занятия с Чагиным есть мой хлеб в данную минуту. Если бы вы были добры и согласились не присутствовать в те часы, когда Леонид Денисович отдыхает… а то мне придется отказаться от занятий и лишиться заработка.

Она говорила спокойно, глядя куда-то вверх, словно она говорила самые простые слова.

– Леонид Денисович всегда просит… – начала было я.

– А я вас прошу не приходить, конечно, если это возможно. Потому что мне не нравится служить игрушкой Леониду Денисовичу и изображать из себя какое-то орудие пытки для вас.

Я стояла, испытывая сложное чувство: мне хотелось броситься к ней и умолять ее спасти меня и в то же время хотелось задушить ее, эту мою совесть, которая пришла ко мне в виде маленькой синенькой фигурки.

Она смотрела на меня, а я отвернулась и указала ей рукой на дверь. Она и ушла.

* * *

Да, я была словно мертвая. Я никогда не стонала, не просила пощады… Только раз я не выдержала пытки и крикнула.

В конце августа Дора и Леонид собрались в Париж.

Перед отъездом он велел мне прийти к нему ночью в сад, и первые слова его были:

– Мне будет очень неприятно, Варвара Анисимовна, если вы меня разлюбите. Вы смотрите: сидите, вышивайте и думайте обо мне.

В Париж приезжать не думайте, это не в вашем стиле, Париж вам не идет, лучше подите в монастырь – фи, как это глупо: точно из Гамлета: «Ступай в монастырь, Офелия».

Нет в монастырь не ходите, а делайте, что вам нравится, только не смейте меня разлюбить.

– Как бы я этого хотела! – вырвалось у меня.

– А я не хочу… Смотрите, как по́шла и традиционна обстановка нашего свидания: душная ночь, луна, сад. И если бы мы с вами упали друг другу в объятия, вышло бы страшно шаблонно, но мне все же хочется, чтобы у вас остались хоть какие-нибудь воспоминания о нашем свидании. Я разрешаю вам целовать меня сколько хотите.

…И я целовала его. Целовала его руки и ноги, а он был холоден, спокоен и не возвратил мне ни одного поцелуя.

Я пережила в эту ночь что-то ужасное, похожее не то на экстаз, не то на отчаяние, и он оскорбил меня так, как еще не оскорблял.

Он встал со скамьи и, отстранив меня, сказал со спокойной насмешкой:

– Довольно, Варвара Анисимовна, вы делаетесь уже чересчур предприимчивой.

Я давно уже перестала чувствовать оскорбления, но тут я упала лицом в траву и застонала.

Он молча постоял надо мной несколько минут и вдруг заговорил:

– Как велик Пушкин! Всегда, на всякий случай жизни, есть у него страничка. Конечно, все в веках и поколениях меняется… Но ведь мы с вами разыграли Онегина и Татьяну в новом стиле, а в сущности вышло то же самое…

Как это скучно! Неужели, Варвара Анисимовна, когда вы выйдете замуж, я влюблюсь в вас?

И он засмеялся весело и наивно, словно ребенок, который радуется им придуманной сказке.

* * *

Он уехал. Мне стало легче, но жила я все же машинально.

Яд, которым я была отравлена, все действовал.

Я пробовала опиум, эфир, морфий – и ничто мне не помогало, даже хуже делалось.

Тогда я решилась…

Ага! Сама себе в этом не могу изливаться. Даже себе!

Ну и не надо.

Это паллиатив, но что же мне делать. Ho «это» было потом, много позже, уже после отъезда Алеши.

* * *

С Алешей мы познакомились давно, но редко виделись у общих знакомых, а тут его мать стала к нам ездить и приглашать нас к себе, как потом оказалось, она занимала деньги у отца.

Алеша стал бывать чаще и чаще.

Это единственный человек, которого я полюбила. Полюбила, как брата. Его нельзя не любить: все соединилось в нем – и доброта, и ум, и талант. И он мне казался таким прозрачным и чистым, а я такая темная и грязная, прилепилась к нему, я словно тихо теплилась в его присутствии. Вся моя душа рвалась ему навстречу, но говорить я не могла, злой дух приказывал мне молчать.

Брат, милый Алеша, будь счастлив, и да храни тебя судьба от злых духов.

«Четверг» m-lle Парду был в полном разгаре. На стульях, придвинутых к стенам, сидели дамы, – мужчины или стояли, или сидели прямо на полу.

Посреди комнаты толстый господин под музыку декламировал какие-то стихи.

Было сильно накурено и душно.

Ремин приоткрыл окно и уселся на подоконник около Доры, сидящей в кресле у этого окна.

Невысокие ширмочки и спины стоящих мужчин закрывали их.

– Я не особенно люблю бывать здесь, – говорила Дора, слегка наморщив свой носик. – Hо я очень люблю Мари Парду и хочу помочь ей. Они так нуждаются, и эти десять франков с посетителя составляют их главный доход.

– Не дурной доход! Здесь, я думаю, человек пятьдесят.

– Да, но не забудьте, что она заплатит танцовщицам франков двадцать пять, а освещение! Приходят, правда, со своим вином, но нужна посуда напрокат, а кофе она дает от себя…

Мари редкая женщина. Вы знаете, в России в нее был влюблен один богач и предлагал ей экипажи, бриллианты, дачу в Крыму – она отказалась и вот терпит нужду. Много ли бедных женщин способны на это? – воскликнула Дора.

– Это она вам сама рассказывала? – спросил Ремин, улыбаясь и смотря в оживленное личико Доры.

– Конечно! Она вполне откровенна со мной. Я считаю долгом материально поддержать такую удивительную женщину – она мой друг.

– У вас, я вижу, много друзей? – улыбнулся он.

Она подозрительно посмотрела на него.

– Вам, наверное, Лель наговорил что-нибудь? У него привычка поднимать меня на смех, – словно обиженный ребенок, заговорила она. – Конечно, иногда разочаровываешься в своих друзьях. Ах, люди так иногда неискренни и иногда прикидываются несчастными и бедными, а на самом деле… Я не доверяю людям ни в чем, ни в чем! Ни в дружбе, ни в любви. Я отошла от всего. Я пережила такую душевную драму! Когда-нибудь, когда мы с вами станем друзьями, я вам расскажу ее. Вы должны меня понять, потому что вы тоже пережили драму. Как вы должны были страдать!

Ремина передернуло. Он почувствовал сразу удар, который он всегда испытывал, но, взглянув в приподнятое личико Доры, он все словно забыл. Глаза ее были так наивно ласковы и выражали такую нежность, на этих глазах навернулись слезы, а очаровательный розовый ротик так мило раскрылся, что Ремин почувствовал умиление, ему захотелось погладить эту женщину по головке, как маленькую девочку, и утереть ее слезы.

Он взял ее руку, поднес к своим губам и тихонько сказал:

– Не говорите никогда об этом.

– Да, да! Ради бога, простите меня! Я такая неосторожная… я никогда… Да, да, конечно, ни слова.

Она наклонила голову – смущенная, прелестная и трогательная.

Он сидел, любуясь ею и продолжая держать ее руку, которую она не отнимала.

В этот момент между публикой произошло движение: на средину комнаты вышли две совершенно обнаженные женщины. Начался танец.

Под звуки танго женщины сплетались, расходились, принимали позы.

Эти позы делались все более нескромными, и в зале послышались восклицания и даже как будто ржание.

Два толстых немца, заслонив это зрелище от других своими широкими спинами, то подскакивали, то приседали, слегка повизгивая, напоминая привязанных на веревку псов.

Ремин посмотрел на Дору.

Она глядела куда-то вбок, будто стараясь не видеть, и лицо ее залилось краской.

– Вась это не шокирует? – спросил Ремин.

– За кого вы меня принимаете? – вдруг обиженно заговорила она. – Неужели вы считаете меня за какую-то отсталую буржуазку, которую может шокировать красота. Красота всегда величественна и прекрасна, где бы она ни проявлялась. – И Дора захлопала танцовщицам, которые, закончив свой номер, упали на ковер уже совершенно в порнографической позе.

Восклицания, подобные ржанию, усилились, покрываемые аплодисментами. Тамара ходила между группами гостей, громко восхищаясь и что-то шепча некоторым.

Подойдя к Доре, она тоже шепнула ей что-то, от чего ту слегка передернуло, но она сделала над собой усилие, растерянно улыбнулась и сказала:

– Да, да, я это понимаю.

К Ремину подошел высокий пожилой человек – эмигрант-писатель.

– Я сегодня сделал вывод, – сказал он со своей обычной невеселой усмешкой. – Что то, что здесь показывали, всякий может видеть когда угодно за два франка, но людей забавляет и привлекает именно то, что это делается на публике. Ну, положим, мужчин я понимаю еще, но вы, женщины, зачем платите за это десять франков, когда вы голых женщин в России, в торговых банях, за двугривенный сотню можете видеть.

– Э, земляк, – вмешалась Тамара. – Вы все еще в шестидесятых годах живете! Мы ушли, мы иначе смотрим!

И они заспорили.

Везде говорили громко. Распивали вино, что-то напевали, курили и почти никто не обращал внимания на негра в красном фраке, который выделывал замысловатые па под музыку кэк-уока.

От жары и табачного дыма было трудно дышать, а в открытое окно веяло сыростью и свежим воздухом, там виднелись верхние этажи домов, снизу освещенные электрическими фонарями, и клочок темно-бархатного неба, усеянного звездами.

– Не пора ли домой? – ласково спросил Ремин, посмотрев в слегка побледневшее лицо Доры.

– Да, да! – быстро поднялась она и торопливо стала натягивать длинные шведские перчатки.

* * *

Дора пожелала пройтись пешком.

Настроение Ремина делалось все веселее и веселее.

Он говорил, шутил и даже слегка злословил насчет «четвергов» m-lle Парду.

Ему захотелось смеяться, школьничать.

Дойдя до площади de la Concorde, он весело сказал:

– Как хорошо.

Она остановилась и, посмотрев кругом, спросила:

– Вам нравится? Но это не старина, это все новое…

– А не все ли равно? Мне сегодня так хорошо, так весело, я чувствую себя юным, гимназистом каким-то, хочется бежать… Побежим, Дарья Денисовна! Смотрите, какой широкий и гладкий тротуар, кажется он сам полетит нам под ноги.

Он схватил ее за руку, и она сделала шаг, чтобы бежать, но сейчас же опомнилась и обидчиво сказала:

– Что за странная идея? Что с вами?

– Разве, Дарья Денисовна, у вас не бывает минут беспричинной радости, когда кругом все кажется прекрасным? Эта площадь сейчас – самая лучшая площадь в мире. Величественно, просторно, нарядно… Террасы Тюильри внушительно темнеют, фонари так красиво разбежались по площади! Это самое лучшее место, в самом лучшем городе, а вы милая, прелестная Дарья Денисовна! Отчего же мне не радоваться? Если моя радость выражается немного бурно, так это потому, что я давно не радовался.

– Как это странно, я думала, судя по вашей картине, что вы разочарованный и меланхолик и… – сказала она, словно обиженная.

– И вы во мне разочаровались? – спросил он смеясь.

– Ах, какие глупости! Не все ли вам равно… Но мне кажется, что если художник… ну, весел, доволен, он неглубокий человек и не может написать хорошей картины.

– А я как раз, идя с вами, думал, что хорошо бы написать картину, веселую, радостную, где все смеется в свете солнца, а среди картины написать вас… И посвятить эту картину вам. Вы позволите?

– Конечно, – сказала она, недоверчиво посмотрев на Ремина, и, помолчав, прибавила:

– Я совсем не умею веселиться.

Он засмеялся.

– Вы смеетесь надо мной! – И она вырвала у него руку.

– Дарья Денисовна! Я смеюсь, но смеюсь радостно, как дикарь, который видит перед собой прелестную райскую птичку.

Она сердито дернула плечиком и пошла вперед.

– Ну за что вы на меня рассердились – спрашивал он, но она молчала и ускоряла шаги.

Когда они остановились перед решеткой дома, она повернулась к нему и сердито сказала:

– Что за странный тон, которым вы говорите со мной? Точно я девчонка какая-то.

– Простите меня, вы сказали, что веселые люди – неглубоки, но я не верю этому, что же мне делать, когда, сам не знаю почему, в вашем присутствии меня охватывает радость, глубокая радость… Ну не сердитесь и скажите мне доброе слово на прощанье.

Он смотрел на нее веселыми, влюбленными глазами, умоляюще сложив руки.

– Какой вы странный, – произнесла она нерешительно. – Меня сердит, что вы меня как-то заставляете говорить глупости… Я не хочу говорить с вами, – вдруг опять обиделась она и решительно позвонила у решетки.

– Ну что же мне бедному теперь делать? – с комическим отчаянием воскликнул он. – Вы были моим добрым духом, навеяли мне радость и веселье, а теперь повергаете меня, как говорится, в бездну отчаяния. Хорошо – я стану на колени здесь, на тротуаре, и пусть потомки найдут мой скелет, вросший в асфальт!

И Ремин опустился на тротуар.

– Фу, глупый! – не удержалась она от улыбки. – Перестаньте, вон agent смотрит на вас… Ну идите вы, ради бога, мне идут отворять.

– А доброе-то слово? – спросил он.

– Ну приходите завтра вечером, – засмеялась она и скрылась за отворившейся решеткой.

Он вскочил на ноги и смотрел, как она легкими шагами почти перебежала площадку, усыпанную желтыми листьями, и мелькнула своим красным манто под фонарем подъезда. На ступенях она остановилась и махнула ему рукой.

Он постоял немного и пошел.

Радость не ослабевала, ему захотелось шума, толпы, пожалуй, вина, он остановил проезжавшее такси и велел ехать на Пляс-Пигаль, решив, что все равно не заснет и что лучше посидеть где-нибудь в ночном кафе.

* * *

Хотя вывески ночных ресторанов блестели, площадь была пустынна, редкие прохожие пересекали ее или скользили, словно тени, вдоль стен домов.

Ремин велел шоферу остановиться у первого освещенного подъезда.

В маленьком вестибюле он отдал свое пальто красному шассеру и по узенькой, устланной потертым ковром лестнице поднялся на антресоли.

Там, в довольно большом, ярко освещенном зале, под звуки румынского оркестра, состоящего из трех человек, танцевало несколько пар: две женщины, скромно одетые в костюмы тальер, со шляпами на головах, две девицы – одна в испанском костюме, другая в костюме мальчика, затем высокий черный господин в пиджаке и худенькая дама в вечернем туалете. Эта последняя пара очевидно не принадлежала к персоналу кафе и попала в него из театра или из гостей и танцевала в свое удовольствие.

Ремин только что уселся у столика и велел подать себе кофе с коньяком, как услыхал зычный голос Тамары.

– Эй, земляк!

Он обернулся. Тамара сидела за столом, сдвинув на затылок свою серую шляпу.

На столе стояла в холодильнике бутылка вина. Тамара, очевидно, угощала компанию из трех дам, сидящих с нею.

Одна из этих дам была худощавая пожилая женщина, одетая в черное платье с черным кружевным шарфом на голове, с длинным желтым лицом злой монахини, две другие были молоденькие девушки, очевидно тоже из состава кафе, в фантастических костюмах и сильно накрашенные.

Ремин приподнял шляпу и отдал поклон, думая этим ограничиться, но Тамара взяла свою палку и перчатки и, пожав руки дамам, подошла к Ремину.

– Надоели они мне, землячок. Выпьем лучше с вами. Garçon, une fine![5]

– Я никак не ожидал встретить вас здесь, разве вечер у m-llе Парду уже кончился?

– Ушла я оттуда, – заговорила она насмешливо. – Земляки надоели. Пришла сюда – французы претят. Видели вы эту треску сушеную, с которой я сидела, вот типик-то. Она мужа отравила – оправдали за недостатком улик. Работает, как собака, живет в конуре, жрет два раза в неделю, накопит денег – и сразу ухлопает на кутеж.

– А две другие?

– А эти… Эти объяснений не требуют. Им все равно – кто ни угостит. Эх, надоели они мне все.

Garçon une fine, encore![6] Скучно жить на свете! Что это вы, миляга, на меня так смотрите? Сама знаю, что выпила лишнее, но не всегда у меня vin triste[7] бывает. Я сегодня родину вспомнила, и так я ее люблю проклятую, что, кажется, не выдержу и уеду! – Стукнула она кулаком по столу. – Слушайте, пойдем пошляться!

– Куда? – спросил Ремин с удивлением.

– Пойдем, родной, я вас по специальным кафе поведу.

– Тамара Ивановна, право, не хочется.

– Ну, землячок, Алешенька, уважь! Не могу я на месте сидеть, – заговорила она жалобно. – Можешь ты понять, что бывают минуты, когда… Вот я сейчас пойду и с Pont des Art в Сену… A почему именно с этого моста? А потому… Ну уважь меня, глупую бабу.

Ремин улыбнулся.

– Ну пойдемте, – сказал он.

– Вот молодец! Garçon, addition![8]

Просмотрев счет, она недовольно буркнула:

– Уж успели еще фрукты сожрать.

Они расплатились и вышли.

– Ну начнем наше tournе́e du Grand Duc[9], жаль, что теперь в наш Haneton поздно, разве две-три завсегдатайки в карты дуются – старье. Идем сюда!

И она решительно повернула в одну из улиц.

* * *

Это кафе, помещавшееся в нижнем этаже, очень мало чем отличалось от первого, было только много цветов на стойке буфета и по углам, что придавало низкой зале более уютный вид.

Такой же румынский оркестр и танцующие пары.

Тамара стала объяснять Ремину, в чем заключаются особенности этого кафе, и прибавила:

– Отсюда мы пойдем на Butte в Lapin agile, послушаем старинные романсы, потом в Halle к Pére Tranquille.

– Тамара Ивановна, да я уж теперь спать хочу, – запротестовал Ремин.

– Ну, голубчик, ну пойдемте, я сама не знаю, почему мне с вами так легко, будто вы добрый дух какой! Ремин, вы знаете, отчего я сегодня пьяна?

– Полноте, Тамара Ивановна…

– Да, да, я пьяна, и это не первый раз, что я вином стараюсь заглушить… У меня горе. Самое ужасное горе, когда начинаешь чувствовать против своих убеждений, когда приходится, отстаивая свои принципы, лгать себе и другим. Легко ли это?

– Конечно нелегко.

– Если бы я была суеверна, – продолжала она, облокачиваясь на стол, – я бы подумала, что злой дух овладел мною, и пусть бы овладел глупый, простой русский черт. Я, земляк, люблю русского черта. Он захудалый, несчастный черт. Вечно он впросак попадает, всегда он посрамлен, и первый попавшийся мужичонка его надует. Люблю я милого, безвредного русского черта. Ему бы, как земляку, обрадовалась, мы бы поладили. Ну… ну пусть немецкий черт, интеллигентный, ученый Herr Мефистофель, и тот ничего, с ним можно спорить, ругаться, в мирной беседе философию разводить, сказать: «Мне скучно, бес». Даже на Лермонтовского демона согласна! Ведь это разочарованный поручик тридцатых годов в маскарадном костюме… Так ведь такой не удивит! Я его скорей моими страстями удивлю, он, пожалуй, как школьник, рот разинет.

Нет, мною овладел черт самый страшный… тот, дьявол… Знаете ли вы Ремин дьявола Средних веков? – Придвинулась она к Ремину.

Лицо ее побледнело, и углы губ болезненно опустились.

– Знаете вы его? Того, который чистую девушку заставляет летать на шабаш, набожного художника украшать фронтон церкви адскими чудовищами, того, который является в пурпуре и в золоте, в блеске. Люцифер! Иногда отвратительный козел, иногда прекрасный юноша, тот, что создал кошмар инкуб и суккуб, кто царствует плотью, кто эту плоть обратил в царя нашей души и правит страшную кровавую мистерию.

– Вы, Тамара Ивановна, говорите о дьяволе так, будто сами в него верите, – улыбнулся Ремин.

– Не могу, не хочу верить, но когда вам этой чертовщиной три месяца голову набивают… когда… Не хочу верить, а сама вот оглядываюсь и думаю, а вот за эти слова вот…

Тамара вдруг поднялась, бледная как полотно, с широко раскрытыми глазами. Ремин в испуге тоже вскочил.

– Тамара Ивановна, что с вами?

– Ничего, ничего, – забормотала она, опять опускаясь на стул. – Garçon, un siffon[10], – приказала она слегка дрожащим голосом.

– Что с вами? – повторил свой вопрос встревоженный Ремин.

– Ничего, просто выпила лишнее, – ворчливо сказала она, сдергивая с головы шляпу и вытирая надушенным платком вспотевший лоб.

– Не выйти ли нам на воздух?

– Э, пустяки. Хмель от содовой сейчас пройдет. Эге! Посмотрите-ка, Ленька Чагин! Чего его сюда принесло? Добродетель ночью по Монмартру шатается.

Ремин быстро оглянулся, и его глаза встретились с насмешливыми глазами Чагина.

– Вот так неожиданная встреча! Алексей Петрович и Тамара Ивановна – странная комбинация, – улыбнулся он, здороваясь и подсаживаясь к столу.

– Чего же тут странного? Захотели и пришли. Мы люди не добродетельные, и если сидим ночью в кабаке, так ничего удивительного нет, и не будет ничего удивительного, если в худшем месте найдемся, а вот как вы-то здесь оказались? – насмешливо спросила Тамара, откидываясь на спинку стула и закладывая пальцы в проймы жилета.

– Ах, как бы мне хотелось подняться в вашем мнении и сказать, что я кучу́, но должен сознаться, что возвращаюсь от профессора Лекомба, который живет, как вам известно, здесь поблизости, и я зашел сюда съесть сэндвич и выпить чаю, так как Дора уже вернулась от Парду и спит.

– Да, я проводил Дарью Денисовну домой часа полтора тому назад, – сказал Ремин, и счастливое ощущение опять охватило его при воспоминании о Доре, и он с нежностью посмотрел на лицо Леонида, напомнившее ему очаровательное личико.

– Спасибо. Меня немножко мучила совесть, что я отказал Доре сопровождать ее, она так хотела, чтобы я ехал с ней. Но я не терплю этих сборищ m-lle Парду, – сказал он с брезгливой улыбкой.

– Шокируется ваша добродетель, – расхохоталась Тамара злым смехом.

– Представьте, да, – уронил Чагин. – Я не люблю суррогатов, а это суррогат веселого дома. Если бы мне захотелось подобной компании, я пойду в такое место, где уж совсем не надо стесняться, а при сестре и при дамах из общества я на это не решусь. Если им не стыдно, так мне неловко.

Тамара качалась на стуле и, кривя губы, сказала:

– О, добродетель!

– Я, конечно, принимаю название добродетели не за похвалу, так как в вашем лексиконе добродетельный – значит глупый, неразвитой, отсталый.

– Или лицемер! – выпалила Тамара.

Леонид посмотрел на нее и заговорил спокойно:

– Мне сейчас вспомнился один анекдот, который мне рассказывал мой зять Степан Лазовский. В городишке, где стоял их полк, был клуб. Этот клуб ежедневно посещала одна дама, по имени Поликсена Варваровна Струнка. Ежедневно она играла в карты, тогда как дамам разрешался вход в клуб только по четвергам и воскресеньям. Пробовали заставить г-жу Струнку подчиниться этому правилу, но напрасно.

«Ну какая я дама, – говорила она, – я сама имением управляю и сигары курю».

В провинции за картами очень бранятся, и Струнка потребовала, чтобы ругань была воспрещена. Мужчины возмутились и объявили, что не желают лишать себя свободы слова в те дни, когда не бывает дам, а если Струнке это не нравится, пусть ходит в дамские дни или убирается.

Гордая дама не убиралась, и старшины клуба вынесли такой вердикт:

«Г-жу Струнку считать дамой по четвергам и воскресеньям, а в остальные – мужчиной».

– Что вы, Чагин, хотели сказать вашим анекдотом? – слегка побледнев, спросила Тамара.

– То, что я никак не могу понять, по каким дням мне считать вас дамой. Женщина может быть и резкой, и бестактной в отношении мужчины – он будет терпеть, но мужчина очень рискует, позволяя себе это. Что я прощу женщине, того не прошу мужчине.

Леонид говорил совершенно спокойно, с интересом вглядываясь в Тамару.

Тамара поминутно менялась в лице, и в эту минуту Ремину она показалась другой. Может быть, тоже русской бабой, в то время, когда она скачет на хлыстовском раденье, – это не противоречило первому облику и характеру: и то и другое в русской душе мирно уживается бок о бок.

Тамара сделала над собой усилие, отвела глаза от лица Леонида и заговорила глухо, но довольно спокойно:

– Раз навсегда, Чагин, знайте, что я никогда не играю мужчины. Я ненавижу и презираю мужчин!

Я женщина, и считаю, что женщина только тогда будет счастливой и свободной, когда мужчина перестает существовать для нее.

Не физическая слабость, не социальные условия делают женщину рабой, а ее страсть к вам, мужчинам.

Та страсть, что влечет мужчину к женщине, страсть покорить и уничтожить – не страшна, страшна женская страсть, – покоряться и уничтожаться – отдавать себя в рабство. Есть и мужчины с женскими свойствами, и ими владеют женщины, лишенные этого проклятия!

– Вы очень бестолково говорите, Тамара Ивановна, – сказал Чагин, но Тамара, не слушая его, продолжала:

– Я не жалею женщину, когда ее бьет мужчина, я не жалею женщину-рабу, так ей и надо! Пусть терпит за свою собачью привязанность. Новую женщину вы не удержите! Она выкинет вас, как ненужный балласт!

– И наступит царство амазонок?

– Наступит царство равных.

– Откроются дома терпимости для женщин? – спросил Чагин. Его лицо теперь было совершенно просто и даже наивно, и выражало искренний интерес наблюдателя.

Тамара слегка запнулась, но потом с азартом крикнула:

– Да! И это будет лучше! Не будет женщина держаться за случайно посланного ей судьбою мужчину, но это будет «пока».

Пока, говорю я вам, она не выкинет совершенно мужчину из своего обихода.

– Тамара Ивановна, должен же я вам задать тот обыкновенный вопрос, который задается в этом случае: «А продолжение рода человеческого?» Или вы мне ответите, как герой «Крейцеровой сонаты», – а пускай его прекратится?

– Нет! Читали вы об искусственном разведении собак и лошадей? Ну вот, – пусть каждая женщина родит по одному ребенку – это будет повинность.

– Девочек будут оставлять, а мальчиков топить?

Тамара вспыхнула:

– Чагин, я не желаю слушать глупостей!

– Да нет, нет, – совсем по-детски искренно сказал Чагин. – Право, я не смеюсь, мне интересно ваше мнение.

Ремин посмотрел на Леонида, думая заметить насмешку на его лице, но никакой насмешки не заметил, лицо его более, чем когда-нибудь, напоминало лицо Доры.

– Топить никого не будут. Все со временем будет как следует. Прощайте, поздно. – И она хотела встать.

– Погодите, погодите, – торопливо схватил ее за рукав Леонид, – а что делать при этом строе нам, мужчинам?

– А черт с вами – справляйтесь, как хотите, или идите к нам в рабы! – сказала Тамара, смотря в сторону. – Поздно, я иду домой.

– А как же наше tournee du Grand Duc? – спросил Ремин.

– Идите одни, если есть охота, я спать хочу! Заходите, Ремин.

– Тамара Ивановна меня не приглашает, – удерживая ее руку, сказал Леонид, – а между тем нам много нужно поговорить, помните наш неоконченный последний разговор на мосту? Я вам принесу еще книгу.

– Не буду я больше читать этой дряни, – поспешно выдернула она руку.

– Испугались?

– Глупости! Еще что! Просто времени нет эту ерунду читать, – буркнула она, направляясь к двери.

* * *

Леонид, улыбаясь, посмотрел ей вслед и потом, снова принимаясь за свой чай с сэндвичем, заговорил с досадой:

– Боже мой, как я сегодня глупо провел день! Я рано встаю, беру холодную ванну и сажусь за работу до завтрака, после завтрака делаю небольшую прогулку и работаю до обеда, а сегодня поутру меня оторвали от работы дела́, а после завтрака Дора потащила с визитами, обедали гости, после обеда я сам пошел в гости и вот теперь уже час ночи, а я сижу в кафе, значит, завтра просплю, так как ложусь всегда не позже одиннадцати. Я страшно броню Дору за потерянный день, а никогда не могу отказать ей.

– Вы, кажется, очень дружны с вашей сестрою?

– О, конечно. Это такое милое существо. Я имею все преимущества жизни женатого человека и полную свободу холостяка. Только совместная жизнь с сестрой и может дать это. Я очень люблю Дору, и больше всего за то, что она меня любит. Вам кажется это эгоизмом? Но скажите, разве не приятно быть любимым… Мне бы хотелось быть для какого-нибудь человека всем! Мне бы хотелось, чтобы меня любили так, чтобы исчезли все остальные привязанности. Конечно, всякий или почти всякий человек может найти такую женщину, но я такой любви не хочу: чувственная любовь – дешевая любовь, хотя, может быть, и самая сильная. Значит, любовницы мне не надо. Сестра меня обожает, но найдется мужчина, в которого она влюбится, и все ушло. Нет, я бы хотел, чтобы меня любили, как иногда фанатические подданные любят своего короля! Вот это настоящая любовь – идти в изгнание за изгнанным королем. Бросить жену, детей, родину и идти! Идти за таким королем, который не заслуживал этой преданности, а напротив – был жесток и немилостив. Вот если бы я был таким королем, я бы полюбил этого подданного. А женская любовь! Что она стоит? Самая сильная, самая страстная – грош ей цена.

– А мало ли женщин жертвуют всем для любимого человека, не будучи никогда его любовницей, – заметил Ремин.

– Ах, оставьте, это патологические случаи, это утонченное сладострастие! Или она не теряет надежды стать его… Однако пора домой – страшно поздно! Приходите к нам, да поскорей, – улыбаясь, пожал Леонид руку Ремина.

– Дарья Денисовна пригласила меня завтра вечером.

– Ну, вот и отлично, я непременно буду дома.

* * *

На столе, на темной плюшевой скатерти, между старинным ларцом, вазой с цветами и несколькими альбомами грудой лежали крошечные книжечки, где каждая страница состояла из пестрого лоскуточка материи – это были образцы, присланные Доре поставщиком.

Маленькие изящные ручки нетерпеливо перебирали эти книжечки.

Она перелистывала их, прикладывала один образчик к другому, подносила к лампе.

Ее брови были нахмурены, и лицо выражало озабоченность.

– Лель! – наконец жалобно протянула она. – Не могу решиться, помоги мне.

На диване, куда не достигал свет от лампы, послышался шорох, и сонный голос Леонида так же жалобно протянул:

– Избавь меня от этого, неужели не довольно, что я согласился идти на этот костюмированный бал! Я еду с одним условием, что меня оденут и повезут.

– Ах, ну что же я буду делать, дай хоть совет.

– Совет? К тебе сегодня придет Ремин, он художник – ну и попроси его выбрать себе костюм.

Несколько пестрых книжечек упали со стола, Дора нагнулась их поднять. От этого усилия ее щеки залились румянцем.

– Да… пожалуй, – сказала она перебирая образчики.

– Мне очень нравится Ремин, – послышался сонный голос с дивана.

– Да, ничего… он милый.

– Что это ты так равнодушно говоришь о нем?

Голос еще был сонный, но уже немного насмешливый.

– А почему мне не говорить о нем равнодушно? – спросила она обиженным голосом.

– А потому, что ты все время так восхищалась, так кричала о нем.

– Я очень ценю его талант… но почему я должна восхищаться им самим?

– Он очень красив.

– Не нахожу, – пристально рассматривая пестрые лоскуточки, отвечала она.

– Неужели? Он высок, строен, у него красивые глаза, красивый рот, ему бы сбрить бороду… Я люблю серые глаза у смуглых брюнетов. Мне нравятся его брови, приподнятые у висков, как и углы глаз… А когда он снимает пенсне, у него глаза делаются рассеянно-наивными, это удивительно идет к нему. У него в лице какая-то милая смесь мужества и ребячества, утонченности и здоровой простоты… Может быть, эта простота тебе и не нравится?

– Ах, я не имела времени так подробно его рассматривать, и потом, он наверное неглубокий человек.

– Почему ты это заключаешь?

– А потому, что на него совершенно не подействовала та ужасная драма, которая произошла в его семье. Я нечаянно заговорила об этом и сама испугалась, что дотронулась до такой ужасной раны, а он… он мне предложил пробежаться по площади Согласия, – с негодованием воскликнула Дора.

С дивана послышался смех.

– Ах, как это славно! Неужели ты не побежала?

– Какие глупости!

– Вот эта экспансивность детская, милая – очаровательна в нем. На этого человека можно положиться, я уверен, что он понимает и дружбу, и любовь, и понимает серьезно. Счастливая эта Варвара Трапезонова!

– Что?! Почему? – вдруг сделала она резкое движение.

Книжечки, которые она машинально складывала пирамидкой, разлетелись по столу.

– Потому, что он в нее влюблен.

– Откуда ты знаешь?

– Я упомянул о ней при нем, он смутился и покраснел. Это было так мило, что мне захотелось поцеловать его… А это была бы хорошая пара – вот поспособствуй этому браку, ты так любишь устраивать свадьбы… Они оба, верно, по робости не решаются высказаться.

Она молчала, пристально рассматривая на свет образчик.

– А, может быть, и рарá Трапезонов мешает? – опять сказал он.

– Ах боже мой, какое же мне дело!

– Варвара твоя подруга.

– Какая она мне подруга? Это холодная, деревянная девушка! У нее нет никаких чувств, и я поздравляю Ремина с выбором!

– Знаешь, я не допускаю, чтобы какая-нибудь женщина могла устоять перед Реминым, если бы он полюбил ее. Просто он робок, заставь его сделать первый шаг.

– Это не мое дело, меня это не интересует. Ах, уже половина седьмого, я велю подавать обедать.

Она встала и быстро вышла из комнаты, забыв запереть дверь.

От движения воздуха под лампой, словно умирающие мотыльки, слабо трепетали пестрые лоскуточки.

Леонид Чагин встал, подошел к столу и, посмотря на них несколько времени, вдруг тихо произнес:

– Тоже шевелятся. – И с улыбкой смешал их своей тонкой, нежной рукой.

* * *

– Я страшно люблю костюмированные балы, не маскарады, где под масками люди мистифицируют один другого, а именно костюмированные балы. Люди те же, вы их знаете, но с костюмом что-то вдруг изменилось в них, проявляются черты характера, которых раньше не было заметно.

Ремин говорил оживленно.

– Я люблю костюмы, мне кажется, что костюм может придавать человеку свои характерные черты. Один мой товарищ, очень скромный и вялый юноша, оделся мушкетером, и вдруг его движения, даже голос как-то изменились. Человек всегда актер в душе.

– Нет, – сказал Чагин, – я думаю, это сложнее, гораздо сложнее. Мне кажется, что у человека не один, а десять характеров. Соединяясь в один облик, который мы видим, эти характеры мешают друг другу проявиться в полной мере. Читали вы забавный рассказ Стивенсона «Доктор Джекил»? Вот там человек отделяет свое дурное начало в другого человека.

Это сложнее, гораздо сложнее, – провел он рукою по лбу. – Доктор Джекил был человек не сложный: у него было только два характера, а более сложный распался бы на десять, на сто частей, и по свету под влиянием волшебного разделяющего эликсира гуляло бы сто цельных примитивных людей, иногда ни в чем не похожих друг на друга. От этого борьба с самим собою, от этого противоречия, несоответствующие поступки.

Леонид говорил лениво.

Лицо его было освещено светом камина, только одно лицо, над спинкой кушетки, на которой он лежал, сложив руки под подбородком, а над ним, на стене, так же выделялось из тени лицо шевалье де Монгрюса с такой же скользящей улыбкой и длинным взглядом светлых глаз.

Ремин, ходивший по комнате, вдруг остановившись у камина, сказал:

– Дарья Денисовна, я нашел костюм для вашего брата. Вот! – указал он на портрет.

– Нет, нет, не надо! – воскликнула она поспешно, спуская свои ножки с дивана.

– Почему?

– Не знаю… Этот шевалье был такой негодяй… и потом его убили…

– Ты, кажется, боишься, Додо, что у меня есть скрытый характер негодяя и что он проявится? – расхохотался Леонид.

– Какие глупости!

– Решено, Алексей Петрович, одевайте меня Монгрюсом, а Додо его женой.

– Ты с ума сошел! Мне, блондинке, одеться в оранжевый атлас! – возмутилась Дора.

– Нет, нет, Дарье Денисовне пудреный парик и панье в зелено-желтых мушках, – весело воскликнул Ремин. – Я завтра нарисую картинку. Пастушку из Трианона. Невинная бержерка с черной бархоткой и розами, коротенькая юбочка – у вас очаровательные ножки, Дарья Денисовна.

– Но… но это будет банально, – слегка покраснела Дора.

– На всякой другой, но не на вас, – с увлечением перебил он. – Мушку на щеке в виде сердца, мушку на подбородке в виде бабочки. Я завтра нарисую вам костюм.

– Но я сговаривалась с баронетом одеться «ковбойкой», чтобы танцевать…

– Какой ужас! Ну какая вы мексиканка?

– Я надену черный парик.

– Ради бога, не делайте этого! Послушайтесь меня, – умоляюще заговорил Ремин. – Если бы вы знали, как мой костюм пойдет к вам! Вы знаете, что я его придумал для вас еще там, в Версале, я мечтал увидеть вас в этом костюме, это сама судьба!

Сказав это, он немного смутился.

– Ну, хорошо, я доверяю вашему вкусу.

Она поднялась с дивана, слегка растерянная, и щеки ее залил румянец.

– А кто же будет m-me Монгрюс? Я не хочу без m-me Монгрюс! – сказал Леонид, – Надо попросить m-me Вурм.

– Она тоже блондинка, – сказала Дора.

– Мы наденем ей черный парик!

– Но она будет в нем ужасна!

– Ничего, сойдет. Ах, вот кто бы был хорош в костюме этой эпохи – Варвара Трапезонова! – наивным тоном произнес он.

* * *

Это имя, сказанное как бы невзначай, как будто что-то изменило в атмосфере комнаты.

Дора быстро отошла от стола к окну и стояла там, чуть-чуть белея своим голубым капотом в сумерках комнаты.

Ремин остался неподвижно стоять у камина, частью освещенный красным пламенем, частью совершенно черный, словно существовала одна половина Ремина, материализованная каким-то медиумом, а другая половина витала где-то во мраке.

Что думала и чувствовала та другая половина, или она пока не думала, не чувствовала, не жила, и вся жизнь сосредоточилась в этой, освещенной багровым пламенем камина? На полулице было выражение печали и легкой боли.

Один Леонид остался в той же позе, с руками, сложенными под подбородком, и та же легкая улыбка скользила по его губам.

И так же за его спиной улыбался шевалье де Монгрюс.

* * *

– Madame, est servie![11]

Лакей в полосатом жилете прерывает эти чары.

Былая, неясная фигура опять та же Дора, правда, немного надутая, немного недовольная.

Половина Ремина возвращается к нему, и он, улыбаясь, подает руку хозяйке, Леонид, поднимаясь с кушетки, весело и наивно говорит:

– А вам мы с Дорой придумаем костюм, и вы должны повиноваться нам.

* * *

Дора, против обыкновения была, не в духе и сидела, облокотившись на стол и следя за струйкой пара над самоваром.

Ее бледно-голубое полуплатье, полукапот, обшитое горностаем, бледнило ее розовое лицо.

Ремин, разговаривая с Чагиным, взглядывал на нее, удивленный ее молчанием.

В эту минуту она имела вид огорченного ребенка, и ему хотелось шутливо взять ее за руки и спрашивать:

– Кто обидел мою девочку? У-у, гадкий! Побьем его!

«Почему она мне всегда кажется ребенком? Ведь она на год старше своего брата. Да что с ней сегодня? Кто ее обидел? Серьезно, мне хочется побить этого человека», – думал Ремин.

– Додо, а я придумал костюм для Алексея Петровича: он оденется флорентийцем эпохи Возрождения, – говорил между тем Леонид.

– M-м, да, это красиво, – сказала Дора, продолжая смотреть неопределенно, но теперь она смотрела на стену, словно ее очень интересовал рисунок гобелена, представляющий смерть Гиацинта, рыдающего над ним Аполлона, бегущих в отчаянии нимф, летящих голубей, тушащих факелы амуров, одним словом, весь жеманный хаос гобеленовых рисунков того времени.

– Это невозможно – у меня борода, – сказал Ремин.

– Бороду можно сбрить.

– Для вечера? А потом ходить в ужасном виде, пока она отрастет.

– Зачем? У вас такой красивый рот, и вам совсем не идет борода. Это такой глупый обычай – отпускать бороды, это доказывает ну как это выразить?.. Ну, бесцветность эпохи. Ренессанс брился, римская империя тоже… Постойте, постойте, я заврался, вы можете сказать: а Греция, а… я беру все мои слова назад, кроме того, что вам не идет борода, у вас профиль римской медали. Вот мы сейчас говорили, что костюм изменяет человека, перемена лица наверное сделает еще больше.

Милый Алексей Петрович, ну обрейтесь. Неужели вам самим не интересно посмотреть, какая скрытая черта вашего характера проявится при этом?

Чагин говорил так умоляюще, словно от этого зависело что-то важное, в то же время он говорил почти повелительно.

– Хорошо, – сказал Ремин.

И вдруг ему стало легко и приятно, захотелось исполнить эту просьбу Леонида – эту пустую просьбу, его даже удивило выражение как будто торжества, промелькнувшее на лице Чагина, который, поднявшись из-за стола, сказал:

– Вы меня извините: мне надо еще немного поработать, вы не уходите, побеседуйте с Додо.

* * *

Когда Чагин вышел, унося с собой свою чашку с чаем, Дора заговорила недовольным тоном:

– С этими костюмами такая возня, мне даже уже не хочется ехать на этот бал. Все это такая пустота – все эти так называемые развлечения. Мне все надоело – все!

Она нервно толкнула от себя тарелку с тортом.

– Отчего? Да кто вас обидел? – шутливо спросил он.

– Никто! Что за странный вопрос? Я просто разочаровалась в людях! Они все так поверхностны, так неглубоки, что не стоит им отдавать ни дружбы, ни привязанности, ни симпатии!

– Не пугайте вы меня, ради бога! – шутливо сказал он – а я, как нарочно, хочу начать полными горстями раздавать свою дружбу и любовь. Меня просто пугает, что я до сих пор еще не любил! Как хорошо быть влюбленным!

– Будто уж вы никогда не любили? – сказала она, глядя на другой гобелен, где в том же жеманном хаосе ложноклассических фигур изображался Актеон, преследуемый Дианой.

– Представьте себе, не был!

– А Варя Трапезонова?

Он вздрогнул.

Это имя странно отозвалось, это воспоминание было тяжело и неприятно.

– Кто же вам сказал, что я был влюблен в Варвару Анисимовну? Между нами не было ничего похожего даже на флирт.

– Не было?.. Но Лель говорил… – начала она, растерянно посмотрев на него.

– Я не знаю, почему Леониду Денисовичу пришло это в голову? Впрочем, я понимаю, – сказал он решительно, – я один раз, говоря с ним о Варваре Анисимовне, смутился. Но смутился я по другой причине. Мне очень тяжелы воспоминания о ней. Если хотите, я мог бы ее полюбить, но в ее присутствии меня давила какая-то тяжесть, какая-то неразгаданная загадка, словно я стоял на покрытой снегом вершине и хотел узнать, что погребено там, в этом глетчере.

– Да там ничего нет! – воскликнула Дора. – Я слишком хорошо знаю Варю. Это именно ледяная… но не вершина, а плоскость. Это пустышка, благоразумная и спокойная.

– Может быть, может быть… Мне не хочется думать о ней. Смешно… Но эти воспоминания меня угнетают, словно какие-то злые духи… Как раз обратное впечатление я чувствую вблизи вас! Простите, что я так откровенен, Дарья Денисовна! Но уверяю вас, мне так весело и радостно в вашем присутствии, что мне хочется думать о вас… Я теперь пишу картину. Ту, что посвящается вам.

Это будет хорошая картина… Неужели вы убеждены, что радость и веселье не должны проявляться в искусстве?

– Не знаю… Это зависит от таланта, – отвечала она, кроша кусочек хлеба.

Щеки ее пылали, и нахмуренные брови раздвинулись.

– Вы уже уходите? – спросила она, видя, что он поднялся.

– Да, у меня завтра, в девять часов, занятия с учениками в частной школе живописи.

– Не забудьте, пожалуйста, нарисовать мне костюм, – кокетливо улыбнулась она, протягивая ему руку.

Он крепко поцеловал эту руку и, не выпуская ее из своей, улыбаясь, спросил:

– Мне первый вальс?

– Да, да, хорошо, – ответила она.

* * *

Едва дверь за Реминым затворилась, Дора побежала в кабинет брата.

– Он совсем не влюблен в нее! – воскликнула она, трогая его за плечо.

Леонид поднял на нее рассеянный взгляд, словно его вызвали из другого мира, и произнес, отстраняя рукою сестру:

– После, после, в свободную минуту. – И опять склонил голову над рукописью.

Лицо его было спокойно, строго, почти торжественно.

* * *

Ремин теперь почти ежедневно бывал у Чагиных. Он выискивал предлог, чтобы хоть на минутку забежать к ним.

Он совсем не искал случая оставаться наедине с Дорой. Все, что он хотел сказать ей, он мог говорить при ее брате.

– Я влюблен в Дору до глупости! – говорил он сам себе, но никогда он не задумывался над вопросом, что будет дальше и любит ли его Дора. Хотел ли он целовать ее? О да! Он иногда делал усилие, чтобы удержаться, не схватить ее в объятия, поднять ее, расцеловать ее розовые щечки и потом бережно поставить на пол.

Каждым своим движением, каждым словом она восхищала его. Восхищала радостно, весело.

Работалось как-то особенно хорошо. Холодная мастерская стала словно уютнее и наряднее оттого, что со стен смотрели этюды ее головки.

Леонид часто приходил полежать на его продавленном диване.

Ремин свое увлечение Дорой переносил и на ее брата. Леонид становился ему дорогим, близким, но Леонид все же тревожил его. Он не любил не понимать, а Леонида он иногда не понимал, а написать его портрет ему не удавалось.

– Дайте вы мне ваше настоящее лицо, – говорил он с досадой, ломая уголь и отбрасывая от себя альбом.

Леонид, улыбаясь, пожимал плечами.

Хотя Ремин не был из тех людей, которые любят своих друзей за имя или известность, но все же известность Чагина почему-то радовала его, даже как будто льстила ему самому, как льстило, когда, идя с Дорой, он слышал вслед:

– Oh, la jolie femme!

Он старался попасть на защиту диссертации, где Леонид являлся оппонентом, на лекции, на заседания, где участвовал Леонид.

И однажды, когда Чагину устроили овацию профессора́, – Ремин спрятался: он чувствовал, что вот-вот расплачется.

В этот вечер он дождался Леонида при выходе.

– Могу я доехать с вами? – спросил он, хватая Чагина за рукав.

Чагин вздрогнул.

Обернувшись к Ремину, он с удивлением сказал:

– Вы?

– Да, я был там, я хожу всегда, когда вы… Я теперь знаю ваше настоящее лицо. Лицо человека, выдавшего свою тайну! Вы любите ее, вашу науку, любите ее всем вашим существом. Я это видел сейчас! Я понимаю вас! Вы представились мне служителем какой-то религии, и служителем-монахом! А если религии отдаются всей душой, тогда появляются Леонардо да Винчи, Декарты, Чагины!

– Алексей Петрович! – сделал резкое движение Леонид.

– Да, да! Вы гений! Вы счастливый любовник этой науки. Я сейчас присутствовал на вашем соединении с нею, и они, старые люди, всю жизнь посвятившие этой науке, поклонились вам, ее избраннику.

Чагин смотрел на него рассеянным взглядом со спокойным лицом, словно не слушая Ремина, который продолжал так же восторженно:

– И у вас еще столько лет впереди! Столько лет счастливого соединения с этой небесной возлюбленной, и вы дадите миру тех прекрасных детей, о которых говорит Платон, за которых потомки ставят памятники.

Ремин схватил руку Чагина и до боли сжал ее.

Леонид слегка вскрикнул. Он посмотрел на Ремина, лицо его вдруг изменилось, и обычная улыбка поползла по его губам.

– Ну и увлекающийся же вы человек, Алексей Петрович!

Но это хорошо, очень хорошо. Может быть, это мне в вас так и дорого. Спасибо вам, как ни преувеличены ваши слова, но… ах, это так хорошо! Мне хочется сказать, как говорят друг другу маленькие дети: Алеша, давай дружить. Едем к нам! Я сегодня не буду работать, хотя Доры нет дома, но моя секретарша напоит нас чаем.

Леонид говорил весело, дружески сжимая руку Ремина.

* * *

Ремин уже несколько раз видел Таису мельком, теперь он мог рассмотреть ее.

Когда он спросил как-то о ней у Доры, Дора сделала презрительную гримаску и заговорила обиженным тоном:

– Моя мать очень ее любила… Я ее тоже очень любила… Но я не люблю тихонь, которые стараются попасть в семью. Лель не может без нее обходиться, потому что она умеет что-то особое писать под диктовку или составлять что-то. Этого всякий не может. Он ее привез из России… Я ее очень любила, у нее есть свои достоинства, она содержит каких-то бедных детей, была сестрой милосердия, и даже ее ранили, но теперь Лель стал к ней особенно внимателен. Согласитесь, что сам бы он не обратил на нее внимания, значит, она об этом старается. Леонид прямо ухаживает за нею… Ну скажите, ну какая это пара Лелю?

* * *

«Да, она не пара ему, – думал Ремин, рассматривая худенькое личико Таисы, сидящей за самоваром. – Но если Леонид любит эту девушку, то, очевидно, в ней есть что-то. Дора ревнива!»

Дора часто говорила Ремину:

– Я ничего не имею против, если брат женится на женщине, вполне достойной его.

Но так как ни одна женщина не казалась Доре достойной ее брата, то ей постоянно приходилось волноваться.

– Вам надо, Тая, посмотреть картины Алексея Петровича, вы увидите что-то действительно новое – если вы умеете видеть… – говорил между тем Леонид. – Например, у меня не выходит из головы маленькая картинка – называется она «Возвращение новобрачных».

Из экипажа выходит высокий корректный мужчина и маленькая, похожая на бабочку женщина.

Мужчина высаживает ее из экипажа перед фасадом строго-чинного дома. И видишь драму!

Видишь, что дом этот уже критически смотрит на новую обитательницу. «А, ты весела и шаловлива? Это мне не нравится. Ты должна быть благоразумной и чопорной».

И уже знаешь, что эта бабочка, так грациозно спускающая ножку из экипажа, будет подавлена этим строгим домом, окрашенным в фисташковый цвет, с белыми карнизами, она или замолкнет, съежится и будет тихо умирать, или возмутится, и тогда, пылая местью, она нарушит его симметрию, не ту тяжеловатую наивно-добродушную симметрию старых домов, нет, симметрию учено-бесталантливую, приводящую в восторг разбогатевшего торгаша своей безразличной красивостью… Да, если эта женщина возмутится и победит дом, она с чувством злорадства выдвинет на улицу фонарик, на крышу посадит башню, и дом будет выглядеть строгим педагогом, которому дети во время его сна надели дурацкий колпак.

Ремин изумленно взглянул на Чагина.

– Вы видите то, чего я сам не видел, смущенно сказал он.

– Это и хорошо, теперь вы увидите. Вы, Алексей Петрович, сами научили меня «видеть», а видеть вас в ваших картинах для меня новый источник наслаждения.

Леонид сказал это с такой милой простодушностью и так ласково положил руку на руку Ремина, что тот схватил эту руку, крепко пожал ее и, стараясь скрыть свое волнение, заговорил оживленно:

– Вы вдохновляете меня, и мне хочется повести вас в старые кварталы, хочется, чтобы вы говорили все, что вы видите, потому что вы видите больше других, и вы мне открываете новые горизонты. Вы мне объясняете меня самого, и я чувствую, что вы правы и то, чего я в себе не замечал, после вашего указания я вижу ясно.

Он говорил с увлечением.

Таиса, сложив на стол свои худенькие руки, смотрела пытливым, недоверчивым взглядом в лицо Леонида, словно стараясь что-то угадать, потом, переведя глаза на взволнованное лицо Ремина, тихонько вздохнула и опустила голову.

* * *

Раздался звонок, и в комнату вошла Дора.

Увидев Таису, она слегка поморщилась и холодно поцеловалась с ней.

– Хозяйничайте, хозяйничайте, Тая, – сказала она, увидав, что та встала, уступая ей место у самовара. – Я на минутку, выпью чаю и уйду спать.

Но на лице ее совсем не было усталости, напротив – оно было оживленно и весело.

Она бросила на стол бинокль в бисерной сумочке и, принимая из рук Таисы налитую чашку, оживленно заговорила:

– Сегодня в театре зала была блестяща. Был бельгийский король, все посланники… Вот, Лель, ты меня отговаривал сделать манто из леопарда, а между тем все им восхищались, даже какой-то репортер справлялся… Литвин была восхитительна!

Она прихлебнула чаю и продолжала:

– Ни один композитор меня так не захватывает, как Вагнер! Боже мой, какой гений! Я совершенно подавлена: сколько трагизма величия. Намажьте мне, Тая, еще бутерброд.

– Я, Дарья Денисовна, окончил рисунок костюма, – сказал Ремин.

– Покажите.

– Я принесу его завтра, сегодня я случайно попал к вам.

– Знаете, – заговорила она оживленно, – я в театре говорила с представителем фирмы N, где я одеваюсь, он в восторге от нашего проекта и совершенно успокоил меня. Он сказал: «Все так гонятся за оригинальностью, что вы наверное будете единственной…» Он наговорил мне кучу комплиментов… А ваш костюм?

– Я надену домино – костюм стоит очень дорого.

– Ах, как жаль! – так искренне огорчилась она, что ему опять захотелось ее расцеловать.

– Надеюсь, вы проводите Таю, Алексей Петрович? – сказал Леонид в передней, заботливо подавая Таисе пальто.

– Я дойду и одна, – возразила она.

– Я с удовольствием провожу вас, – сказал Ремин поспешно: его интересовала эта девушка, и ему хотелось поговорить с нею.

– А как же с бородой? – спросил Чагин, удерживая руку Ремина.

– С какой бородой?

– Вы обещали мне сбрить бороду.

– Но ведь я решил костюма не надевать.

– Алексей Петрович, а вы бы могли исполнить каприз друга. Я сам сознаю, что это глупо, но мне хочется, чтобы вы сбрили бороду – это страшно вам пойдет, ну вот спросите Додо.

Он не выпускал руки Ремина, смотрел на него пристально, и голос его был почти умоляющий.

– Да извольте! Я сбрею бороду, – рассмеялся немного удивленный Ремин.

* * *

Таиса молчала, идя с Реминым, и молчание становилось даже неловким.

– Мне Дарья Денисовна говорила, что вы друг детства ее и ее брата.

– Да, я воспитывалась у них в доме. Мой отец служил их отцу чуть не с детства. Г-жа Чагина заменила мне мать и была настоящей матерью для меня.

Таиса говорила, казалось, равнодушно, но ее глухой и низкий голос, так не идущий к ее детской фигурке, дрогнул при этих словах.

– Вы, верно, очень привязаны к вашим друзьям детства? – спросил он, слегка покраснев за неискренность этого вопроса, но она ответила даже с некоторой поспешностью:

– Я всей душой люблю Дору, нет человека добрее и великодушнее ее. Дора никогда не сделает зла сознательно, даже если бы от этого зависело ее счастье. Многие люди, – при этих словах голос Таисы зазвучал громче, и она даже замедлила шаги, – многие люди считают ее пустой и легкомысленной, – это неправда – она так пряма и откровенна, что говорит все, что ей приходит в голову в данную минуту. Дора всю себя отдаст за ближнего. Во время холерной эпидемии в деревне все разбежались. Дора со мной ухаживала за больными. Когда она была совсем маленькой девочкой, за их горничной погнался бык – она, все забыв, бросилась между ним и горничной… А она до безумия боялась быков и очень не любила эту горничную. У Доры большая, большая душа, Дора всю себя забудет при виде несчастья другого, но она дитя и говорит по-детски. Она глубоко чувствует, глубже, чем другие, может быть.

Таиса говорила твердо и уверенно, пристально смотря в лицо своего собеседника, но Ремин не замечал ее взгляда, он шел и весело улыбался. Ему представилась Дора, бросающаяся на разъяренного быка – это было трогательно, мило и смешно. Если бы он задумался над этим чувством, оно, может быть, удивило бы его!

Отчего, если бы ему рассказали о другой девочке, бросившейся на быка, спасая жизнь ближнего, он бы почувствовал уважение к самоотверженному ребенку?

Но Ремин не анализировал своих чувств в эту минуту – ему просто было весело и хотелось, чтобы Тая еще и еще рассказывала ему о детстве Доры, чтобы воображать себе ее такою, как на портрете, что висел в кабинете Леонида, с двумя короткими косичками по бокам головы, на которых забавно торчали больше голубые банты.

– Вот какой молодец наша Дорочка! Скажите! – засмеялся он.

– Дора любит блеск и шум, но если бы случилось несчастье, где надо помочь – она отдаст все! – сказала твердо Таиса, опять взглянув на него.

Ремин не заметил этого взгляда и шутливо сказал:

– Однако вы страстный апологет Дарьи Денисовны.

Таиса молчала, она опустила голову, словно устав.

– Вы давно состоите секретарем Леонида Денисовича?

– Да, он, еще учась в гимназии, всегда готовил уроки со мною, потом в университете платил мне, чтобы я слушала, как он читает вслух лекции, а секретарем его я стала при первой его работе, и даже жила у них, пока он писал диссертацию, но потом они переменили квартиру, и не было для меня комнаты, они переехали тогда в дом Трапезоновых.

Прошло несколько минут, прежде чем он спросил:

– А вы знакомы с Трапезоновыми? – При звуке этого имени перед Реминым как живая встала Варя, спокойная, холодная и загадочная… Ну а что бы было, если бы он остался там, около нее? Может быть, он бы разгадал ее?

А на что ему нужна эта разгадка? Разве он любил Варю? Он боялся полюбить ее. Боялся этой любви, потому что чувствовал какую-то тяжесть при воспоминании о ней, и голова как-то странно кружилась от этого «пустого», длинного взгляда длинных карих глаз. Его охватывало смутное беспокойство от этих размеренных, спокойных движений сильных красивых рук, медленно втыкающих и выдергивающих иглу, ему почему-то всегда хотелось припасть к этим рукам, покрыть их поцелуями, слезами, и просить, и умолять. О чем? Не о любви ли?

Он вздрогнул и, чтобы отогнать эти мысли, с принужденным смехом произнес:

– Как мал мир! Я тоже знаю Варвару Анисимовну и имею честь считать ее своим другом.

Теперь Таиса замедлила шаги, чтобы посмотреть на Ремина.

Они прошли мост и остановились.

– Я живу здесь в Сите, – сказала Таиса.

Они дошли до группы старых домов около почерневшей церкви, к которой они тесно жались.

– Тут, – сказала Таиса.

– Прелестные дома, я их знаю, внутри есть еще крыльцо времени Людовика XIII.

Таиса стояла неподвижно, освещенная фонарем и вдруг, повернувшись к Ремину, сказала:

– Не брейтесь, г-н Ремин.

– Что? – спросил он, удивленный.

– Я говорю: не брейтесь, – с усилием произнесла Таиса, и в ее глухом голосе прозвучала словно угроза.

– Почему?

– К вам это не пойдет… А впрочем, как хотите. – И кивнув головой, она сделала несколько быстрых шагов и позвонила у едва заметной дверки в стене старинной церкви.

– Вы здесь живете? – удивился Ремин.

– Да, я нанимаю комнату у церковного сторожа.

Она кивнула ему головой и скрылась за дверью.

* * *

Ремин медленно шел домой. Луна светила, и верхние этажи и крыши домов были ярко озарены ее голубым светом, но внизу, вдоль узких улиц, лежала густая тень. Фонари светили, отражаясь в гладкой мостовой, словно в луже, но магазины были уже закрыты и не бросали веселого света на асфальт тротуара.

Ремин сначала думал о Таисе, о ее странной просьбе, но недолго. Другие мысли вытеснили случайный образ этой незначительной девушки, и мысли его снова обратились к двум привычным образам.

Теперь эти два образа словно боролись один с другим.

Один он отгонял, стараясь забыть, как что-то тяжелое, душное, злое, а другой он звал, улыбался ему и желал ему победы над его мрачным противником.

Этот образ – светлый дух начинал рассеивать тяжелые чары.

Рассеет ли?

Этот светлый дух не был могучим ангелом, это был только маленький эльф, шаловливый, веселый эльф из «Сна в летнюю ночь», что скачет в лопухе с зеленым фонариком в руках.

* * *

Таиса между тем поднялась по узкой, почти винтовой, лестнице и отворила своим ключом массивную низенькую дверь, к которой так не шел американский замок рядом с железными украшениями на скобках.

Она сделала шаг и остановилась: тоненький прорывающийся голос что-то жалобно бормотал.

Таиса поспешно повернула электрический выключатель, тоже казавшийся смешным анахронизмом на стене этой маленькой комнатки с тяжелыми сводами. На стуле, подтянув ноги под старую красную шаль, сидела худенькая девочка лет четырнадцати. Она посмотрела на Таису расширенными глазами.

Взгляд этих черных глаз казался бессмысленным, и на худеньком бледном лице в мелких веснушках застыло выражение страдания и испуга.

Она провела рукой по растрепанным волосам и опять сжалась на стуле в позе озябшей птицы.

– Отчего вы не спите, Мадлена? Вы простудитесь, дитя мое, – ласково сказала Таиса.

Девочка вдруг быстро сбросила с себя шаль и, схватив руку Таисы, заговорила нервно:

– Опять злые духи, злые духи! Они принесли их в церковь! Отец взял франк, мама положила его в ящик!.. Теперь злой дух, там, в комнате, – и я боюсь!

Девочка вся дрожала.

Таиса ласково завернула ее плечи шалью и, поднимая ее со стула, заговорила тихо и внушительно:

– Идем спать, Мадлена, я возьму из ящика злого духа и выброшу его в Сену.

Девочка поднялась со стула и, бормоча, покорно пошла за Таисой.

– Они пришли два… Они сказали, что хотят осмотреть церковь. Я сразу по их разговору между собой, – они говорили иностранным языком, – догадалась, кто они… Mademoiselle, вы фея… возьмите и бросьте злого духа, а то… они размножаются быстро, быстро… Вот два, вот пять, десять… тысяча… Я жгу их на церковной свече… Но мне не верят… Mademoiselle, вы фея – прогоните их.

Таиса тихонько отворила дверь и ввела девочку, цеплявшуюся за нее, в большую низкую комнату, освещенную маленькой ночной лампочкой.

Сводчатый массивный потолок и маленькие полукруглые окна с толстыми решетками придавали этой комнате вид каземата.

Когда Таиса ввела Мадлену, за кретоновой занавеской послышался шорох, и испуганный женский голос спросил:

– Что такое? Кто там?

– Это я, m-mе Леру, – отвечала Таиса, – я нашла Мадлену в передней: у нее припадок.

– Ах, боже мой! – послышалось за занавесью. Кто-то спрыгнул с постели, зашлепали туфли, и высокая женщина поспешно подошла к Таисе, на ходу надевая капот.

– Мадлена, дитя мое, успокойся, – заговорила она, обнимая девочку. – Ложись скорей! И что это с ней сделалось… с утра она была спокойна, даже пела… Ради бога, извините, mademoiselle, за беспокойство, вы так добры к моему бедному ребенку, ее болезнь – наше несчастье, – говорила она, укладывая Мадлену в постель. – Как ужасно видеть свое дитя в таком состоянии! Нам советовали отдать ее в лечебницу, но вы знаете, mademoiselle, – эти припадки у нее бывают не часто, – жаль посадить ее между сумасшедшими. Она такая хорошая, добрая и работящая девушка, когда это не находит на нее – не то что другие, которые и в здравом рассудке, а причиняют родителям больше горя!

И m-mе Леру бросила сердитый взгляд в другой угол комнаты, где между комодом красного дерева и небольшим буфетом со стеклянными дверцами стояла еще кровать, а на ней, закутавшись с головой, кто-то мирно почивал, слегка прихрапывая.

Таиса хотела было подняться с постели Мадлены, на которую она присела, но девочка с отчаянием схватилась за нее и заговорила, почти закричала:

– Не уходи, не уходи… я боюсь без тебя!

– Милочка, mademoiselle хочет спать… – начала было m-mе Леру, но Таиса поспешно сказала:

– Не беспокойтесь, я не хочу спать и охотно посижу, пока она не заснет.

– Вы, настоящий ангел, mademoiselle! Я очень виновата, что не позаботилась дать сегодня Мадлен слабительного, как только я заметила, что она расстроилась. Пришли какие-то два иностранца осматривать церковь. Мой старик послал ее за ключами от ризницы, и она прибежала домой, вся дрожа, и не хотела нести ключей. Мне пришлось нести самой, так как некоторым лентяйкам бывает трудно даже пошевелиться.

М-mе Леру бросила взгляд в глубину комнаты.

– После этого она целый день была такая странная… Ах, надо бы ей было дать слабительного.

– М-mе Леру, а не думаете ли вы, что Мадлену надо бы поместить где-нибудь в деревне, на свежем воздухе: уж очень у вас тут мрачно, – сказала Таиса, обводя задумчивым взглядом огромную, низкую комнату.

– Конечно, mademoiselle, нечего и говорить, что мы живем как в тюрьме… Это мне некоторые постоянно и твердят и под этим предлогом шляются неизвестно где, – подхватила m-mе Леру, опять бросив взгляд в угол комнаты. – Ho, mademoiselle, мы люди бедные, где же нам платить за нее, а родни в провинции у нас нет. Есть родня, но далеко, в Эльзасе, – ведь мой отец родом эльзасец, – эта родня даже богатая, но мы не можем там жить. Лучше бедствовать здесь, чем хорошо есть там, у немцев. Мой дед был расстрелян на глазах моей бабушки, а она была беременна моим отцом. Она была потом всю жизнь больна, и мой муж такой нервный, а эта вот видите… Девочка всегда думает, о реванше… А у меня пруссаки убили двух старших братьев… вы думаете они были солдатами, нет, – одному было десять, а другому семь лет: их убили просто так… забавлялись… О боже мой, боже праведный, как же возможно нам вернуться туда?! – воскликнула m-mе Леру голосом таким же пронзительным и нервным, как у Мадлены.

– А дадут мне спать или нет? – вдруг послышался сонный злой вопрос с кровати у буфета.

– Молчи ты! Ей, видите, не дают спать! Она пляшет до утра, а потом ей надо спать, чтобы на другой день наесться получше! У, толстое животное!

Та, к которой относилось это замечание, села на постели и покачала головой.

Волосы ее были закручены в папильотки и торчали в разные стороны.

Это была полная, красивая девушка, рыжеватая и черноглазая.

Она зевнула, показав из-за полных губ блестящие зубы, среди которых недоставало одного спереди.

– Удовольствие, нечего сказать, – заговорила она, – целый день ругают, а ночью m-lle Мадлена не дает спать.

– Молчи, ты! – крикнула m-me Леру. – Ты меня выводишь из терпенья!

Слово за слово между матерью и дочерью началась перебранка, и неизвестно, чем бы она кончилась, так как m-mе Леру взялась за каминные щипцы, если бы Мадлена, поднявшись с кровати, не крикнула жалобно и пронзительно:

– Злой дух, злой дух… там… там, бросьте его в Сену… Выкиньте в Сену проклятые деньги! Мама… мама, это пруссаки!

* * *

Квартира церковного сторожа состояла из двух комнат и маленького закоулка, заменявшего переднюю.

Одна комната, в которой помещалась семья, была велика, но темновата. Два маленьких окна с толстыми железными решетками выходили на церковный двор, где между плитами пробивалась трава, а у стены росли три каштана.

Другая комната была очень маленькой. Она помещалась в башенке, прилепленной на углу церковного флигеля.

Эту комнату г-н Леру отдавал, и Таиса жила в ней.

Ей нравился этот тихий уголок среди шумного города, между почерневшими от времени стенами церкви.

Ей нравились скучающие у стены каштаны и надворный фасад церкви, неправильные выступы, примитивной работы барельефы святых.

Главный фасад, выходящий на улицу, был перестроен уже в восемнадцатом веке, а надворная сторона осталась нетронутой.

Таиса любила свою комнату, в ней было, правда, холодно зимой, и пришлось завести керосиновую печку, но Таиса не искала лучшего помещения.

Вся меблировка комнаты состояла из письменного стола, столика с пишущей машиной, большой полки с книгами, кровати и двух кресел.

Ее скромный гардероб висел в очень оригинальном шкафу – это был тайник в толще стены, который когда-то запирался потайной дверью с хитрым механизмом, остатки которого, в виде железных стержней, еще были видны в каморке.

Что это было? Хранилище для сокровищ или страшная тюремная камера? Тая не знала. Она держала там свои платья, корзинку и коробку со шляпой.

На письменном столе да и во всей комнате не было ни одного украшения, только над кроватью рядом с маленьким темным образком Спаса висела фотография.

Лицо женщины на этой фотографии было прекрасно. Не чертами лица, а какой-то неуловимой красотой выражения, взгляда, поворота.

Таиса часто, просыпаясь, смотрела на портрет, и ей казалось, что Зоя Петровна Чагина говорит ей, как говорила, умирая, ей тогда еще пятнадцатилетней Тае: «Тебе я поручаю мою девочку, будь ей сестрой. Помни: ты сильна, она – слаба. Охраняй ее не от житейских невзгод, а от злых духов, что владеют слабыми людьми».

* * *

«А я ничего не могу сделать. Почему она всегда называла меня сильной? – думала Тая поутру на другой день, смотря на фотографию. – Да и нуждается ли Дора в моей защите, и от чего?»

Ее мысли были прерваны стуком в дверь – это Мадлена внесла кофе.

– Как ваше здоровье, Мадлена? – спросила Таиса, принимая из рук девочки большую чашку кофе с молоком и кусок еще теплого хлеба.

– Благодарю вас, mademoiselle, я очень извиняюсь, мама говорила, что у меня был припадок, и вы почти всю ночь возились со мною.

Мадлена стояла перед Таисой, вертя кончик своего передника.

– Меня очень огорчило, что я наделала вам столько беспокойства.

– Полноте, моя маленькая Мадлена, – это пустяки, я рада, что это прошло, – сказала Таиса, ласково смотря на осунувшееся лицо девочки.

Мадлена оглянулась на дверь, крепче приперла ее и, вдруг подойдя к Таисе, торопясь заговорила:

– Вы добры ко мне… Я знаю, какая вы добрая. Я знаю, кто дал денег Лизетт, она получила их по почте от неизвестного, но я знаю, что это – вы! Я знаю, кто купил теплые туфли старухе Дюраш, которые она нашла у своей двери… Я знаю еще много, много. Потому, что я «знаю».

Я знаю и вижу много, чего не знают и не видят другие…

Я вам скажу одну вещь, вы не должны рассказывать этого никому.

Все думают, что я больная, потому что у меня бывает то, что они называют припадками, но это совсем не припадки, это делается только тогда, когда я не выдержу и начну говорить правду.

Я вижу больше, чем они, и они не верят мне. Люди верят только собственным глазам, а вы видели, mademoiselle, рисунки в книжке «Обман зрения», вы будете держать пари, что на рисунке линии сходятся, а они расходятся, вы в этой книжке увидите, что мы далеко не все видим так, как оно есть. А вот я вижу и слышу то, чего они не могут, и они говорят, что у меня припадок!

Мадлена хрустнула своими худенькими, загрубелыми пальчиками.

– Ведь я не виновата, что мое зрение и слух тоньше, и я вижу…

– Что же вы видите, Мадлена?

– Их – злых духов. Почти каждым человеком владеет его злой дух. Разве вы не замечали, mademoiselle, что иногда человек добрый и вдруг сделает зло против своего желания! Это злой дух заставляет его.

Злые духи всегда стараются войти в человека. Притворяются ласковыми… Они принимают всевозможные формы: и людей, и вещей, чаще всего денег… И вот я могу их видеть…

Не говорите этого никому и не принимайте меня за сумасшедшую. Я соглашаюсь с ними, что у меня припадки и что во время их я говорю глупости. Но я все время знаю, что это правда. Но мне все равно не поверят.

Поверьте хоть вы мне! – умоляюще сложила она руки, – неужели вы не чувствовали, не замечали, как злые духи владеют людьми?

– Милая Мадлена, это случается очень часто, что дурные люди владеют хорошими, но слабыми людьми, которые под их влиянием и поступают дурно.

– Да, да и они знают, что дурно, а делают… Это злой дух владеет ими, принимая вид человека. Я сейчас узнаю его, мне становится душно и страшно при виде его, хотя на вид они бывают и добрыми, и красивыми.

Дверь отворилась, и голова старшей m-lle Леру просунулась в комнату.

Теперь эта голова была освобождена от папильоток и очень изящно причесана.

– Иди, Мадлена, мама ищет тебя, – сказала она, и едва Мадлена вышла из комнаты, она в свою очередь поплотнее закрыла дверь и тоже таинственно заговорила:

– Я нарочно отослала Мадлену. Я пришла к вам с просьбой, mademoiselle: уговорите маму дать мне денег, чтобы вставить мне зуб. Она вас так уважает. Она сделает все, что вы посоветуете. Дантист спрашивает двадцать франков.

Мать не понимает, что, если у меня будет зуб, я смогу работать и, может быть, обеспечить все семейство, а то вечно попрекают меня, а работать мне невозможно.

– Почему же вы не можете работать без зуба? – удивилась Таиса.

– Ну что заработаешь в мастерской? Подумайте! Неужели вечно гнуть спину и портить себе глаза за шитьем, когда есть занятия более веселые и нетрудные. Мне предлагают устроить меня статисткой в театр. Вот увидите, mademoiselle, как это хорошо. Но не могу же я начинать свою карьеру без зуба!

Mademoiselle, если вы уговорите мать, я буду готова за вас в огонь и в воду. Подумайте, ведь кто знает, как повернется счастье. Может быть, у меня когда-нибудь будет собственный отель, купе и бриллианты.

Глаза Лизетты наполнились слезами.

– Вы такая добрая, mademoiselle, вы мне поможете… А если… если мне не дадут двадцать франков на зубы, я их заработаю на тротуаре! Даю вам слово! Мне недавно сказал один шикарный молодой человек, блондин, который две недели назад заезжал к вам: «Какая красивая девушка, жаль, что без зубов». Я посмеялась и сказала: «Зубы можно вставить, monsieur», а он мне: «Тогда перед вами никто не устоит, и я первый». Так вот я требую, чтобы мне дали двадцать франков, или я сегодня пойду на тротуар.

– Вы этого не сделаете, Лизетта.

– Нет, сделаю! – крикнула она с азартом. – Я уже тогда решила избавиться от этой жизни! Из театра у меня есть возможность устроиться с богатым человеком и разбогатеть самой и даже выйти замуж, как сказал мне ваш знакомый, а отсюда я могу идти только на Бульмиш[12], а то и на exterieur'ы[13]! За что меня губит моя собственная мать?

И Лизетта залилась слезами.

Таиса долго и пристально смотрела на рыдавшую девушку, потом достала кошелек и, протянув двадцать франков Лизетте, сказала с легким вздохом:

– Вот возьмите, потом, когда у вас будет свой отель, вы мне отдадите.

Когда счастливая Лизетта, чуть не задушившая ее поцелуями, вышла из комнаты, Таиса долго стояла, смотря на церковный двор, на голубей, сидящих на карнизах, на печальные полуобнаженные каштаны, и потом, подняв печальные глаза на портрет Чагиной, спросила:

– Хорошо ли? Два зла. Которое хуже?

* * *

Ремин работал все охотнее и охотнее. Какая-то тяжелая томность и печальная лень, которые владели им прежде, почти оставили его.

Последнее время он почти все утро и часть дня просиживал в мастерской и, весело посвистывая, писал большую картину.

Об этой картине он уже давно думал, с тех пор как сказал Доре, что напишет картину «для нее» и «о ней».

Большое полотно уже пестрело пятнами красок и угольными линиями.

Смутно выделялись веселые домики, которые словно сбегали с холмов, спеша в долину, на зеленую лужайку, где праздновался деревенский праздник. Танцевали группы людей, кто грациозно, кто неуклюже, но с одинаковым увлечением, и казалось, что эти домики, островерхая колокольня, цветущие яблони принимали участие в этом празднике. Среди полотна выделялась танцующая фигура женщины.

– Вы видите, я хочу нарисовать эту картину в стиле примитива, – весело говорил Ремин Тамаре, сидящей на табурете с длинным мундштуком в зубах.

Лицо Тамары было нахмурено.

После посещения ими кафе на Монмартре Тамара стала довольно часто заходить к Ремину.

Он замечал, что она сделалась молчалива и была чем-то расстроена.

Приходя, она приносила бутылку коньяку и, выпив рюмки четыре-пять, – уходила.

– Охота вам подражать примитивам, – сказала она, выпуская дым струею, – что вы в них нашли хорошего? Угловато, несуразно, по-моему, даже уродливо, а главное – не реально. Не люблю этой манеры.

– Знаете, что мне пришло в голову, Тамара Ивановна? По-моему, нет перемены в живописи, а только перемена в человеческих глазах. Просто каждое поколение «видит» по-разному, чисто физически видит иначе, а пишут все самым реальным образом. Уайльд говорит, что «искусство делает природу». Не искусство, а художники, которые по своему призванию видят первые. Их ремесло – «видеть». И самый левый художник нравится тем, у кого глаза уже переделались, как у него. Вон Сегантини все видел точками, и нашлись люди, которые видели так же, как он, но это было недолгое увлечение, верно, это было кратковременное переходное зрение, не захватившее массы.

Я сам убедился, что начал видеть иначе, или временно видел иначе под впечатлением того или другого художника. Я могу настроить себя видеть, как я хочу.

Не толпа смотрит глазами художников, а просто у художников раньше изменяется зрение.

Один раз ко мне зашел приятель моего отца, большой любитель живописи, но враг новой школы. Он стал рассматривать книжку заграничного иллюстрированного издания и начал возмущаться:

– Что они пишут! Боже мой, что пишут! Какой нелепый пейзаж с прямыми стволами берез на первом плане! А эта голова женщины! Что за вытянутая физиономия, словно морда какого-то зверя, а шея-то, а прическа!

Я заглянул в журнал… Знаете, он рассматривал репродукции фотографий с натуры. Мне даже не захотелось смеяться.

Не природа изменяется, не художники ее изменяют в своих картинах, а меняются глаза.

И нравится другое, что прежде не нравилось. Старик не изменил глаз.

Тамара молчала, очевидно не слушая Ремина, погруженная в свои мысли. Выражение тоскливого недоумения на ее лице так удивило Ремина, что он оставил палитру и, повернувшись к своей гостье, спросил:

– Что с вами, Тамара Ивановна?

– Со мной? Тоска, Лешенька, такая тоска, что не знаю, куда от нее деваться, – вдруг вырвалось у нее. Она оперлась локтями на колени и спрятала голову в ладони. – Я, видно, по родине соскучилась – уехать бы мне.

– Да кто же вам, голубушка, мешает. Взяли бы да и ухали, – ласково сказал Ремин.

– Кто мешает? Сама себе мешаю. Да я уеду! Ремин… верите вы в черта? – вдруг подняла она голову.

– Что с вами, Тамара Ивановна, вы уже во второй раз о черте разговор заводите. Не от коньяку ли это? Бросьте вы пить, в самом деле.

– Вы думаете, я до чертей допилась? Нет, черта вином выгоняю, иначе мне бы еще хуже было… А пробовали вы гашиш?

– Стыдно, Тамара Ивановна, распустили вы себя. Знаю я об этом гашише – мне Леонид Денисович рассказывал, в каком виде он вас застал на прошлой неделе после гашиша, – укоризненно покачал головой Ремин.

Тамара вскочила.

– Что он еще вам говорил?

Он с удивлением посмотрел на свою гостью.

– Да только и сказал, что был у вас и застал всем совсем больною после приема гашиша.

– А ему какое дело! – буркнула Тамара и заходила по комнате, закуривая новую папиросу.

Ремин смотрел на нее.

Она большими шагами мерила мастерскую, словно большая птица металась, ища выхода.

Ремин вздрогнул, когда она, неожиданно остановившись, распахнула окно.

Он даже сделал движение удержать ее, словно боясь, что она ринется в пустоту.

Свежий воздух, кажется, успокоил Тамару.

День был веселый, солнечный, и стеклянная крыша фотографического павильона напротив окна мастерской нестерпимо блестела.

Тамара прищурила глаза и заговорила спокойно:

– Вот тоже планета! Глупое стекло, а тоже сияет, сияет отраженным светом. Мне иногда кажется, Ремин, что только небольшая часть людей живет своей жизнью, а все остальные люди только отражают эту жизнь.

– Я не понимаю вас, Тамара Ивановна.

– Что же тут непонятного. Разве мало людей, которые живут так, как этого хочет другое лицо, а иногда это лицо даже не интересуется ими?

Тот устраивает жизнь и живет сам по себе, а этот несчастный сателлит, часто сам того не замечая, кружится вокруг него и живет отраженной жизнью.

Поворачивается к нему солнце, он видит и слышит, чувствует, деятельность проявляет, а обернулось солнце, и настала тьма…

Хорошо, когда эти солнца не сознают, что они солнца, или, зная свою силу над планетами, будут им добрыми гениями, а что, если нет?

– Конечно, бывают слабые люди, но не все же пешки, как вы говорите.

– А сами вы, Ремин, солнце или планета? Свободный вы человек или нет?

– Все мы люди несвободные в силу обстоятельств. Свободным мог бы быть только настоящий христианин, если бы таковой нашелся, – ему одному ничего не надо, ничего он не боится и все и всех одинаково любит, – задумчиво сказал Ремин.

– Есть еще другая свобода, говорят: никого не любить, – сказала Тамара, круто повернувшись от окна.

– Нет, Тамара Ивановна, тогда не будет свободы, потому что явятся ненависть, зависть, презрение и гордость.

– А если удержаться на середине, на холодной, ледяной вершине?

– Это для обыкновенного человека невозможно. Если он неверующий, подобно большинству нас, – все же тело будет ему господином! Однако же расфилософствовались мы! – засмеялся Ремин.

– Нет, постойте, постойте… Но ведь и святой стоит на ледяной вершине, он недоступен страстям, и ему наша жизнь кажется мелкой, не стоящей внимания, а мы букашками, которых он вот так возьмет и перемешает, – сделала Тамара жест рукой.

– Вы упускаете то, что святой полон любви и он не сделает этого. Если люди с мелкими темными страстями и кажутся ему букашками, он все же любит их, может быть, потому, что вот, мол, они маленькие, слабые, злые, и он захочет помочь им…

Но если бы явилось существо так же недоступное страстям, без любви, без святости, без Бога, с громадной силой – оно было бы чудовищем!

Ремин, говоря это, продолжал накладывать зеленую краску на склоны своих холмов и не замечал, как по лицу его гостьи пробежала как бы судорога, и мундштук, который она держала в руке, хрустнул и сломался.

Она откинула от себя обломки и, быстро подойдя к столу, налила себе новую рюмку коньяку.

* * *

Ремин почти каждый день виделся с Дорой: или сидел по вечерам в ее гостиной, где собиралась артистическая богема и не богема, или сопровождал ее на концерты, выставки и в театры. Он не особенно долюбливал тон ее салона, где каждый был занят собой, каждый хотел показать себя и выслушивал других только для того, чтобы иметь возможность самому пофигурировать. Каждый считал себя гением, а других бездарностями. Одни, поумнее, это скрывали, другие – поглупее – лезли ко всем со своим «я».

Одна Дора искренно считала всех за выдающиеся таланты, она верила тому, что эти люди говорили про себя сами, и была уверена, что они любят ее и восхищаются ею тоже искренно.

Ремин любил бывать с Дорой в театрах и на выставках, хотя это почти всегда кончалось ссорой. То есть Дора на него сердилась, а он любовался ею, как взъерошенной канарейкой.

Дора любила все «грандиозное, возвышенное», а он все это называл ходульным, ложным пафосом, доходящим до дурного тона, и был уверен, что она кокетничает своими вкусами.

Дора не притворялась: она искренно благоговела перед громкими словами, громкой музыкой и грандиозными сюжетами картин. Она сама выражала свои чувства громкими словами, пышными фразами, и те слова, которые шли бы к женщине с другой наружностью, в устах Доры казались иногда просто смешными.

* * *

В этот день, возвращаясь с утреннего концерта из Трокадеро, Дора надулась на Ремина уже в первом отделении.

Ссора произошла из-за Рихарда Штрауса. После сыгранной пьесы «Так говорил Заратустра» Ремин сказал:

– Дарья Денисовна, если бы вы знали, как Штраус возбуждает жажду! Мне страшно захотелось чаю… Что это вы на меня так смотрите?

– Я удивляюсь… Я положительно удивляюсь вам! – заговорила Дора. – После этого величия, когда сердце все потрясено, вы можете говорить о чае!

Она сложила свои ручки и смотрела на него с негодованием.

– А что же мне делать, когда я не чувствую величия, а чувствую, что человек пыжится, пыжится, а как только станет самим собой, так и послышится банальный вальс! И я обрадовался этому вальсу, как искреннему слову в устах г-на Штрауса.

– Вы говорите богохульства! – возмутилась Дора. – Не смейте со мной разговаривать!

– Слушаю-с.

Все второе отделение они просидели молча.

Ремин с улыбкой посматривал ей в лицо, Дора отворачивалась и наконец жалобно произнесла:

– Вы мне испортили все впечатление, я вам этого никогда не прощу, я больше не стану с вами слушать музыки, мы всегда ссоримся.

– А вспомните, как мы слушали Римского-Корсакова.

– Что же из этого? Мы слушали вдали от родины – родного композитора, – сказала она, слегка покраснев. Она вспомнила, как в темноте ложи он взял ее руку и поцеловал в ладонь.

– Вспомните, как мы слушали с вами Травиату? А? Шаблонную, пустенькую старушку. «Травиату»… Куда вы?

– Здесь адски жарко… я хочу пить – воспользуемся перерывом, – сказала Дора, поспешно направляясь к выходу. Ее щеки пылали.

На прошлой неделе, после Травиаты, ей показалось, что, подавая ей манто, он коснулся губами ее затылка, она, вздрогнув, обернулась, он стоял, глядя в сторону, но губы его едва заметно улыбались. Она тогда так растерялась, что потом дома молчала за чаем и рано ушла, оставив гостя с братом. Теперь она так же растерялась и, сев в автомобиль, молча отодвинулась в угол.

Дора была кокеткой: она любила слегка пофлиртовать, принимая на себя вид эстетки и роковой женщины – тогда все шло гладко, т. е. выходили драмы, сцены, объяснения с красивыми фразами и сценическими эффектами. Все это было легко и просто… а тут этот тон, взятый ею, не удался. Почему?

Может быть, потому, что искреннее чувство явилось?

А серьезное, искреннее чувство не хотело влезать в рамки привычной театральности.

* * *

– Дарья Денисовна, мне очень хочется показать вам мою картину, – начал Ремин, после недолгого молчания. – Если бы вы заехали ко мне, удостоили своим посещением мою мастерскую.

Его голос вдруг показался ей таким робким, что она обрадовалась: «Ага, сбавил, мол, тону» – и, желая перевести все на обычный флирт, небрежно сказала:

– Я не знаю, не поздно ли?

– Я был бы так счастлив. – Это было сказано опять робко и тихо, и Дора совсем осмелела.

– Хорошо, – так же небрежно согласилась она, чувствуя некоторое торжество.

Не она робеет и теряется, а он, и она отомстит, она заставит его объясниться в любви и потом…

Тут Дора не знала, что будет потом: подаст ли она ему надежду или скажет, что ей «нечем любить», или что-нибудь в этом роде.

Поднимаясь на лестницу, она опять оробела и потому вошла в мастерскую преувеличенно развязно.

Солнце ярко освещало всю комнату, и Ремину показалось, что сегодня воскресенье, что стоит весна, что он дома и что теперь не может быть в его жизни темноты и уныния, не может быть даже ночи и дурной погоды.

Он извинился за пыль и беспорядок и очистил для Доры кресло от наваленных на него альбомов.

– Ну, покажите вашу картину, – сказала она, стоя посреди комнаты, освещенная солнцем, в коротком бархатном костюме, закутанная горностаевым боа. Маленькая, в виде колпачка, шляпа с двумя розами так шла к ее золотисто-русым волосам, а лицо ее под вуалеткой казалось немного бледным.

– Позвольте мне снять с вас мех, вам будет жарко.

– Нет, я на минутку. Покажите мне картину, – сказала она, стараясь скрыть смущение.

Он повернул картину, и Дора увидала самое себя, веселую, танцующую, и все вокруг нее танцевало: и маленькие домики, и люди вдали. Два журавля танцевали с ней, цвели яблони по склону холмов, и звездочки маргариток танцевали в траве.

– Ах, как хорошо! – воскликнула Дора.

– Вам нравится? Как я рад, что вам нравится, – весело воскликнул он. – Это ваша картина. Я писал ее, думая о вас и для вас, – прибавил он почти нежно.

Личико Доры омрачилось.

– Так это то, что вы собирались написать для меня? – разочарованно протянула она. – Деревенский пейзаж… И почему вы одели меня в костюм горожанки XIV века? Он такой неуклюжий… а ноги… ну что за безобразные башмаки… и зачем тут эти птицы? Я думала… – она замолчала, надув губы.

– А что бы вы хотели, чтобы я написал для вас? – улыбаясь, спросил Ремин.

– Ах, почем я знаю! – досадливо отвернулась она. – Вы собирались написать картину «Праздник жизни», а это, это только деревенский праздник. Я думала, что увижу величественные белые колонны… красивых женщин и мужчин в античных костюмах, возлежащих на ложах… тигровые шкуры, цветы… вакханалию – одним словом, праздник жизни… чтобы эта картина была pendant и противоположность «Неизвестному городу».

– Она именно и есть pendant и противоположность.

Я писал ее, думая о вас, потому что при взгляде на вас я ощущаю радость! Радость жизни.

Я хочу улыбаться, сделаться ребенком… Я чувствую вблизи вас, что я молод, здоров, счастлив, что я люблю вас, милая, прелестная Дорочка!

Вы не должны сердиться на эти слова! Царица праздника жизни должна быть довольна, что кругом нее блеск и счастье.

Зачем вакханалии, после которых болит голова, зачем угар, когда жизнь так мила, так светла, – оставим несчастным искать забвения в оргиях, – зачем нам они, дорогая, милая, маленькая Дорочка.

Он говорил, держа ее за руку и весело смотря в ее пылающее лицо. Это лицо было так близко, робкая улыбка вызвала на щеках те очаровательные ямочки, которыми он всегда любовался.

Соблазн был так велик, сердце полно такою умиленною нежностью, что Ремин, обняв ее плечи, притянул к себе, чувствуя этот мягкий ласковый мех, вдыхая свежий запах фиалок, и поцеловал крепко ее розовую щеку.

Она не сопротивлялась.

Глаза ее закрылись – словно она испугалась чего-то.

– Милая, милая маленькая Дорочка, маленькая девочка, дорогая девочка, – воскликнул он и засмеялся счастливым смехом.

Ее глаза широко раскрылись и испуганно и умоляюще посмотрели на него.

– Не смейтесь, ради бога, не смейтесь, – жалобно воскликнула она. – Я люблю вас, я так люблю вас – это серьезно… Не смейтесь!

И, залившись слезами, она прижалась к груди Ремина.

Кучер осадил пару серых у подъезда. Лошади остановились, разбросав брызги талого снега.

На улице уже темнело, в подъезде в эту минуту зажглось электричество и осветило лицо подъехавшей дамы.

Это было не молодое, но довольно красивое лицо с крупными, но неопределенными чертами и кирпичным румянцем на круглых щеках.

Швейцар поспешно выскочил из подъезда и стал отстегивать полость саней.

– Варвара Анисимовна дома? – спросила дама сдобным, звучным голосом, какой бывает у монахинь, читающих на клиросе.

– Так точно, Клавдия Андреевна, а Анисим Андреевич вышедши уже давно – должно, скоро будут назад.

Дама тяжело вылезла из саней, стряхивая с собольего боа комочки снега.

Она была высока и сутуловата, вся ее фигура производила громоздкое впечатление, хотя Клавдия Андреевна Стронич, бывшая Разжаева, была не полна, а только широка в кости.

Поднявшись в бельэтаж, она так запыхалась, что села на стул в передней.

Ея племянница, Варвара Анисимовна Трапезонова, выйдя к ней на встречу, долго стояла, ожидая, когда тетка отдышится.

– Опять сердцебиение? – спросила она.

– Да… вот… не поехала в Наугейм… надоело… вот и наказана.

– Может быть, вам принести воды? – спокойно спросила племянница.

– Оставь – пройдет, – махнула она рукой и, поднявшись, пошла в залу.

– Что, еще не продали малахитовый столик? – спросила она.

– Не знаю… Кажется, нет.

– Ты не знаешь, у кого его купили?

– Не знаю.

– Впрочем, когда же ты что-нибудь знаешь.

Клавдия Андреевна, войдя в гостиную, опустилась на низкий диван.

– Не хотите ли, тетя, чаю? Или, может быть, фруктов?

– Чаю мне нельзя, а фруктов дай. Ты, кажется, собралась куда-то? – спросила она, оглядев темный изящный туалет племянницы.

– Не сейчас. Я хотела просто пройтись до обеда.

– Не стоит – ростепель. Скоро придет отец?

– Не могу вам сказать.

Клавдия Андреевна посмотрела на племянницу и усмехнулась.

– Всегда себе верна, словно с луны свалилась. О чем ты думаешь, Варвара?

Варвара Анисимовна между тем позвонила и распорядилась, чтобы фрукты были поданы, потом вернулась, села подле тетки, не отвечая на ее вопросы.

Если вглядеться пристально, можно было найти сходство в очертании этих круглых лиц, но лицо племянницы было более «prononcеé», как говорят французы, и если лицо тетки был едва намеченный портрет – Варвара Анисимовна была тот же портрет, но законченный твердой рукой.

– Противная сегодня погода, просто отвращение… я не переношу оттепели… Какая красивая вышивка, – посмотрела она в сторону. – Это не из коллекции графини Вармидо?

– Нет, тетя, это я вышивала.

Варвара Анисимовна встала и сняла с рояля небрежно брошенный на него кусок выцветшего зеленого шелка, с вышитыми на нем какими-то эмблемами и гербами – и подала тетке.

– Удивительно! – сказала та, рассматривая вышивку. – Где ты достала этот цвет материи?

– Это прабабушкин сарафан, который вы мне подарили.

– А-а… видишь, и пригодился… А как ты думаешь, твой отец не продаст это за настоящую старинную работу? – Клавдия Андреевна насмешливо улыбнулась.

Варвара Анисимовна спокойно отнесла вышивку обратно, так же аккуратно спустила ее, как бы небрежно, узлом вниз, и поставила на нее стоявшие раньше бронзовую позеленевшую статуэтку Силена и японскую тарелку с визитными карточками.

– Вспомнила я, как брат продавал за старинные вещи разную дрянь этой блаженной Лазовской. А ты не знаешь, где она теперь?

– В Париже.

– Что она там делает?

– Не знаю.

– Слушай, Варвара, что я тебе скажу! Меня одурь берет, глядя на тебя!

Ты девушка здоровая, образованная, красивая, чего ты спишь? Какою ты жизнью живешь? Разве это жизнь?

Скажи ты мне, как ты можешь так жить!

– Чем же я плохо живу? Что же вам не нравится, тетя? – спросила Варвара Анисимовна, отходя от рояля.

– Да какому же живому человеку не тошно смотреть на тебя? – заволновалась Клавдия Андреевна. – Тебе уже двадцать семь лет, а ты еще не придумала, чем тебе заняться. Вот вышивками, что ли, можно жизнь заполнить?

Да отвечай ты мне, пожалуйста.

– А что же мне делать?

– Ты же кончила какие-то там курсы.

– Смешно же мне отбивать грошовые уроки у других.

– Ну живи, веселись.

– Я не люблю веселья, тетя, вы это знаете. Придумайте что-нибудь другое, – едва заметно усмехнулась Варвара Анисимовна.

– Ну, хорошо – займись благотворительностью.

– Но ведь я всегда могу пожертвовать деньги на ваши приюты, но это не занятие, да меня это и не занимает.

– Знаешь что? Иди-ка ты в монастырь. Я вижу, тебе и впрямь делать нечего.

– Я не религиозна, тетя, – улыбнулась Варвара Анисимовна, – да и службы монастырской не выстою.

– Тьфу! Вот никчемный-то человек! Послушай, Варвара, подумай – надо же тебе замуж!

– Я, тетя, так и знала, что вы именно это и хотели сказать, даже с самого начала разговора хотела вас остановить, чтобы вы себя не расстраивали, ругая меня. – И Варвара Анисимовна поцеловала тетку.

– Да отчего ты не хочешь замуж? Все еще влюблена в Алешу Ремина.

– В Алешу?.. Да, тетя, вот я влюблена в Алешу и ни за кого другого не хочу выходить замуж. Видите, как все ясно и просто.

Варвара Анисимовна сидела, подперши рукой подбородок, и спокойно смотрела на Клавдию Андреевну.

Тетка задумалась и со вздохом произнесла:

– Да, вот наша женская доля – привяжешься вот эдак-то… А ты возьми себя в руки… Расскажи-ка, отчего у вас дело-то не сладилось?

– Не знаю – он уехал.

Клавдия Андреевна опять задумалась, потом взяла веточку винограда, положила на хрустальную тарелочку и заговорила внушительно:

– Хорошо. Это было давно, два года, что ли?

– Да, почти три.

– Ну, вот! Нельзя же тебе дожидаться его до смерти. Ты выползи-ка из своей мурьи и попробуй на людей посмотреть: может, кто и приглянется. Ведь ты и людей-то не видишь… Да отвечай же ты!

– Я вижу людей, бываю же я везде, и в театрах, и в гостях.

– Т-сс, матушка, насмотрелась я на тебя в обществе: сидишь – словно повинность отбываешь!

Скажи ты мне, Христа ради, где ты бываешь?

Едешь туда, куда папенька тебя везет, к женам и дочерям нужных ему людей.

А ты поищи людей сама, на свой вкус.

– Да мне все безразличны. У меня «вкуса на людей» нет, – опять усмехнулась Варвара Анисимовна.

Тетка вскипела. Она резким движением отодвинула от себя тарелку и далеко отшвырнула палевую салфеточку.

– Послушай, Варька, пойми, что мне тошно смотреть на тебя! Ты словно умерла – и этого не заметила, – так мертвая и ходишь, похоронить не просишь!

Варвара Анисимовна спокойно взглянула на тетку.

– А может быть, вы и правы, – усмехнулась она. – Может быть, я и вправду покойница, а движусь так – по инерции.

– Похоже на это! Да ты послушай, что я тебе скажу: я столько лет на тебя смотрю и вижу, что твои годы уходят, и мне жаль тебя! Я решила тебя растолкать. В пятницу у меня вечер. Будут музыканты, певцы, писатели, и ты должна быть – не то обижусь. Слышишь, Варька!

– Благодарю вас, я приду. Когда же я отказывалась приходить к вам или идти, куда вы желали?

– И танцевать будешь? – посмотрела на нее подозрительно Клавдия Андреевна.

– Буду, если вы желаете, но ведь я плохо танцую.

– Ну ладно, ладно.

Клавдия Андреевна вытащила часы и, взглянув на них, нетерпеливо сказала:

– Я назначила здесь, у тебя, в пять часов Игнатию Васильевичу привезти мне смету на постройку приютской дачи и в половине шестого должна быть на приеме у доктора, а теперь уже десять минут шестого.

Но в эту минуту Игнатий Васильевич Стронич своим ровным шагом входил в комнату.

– Ваши часы, Клавдия, очевидно, бегут вперед, – сказал он жене.

* * *

Овдовев лет десять тому назад, Клавдия Андреевна Разживина не собиралась выходить замуж вторично, и брат ее, Анисим Андреевич Трапезонов, был очень неприятно поражен, когда два года тому назад она вдруг объявила, что вдоветь ей надоело и она выходит замуж за полковника Стронича.

– За барышника лошадиного? – спросил он насмешливо.

– Не всем старьем торговать, – отпарировала Клавдия Андреевна. На этом разговор и кончился.

Полковник Стронич действительно имел конюшню и торговал беговыми лошадьми.

Это был высокий, сухой мужчина с короткими, подстриженными усами, с зачесом по лысине и на висках. Эти остатки волос и усы он красил в какую-то чрезвычайно черную краску.

Глаза у полковника были странно светлы, свинцово-серого цвета, и казались нарисованными на картоне, да и вся фигура полковника напоминала хорошо сделанный манекен: даже было странно, что все его движения, очень спокойные и ловкие, не сопровождаются скрипом скрытого в нем механизма.

Полковник занимал какое-то место по какому-то ведомству. Масса орденов, медалей и значков мирного характера украшали его грудь и радовали сердце Клавдии Андреевны.

Трапезонов долго присматривался к новому родственнику, и присматривался очень подозрительно, но полковник состояния жены не растрачивал, да она бы и не дала, в винт играли превосходно и по большой, и Трапезонов совершенно перестал думать о новом родственнике.

Клавдия Андреевна тоже не раскаивалась.

Представительный вид полковника, его ордена, его аристократические знакомства, правда, только деловые, льстили ее самолюбию, а то, что года через два она станет генеральшей, радовало ее, как малого ребенка.

Почему полковник женился, было неизвестно, а Клавдия Андреевна вышла за него случайно, но через сваху нового фасона, которая печатала объявление в газетах: «Устраиваю законные браки и дрг.».

Что означало это «дрг.», было понятно только посвященным.

Клавдия Андреевна во время вдовства сильно покучивала, и эта Эмилия Ивановна Мюллер была ее старой знакомой. Она-то и соблазнила Разживину этим браком, связями и близким генеральством полковника, а главное, его «хорошим характером без всякой ревности».

Выйдя замуж, Клавдия Андреевна почувствовала себя счастливой: она была очень честолюбива, а теперь она попала через мужа в круг титулованных благотворительниц, устроила салон, давала вечера со знаменитостями.

* * *

Стронич отказался от угощения и все время сидел неподвижно, слушая, как супруга его перемывала косточки знакомым, и уставясь глазами в стену.

В столовой старинные часы глухо и протяжно пробили пять, и этот звон словно задел какую-то пружину в полковнике: он поднялся и произнес отчетливо:

– Если вы, Клавдия, не нуждаетесь в моем присутствии, я потороплюсь в конюшню, так как граф Топчинский приедет смотреть буланых.

– Ну конечно, конечно, поезжайте, да и Варваре пора, она вон гулять собиралась, – поднимаясь, небрежно сказала Клавдия Андреевна.

– Я так просто хотела на воздух до обеда, – лениво сказала Варя.

– Да вот пусть тебя Игнатий Васильевич покатает.

Полковник вытянулся, щелкнул шпорами и наклонил голову.

* * *

Великолепный рысак Стронича, ровно покачиваясь, летел по набережной.

Было почти темно, фонари уже горели, смешивая свой свет с светом мутного дня.

Над Биржей небо было красное, и весь тот берег Невы виден был в силуэтах. Варя закрывалась муфтой от комков снега, летящего из-под копыт лошади.

Стронич и Варя молчали. Она не удивлялась этому молчанию, она привыкла, что ее родственник говорит только «необходимые слова», и ей это в нем даже нравилось.

Она даже вздрогнула, когда он вдруг неожиданно прервал молчание:

– Гнусно-с в такую погоду умирать.

Варя взглянула на него из-за муфты и, слегка усмехнувшись, сказала:

– А не все ли равно, в какую погоду умирать?

– Вчера хоронили одного сослуживца. Гроб в воду-с поставили. Подпочвенная вода на аршин, и еще дождь-с и талый снег.

– Не все ли равно? Вот с кораблей трупы в море бросают.

– Гм, вы совершенно правы.

Опять наступило молчание, и опять полковник прервал его.

– Изволили вы видеть, Варвара Анисимовна, во Флоренции похороны «братьев милосердия»?

– Я не была во Флоренции.

– Бегут люди с факелами, лица закрыты, только отверстия для глаз, гроб открытый… И скоро, скоро так идут, почти бегут… У нас похороны не обставляются как следует – благодушно очень.

– А зачем печальное делать еще печальней?

– Печальное? Смерть-с не печальна, а ужасна!

– Так зачем делать ее еще ужаснее?

– Гм… Конечно, вы правы. Но нельзя не сказать, что одно ужасное и шевелит-с современного человека, а то жизнь катится, как тихая река, – извините-с за банальное сравнение.

Варя опять с удивлением взглянула на своего спутника.

Он сидел неподвижно, прямо устремив глаза в спину кучера, и казалось, что это не он говорит, а в его механизме спустили какой-то валик фонографа.

Варя даже усмехнулась.

«Полковник считает долгом занимать барышню, удачная тема», – подумала она.

– С вашего позволения, вы, Варвара Анисимовна, счастья в жизни не видите. У вас кругом темно-с! Вы себя в темноте лучше чувствуете. Вы любить окружающее не любите.

Варя изумленно обернулась к нему.

– Почему вы это думаете? – спросила она быстро.

– Это предположение только, одно предположение, многоуважаемая Варвара Анисимовна. Если вы будете-с отрицать, что вам жизнь не бремя – я извинюсь.

– Я не отрицаю, что меня жизнь не радует, что у меня неподвижный и тяжелый характер, – сказала Варя, продолжая с удивлением смотреть на него.

– Осмелюсь подать вам совет, с вашего разрешения, конечно-с: надо уже идти до точки в ту или другую сторону. Получается равновесие-с.

– Я вас не понимаю.

– Мы-с подъезжаем. Если позволите мне продолжить в другой раз этот разговор-с, то буду весьма польщен вашим доверием. Льщу себя надеждой, что могу, может быть, служить вам добрым советом-с.

Говоря эти слова, полковник ловко выскочил из остановившихся санок и помог Варе выйти у ворот.

* * *

Конюшня полковника помещалась на одной из улиц, прилегающих к беговому ипподрому, и содержалась образцово, даже роскошно.

Стронич ввел Варю в длинный флигель, ярко освещенный висящими с потолка лампами.

По обе стороны были устроены широкие стойла, выкрашенные белой краской.

Стойла блестели, блестели крупы лошадей, казалось, блестела солома на асфальтовом полу.

Конюшня заканчивалась как бы небольшим салоном с низкими диванами, обитыми красным трипом.

Конюхи в одинаковых куртках солдатского сукна с зелеными воротниками вскочили и вытянулись.

– Его сиятельство уже здесь, в конюшне, – доложил один из них.

– Вы меня извините, Варвара Анисимовна, – щелкнул шпорами полковник. – Будьте добры присесть на диван, сейчас буду к вашим услугам. Дела-с! Позовите сюда наездника Моисеенко, – сказал полковник конюху.

Варя села на красный диванчик и стала машинально смотреть в большое зеркало, отражавшее перспективу конюшни, с блестящими крупами лошадей в белых стойлах и электрическими лампочками, висящими с потолка.

Она видела группу людей: полковника, господина с седыми усами, в пальто с бобровым воротником, другого господина в цилиндре и старика в путейской форме.

Эта группа приближалась и остановилась у стойла буланых коней.

До Вари доносились голоса.

Они говорили громко и оживленно, но Варе казалось, что голоса эти доносятся из зеркала.

«Отражение! И все для меня отражения, а не жизнь, – думала она. – Синематограф, вот вижу все это в зеркале, а вправду никого нет: ни инженера, ни князя, ни лошадей… Вон идет к ним еще человек, очевидно наездник Моисеенко, за которым посылали… и его нет…»

Вдруг Варя вскочила, глаза ее широко открылись, и она уставилась в зеркало, смотря на фигуру человека, одетого в шведскую куртку и высокие сапоги, медленно, ленивой легкой походкой подходившего к ожидающей его группе.

Подойдя, он снял фуражку и снова надел ее.

Варя как-то метнулась в сторону, словно желая уйти из плоскости зеркала.

Она осмотрелась и увидала в углу красную триповую портьеру, подошла и откинула ее.

За портьерой оказался вход в сарай. Сарай был заставлен экипажами и слабо освещен одной лампочкой. В полусвете перед Варей виднелись кузовы экипажей, закрытые чехлами, торчали оглобли, по стенам, словно трофеи, висели оголовки и паутина сбруй.

Варя остановилась, ища выхода, лицо ее пылало, сердце колотилось, и злая гримаса кривила ее полные губы.

Она, постояв, подошла к широким дверям сарая и толкнула их. Дверь подалась и, тихо заскрипев, отворилась. Варя вышла во двор и поспешно по талому снегу пошла к воротам.

* * *

Она шла быстро, кутая лицо в меховое боа.

Ветер дул ей навстречу, и она низко нагнула голову. На панели стояла вода от талого снега.

Варя шла быстро вдоль забора бегового ипподрома.

Кругом было пустынно. Кирпичные здания военных складов кое-где у фонарей краснели пятнами, и резко выступали на них белые линии карнизов. Слева, с невидимой в темноте неба башни Царскосельского вокзала, смотрели, словно глаза совы, освещенные циферблаты часов.

Услыхав за собой тяжелые спешные шаги, Варя испуганно остановилась. Прошел какой-то солдат, неся узел.

«Глупо! Ах, как глупо!» – почти вслух произнесла она, сразу успокоившись.

Она почувствовала, что ей жарко, и откинула мех от лица.

«Глупо. Гадко и глупо. А впрочем, не все ли равно, – думала она. – Почему я испугалась? Почему это тоже не тень, не отражение, такое же ненужное, случайное? Стоило волноваться, убегать? Идти теперь по грязной улице, промочить ноги. Стоит ли все это насморка?

Да и вообще, стоит ли все чего-нибудь?»

Она пересекла площадь у вокзала и, повернув на Введенский канал, замедлила шаги.

«Вот прыжок через перила, в эту мутную, черную воду… Вода вонючая, густая от стоков из Обуховской больницы… Отчего же я не прыгаю? Отчего же я не „отойду“ каким-нибудь другим способом, если грязная вода меня пугает?»

Она задумалась, остановилась и даже облокотилась на перила.

Лед на канале протаял кое-где, и фонари длинными, гофрированными лентами вытягивались в глубине этих проталин, наполненных словно не водой, а черным лаком.

«А если сон виденья посетят?»

Она криво улыбнулась, отходя от перил.

«А может быть, это просто животный страх предсмертного страха? Смерть ужасна – говорит мой дядюшка».

Мысли ее перенеслись на полковника.

«Какой совет он собирается мне дать? Пусть даст. Может быть, и вправду что-нибудь посоветует.

Полковник – мертвый, я – мертвая: мертвец мертвеца поймет скорей даже, чем живой живого. Живые все разные, а мертвецы одинаковые».

И она ускорила шаги.

* * *

Особняк тетушки Клавдии Андреевны был блестяще освещен, и даже подъезд был обтянут полосатым тиком.

Этот особняк, когда-то построенный откупщиком, был долгое время в большом упадке и вмещал в себя сначала училище, потом лечебницу и, наконец, по закладной достался Кириллу Семеновичу Разживину, а после его смерти перешел к его супруге, ныне г-же Стронич.

Клавдия Андреевна после свадьбы отделала его заново, и белая двусветная зала сияла позолотой, лепными украшениями и огромными панно самого модного художника.

Художник, взяв огромные деньги с Клавдии Андреевны, не слишком старался или уж перестарался.

Стены были ослепительно пестры и напоминали какие-то огромные ребусы, разгадку которых знал только сам художник.

Тут были и павлины, и русские избы, и сломанные арки, и сфинксы, и такая масса голых женщин, повернутых большею частью спиной к зрителю, что если бы не имя художника, вселявшее почтительное уважение в Клавдию Андреевну, она бы замазала такую непристойность. Народу была масса. Дамы так и сверкали бриллиантами, видны были кое-где звезды и ленты на фраках и целые витрины орденов на мундирах всех ведомств.

Крышка концертного, белого с золотом, рояля была открыта, и громоздкая фигура знаменитого певца направлялась к нему в сопровождении аккомпаниатора.

Пользуясь этим, Варя вышла из залы и, пройдя две гостиных, в третьей опустилась в кресло со вздохом облегчения.

Тетушка навязала ей какого-то господина, чрезвычайно высокого и плотного, с великолепной черной бородой и вьющейся растрепанной шевелюрой – как оказалось, известного адвоката.

Господин пробовал занимать ее на все лады, даже начал уверять, что у нее гаремная красота, и наконец выбился из сил и замолчал, а Варя, воспользовавшись движением в зале при появлении певца, незаметно покинула своего кавалера.

В гостиной, убранной в шаблонно-восточном стиле, царил мягкий свет от причудливого фонаря.

Она вытянула ноги на одну из подушек, которые валялись во множестве по диванам и по полу, и закинула голову на спинку кресла.

До нее из залы доносились звуки арии из Бориса Годунова, а из соседней комнаты визгливый смех какой-то дамы.

– Скучаете у нас, Варвара Анисимовна, – вдруг услышала она.

Варя обернулась и лениво уронила:

– Нет, отчего же?

Стронич стоял перед ней прямо и смотрел на нее своими ничего не выражающими, почти белыми глазами.

– Я очень сожалел-с, что вы тогда изволили уйти. Я имел дерзость думать, что вы обратите внимание на мое предложение-с служить вам советом, многоуважаемая Варвара Анисимовна.

– Да, я буду вам благодарна за совет, хотя я не совсем понимаю, относительно чего вы желаете мне советовать?

Полковник вдруг сел, словно какая-то внутренняя пружина сложила его ноги.

– Будьте добры припомнить наш разговор-с. Я имел смелость предположить, конечно-с, это только одно мое предположение, что вы изволите тяготиться незанимательностью жизни вообще, а вашей в особенности.

Полковник перевел свои свинцовые глаза на лицо Вари.

– Ну предположим, что это так, – сказала она с невеселой усмешкой. – Что же вы мне посоветуете?

– Я-с, Варвара Анисимовна, посоветую вам замуж выйти.

Варя засмеялась.

– Ну, Игнатий Васильевич, я думала ваш совет будет позанимательней. Это-то я слышу ото всех. Тетушка, верно, просила вас мне это посоветовать?

Варя смеялась, но чувствовала, сама не зная почему, какое-то разочарование.

– Совершенно верно, Варвара Анисимовна, вы не изволили ошибиться, – со странной, не свойственной ему поспешностью сказал Стронич, наклоняя голову. – Этот мой совет я подал вам по желанию Клавдии Андреевны и считаю, что тетушка ваша отчасти права. Часто неудовлетворенность духа происходит от неудовлетворенности тела.

Может быть-с, то, что я собираюсь говорить, слегка вас, как девицу, и шокирует, но в вашей-с воле разговор этот прекратить.

Он, не вставая с места, щелкнул шпорами и почтительно подался вперед.

– Нет, говорите, пожалуйста, – лениво сказала Варя, снова опуская голову на спинку кресла.

– Человек-с, Варвара Анисимовна, состоит из души и тела. На самом деле это немного сложнее, но достаточно, если мы будем исходить из такого положения. Предположим, что у человека та или другая сторона сильнее. Случалось вам слышать, как вставали параличные с одра болезни под влиянием душевных эмоций?

Полковник на минуту примолк и потом продолжал:

– Наверное, вам, Варвара Анисимовна, известны и обратные примеры, когда под влиянием тела-с, т. е. телесных эмоций, люди забывали душу и совершали преступления. Самое главное привести и то и другое в равновесие, а равновесие может быть только тогда прочно-с, когда вы одно всецело подчините другому, на выбор-с.

Стронич опять замолчал, пристально смотря на Варю.

Варе становилось скучно, она почти не слушала, что он говорил, и машинально спросила:

– Что же дальше?

– Подчините тело духу или дух телу-с, Варвара Анисимовна, но всецело подчините, и тогда наступит покой.

– Знаете, Игнатий Васильевич, – засмеялась она. – Покоя у меня хоть отбавляй. Вон тетя недавно сказала, что я, верно, умерла и сама того не замечаю – это мне показалось верным. О каком же еще покое мне хлопотать?

Эти слова вырвались у Вари искренне и с тоскою.

– Не то-с, многоуважаемая Варвара Анисимовна! Покой ваш – это лава под корой, извините за банальное сравнение. Это-с лисица под плащом спартанца, пожирающая его внутренности. Мой совет вам-с – зверя этого выпустить.

– А если это уже сделано и ничему не помогло? – спросила Варя, вдруг поднимая голову и спокойно до наглости смотря на полковника.

Стронич опять почтительно наклонился и щелкнул шпорами.

– Какой же совет вы мне еще подадите? – спросила она насмешливо.

Свинцовые глаза полковника так же пристально взглянули на нее.

– Очевидно, делали вы «не так» и «не то», что вам подобает.

Одному человеку нужен кусок хлеба – просто кусок хлеба, – другому пирожное-с, а третьему уже пирожное на зеленой тарелке, четвертому, чтобы тарелка была непременно с золотым ободком, а пятому, чтобы эта тарелка стояла на столе, покрытом, например, лиловой скатертью-с. И так далее и так далее. Чем сложнее человеку удовлетворить свой голод, тем меньше и реже он ест. А представьте себе человека, который может пить только птичье молоко в бокале из лунного света, а остальная пища ему в горло не лезет-с. Что тогда-с? Он есть перестанет, с голоду иссохнет, а люди скажут: «Вот-то воздержанный человек! Мы-то, не воздержанные, едим где попало и что попало, а он никогда кусочка хлеба не отломит».

Но будут ли правы люди-с?

Варя молчала, внимательно слушая Стронича.

– Теперь-с, я позволю себе предположить, что человек часто вовсе не поставлен в таковое безвыходное положение, а только ему не хватает лиловой скатерти или даже только зеленой тарелки-с.

Варя выпрямилась.

– А что, если человеку нужен просто кусок хлеба, но определенный, данный кусок. Поймите: данный, от четвертого каравая, левая горбушка, и другого не надо! Даже точно такая горбушка от другого каравая не нужна! – вдруг заговорила она почти с отчаянием, вытягивая сцепленные руки.

– Раз эта горбушка существует – достать ее. Плохо, когда того, чего ищешь, на свете нет.

Варя опять откинулась на спинку кресла и спокойно сказала:

– Достать ее невозможно.

Наступило молчание.

Они сидели друг против друга спокойно: она полулежа в кресле, он прямо, навытяжку. – Из залы доносились звуки виолончели, сменившие пение.

– Позвольте мне, Варвара Анисимовна, подать-с вам еще совет-с, это уже последний, более я ими утруждать вас не буду-с, – опять щелкнул он шпорами.

Вы изволили сказать: «невозможно». Если данная вещь существует, то ее можно-с всегда достать, только надо-с ни перед чем не останавливаться, а до конца-с дойти. Попробуйте-с дойти до конца, а не останавливаться между…

Полковник не договорил, в гостиную вошла Клавдия Андреевна, она запыхалась.

– Наконец-то я тебя нашла! Право, Варвара, ты меня изводишь! Авдаков ищет тебя…

– Какой Авдаков? – удивленно спросила Варя.

– Да тот присяжный поверенный, которого я тебе представила. Игнатий Васильевич, что вы ее отсюда не прогнали – вечно в углы забивается. Варвара, не зли ты меня! Протанцуй ты хоть кадриль с Авдаковым, – умоляюще закончила она.

– Хорошо, хорошо, тетя, не волнуйтесь, я сейчас пойду.

– Игнатий Васильевич, проводи ее в залу и сдай Авдакову, а то она еще домой уедет.

И Клавдия Андреевна ринулась из гостиной.

Стронич предложил руку Варе и повел ее в зал.

Проходя через «пунцовую» гостиную, Варя спросила резко.

– Где не надо останавливаться?

– Между добром и злом.

Она посмотрела на него с удивлением.

Лицо его, обращенное к ней в профиль, было по-прежнему деревянным, и глаза глядели в пространство по-прежнему пристально и неподвижно.

* * *

Эмилия Ивановна Мюллер жила в одном из переулков, прилегающих к Знаменской и Надеждинской улицам. Она занимала квартиру в нижнем этаже с входом из-под ворот.

Эта квартирка из трех комнаток, собственно, была и жилищем, и конторою г-жи Мюллер, но она имела еще две огромных, роскошно обставленных, квартиры: одну на Петербургской стороне, другую – в 10-й роте Измайловского полка. Квартиры эти были наняты – одна на имя племянницы, а другая на имя подруги, но эти особы состояли при этих квартирах только в качестве экономок.

Эмилия Ивановна аккуратно инспектировала эти квартиры раза три в неделю, а иногда и чаще, но с трех до шести она всегда сидела дома, в эти часы отлучиться было невозможно. Постоянные звонки по телефону и деловые визиты. Вот и сегодня Эмилия Ивановна совсем сбилась с ног.

Целая масса лиц перебывала у нее, и телефон звонил непрерывно.

Только в половине седьмого, сняв корсет, тугой и высокий, она облачилась в ситцевый капот и велела подавать обедать.

Эмилия Ивановна была прямая, сухощавая особа, лет за сорок, с жидкими пепельно-белокурыми волосами. Она имела вид самый «благородно-приличный», не то инспектрисы гимназии, не то смотрительницы детского приюта.

Едва Эмилия Ивановна принялась за суп, как в передней раздался громкий звонок.

– Скажи, что я больше не принимай, если это незнакомый, – сказала она прислуге.

Но прислуга, вернувшись, объявила, что посетитель не уходит и самовольно прошел в гостиную.

Эмилия Ивановна накинула шаль и с видом гордого достоинства отправилась в гостиную.

Гостиная была небольшая комната с мебелью в ослепительно-белых чехлах, с массой цветов у окон и олеографиями по стенам.

Все эти олеографии имели сюжеты самые трогательные и невинные. На одной дети хоронили мертвую птичку, на другой изображался день рождения школьного учителя и т. д.

Теперь гостиная была слабо освещена стенной лампочкой.

– С кем я имею честь? – спросила она, вглядываясь в лицо молодого человека, который повернулся к ней. Его лицо показалось ей знакомым, и она немного приветливей, но все с таким же достоинством сказала: – Чем могу служить… Кажется, уже имела удовольствие видать вас?

– Да, вы меня видели. Я пришел к вам за справкой.

Молодой человек говорил нервно, комкая в руках фуражку.

– Какого рода справку вам угодно, мой милый? – прищурилась Эмилия Ивановна.

Несмотря на элегантное серое пальто иностранного покроя, она сразу определила положение своего посетителя.

«Шофер из хорошего дома, цирковый акробат или профессионал какого-нибудь спорта», – решила она, садясь и небрежно сделав знак гостю тоже садиться.

– Я хочу знать… Хочу знать… кто та особа… – он крикнул это нервно и даже топнул ногой.

Эмилия Ивановна прищурила глаза и внушительно заметила:

– Будьте добры не кричать! Вы не с русской бабой разговариваете, и я совсем не понимай, о какой даме вы говорите.

– Ах, да что… ну неужели вы не помните? Вы подошли ко мне на бегах сами… я вас раньше и в глаза не видел! Вы подошли и стали уверять, что в меня влюбилась какая-то аристократка, и дали свой адрес. Я вот здесь, в этой комнате сидел… пришел я так, из любопытства, а теперь… Потом вы вошли и дали мне адрес в Измайловский полк и велели спросить там г-жу Петрову – да что вы, не помните, что ли? – крикнул он опять.

– Повторяй вам – не кричите! – строго подняла Эмилия Ивановна свои круглые, едва заметные брови.

– Ах, да оставьте… не могу я! Скажите мне, кто она! Ну возьмите за справку, что там у вас полагается.

Он откинул полу пальто, полез в карман брюк и вытащил скомканную горсть бумажек и золота.

Эмилия Ивановна покосилась на деньги и, с трудом оторвав от них взгляд, с достоинством сказала:

– Я, мой любезный, не продаю секретов моих клиенток! И разговаривай с вами не имею время.

Она хотела встать, но сейчас же повалилась обратно в кресло от его толчка.

– Будешь ты говорить? Я тебе кости переломаю! – бешено крикнул он.

– Мина, – не крикнула, а как-то пискнула Эмилия Ивановна.

– Только крикни ты у меня, – сжал он кулак перед самым ее лицом. – Говори сейчас, или я тебя изобью, говори! Слышишь?

– Я буду звать полиция! – заплетающимся от страха языком пролепетала она, смотря с ужасом в расширенные зеленоватые глаза, смотрящие на нее.

– Пока ты полицию будешь звать, я разнесу все твое гнездо и тебе башку проломаю, а уж чем ты занимаешься, все узнают… Говори! Hy! – И он тряхнул ее за плечо.

– Клянуся вам – я не знаю, кто она, эта дама… на честь клянусь, – жалобно протянула Эмилия Ивановна.

– Врешь, как ты не знаешь!

– Ax, lieber Gott, клянусь вам на Бог, на честь, что не знаю… Я вам буду говорить всю, всю правду, – дрожащим голосом заговорила она, расставив для защиты свои руки с узловатыми пальцами.

– Ну, говори!

– Вы успокойте себя, сядьте… ах, право, я… я очень нервна… и вы меня так испугал… разве можно так с благородной дамой? – говорила Эмилия Ивановна еще робко, но уже более спокойно, слегка подвигая кресло своему посетителю.

…

Я больше ее не видала, клянусь вам, не знаю, кто она… Знаю только, что она часто ездил… на десятый рота.

Пока она говорила, ее посетитель сидел неподвижно, опустив голову на руки, и при последних словах глухо сказал:

– Теперь… не знаю, что с ней… не может или не хочет… я молюсь, как к телефону на звонок подхожу, чтобы это она позвонила, как прежде… А теперь… Верно, не хочет… последний раз недоразумение вышло…

– Из-за чего? – спросила Эмилия Ивановна, очень заинтересованная.

– Из-за цветов, – ответил он, смотря куда-то вдаль печальными глазами.

– Что? Как из-за цветов?

Эмилия Ивановна придвинулась даже к нему…

– Я принес ей цветы… Я хотел ей что-нибудь подарить… вот в романах… Ах, глупости! Я очень много читаю… все читаю… это от того…

Она нахмурилась…

– «Что же вы – и цветов от меня взять не хотите?.. …Вы разве не видите, как я вас люблю!» Я ей долго говорил… плакал… в ногах у нее валялся, а она все молчала…… и я ничего не знаю… ничего.

Он замолчал, сжав руки, лежащие на столе, и так же печально смотря в угол комнаты.

Эмилия Ивановна помолчала и тоже печально произнесла:

– Совсем странно! – пробормотала она и, даже затрепетав от любопытства, спросила: – Ну и что же? Что же?

– Что – что же? – словно опомнился он.

– Да я не понимаю…

– А вы думаете, я что-нибудь понимаю? – опять нервно крикнул он и опустил голову на руки.

Дневник

Сегодня, разбирая ящик, нашла эту тетрадь.

Два месяца я ничего в нее не записывала. Зачем я заводила ее?

Ведь вот есть вещи, которые не хочется записывать, а это, пожалуй, потому, что я так привыкла молчать, что даже себе самой не хочется говорить правды. А ведь между тем я никогда не лгу, я просто молчу.

Ах да – недавно соврала тетке, что я влюблена в Алешу.

Но ведь я это сказала, чтобы отвязаться от расспросов. И зачем люди лгут?.. Виктор Александрович Загорский – артист. А на самом деле Василий Моисеенко. Но это ложь невинная, детская.

А бывает ложь систематически – злая.

Впрочем, я об этом совсем не собиралась писать. Это так не важно… А отчего это мне кажется таким неважным, когда весь мир считает это каким-то краеугольным камнем в жизни женщины?

Я действительно, кажется, на людей не похожа.

Они живые – я мертвая.

А совсем ли я мертвая? Может быть, не будь на мне чар злого духа – эта летаргия прошла бы, и я ожила?

Во мне недавно шевельнулось живое чувство – чувство жалости.

Странно и непривычно сжалось сердце – совсем как во сне, когда я чувствую себя такой доброй и хорошей, когда я всех люблю, всех жалею и с Таисой в каких-то садах, обнявшись, гуляю.

А пожалела я дядюшку Игнатия Васильевича.

Знаю я его три года и внимания на него не обращала, а тут словно дружба какая-то с ним, или заговорщики мы.

Странный он мне совет дал. В наш век нелепостью все это выглядит, но отчего не попробовать – хуже не будет.

Занимает только меня одна мысль: если человек в Бога не верит, так как же он тогда в «это» верить может?

…

Ведь тогда песчинки, лоскуточки пестрые, без воли по ветру летящие, хорохорятся.

* * *

Ах, как все это оказалось жалко и глупо – плохой балаган, больше ничего.

Повез меня Игнатий Васильевич в какую-то трущобу около городских боен.

Все было проделано – и опросы, и пароли у разных дверей и люков.

Обстановка хорошая – хоть в любую оперу или балет, но она на меня как-то мало подействовала. Все время чувствовала себя в театре, и душно было под капюшоном. Возвращаясь назад почти целую версту по грязи (автомобиль мы оставили на Обводном канале), мы шли молча.

Садясь в автомобиль, я засмеялась.

– Не понравилось? – спросил он.

– Нет, ничего – забавно, – ответила я. – Но знаете – это не для русских.

– Прошу вашу мысль пояснить, многоуважаемая Варвара Анисимовна.

– Русскому человеку трудно быть демонопоклонником. Вспомните русского черта: жалкий, обманутый, всегда посрамленный – какой уж тут страх и уважение к нему.

– Говорят, есть-с и русские сектанты в этом роде.

– У них, наверно, что-нибудь иначе, а тут словно перевод с иностранного.

– Значит, никакого впечатления?

– Никакого. Впрочем, если хотите, немного противно.

– Потому что это, так сказать, «малое раденье», а большое, как я вам докладывал, с жертвой-с.

– Нет, увольте.

Мы помолчали.

Я смотрела на него, и лицо его при беглом освещении уличных фонарей было такое же, как всегда, деревянное.

– А неужели правда – эти «большие радения?»

– Правда-с.

– А не боятся попасться?

– Как и в Средние века, труп подбрасывается…

…

…

…

…

Он сказал это так спокойно, что мне стало жутко, и я задумалась.

Неужели, дойдя до такой точки в сторону зла, можно найти счастье?

А может быть, он прав. Отдавшись злу, как бы отрезаешь себе «будущее» – остается «настоящее» – в маленьком, коротком размере земной жизни, приблизительно не больше семидесяти лет, и если этим ограничиться, тогда конечно, эти года надо «жить» так, чтобы быть счастливым, хотя бы ценой преступления. А чтобы довести себя до того, чтобы это не мучило – надо дойти до конечной точки зла. Если уж вертеться в ограниченном, маленьком пространстве, надо быть злым. Добрым можно быть на просторе и на свободе.

– Игнатий Васильевич, но скажите мне: мне-то лично зачем все это? Ведь вы знаете, какой злой дух мною владеет, чем мне может помочь тот идол, что я сегодня видела и перед которым я стояла на коленях?

Вдруг я услышала смех, глухой отрывистый и такой странный, что я вздрогнула, потому что не могла представить себе, чтобы полковник мог смеяться, но смех был короток.

Опять наступило молчание.

Автомобиль мерно покачивался, и полковник все так же сидел навытяжку. Вдруг он как-то странно дернулся, оживился, задвигался, словно гальванизированный труп, и заговорил быстро визгливым, не своим голосом:

– И мне, и мне не могут помочь! Вам можно… любовный напиток, заговор… опоит вашего там… Просто-просто! А я?.. А что мне? Я хочу птичьего молока в бокале из лунного света! Даже этот идол не понимает, чего я хочу!

Девушка! – вдруг крикнул он резко. – Девушка, какая ты счастливая! Я тебе устрою твое дело… Варя, Варюшка! Племянница моя милая, бедный глупый ребенок – ты одна понимаешь… одной тебе во всем свете я говорю…

Он кричал так громко, что я с испугом закрыла ему лицо муфтой. Я дрожала.

От моего движения он сразу успокоился.

Посидев несколько секунд неподвижно, он отвел мою муфту от своего лица и, взяв мою руку, почтительно поцеловал.

Передо мной опять был тот же Игнатий Васильевич, которого я привыкла видеть.

– Страшно извиняюсь, Варвара Анисимовна, и прошу вас забыть-с мое совершенно не корректное поведение. Это-с наш нервный век.

Позвольте мне сказать вам, что вы совершенно правы, и «это»-с ничему помочь не может. Вот и извольте устраиваться, когда разочаруешься даже в дьяволе-с.

Положение безвыходное-с. И остается одно-с.

– Смерть? – спросила я.

– Нет-с – этого слова не говорите, – вдруг опять задергался он. – Я-с не верил, ни во что не верил, как большинство-с, в наш век… И туда-с, где мы сейчас были, пошел-с так, из любопытства, за сильными ощущениями… И, в их науку входя, увидал, что не суеверие-с, не пережитки, а правда-с, фактами убедился и должен был поверить. А поверив в «это», нельзя было отрицать и «другое-с» и… и… – Он опять задергался. – Я, значит, должен-с «ответ» оттянуть-с елико возможно-с… Мы об этом говорить не будем.

Мы опять замолчали.

Подъезжая уже к дому, полковник проговорил глухо:

– А не желаете ли вы попробовать паллиатив? Жалкое средство.

– Что такое?

– Гашиш.

* * *

Отчаянно болит голова и тошнит.

Видения? Да, видения, но какие?

Лиловые сады с лиловыми беседками под красным небом и серебряные козы на длинных, длинных ногах…

Стоило из-за этого проваляться целый день в таком скверном состоянии – эфир нюхать куда лучше, хотя тоже бесполезно.

– А, может быть, привыкнете? – спросил меня Игнатий Васильевич.

– А вы довольны этим средством?

– Нет-с, мне не помогает.

– Ну так и не стоит.

* * *

Теперь полковник часто заходит ко мне. Зачем – я не знаю. Мы все время почти молчим.

Ему тоже, верно, легче со мной, как и мне с ним.

При нем у меня, сквозь туман моих чар, являются мысли другие. Вот недавно я книгу взяла и зачиталась, сама даже удивилась.

Так вот сидим мы с ним по целым часам – я вышиваю, а он в окно смотрит.

Отец, несколько раз застав его у меня, спросил:

– Чего полковник повадился?

– Не знаю.

– Не денег ли занять хочет? Верно, Клавдия не дает.

Я промолчала.

Да и действительно, мне кажется, что сам полковник не знает, зачем он ко мне ходит.

Странно: у меня иногда является желание и ему про себя рассказать, и его расспросить, и я начинаю понимать Алешу, что его брала досада – зачем я молчу.

* * *

Чем больше я думаю, тем чаще мне приходит в голову вопрос: а почему я во сне другая?

Не оставляет ли меня во сне злой дух.

Сегодня опять снилась мне Таиса. Я ее целовала, и сидели мы с нею на полянке перед каким-то белым монастырем.

Полянка была зеленая и вся в полевых цветах. Обе мы были повязаны белыми платочками, и было так просто, хорошо и радостно, и я ей говорила:

– Таичка, сестричка, – я домой не пойду, тут с тобой остануся, а Леонида я совсем не люблю.

И вправду, я его не любила.

А она смеется так ласково, в конец косы зеленую ленточку вплетает и на меня из-под платка так весело и лукаво поглядывает.

Странные вещи иногда снятся.

* * *

Вчера Игнатий Васильевич предложил мне кататься.

Ездили на острова. Снег почти стаял, кое-где травка видна, и небо вечернее прозрачное… Вспомнила Алешу. Когда возвращались, полковник предложил мне заехать в конюшню – нового рысака посмотреть. Я было согласилась, потом вспомнила и отказалась, полковник даже не спросил меня, почему, да я думаю, его это и не заинтересовало.

Как с мертвыми легко дело иметь!

* * *

Сегодня, просидев у меня весь вечер и промолчав, он, прощаясь, спросил:

– Не наскучил ли я вам, многоуважаемая Варвара Анисимовна?

– Нет, мне с вами легче.

– Благодарю вас, и мне тоже.

– Что?

– Легче-с. Если позволите зайти к вам и завтра, имею на этот раз желание спросить совета у вас.

* * *

Мне жалко полковника.

Это чувство пробуждает во мне другие мысли, и мне странно, что я теперь временами забываю Леонида, а ведь за эти три года я ни о чем другом не думала.

Вчера отец меня опять спрашивает…

– С чего это у вас дружба с полковником?

Я удивилась.

– Особой дружбы нет, а так, он мне не мешает.

Мешать-то он мне, пожалуй, мешает. Я его жалею, а мертвой все чувства мешают быть мертвой.

* * *

Вот уж никогда не думала, что превращусь в проповедника.

Однако чувство жалости – сильное чувство.

Полковник не был с неделю после того, как собрался просить моего совета. Пришел около часу ночи.

Я собиралась спать ложиться, когда он позвонил.

– Я пришел, Варвара Анисимовна, за советом-с, – начал он, садясь против меня.

– Я вас слушаю, Игнатий Васильевич.

– Интересуюсь знать, как вы полагаете: есть мне прощение? Ну-с, не сейчас… а через тысячу или больше там лет?

Говоря это, он так изменился в лице, что я вздрогнула.

Не то чтобы это лицо из мертвого сделалось живым, но именно это изменение в мертвом лице было страшно.

– Я вас не понимаю, о каком прощении вы говорите? – спросила я.

– Там-с!

Он поднял палец к потолку и вдруг осклабился странно, некрасиво, как будто чужой улыбкой.

– Да неужели вы – и серьезно верите? – удивилась я.

– Я уже вам докладывал-с, что не верил, но, имея неопровержимые доказательства в существование одного, надо допустить и другое-с.

Он замолчал и смотрел своими белыми глазами, словно не видя меня.

– А принявши веру, жить уже невозможно-с и умереть нельзя.

Многие легкомысленно принимают – я принял целиком.

Я-с, видите, этими вопросами раньше не занимался, а теперь… Впрочем-с, что же-с говорить об этом.

Мы долго сидели молча, потом он поднялся уходить.

– А вы меня о чем-то хотели спросить, – вспомнила я.

Он посмотрел как-то поверх моей головы.

– Не то чтобы совета-с, а скорее вашего мнения: может мне быть «там» прощение-с.

– В Писании, кажется, сказано, что нет грехов, которые бы не прощались, – улыбнулась я.

……… Но едва я улыбнулась, полковник вдруг задергался совсем так, как тогда в автомобиле.

– Девушка, девушка, – заговорил он опять тем же крикливым голосом. – Всегда, во все времена это было и есть, я поверил, убедясь, убедясь, убедясь. Я науку черную изучал много лет – это не сказка!

А раз это не сказка, так и другое не сказка!

Все грехи прощаются, кроме одного: хулы на Святого Духа! А что мы там с тобой делали?

– Игнатий Васильевич, – схватила я его за руки. – Игнатий Васильевич, но вы пришли туда неверующим, ища только сильных ощущений, ведь вы, как и я, пришли туда для развлечения, как в театр. Но теперь, когда вы поверили, – уйдите! Ведь если вы понимаете все целиком, так примите же и то, что пишут, примите Бога, как высшую любовь и милость!

Я хорошенько не помню, что я говорила, а говорила я, вся дрожа от испуга – в каком-то экстазе.

Его руки сначала дергались в моих, потом стали тише. Голова опустилась на грудь, и он заплакал.

А я все говорила, говорила.

Не помню, ни одного слова не помню из того, что я говорила.

Голова у меня кружилась, и я была словно во сне и такая, как я во сне бываю…

И виделась мне картина моего последнего сна, и ясно я чувствовала, что за мной стоит Таиса и головой кивает. «Да, да, вот так, так!» – шепчет.

* * *

Две недели уже полковник приходит каждый день.

Приходит, и я все с ним разговариваю на ту же тему.

Экстаз у меня не повторялся, но говорю я убедительно. И странно… словно не его, а сама себя убеждаю, и как только замолчу, он просит:

– Прошу вас продолжать, Варвара Анисимовна.

Читаем Евангелие.

Я в первый раз прочла Евангелие.

Слышала я, конечно, отрывки, когда в церкви читают, а сама не читала – разве в гимназии, за молитвой.

Сегодня полковник меня удивил: робко протянул руку к книжке – дотронулся и говорит: «Ничего».

– Что, – ничего?

– Вот – дотронулся…

– Я не понимаю?

– Осмелился дотронуться. Значит, лучше мне… значит, могу надеяться… Прощайте, Варвара Анисимовна.

* * *

Странно, очень странно. Я себя, кажется, нe знаю, потому что часто себе удивляюсь. Как я убедительно говорить умею, а ведь убеждаю-то я в том, чему сама не верю, и прямо это ему говорю, что если он верит, то должен верить целиком. А верю я или не верю?

Я не хочу об этом думать: не «осмелилась» еще – вроде полковника.

* * *

Два дня как в лихорадке, в мертвой лихорадке… И зачем полковник уехал в какой-то монастырь, к какому-то старцу.

Если бы он был здесь, я бы так не растерялась – ведь его присутствие как бы облегчало мою болезнь, мои чары.

Дело в том, что мне, как снег на голову, свалилась Дора и словно в складках своего платья внесла заразу… Дора душится одними с ним духами Margeritte carrèe. Как только на меня ими пахнуло, я опять замерла.

Дора приехала одна – он остался в Париже по делам, но скоро приедет.

Что она еще болтала?

Ах да – она разводится с мужем и потом что-то болтала про Алешу, но что, я забыла, что-то важное… Впрочем, все равно.

* * *

Вчера заехала ко мне тетушка, взволнованная, и первые ее слова были:

– Слышала? Лазовская-то с мужем разводится и за твоего Ремина замуж выходит.

Тут я вспомнила, что Дора именно это мне про Алешу рассказала, и даже помню, я поздравила ее и хвалила за выбор.

– Да, тетушка, я уже Дору поздравила – она у меня была.

– Ну и что же ты?

Тетя Клавдия завозилась в кресле.

– Как что я? Да ничего – какое же мне дело? – удивилась я.

– И тебе это «ничего», кикимора?! – разразилась она.

Я сначала не поняла ее гнева, а потом вспомнила, что сказала, будто я в Алешу влюблена, и не удержала улыбки. Тетушка так и вскинулась на меня.

– Смеется! Да что ты такое? Ведь ты даже не человек, а мертвечина, падаль какая-то!

– Да что же я могу сделать?

– Да я бы на твоем месте ни за что бы не уступила. Вон я его вчера видела, какой красавец. Пополнел, выбрился и стал еще красивее, без бороды! Раз-то в жизни проснись, хоть поборись за свое счастье-то!

Она плюнула.

* * *

Что мне делать? Уехать?

Лучше бы уехать.

Будет он меня мучить или нет?

Подпаду я опять всецело под власть его?

Ничего не знаю. Не знаю, могу ли я бороться. Жалкая кукла!

Испорчена я, заколдована…

Полковник, Игнатий Васильевич, не отчитаете вы меня теперь?!

– Ох, у меня спина устала!

Дора выпрямилась и закинула руки за затылок.

Из раскрытых четырех сундуков лился целый каскад кружев, лент, батисту и разноцветного шелка. Шкапы были раскрыты, и в них уже влилась часть этого водопада.

– Брось, Дорочка, ты совсем измучилась, – засмеялся Ремин.

Он сидел на единственном кресле, которое еще было не тронуто этим потопом, и только спинку его захлестнула волна какого-то бирюзового газа пополам с золотой парчой.

Номер гостиницы казался слишком тесен, и раскрой Дора пятый, еще не раскрытый сундук – этот поток выльется в коридор, на лестницу, смоет внизу швейцара, шоссеров и победоносно выльется на Михайловскую площадь.

– Ах, надо же это прибрать! – воскликнула Дора с таким отчаянием, что Ремин расхохотался.

– Бедняжка! Уйдя сегодня в час дня, я в шесть часов застаю тебя за этой же работой!

– Совсем нет. Я сама недавно вернулась. Я сделала несколько визитов. Я была у m-me Стронич и… и у Трапезоновых, – ответила Дора, искоса взглянув на Ремина.

Его брови нахмурились.

– Почему ты недоволен? – резко спросила она.

– Потому что мне не нравится г-жа Стронич, а впрочем, это твое дело.

– А то, что я была у Варвары? – спросила она, прямо смотря ему в глаза.

– Против Варвары Анисимовны я ничего не имею – она хорошая девушка.

Сказав это, Ремин задумался и нахмурился.

Он рассердился на чувство какой-то тревоги от мысли, что вот он опять здесь, близко, в одном городе, и каждую минуту может увидеть это спокойное лицо, длинные глаза и сильные, красивые руки, медленно втыкающие и выдергивающие иголку, эту склоненную голову с ровным пробором в русых волосах.

Ему не хотелось видеть ее – он словно боялся этой встречи.

О чем бы он заговорил с ней? Может быть, теперь она бы что-нибудь сказала ему?

Он тряхнул головой, чтобы отогнать от себя этот образ.

Почему мысль о Варе делала его каким-то неподвижным, тяжелым, останавливала другие его мысли.

Он вспоминал то время, когда он любил ее… да нет, он ее не любил, но как заколдованный ходил везде за нею. Тогда это странное состояние апатии не покидало его, и он мог целыми часами сидеть не двигаясь – почти без мысли в голове.

Когда он уехал и запретил себе думать о ней, жизнь снова вернулась к нему – и жизнь, и желание деятельности, охота к работе, и эта счастливая любовь, радостная любовь к этой милой, маленькой Дорочке…

Он обернулся к ней, чтобы поцеловать, приласкать ее.

Дора сидела, вертя в руках какую-то ленту. Лицо у нее было какое-то странное – губы закушены.

Она не ответила на его поцелуй и даже сделала движение отстраниться.

– Что с тобой? – спросил он удивленно.

– Ты еще не забыл твою Варвару! – вдруг бросила Дора ленту на стол. – Ты еще думаешь о ней! Почему ты меня уверял, что не был в нее влюблен?

– Полно, Дора, я тебе говорил правду – я тебя люблю, – и вот сейчас, сию минуту только что подумал, как я люблю мою милую Дорочку, – сказал Ремин, обнимая поднявшуюся с кресла Дору. – Поверь, что только в атмосфере любви к тебе у меня явились бодрость, желание жить и работать.

– Алеша, – тихонько сказала Дора, прижимаясь к нему и пристально, умоляюще смотря на него снизу вверх, – Алеша, говори со мной всегда так, как сейчас.

– Как?

– Вот так серьезно, а то ты всегда шутишь… Значит, ты не влюблен в Варвару?

– Да нет же!

– А знаешь – она в тебя была влюблена. Она даже изменилась в лице, когда меня увидала, а когда я ей сказала, что выхожу за тебя замуж, она разыграла уж чересчур неестественное равнодушие, даже сделала вид, что не удивилась.

– Ах, Дорочка, девочка моя, так это вы нарочно отправились так поспешно туда, чтобы навести справки! – засмеялся Ремин, целуя ее.

– Ну, Алеша, ну что же мне делать, если я ревную, – тихонько сказала она, вертя пуговицу на его рукаве.

– Ах, как страшно!

– Алеша – мне ведь больно, когда я ревную… Я тебя так сильно люблю – ты же знаешь, и не виновата я, что ревную…

– Милый Отелло! Если бы ты видела, как ты мила, когда ревнуешь, совсем взъерошенная кошечка! Ну идем обедать, смотри – уже половина седьмого. Одевайся скорей.

* * *

Дора больше не бывала у Вари.

Варя отдала ей визит, но, к обоюдному удовольствию, не застала ее дома. Эти дни Варя ходила словно потерянная, чувствуя какой-то страх и тревогу, что делало ее еще более медленной и молчаливой.

При мысли, что Леонид скоро придет, она испытывала холодный ужас, голова тяжелела и мысли путались – она понимала только одно, что в настоящую минуту ей нужно, чтобы полковник был около нее, а полковника как раз и не было.

Наконец Стронич вернулся. Он сразу заметил перемену в Варе, незаметную для других.

– Что с вами случилось, многоуважаемая Варвара Анисимовна?

Варя молчала. У нее словно не находилось слов от непривычки высказываться.

– Простите великодушно за нескромный вопрос, но вы, я вижу, расстроены и… и… мне больно-с.

Он щелкнул шпорами и наклонил голову.

– Не стоит, – делая над собой усилие сказала Варя. – Расскажите лучше, что вам сказал старец, к которому вы ездили.

– Утешил-с! – вдруг громко сказал полковник. – Но я всем вам обязан… Baм-с! – еще громче сказал он. – Вы мне надежду подали, вы мне теперь больше родной дочери… Никого в жизни не любил-с, а теперь вас люблю и других-с… и других. А вы меня спасли… спасли от злого духа!

Варя опустила голову.

«Спасла? – с горечью подумала она. – Сама одержимая – спасла. Чем? Шарлатанка! А не все ли равно, чем спасти, а может быть…»

Она хотела что-то сказать или хоть додумать свою мысль, но не могла и опять опустила голову.

А полковник продолжал тем же громким голосом:

– Я теперь смерти не боюсь! А то, что меня мучило, – для меня теперь не важно. Злой дух может владеть только через тело, а мне теперь не надо – прах, мгновение земного существования… минуточка.

Варя… – вдруг зашептал он, наклоняясь к ней. – Ведь я все понял все… Вы сами не верили, когда мне говорили о Боге, не верили, а я поверил!

Не вам, не вам поверил, а тому, что вы говорили, и тому, кто говорил в вас, а говорил в вас кто-то… Кто – не знаю, но власть, власть имеющий… Старец-то сказал, что Сатана влек меня в бездну, и падал я добровольно, но, падая, перевернулся и небо увидел.

Увидел, Варюша, дочка моя, увидел, и содрогнулся, и понял!

Он нагнулся к Варе и погладил ее по голове.

Варя вся поникла под этой лаской, что-то забытое почувствовала она.

То ли ласкала ее мать, то ли она расточала матери свои детские ласки, но она чувствовала, что этот человек один-единственный во всем мире, к которому она может прижаться, не то как к отцу, не то как к ребенку, и около него и с ним бессилен над ней ее злой дух.

Но слов Варя опять не нашла: она тяжело вздохнула и опустила голову на плечо полковника. Ей казалось, что вот-вот она произнесет какое-то слово, слово заклинания, и снимутся чары… Одно она понимала ясно в этом хаосе чувств и мыслей, что сейчас, сию минуту, нужно рассказать все полковнику и просить, умолять его больше не расставаться с нею, не уезжать никуда, и тогда она освободится.

– Дядя, – начала она, крепко обнимая его дрожащими руками, но слов опять не было, и она силилась их найти, когда дверь распахнулась, и Клавдия Андреевна, пыхтя, вошла в комнату.

– Это еще что за нежности! – сказала она, насмешливо окинув подозрительным взглядом Варю и мужа. – Варя, я приехала за тобой, одевайся сейчас, я тебя везу познакомить с ее сиятельством.

– Тетя…

– Ну, ну, без разговоров… и смотри не позабудь там предложить внести сто рублей на сохранение резных балясин в Псковской губернии.

* * *

Клавдия Андреевна давно уже косо поглядывала на странную дружбу своего мужа с племянницей и последнее время стала беспокоиться.

– Понимаешь, – говорила она своей приближенной компаньонке, Анфисе Сергеевне. – До того, что полковник шуры-муры заведет – мне дела мало, а то, что это Варя! Ты же пойми, как я ей в глаза-то посмотрю? Потом скажет еще, что тетка о ней не заботилась. Ты пойми, что у меня нет детей, а у нее – матери, должна же я печься о ней. Ах, мужчины, мужчины… Да и что это с Варварой сделалось, что она на нашего Рамзеса, на мумию, вдруг загляделась? Я думаю, что это с отчаяния, что Ремин-то женится… Но тут зевать нечего. Завтра иди и возьми нам отделение vagon-lit на Севастопольский экспресс. Увезу полковника в Крым, а то еще скандал выйдет – перед Варей мне неловко.

Этот отъезд имел еще причину: один актер частной сцены, стройный, красивый брюнет, стоивший m-me Стронич больших денег, начинал ей уж слишком нравиться.

«Еще и вправду полюбишь», – решила она.

Клавдия Андреевна любила порядок и поступала круто даже сама с собой, когда боялась, что чувства берут верх над благоразумием.

«Уеду от греха и полковника увезу кстати».

На другой день она, ни с кем не попрощавшись, уехала и увезла полковника.

* * *

Чагин приехал читать доклад в Академии наук, но многие из членов уже разъехались, и доклад был отложен на осень.

Леонид привез с собой Таису и не оставлял занятий, хотя торопил Дору кончать с разводом, который опять почему-то затянулся до осени.

Леонид, конечно, не стал бы дожидаться Доры, но его собственное дело по ликвидации недвижимости в России, которое он предпринял с целью все обратить в наличные деньги, чтобы «не возиться», задержало и его тоже.

Он поселился в той же меблированной квартире, которую наняли Ремин с Дорой.

Мастерскую для Ремина пришлось нанять отдельно на Васильевском острове.

Был уже май месяц, дни стояли светлые, ясные, и Ремин усердно работал, а Дора проводила весь почти день с ним в мастерской, устроив себе «уютный уголок» в этой большой, пустой комнате, почти зале.

Этот «уголок» был действительно уютен. Там стояло пианино, шкаф с книгами, мягкая мебель и масса цветов в жардиньерках и вазах.

Дора перенесла в темную комнату при мастерской гардероб со своими домашними платьями и всегда была одета нарядно, в яркие цвета, как это нравилось Ремину.

Обыкновенно к четырем часам в мастерскую заглядывали сначала близкие друзья, а потом стали являться друзья друзей и друзья друзей друзей.

Пили чай, пели, читали стихи, а потом ехали обедать, а в дурную погоду устраивали чтение, разыгрывали сцены и танцевали балеты.

Было весело, шумно, празднично.

* * *

Леонид позвонил.

– Барыня дома? – спросил он у появившейся горничной.

– Они сейчас позвонили по телефону, что обедать дома не будут, – доложила горничная.

– А обед у нас есть? – насмешливо улыбнулся Леонид.

– Как же-с. Прикажете подавать?

– Да, я думаю! Уже половина восьмого. Как вам нравится подобный menage? – спросил он.

Таиса стояла у окна, смотря на улицу, где порыв ветра гнал пыль. Надвигалась гроза, и темно-серые облака с растрепанными краями быстро бежали, кое-где освещенные красноватым отблеском.

Таиса не обернулась, словно не слыша этого вопроса.

– Моя сестрица так погрузилась в любовь, – начал опять Леонид, – что я совершенно заброшен. Живу в пустой квартире, ем кое-как и всегда не вовремя. Знаете, это мне начинает не нравиться.

Таиса быстро повернулась к нему, и на лице ее промелькнуло выражение как бы испуга.

– Если Дора теперь и манкирует обязанностями хозяйки, это так естественно, вы уж очень избалованы ее заботами: она чуть не пять лет жила только для вас.

– Милая Таиса, я не люблю менять свои привычки. Я был доволен, когда сестра оставила своего мужа и пришла жить ко мне. Что может быть приятнее жизни с сестрой! Вы имеете всю радости семейной жизни, женскую заботу и ласку. Сестра удобнее жены. Вы имеете все плюсы домашнего очага и ни одного минуса: ни ревности, ни упреков – полная свобода. Сестра удобнее даже матери, потому что мать все же считает долгом учить и направлять вас, делать вам замечания, лишать вас известной доли свободы. Но увы, я не подумал, что сестра моя хорошенькая женщина и что непременно найдется если не один, так другой зять, – закончил Леонид, идя в столовую. – Будьте хозяйкой, Таиса, – сказал он, развертывая салфетку.

Таиса разлила суп.

– Вы заметили, – начал опять Леонид, – Что Дора стала к вам по-прежнему мила и любезна. Она так занята Реминым, что я уже для нее не существую, и если бы я теперь женился на вас, она бы благословила меня. Что же вы молчите?

– Я вас слушаю, – посмотрела на него Таиса.

– А вы бы вышли за меня, Тая? – спросил он.

– Да на что вам это теперь-то, когда это никого не огорчит? – спокойно спросила Таиса.

Леонид усмехнулся.

– А может быть, мне просто необходима женщина в хозяйстве, вы сами видите, что я не могу жить так беспорядочно.

– Да мало ли женщин и кроме меня.

– Стойте, стойте, Таиса, да неужели вам пришло в голову, что мне нужна именно жена? Вам прекрасно известно, что я существо бесполое – я ученый, – вы тоже существо бесполое, но в другом роде, вы праведница, и мы с вами могли бы отлично существовать.

– А откуда же я взяла бы для вас заботы и ласки? – усмехнулась Таиса.

– Ах да! Вот еще вопрос для меня очень интересный… Отчего вы, Таиса, вы, которая любите все и всех, не любите меня?

Таиса молчала.

– Ну, отчего?

– А почем я знаю?

– Я вас очень люблю – представьте. – Он засмеялся и, хлебнув кофе, сделал гримасу. – Какая гадость! Знаете, мне начинает надоедать этот беспорядок в доме.

Голос его прозвучал словно угрожающе. Таиса как-то выпрямилась и сказала на вид спокойно, но на лице ее мелькнуло тревожное выражение:

– Вы, конечно, меня не послушаетесь, но я прямо говорю вам: стыдно опять играть судьбою и сердцем Доры.

– Я вас совсем не понимаю, Таичка, – сказал Леонид, прищурив глаза.

– Я не призываю к вашей жалости и любви, но вы не смеете снова испортить жизнь Доре! Когда по смерти вашего отца вы не знали, что делать с сестрой-барышней, вы ее спихнули за первого влюбившегося в нее мужчину, а потом вам захотелось женской нежности и ласки без неприятностей супружества, и вы достигли своего – поссорили ее с мужем, сбили ее с толку. Она не любила, может быть, Лазовского так сильно, как она полюбила теперь. Вы не можете говорить, как говорили ей про Степана, что он ничтожество, солдат и понимает только службу и карты – Ремин художник с именем…

– Стойте, стойте, Таиса: со Степаном дело было сложнее, гораздо сложнее и интереснее, – вдруг весело засмеялся Леонид.

Таиса быстро подняла голову.

– Неужели правда то, что говорили?

– Фи, Тая, как вам не стыдно так думать обо мне. Я только испытывал, насколько непрочны страсти и склонности людей. Вы же знаете, как Степан потом добивался помириться с Дорой, – он, я уверен, обожает ее.

– А вы и с Реминым собираетесь проделать то же самое?

– Я не люблю повторяться, и я захотел иметь друга – преданного, бесконечно преданного, и имел бы его, а друг-то влюбился – и нет друга. Дружба – вещь страшно непрочная… Да, я тогда слишком увлекся, увлекая в оккультизм Тамару Ивановну, – на эту мысль натолкнуло меня ее имя «Тамара», и я изображал демона.

Леонид засмеялся весело, совсем по-детски.

– Оставьте Дору в покое, выберите кого-нибудь другого для ваших опытов, ну хоть г-ну Трапезонову помогайте опять мошенничать.

– Это уже старо… А знаете, Тая, – вы не пробовали предупреждать Ремина против меня?

Лицо Леонида при этом вопросе выразило столько интереса, что Таиса спросила:

– Зачем вам это?

– Интересно. Попробуйте, Таичка, опишите Ремину и Доре меня, как вы меня понимаете.

– К чему бы это повело? – сказала, помолчав, Таиса печальным голосом. – Все равно мне не поверят…

– Ну что вам стоит!

– Что это еще? – тревожно спросила она.

Но Леонид на вопрос не ответил и, взглянув на часы, серьезно сказал:

– Идемте, Таиса, заниматься: уже половина восьмого.

Он пошел в кабинет и, садясь у стола, спросил:

– Сорок пятая страница прокорректирована?

Она взглянула в его серьезно-строгое лицо, лицо отшельника. В светлых прозрачных глазах не отражалось ничего земного, и чувство тяжести в его присутствии, которое стало давить ее в последнее время, усилилось почти до ненависти.

«Я всех люблю и одного его ненавижу, и за это ненавижу: за злое мое чувство к нему», – как-то дала себе Таиса отчет.

* * *

Наступила уже половина мая, и первая часть новой работы Чагина печаталась. Был хороший, яркий день. Леонид, возвращаясь домой из почтамта, вдруг вспомнил о Трапезоновых и, подумав с минуту, зашел в подъезд.

При его появлении Варя поднялась с места и стояла неподвижно, опершись рукой о малахитовый столик. Она не изменилась в лице и даже не побледнела.

Леонид пытливо взглянул на нее и насмешливо спросил:

– Вы даже не приглашаете меня садиться.

Он бросил на стол шляпу и перчатки и стоял перед ней, не спуская с нее взгляда.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала она все так же спокойно и, сев, опять взяла работу.

Она сразу почувствовала, что все опять, как прежде, исчезло, стушевалось, покрылось туманом, из которого в последнее время она вынырнула. Ей хотелось позвать, вызвать образ полковника, ей казалось, что вообрази она его себе ясно-ясно, и туман рассеется, и исчезнет Леонид, что надо кричать, чтобы звать полковника, и он явится, но не было силы, не было слов.

– Как мы с вами давно не видались, – слышит она голос Леонида, и туман от этого голоса все сгущается.

– Да, – машинально отвечает она.

– Какая хорошая погода, не правда ли?

– Да, хорошая.

– Здоров ли ваш папаша?

– Да, здоров.

Леонид расхохотался.

Варя подняла голову и бессмысленно посмотрела на него.

Он встал и подошел к ней.

– Я сначала думал, что вы разлюбили меня, – продолжая смеяться, сказал он и положил руку на ее голову.

Она не шевельнулась, и только моточек шелка и золотой наперсток упали на ковер с ее колен.

– Но теперь вы меня утешили: я вижу, что все осталось по-прежнему. Не правда ли? Отчего вы молчите?

– Не знаю, – отвечала она, смотря ему в глаза.

Ей хотелось крикнуть, сказать, что она его боится, до ужаса боится, но не могла ничего сказать, он наклонился к ней и поцеловал ее губы.

Лицо ее сразу побледнело, она закрыла глаза и прислонила голову к спинке кресла.

Леонид отошел к окну.

На дворе, в крошечном пыльном садике, играли детишки.

Деревья уже зеленели, и зеленела под ними вытоптанная местами травка, кучка песку, очевидно недавно привезенная, весело желтела.

Леонид облокотился на косяк и стал смотреть в садик.

– Какие рассадники детских болезней эти вот садики, в особенности городские скверы. Идя мимо сквера, я всегда думаю, чем в нем воздух чище, чем рядом на тротуаре. Интересно бы было вот в такой садик бросить бутылку с разводкой какой-нибудь скарлатины или дифтерита – я думаю, это даже не произвело бы эффекта. Немножко больше заразы, немножко меньше.

Он обернулся со скучающим видом.

Она сидела все так же неподвижно, прислонив голову к спинке кресла.

Он с тем же скучающим видом надел перчатки, взял шляпу, и вдруг лицо его оживилось, словно какая-то забавная мысль пришла ему в голову.

– Варвара Анисимовна, как вы можете сидеть дома в такую прекрасную погоду, идите, одевайтесь! Едем в мастерскую Ремина смотреть его новую картину… Додо угостит нас чаем. Мы ей сделаем сюрприз, она будет в восторге!

* * *

Становилось жарко. Две недели прошли для Ремина как-то безалаберно.

Верно, от жары как-то не работалось.

Леонид теперь каждый день приходил в мастерскую и приводил Варю или уводил Ремина «оценивать Петербург».

– Белые ночи так идут к нему, – говорил Леонид.

Последние дни он убеждал всех переехать в Павловск.

«Благо судьба нас задержала здесь до августа, мы должны окунуться в дух этих мест, в капризный XVIII век и поэтическое начало XIX.

Павловск – это такая жемчужина, и вам, Алексей Петрович, этот уголок будет говорить так много! Вы только должны, гуляя, менять спутников соответственно той части парка, которую вы выберете для прогулки. В Красную Долину или в Розовый павильон берите Додо, а в Новую Сильвию и к Супругу-благодетелю идите с Варварой Анисимовной».

И Дора, и Варя молчали.

* * *

Дора в это последнее время как-то притихла.

Она немного побледнела и смотрела как будто не то испуганными, не то изумленными глазами.

Вот и теперь, сидя в кресле у окна, она этим же взглядом смотрела на улицу, на желтую стену напротив, на белые облачка, скользящие над трубами домов.

Ремина не было дома.

Он и Леонид утром уехали к Смольному.

Она ожидала их к завтраку, и завтрак уже остыл, а они не возвращались.

Ей сегодня было как-то особенно грустно. С некоторых пор ей начало казаться, что Ремин любит ее меньше. Отчего у нее явилось это подозрение, она не знала, но это ее угнетало и мучило.

Вчера дача в Павловске была нанята пополам с Трапезоновыми.

И это ей было неприятно.

Ей хотелось жить только с Алешей вдвоем, даже без брата. Ей стало тяжело его присутствие, а отчего – этого она тоже не знала.

Она было сказала, что не хочет на дачу, но Ремин как-то не обратил внимания на ее слова.

Сегодня мысль о том, что Алеша охладел к ней, овладела ею больше обыкновенного.

Она уже не предполагала, а замечала перемену в нем.

Он стал раздражителен.

Прежде он подсмеивался над ней часто, но добродушно, а теперь он смеялся зло и обидно, иногда при посторонних.

Не подсмеивался уже, а высмеивал. Когда прежде она обижалась на его насмешки, он ласкал ее как ребенка и восхищался ее ребячеством. Теперь это ребячество раздражало его.

Дора уже давно втайне мечтала иметь ребенка, «ребенка Алеши», но едва смела себе самой сознаться в этом.

Все ее подруги и приятельницы, все героини романов считали материнство чем-то вульгарным и неизящным.

Он сам всегда говорил нечто подобное, говорил, что чувствует некоторое отвращение к женщинам, «которые ожидают прибавления семейства», что у них всегда тупой блаженно-глупый взгляд и робко-самодовольная улыбка.

Дора не умела хитрить, но тут она попробовала и сказала, что не хотела бы быть матерью, ожидая, что он скажет на это.

Он вспылил и очень резко сказал ей, что так может говорить только пустая женщина, живущая бессознательно, которая жертвует самыми святыми чувствами для модного туалета и модного спорта.

Это было при Варе.

Ночью она, обняв его, заплакала и сказала, что все говорила нарочно и что она страстно желает иметь ребенка. Он шутливо утешал ее и шутливо уверял, что ей не идет быть матерью.

Вспоминая все это, она сидела теперь неподвижно, словно желая осилить, понять какую-то задачу.

Звонок в передней заставил ее радостно вздрогнуть и быстро подняться с места, но это оказалась Таиса.

Дора обрадовалась и ей: так жутко было оставаться наедине с такими мыслями, а Таиса последнее время словно успокаивала ее своим присутствием.

– Как вы давно не заходили, Таичка, – жалобно сказала Дора.

– Я корректировала книгу Леонида – вот прошу вас, Дора, передать ему эти листы, так как я сегодня уезжаю.

– Знаете, Тая, я никак не могу себе представить вас без работы, без книг, портфелей и пишущих машин, – слегка насмешливо сказала Дора.

– В последнее время вы видели меня только как секретаря Леонида, но прежде ведь мы с вами и пели, и играли в четыре руки, и больных в деревне лечили, и стихи декламировали, – тихо улыбнулась Таиса.

– Да, Тая, какое это было хорошее время! – печально сказала Дора.

Они обе посидели молча.

– А куда вы уезжаете, Таиса? – спросила Дора рассеянно.

– Я еду к моей приятельнице, она очень больна. Это очень грустная история… Она больна, одинока, и у нее только что родился ребенок.

– Вы всегда бросаетесь всем на помощь.

– Меня научила это делать ваша мама… Она, умирая, сказала мне, «Не оставляй мою девочку», – и если я вам понадоблюсь, позовите меня, Дора, – сказала Таиса тихо.

Дора вздрогнула и как-то насторожилась.

– Благодарю вас, – сухо сказала она. Но я не знаю, зачем мне вас тревожить? Если мне понадобится близкий человек, у меня есть Алеша и брат. Я не одинока, – гордо окончила она, но сейчас же, словно сконфузясь за свою резкость, прибавила: – Вы такая добрая, Таинька, что вам хочется всем «надобиться».

Таиса слегка покраснела и, опустив глаза, смущенно сказала:

– Извините меня, Дора, за мою навязчивость, я вас очень люблю и…

Она помолчала с минуту и спросила другим тоном:

– А зачем вы переезжаете в Павловск, Дора?

Вы мне говорили, что Степан Николаевич пишет, что ваш развод закончится в июле, – стоит ли переезжать на один месяц? Ведь вы же опять уедете в Париж.

Таиса говорила спокойно, но было видно, что это ей вовсе не так безразлично, как ей хочется показать.

– Да, конечно. Я сама так думала… но Алеша хочет работать это лето в окрестностях, а в городе душно. Ах, Тая, ведь грешно ему, художнику-архитектору, не заняться исследованием таких мест, как Павловск, Царское, Петергоф! Это очаровательный XVIII век!

Таиса встала.

– Куда вы? Алеша и Леонид, верно, сейчас придут – мы будем завтракать, – сказала Дора.

– Я тороплюсь. Вы, значит, передадите Леониду эти листы и скажете ему, что я никак не могу вернуться раньше трех недель.

– Как же он обойдется без вас, Тая?

– Он мне дал отпуск на две недели, но этого мне мало. Я не стала спорить, но вернусь только через три.

– Да, вы уж пожалуйста вернитесь, а то он станет несносен. Я помню, как в прошлом году когда вы болели тифом, он чуть не ежедневно менял секретарей.

– Осталась только корректура, а после такого большого труда он отдохнет, у него вон теперь стали делаться головные боли.

Таиса взяла портфель и пошла в переднюю.

В передней Таиса, уже подходя к выходной двери, вдруг остановилась и нерешительно произнесла:

– Дора, вы последнее время как-то отстранились от меня… но… но вы ее дочка, а она была святая… Впрочем, не обращайте на меня внимания, я говорю глупо, Бог да сохранит вас, прощайте. – И Таиса вышла, опустив голову.

Дора растерянно, раскрыв свой розовый ротик, смотрела на закрывшуюся за Таисой дверь.

* * *

– Мне досадно, что в Петербурге пропала такая масса очаровательных старинных домов, потому что они были деревянные. Таким образом пропала почти вся русская старина, кроме церквей. Нам с вами нужно пойти на Петербургскую сторону, там еще есть прелестные деревянные домики кое-где, – говорил Леонид Ремину. Он курил сигару, облокотившись на стол, на котором стояли бутылки с ликерами и кофейный сервиз.

Дора напрасно ожидала их.

После осмотра Смольного Леонид повез Ремина завтракать к «Медведю».

В кабинете, несмотря на яркий день, было зажжено электричество, так как единственное окно выходило в полутемную залу, еще пустую: обычный час завтрака еще не наступил.

Леонид, пуская дым, пристально вглядывался в лицо Ремина.

Лицо это было бледно, черные брови нахмурены, а губы слегка закушены.

– Что сегодня с вами? – спросил Леонид. – Вы меня даже не слушаете.

– Ах, простите, – вдруг встрепенулся он. – Я задумался… да… вы говорили о деревянных постройках, это, конечно, жаль, что многое…

– Оставим то, о чем я говорил, – ласково почти нежно сказал Леонид, – поговорим о другом, о том, что меня огорчает и смущает. Я давно замечаю, что вы не в духе. Милый Алексей Петрович, верьте же мне – мне больно! Больно, что вы скрываете от меня что-то. А я чувствую, что это «что-то» мучает вас. Вы болеете душой и скрываете… А помните, как вы всегда стояли за откровенность? Неужели я не заслужил ее?

Голос Леонида задрожал, и он ласково положил руку на руку Ремина.

– Право, ничего, не стоит – просто нервы расшатались… – ответил Ремин, стараясь говорить беззаботно.

Леонид помолчал с минуту и потом заговорил опять:

– Странно, я сначала был против того, чтобы люди говорили другим о своем внутреннем мире. Мне казалось это скучным и бесполезным, но я заметил, что иногда от неоткровенности люди теряли свое счастье, и я понял свою ошибку.

Когда эти люди не знали, где их счастье, боялись ошибиться, это еще ничего, но ужасно, когда они чувствовали, знали наверное – и молчали!

Молчали! Прошли мимо и сознательно выбрали суррогат…

Однако, какой странный разговор мы завели. Толкуем о счастье! Будем говорить о чем-нибудь другом, постороннем… ну хоть о Варваре Анисимовне.

Рука Ремина слегка дрогнула.

– Почему именно о ней? – сказал он как-то неохотно.

– Я очень жалею, что вы начали было и бросили писать ее портрет, и теперь я решил подговорить папу Трапезонова заказать вам его – он согласится.

– Я не возьму заказа на портрет, я не портретист, я никогда не писал портретов.

– Вы удивительно схватываете сходство, я это сужу по вашим наброскам. Отчего вам не попробовать?

Я сам не знаю почему, но портрет Варвары Анисимовны засел у меня в голове, и если бы я был художник, я бы сейчас его написал.

Что-нибудь тяжелое, византийское кругом… Да, да Византия, тяжело-роскошная, с душными куреньями и золотой парчой, и эта женщина, полуобнаженная, с ее роскошным тяжелым телом, медленная от драгоценностей, надетых на нее… у запертой двери, покрытой тяжелыми металлическими украшениями…

Запертая дверь, хранящая какую-то душную тайну… Ах, как бы это было красиво!

Ремин молчал.

– Неужели вас не соблазняет написать Варвару Анисимовну в такой обстановке?

Я видел ее в бальном туалете, у нее такие руки и плечи, что вы придете в восторг. Женщины-зубочистки до смерти надоели и перешли уже на плакаты…

А ее глаза? Эти длинные, странные, загадочные глаза. А рот? Страстный, гордый и такой страшно-красный, что кажется раной на этом бледном лице…

Ремин как-то невесело рассмеялся.

– Право, можно подумать, Леонид Денисович, что вы влюблены в Варвару Анисимовну.

Леонид задумчиво сложил руки под подбородком и, смотря куда-то в пространство, заговорил тихо, мечтательно:

– Мне вспоминается одно стихотворение Майкова из его «Неаполитанского альбома», о королеве Иоанне… Я понимаю, что может явиться желание:

С ней, женой богатырей,

Испытать и пыль и негу

Нам неведомых страстей.

Ремин насмешливо и неестественно расхохотался.

– Ну, Леонид Денисович, мне кажется, что это говорите не вы, а какой-то гимназист!

Леонид все так же мечтательно посмотрел на Ремина и тем же голосом сказал:

– Гимназист? Вы правы. С ней чувствуешь себя как-то иначе, чем с другими женщинами. Чувствуешь себя мальчишкой, не смеешь шутить, не смеешь смеяться, чувствуешь что-то сильное, недоступное…

– Да вы влюблены в нее! – с тем же неестественным смехом сказал Ремин, вставая и делая несколько шагов к окну.

Внизу, в зале, уже почти все столики теперь были заняты. Через листья пальм, под самым окном кабинета, была видна парочка, очень нежно воркующая над блюдом устриц. Сверху видно было донышко пестрой шляпы с огромным эспри и лысину кавалера.

– Удивительно, – сказал Ремин нервно. – Все мужчины сверху кажутся плешивыми, вы наверно заметили это, смотря из ложи в партере.

Леонид смотрел на Ремина, нагнувшегося к окну, и вдруг решительно сказал:

– Да, я мог бы влюбиться в Варвару Анисимовну скорей, чем в любую из женщин, но я не из тех людей, что могут вздыхать понапрасну, а я наверное знаю, что она уже любит другого и…

– Кого? – резко обернулся Ремин к Леониду.

– Полноте, – произнес Леонид, лениво поднимаясь из-за стола. – Будто вы не знаете…

Такая девушка, как она, любит раз в жизни. Это не обычный тип наших дам и девиц, у тех любить – все равно, что выпить бокал вина: сегодня красного, завтра белого.

Я только удивляюсь вам, как вы… Однако поздно. Уже половина второго. Воображаю, как вам попадет от Додо.

Он позвонил.

Лакей подал Ремину пальто.

Леонид, стоя со шляпой на голове, надевал перчатки, держа палку под мышкой, и, когда лакей ушел, ворчливо сказал:

– Вот еще скверная русская привычка – всегда ходить в пальто, даже в самую сильную жару… И потом, что за страх перед соломенной шляпой… Вон вы боитесь расстаться со своим котелком, хотя и жарко и неудобно.

– Ну чего вы ко мне придираетесь? – улыбнулся Ремин.

– Придираюсь! Потому что вы меня злите сегодня. Вы сами проповедуете откровенность, а вот целое утро делаете вид, что не понимаете таких вещей, которые ясны как день.

Ремин слегка побледнел, но, ничего не ответив, хотел идти.

– Вы в мастерскую? – спросил Леонид.

– Да.

– А я к Трапезонову… Что же мне сказать ему насчет портрета?

Леонид посмотрел на Ремина.

– Я не возьмусь писать портрет, тем более что я его не успею кончить. Через месяц, надеюсь, развод Доры состоится, мы обвенчаемся и уедем.

– Очень жаль.

Ремин сделал резкое движение.

– Я не понимаю вас сегодня, Леонид Денисович! – почти крикнул он.

– Вы меня не понимаете? – пристально и строго смотря на него, спросил Леонид. – Нет! Вы меня понимаете.

Вы любите Варвару Анисимову, любите, а уверяете себя, что влюблены в Додо, думая этим заглушить свою страсть.

Для чего вы это сделали? Это никому не понятно, да я думаю, и вам самим. Варвара Анисимовна любит вас, как всегда любила! Я не поверю, чтобы вы были так неопытны, чтобы не заметить этой любви – этой страсти. Разгадывать загадки, решать уравнения, подыскивать неизвестное, когда стоило подставить в ваше уравнение страсть, и все было бы ясно.

Чего вам было нужно? Чего вы ждали? Чтобы она сама бросилась вам на шею? Эта гордая девушка разве способна на такой шаг? А теперь разве вы не видите, что она словно окаменела в своем горе, в своей тоске. Боже мой, как же не думать, что вы притворяетесь, что не видите этих странных глаз, этого помертвевшего лица, когда это видят все – все замечают!

По мере того, как Леонид говорил, лицо Ремина все больше и больше бледнело. Он опустился на стул.

– Вы знаете, как я вас люблю, – снова заговорил Леонид, подходя к нему. – Вы знаете, как вы мне дороги. У меня не экспансивный характер, у меня никогда не было друга. Когда я вас встретил, я почувствовал шок! Так, говорят, начинается любовь, у меня так началась дружба. Ведь я совершенно одинок, ведь нельзя же считать Додо за друга, за товарища. Что может Додо дать душе и сердцу в минуту горя или печали?

Алексей Петрович, Алеша, милый, вы не можете себе представить, как я люблю вас, как ваше счастье мне дорого, и я хочу – слышите, я хочу, чтобы вы были счастливы.

Он порывисто обнял Ремина.

– Но Дора… Дора… – вырвалось у того со стоном.

– Алеша, дорогой, ведь я брат ее, я ее люблю не меньше вас, потому-то я и хочу вашего счастья, оно и для нее будет счастьем, как бы ни болезненна была операция.

Разве будет лучше, если вы ее свяжете, не любя? Какова будет ее жизнь?

– Леонид, – схватил Ремин его руку. – Да поймите же, как я могу бросить женщину, которая меня любит!

– Боже мой, как перепутались понятия! Как люди связывают себя из-за условностей! Нельзя же из-за этой условности портить жизнь себе и другим!

Оставить женщину, которая любит?! Значит, лучше жить с нею, не любя, обманывая ее ежечасно, ежеминутно, ломая себя, и знать еще, что там где-то страдает другая, любимая и не меньше любящая!

Почему, когда женщина разлюбит мужчину, говорят «она должна поступить „честно“ – все сказать и уйти», а мужчина почему-то должен оставаться и лгать.

Ведь это абсурд! Это безобразно, отвратительно.

– Но Дора… она…

– Она? Алеша, вы же знаете Дору. Как все скользит по ней! Вспомните, как легко пережила она драму с мужем, эта драма не оставила даже следа.

Додо не женщина, а канарейка. Ее хорошенькая головка не работает, она живет только внешними впечатлениями.

Я не говорю, что ее самолюбие не пострадает, конечно, будут истерики, сцены и проклятия более или менее театральные, но затем… Затем она так красиво будет рассказывать о своих страданиях новому поклоннику, которых у нее всегда целая куча, и будет рассказывать так же о вас, как рассказывала вам о своем муже.

Не мучайте себя, Алеша, не мучайте, милый! Отчего, страдая за Додо, вы не думаете о той, другой, настоящей женщине. Что переживает она! Переживает и молчит. Молчит. А что, если крикнет? Ведь у такой, как она, этот крик будет предсмертным криком!

Леонид тихо положил свою тонкую руку на склоненную голову Ремина.

* * *

На дачу переехали.

Дора нервничала и почти все время сидела дома у себя в комнате.

Она побледнела, похудела, и ее взгляд стал еще больше растерянным.

Ремин нервничал не меньше, но лучше скрывал это.

Он почти весь день проводил или в городе в мастерской, иногда оставаясь там ночевать, или уходил на этюды.

Дора несколько раз требовала от него объяснений, плакала, иногда кричала.

Он, не решаясь сказать правду, злясь на самого себя за эту нерешительность, придирался к этим сценам, чтобы надуться, поссориться и уехать в город на несколько дней.

Не выдержав, она ехала к нему, чтобы проследить, узнать – но всегда заставала его в мастерской, иногда сидящего задумчиво перед пустым холстом.

Она раскаивалась за свои подозрения, сцены и упреки, которыми, как ей казалось, она его оскорбила. Она начинала ласкаться к нему, пробуя попасть в прежний тон. Но все, что прежде его восхищало в ней, теперь злило и казалось ему вздорным, даже несносным.

Он только терпел, не имея силы порвать, и все еще надеялся побороть свою страсть к Варе.

Варю он тщательно избегал после разговора с Леонидом.

Делать это было нетрудно.

Варя тоже или сидела в своей комнате, или уходила в парк, выбирая самые отдаленные места, или уезжала в город по делам отца или тетки, которая собиралась скоро вернуться из Крыма и провести остаток лета на своей даче в Стрельне.

Жары стояли удушливые.

Леонид начал новую работу, но привычка работать с Таисой у него была так сильна, что работа не шла так легко, как обыкновенно, и Леонид злился.

От этой злости и от жары у него сделались такие сильные головные боли, что пришлось обратиться к доктору.

– Доктор прописал мне моцион и развлечения, – насмешливо уронил он, когда Дора спросила его о результате этого визита.

Моцион – куда ни шло – вот Варвара Анисимовна будет меня брать с собой гулять, а развлечения? Не начать ли мне играть в любительских спектаклях?

И он опять принялся за работу, но головные боли так усилились, что занятия просто стали немыслимы.

Леонид сначала почти все время проводил, лежа в гамаке с детективным романом в руках, жалуясь на жару и чуть не ежедневно посылая телеграммы Таисе, чтобы она вернулась, потом бросил это занятие и стал гулять с Варей.

Варя все это время чувствовала себя как в тумане. Если бы ее спросили теперь, любит ли она Леонида, она не сумела бы и ответить на этот вопрос. Она от него пряталась, избегала его, но когда он брал свою шляпу и палку и говорил лениво: «Пойдемте-ка гулять, Варвара Анисимовна», она шла как-то машинально.

* * *

– Знаете, Варвара Анисимовна, – говорил он, медленно идя с ней по дорожкам парка. – Я очень люблю с вами беседовать, потому что вы молчите, и я очень люблю вас за то, что вы моя вещь, и что только я захочу, то с вами и сделаю.

И представьте, мне именно потому-то и ничего не хочется «проделывать», не хочется заставить вас броситься в этот пруд, подойти и ударить вон эту даму, поскакать через веревочку… Я знаю, что все это вы проделаете, и мне не хочется.

Вообразите себе субъекта, которому дана была бы власть богов. Стал бы он что-нибудь делать?

Наверно – нет.

Какой интерес представить для меня возможность бросить этот камешек в воду, раз я это «могу». Машинально разве брошу.

Власть делает добрым и равнодушным.

Вы думаете, – это парадокс, – ничуть, вы знаете я не терплю парадоксов. Вы можете возразить, что у тиранов была власть, а они были жестоки. Но ведь власть тиранов картонная, ненастоящая, они вечно боятся чего-нибудь, или народа, или Бога. А если иметь власть абсолютную, то будешь добрым. Нет, не добрым, а ничем не будешь – придешь к нулю.

Ах, как жалко, что никто не слышит, какие я поразительные истины открываю!

Вы меня слушаете?

Варя молчала, и в глубине ее души поднималась какая-то глухая тяжелая ненависть, но не было силы ее проявить.

– Отчего вы мне не отвечаете? – спросил он. – Неужели вам не нравится, что я вам говорю? Вам должно нравиться, что я говорю и делаю… Вот что – выходите замуж за Алексея Петровича, ведь вы же знаете, что он влюблен в вас.

– Зачем?.. Он женится на Доре.

– А я хочу, чтобы его женой были вы.

– Оставьте, – словно с глухой угрозой говорит она, но он обнимает ее и, притянув к себе, шепчет ей, почти касаясь ее уха:

– Варя, я хочу! Слышите, я хочу: жените на себе Алешу.

* * *

С этого дня Леонид старался почти все время быть вместе с Варей и властно и грубо иногда целовал ее.

Теперь Варя уже не знала, чувствовала ли она к нему прежнюю страсть. В ней, казалось, исчезало всякое сознание, кроме каких-то проблесков.

И эти проблески – было желание освободиться от чего-то гнетущего.

Она не знала, приятны или страшны ей эти поцелуи, и неясно желала какого-то внешнего толчка, чтобы остановиться, отвлечься и разобраться в этом окутавшем ее тумане. Но все впечатления скользили мимо – словно отражения, бледные, неясные.

Вот и сегодня, когда Леонид вошел в ее комнату, она опустила глаза и замерла словно в ожидании.

Он стоял молча и с улыбкой смотрел на нее, и казалось, что вот-вот что-то она порвет, кто-то поможет ей, и она бросится на него, убьет или, может быть, только дунет – и он исчезнет.

– Варвара Анисимовна, – наконец заговорил Леонид. – Не потрудитесь ли вы написать небольшую записочку.

Варя покорно положила работу, села к столу и взяла перо.

– Пишите: «Я люблю вас страстно». Нет, постойте. «Я люблю вас» – этого довольно. «Я люблю вас давно. Жду вас завтра у нас, на Почтамтской, в три часа». Merci. Теперь напишите конверт: Алексею Петровичу Ремину.

– Что это? – словно проснулась Варя.

Леонид тихо обнял ее за шею и заговорил, отбирая у нее конверт:

– Теперь вы должны ехать завтра в город, и когда придет Ремин, подтвердить то, что вы здесь написали, и сказать, что вы будете его женой.

– Никогда! – вдруг сказала Варя, поднимаясь с места.

Леонид с удивлением взглянул на нее.

– Отдайте мне письмо, – так же твердо сказала Варя, делая движение, чтобы вырвать у него письмо, но он быстро отошел и спрятал его в карман.

– Отдайте мне!.. – начала было Варя, но Леонид взял ее за голову и почти на ее губах прошептал смеясь:

– Ну, я хочу, я хочу, и ты это сделаешь. Я приеду к тебе, туда, вечером. Жди меня.

Губы его прижались к ее губам крепко, так крепко, что когда он ушел, она почувствовала, что ей больно.

* * *

Трапезонов приехал в этот день к обеду очень недовольный.

– Право, Клавдия ошалела, – заговорил он сердито. – Я даю ей телеграмму, что мне некогда смотреть за полковничьими конюшнями, а она полковника не пускает. На что ей полковник в Крыму – мало ей татарских проводников, а у него вчера чуть конюхи, напившись, пожара не наделали, а сегодня звонят по телефону, что завтра надо за овес платить! Я хочу попросить у вас, Леонид Денисович, вашего лакея свезти им деньги.

– Я еду в город и отвезу сам, если вы мне доверяете, конечно.

– Да тут всего сто рублей.

Леонид засмеялся.

– А больше вы бы мне не доверили?

Трапезонов искоса посмотрел на него.

Леонид, лениво закинув руки под голову и медленно покачиваясь в гамаке, спросил:

– А сколько бы вы мне доверили без расписки?

– С глазу на глаз?

– Ну хоть с глазу на глаз.

– Гм! Рублей триста.

Леонид удивленно взглянул на него.

– Так мало?

– Ну уж пятьсот ради моего уважения к вам – пусть уж…

– Да вы, кажется, уверены, что я бы их взял себе?

Леонид совсем заинтересовался и даже сел в гамаке.

– Пришла бы фантазия, и взяли бы, из озорства взяли бы, – ответил Трапезонов. – Да вы не обижайтесь, Леонид Денисович. Вон видел же я, как вы вашу сестрицу не остерегали, когда она у меня старинные вещи покупала. Или помните, как вы научили меня Архипова, антиквара, обставить, чтобы он складень-то мне продал.

Трапезонов опустился на скамейку и, обмахиваясь платком, прибавил:

– Озорства много в вас.

Леонид, улыбаясь, смотрел на него.

Трапезонов помолчал с минуту и потом, глядя через решетку на пыльное шоссе, снова заговорил:

– Если бы вы захотели за аферы взяться, вы бы миллионы сделали.

– Это очень увлекательно – вы правы.

– А отчего вам не попробовать?

Трапезонов пристально взглянул на Леонида.

– Я об этом никогда не думал.

– А вы подумайте.

– Да вы, кажется, хотите мне предложить миллионную аферу?

– А отчего бы и нет?

Леонид насмешливо улыбнулся.

– Анисим Андреевич, вы, кажется, к моим деньгам подбираетесь.

– А вот и нет! – вдруг взволнованно заговорил Трапезонов. – Деньги будут мои, а нужен мне человек… Человек с такой головой, как ваша, такой же умный, ловкий и бессовестный.

– Merci, Анисим Андреевич, – улыбнулся Леонид.

– Э, да не сердитесь… Это дело огромное, многомиллионное. Промыслы… Но надо целое инородческое племя обставить, и вы один такое дело можете… Здесь, в сферах-то, вас с вашим именем и званием не заподозрят, вы это дело под флагом научной экспедиции или миссионерства, что ли, обделаете. Вы все учреждения обернете кругом пальца… Только вы!

Трапезонов говорил нервно, не смотря на Леонида.

– А вы не боитесь, что я вас самого надую.

– Свяжу условиями, контрактами… Да и зачем вам надувать меня – все равно львиная доля будет ваша.

– А так, из озорства. В самый неподходящий момент пойду да все в «сферах»-то и объясню.

Трапезонов молча пытливо взглянул на него.

– Значит, и миллионов не надо?

– Если на них терять столько времени, то не надо. На что они мне?

– Миллионов-то не надо? – спросил удивленно Трапезонов.

– Ах, Анисим Андреевич, как жаль, что вы меня, оказывается, не понимаете, а я по началу нашего разговора думал, что наконец-то нашелся такой!

Вот есть еще одна женщина, которая меня знает с детства и сначала понимала, а теперь считает чуть не за злодея. Вам вашу наблюдательность миллионы испортили, а ей сантиментальность. Ну, давайте ваши сто рублей, мне в город пора.

– Нет, вы уж лучше расписочку…

– Не дам.

– Ну бог с вами, только там возьмите расписку, когда отдадите.

– А кому отдать-то?

– Василию Моисеенко, – отвечал Трапезонов.

* * *

Было около девяти часов вечера, когда Леонид подъехал к конюшне Стронича.

Конюшня была ярко освещена, но конюха́ и кучера́ были в трактире, как сообщил Леониду мальчишка, которого он с трудом добудился.

– А где тут у вас Василий Моисеенко? – спросил Леонид.

– Василий Савельевич у себя на квартире.

– Это далеко?

– Нет, тут во дворе.

– Ну беги.

Мальчишка скрылся, а Леонид медленно ходил от стойла к стойлу, иногда взглядывая на часы и решив, если Моисеенко не придет через десять минут, опустить сто рублей в первую церковную кружку, чтобы подразнить Трапезонова.

Но десяти минут еще не прошло, как явившийся, запыхавшись, мальчишка заявил: «Пришли-с, в конторе».

Леонид вошел в маленькую комнату, освещенную лампой под зеленым абажуром.

После яркого освещения Леонид не разглядел стоящего спиной к свету Моисеенко.

– Получите, пожалуйста, деньги от г-на Трапезонова и дайте мне расписку, – сказал он, доставая бумажник.

Моисеенко сел к столу.

Леонид ленивым взглядом окинул шкаф, фотографии и аттестаты лошадей в узких темных рамах, кипу каких-то спортивных журналов на стуле, стол, освещенный лампой и склоненную голову Моисеенко. Свет падал на его слегка вьющиеся белокуро-рыжеватые волосы, нижнюю, слегка загорелую щеку и темные длинные ресницы опущенных глаз.

– «Кого он мне напоминает?» – подумал Леонид.

Моисеенко подал расписку, взял деньги и встал.

Он был немного выше Леонида, худее и шире в плечах.

Леонид, взглянув на него, опять подумал: «Где я его видел?»

Выйдя в ярко освещенную конюшню, он обернулся и, еще раз окинув взглядом Моисеенко, остановился.

«Да он похож на меня – поразительно похож!» – подумал он и усмехнулся.

Василий тоже смотрел на него пристально и недоумевающе.

– Что вы так на меня смотрите? – спросил Леонид насмешливо.

– Я? Я… ничего… – ответил Моисеенко. – Только очень странно…

Он не договорил и изменился в лице.

– Мы с вами очень похожи. Отчего же вас так это испугало?

– Я… нет… что же…

Леонид кивнул ему головой и вышел.

«Странное сходство, – думал он, улыбаясь. – Забавно видеть почти свой двойник. Уж не грех ли моего папаши. Вернуться разве и спросить о его происхождении? Впрочем, нет, не стоит, еще привяжется».

Он уже прошел Николаевскую и хотел повернуть на плац, когда услыхал за собой поспешные шаги.

– Господин, господин, послушайте…

Он остановился.

Пред ним стоял Моисеенко, запыхавшись, без шапки.

– Что, я забыл что-нибудь? – спросил Леонид.

– Нет, мне надо говорить с вами. Может быть, вы тот… Я не сразу сообразил… Если вы тот… Это одно средство ее найти… Вы вот на меня похожи, как родной брат… Нет, мои братья меньше на меня похожи.

– Милый мой, – насмешливо сказал Леонид. – Я не сентиментален, и если вы начнете мне говорить, что ваша мать…

– При чем тут моя мать? – изумленно спросил Моисеенко.

– Может быть, вы дитя любви и думаете…

– Ах, какие глупости! – нетерпеливо крикнул Моисеенко. – Я знаю, кто мой отец, мои родители живы, да я и мои братья на мать похожи… сестра на отца… Это не то… Скажите, вы знаете барышню?.. Нет, слушайте: кто та женщина, которая в вас влюблена? Да, да в вас! Потому что не может же быть нас трое, таких одинаковых… Скажите мне… я измучился… Четыре месяца… Я света не вижу… Я с собой хочу покончить… Пить начал… Кто она? Ну скажите…

Леонид смотрел в бледное, взволнованное лицо Василия, в его широко раскрытые светлые глаза.

– Я не понимаю ничего, любезный. Если бы вы мне рассказали толком, в чем дело, – сказал он спокойно, освобождая свой рукав из рук Василия.

Моисеенко сбивчиво, взволнованно стал рассказывать свою историю и, окончив, схватился за голову и прислонился к забору.

Леонид сначала слушал его равнодушно, но по мере того, как Моисеенко говорил, его лицо все более и более оживлялось, глаза прищурились, и по губам скользнула почти радостная улыбка.

– Удивительно романтическое приключение, – начал Леонид насмешливо. – Но я, к сожалению, ничего не могу вам сказать. Я никакой барышни, подходящей под ваше описание, не знаю.

Моисеенко шевельнулся, постоял немного неподвижно и потом пошел обратно, не сказав ни слова.

Леонид тоже пошел своей дорогой, слегка усмехаясь, но, сделав несколько шагов, остановился, словно какая-то блестящая идея пришла ему в голову. Он быстро обернулся и крикнул:

– Послушайте, вы! Г-н Моисеенко! Эту даму зовут Варвара Анисимовна Трапезонова, и завтра она будет у себя в три часа. Почтамтская улица, 140.

* * *

Варя, написав письмо, которое взял у нее Леонид, впала в какое-то отчаяние.

Она сидела в своей комнате, сказавшись больной.

Иногда она вставала с постели, на которой лежала, и хотела идти к Леониду, чтобы уломать его отдать ей письмо, или отнять это письмо, или убить Леонида, но, вспомнив, что он уехал в город, она словно затихла, потом сразу собралась и уехала тоже в город.

Она не давала себе отчета, зачем она это делает, ей хотелось только скорей, скорей покончить с этим мучительным состоянием.

Она, как человек, решившийся на самоубийство, шептала: «Один конец, один конец».

Этот конец, казалось, наступит, когда она скажет Ремину, что любит его и будет его женой. Тогда будет какой-то конец, что-то кончится, и все уйдет куда-то, и она проснется.

* * *

Ей отворила дверь прислуга, оставленная при квартире на лето, и удивилась, увидев ее.

Варя никогда не приезжала вечером.

На предложение прислуги поставить самовар и постелить постель, она только махнула рукой.

Всю ночь Варя просидела неподвижно в кресле, уже не делая даже усилия соображать что-нибудь.

Это полузабытье к утру перешло в сон.

Проснувшись, она как будто пришла в себя, приказала подать себе чаю, но пить его не стала.

Было уже около часу. Она прошлась по квартире.

Мебель была в чехлах, зеркала и картины закрыты кисеею. Все было бело, чисто и светло.

От света у нее отяжелела голова, ей захотелось забиться куда-нибудь в угол, и она торопливо направилась опять к себе в комнату, где царил полумрак от спущенных синих штор.

Проходя по кабинету, она приостановилась. Ей вспомнился, как в тумане, ее первый разговор с Леонидом, вспомнилось, как она по его приказанию вынимала деньги из железного шкафа.

«Воровать заставил, – пронеслось в ее голове, – а теперь вот сказать Алеше… но почему, зачем? Тогда хотела любить его, а теперь ведь не хочу… Или хочу?»

Она «не додумала», не могла додумать и опять затвердила шепотом:

– Ах, скорей, скорей – конец.

Раздавшийся в передней звонок заставил ее вздрогнуть от испуга. Она сжала голову руками.

– Дай мне чаю в кабинет, – услышала она голос отца. – Да поскорей, я через час уеду.

«Алеша придет в три, а теперь час», – машинально подумала она и быстро пошла в свою комнату. Там она опять принялась ходить, заложив руки за спину.

Ее лихорадило, голова кружилась, она чувствовала странную слабость, но продолжала ходить по мягкому пушистому ковру.

В комнате царил полумрак, и Варе казалось, что теперь ночь, и все это видит она во сне, а вот она проснется, и придет полковник и… и Таиса… И будет легко, и она силилась проснуться.

– Барышня, вас спрашивает какой-то господин – сказала прислуга, просовывая голову в дверь.

Варя сначала не сообразила, что говорит ей прислуга, и, прижав руки к горящему лбу, постояла с секунду.

«Алеша пришел, – промелькнуло в ее голове. – Разве уже три часа?»

Она, уже совсем не давая себе отчета в том, что делает, быстрыми шагами пошла в переднюю.

Но, войдя, она пошатнулась. Сердце ее замерло в каком-то ужасе.

– Леонид! – произнесла она, но сейчас же, поняв свою ошибку, как-то странно успокоилась.

– Вот я и нашел вас… – сказал Моисеенко. – Варя… зачем вы меня так замучили? – Голос его оборвался.

– Как вы сюда попали и зачем? – вдруг громко спросила Варя, сама не понимая, зачем ей это нужно знать.

Моисеенко сделал к ней шаг, она отступила и машинально протянула руку к звонку.

– Ради бога… подождите… я уйду, уйду, если прогоните… Я не следил, я не знал… случай… Вчера он, этот… ваш… пришел в конюшню… Я не сразу сообразил, бежал за ним… Он мне сказал, кто вы и что сегодня придете…

– Кто сказал? – опять так же машинально спросила Варя.

– Он… ну Чагин этот… Чагин, которого вы любите! – с отчаянием крикнул Моисеенко.

Варя вдруг выпрямилась, и в ее отупевших глазах словно мелькнула искра сознания.

«Он его послал? За себя? Но тогда… А не все ли равно…»

Она старалась что-то сообразить и неподвижно, пристально смотрела на Василия.

– Я тебя люблю, больше жизни люблю, – говорил между тем Моисеенко. – Ведь и ты… ведь ты же приходила… Нельзя же так издеваться над человеком! Ты скажи, почему ты меня бросила? Ну хоть раз приди еще!

Варя молча повернулась и пошла к двери, но он бросился к ней и схватил ее за плечи.

– Не уходи, не доводи ты меня до последнего… – крикнул он. – Себя убью, тебя убью, один конец – все равно пропадать!

Варя рванулась из его рук и толкнула стул.

Тяжелый дубовый стул с грохотом полетел на пол.

Варя двинулась, чтобы идти, и столкнулась с отцом, стоящим в дверях.

Она равнодушно посмотрела на него, для чего-то подняла стул, аккуратно поставила его на место и, не торопясь, пошла по коридору в свою комнату.

* * *

Трапезонов и Моисеенко несколько времени молчали.

– Ну, Василий, проваливай, пока я тебя с дворниками не вывел, – сказал Трапезонов. – И помни: если ты еще сюда сунешься или болтать будешь, я пойду к градоначальнику и тебя как шантажиста вышлют.

Моисеенко быстро поднял опущенную голову.

– Я отсюда не уйду, мне все равно. Разум я потерял. Не пропустите к ней, и вам конец!

– Да ты пьян, с-н с-н[14]! – вдруг разразился Трапезонов. – Да я тебя…

Но сейчас же замолк и отступил – Моисеенко вытащил из кармана револьвер.

– Парень, парень, – поспешно заговорил Трапезонов. – Не бери на душу греха, ведь это грабежом называется. Спрячь эту штуку и будем говорить по-хорошему… Пойдем в кабинет.

Он пропустил Василия вперед и следовал за ним, зорко посматривая на револьвер, который Моисеенко держал в опущенной руке.

– Ну садись, – сказал Трапезонов, запирая двери.

Моисеенко опустился на придвинутый ему стул и, положив револьвер на стол, закрыл руками голову. Трапезонов следил за его движениями и сидел молча, барабаня пальцами по столу.

– Ты что же это, Василий, – наконец заговорил он. – В дом врываешься, скандалишь? Отчего не пришел сначала ко мне?

По мере того, как он говорил, его рука, постукивая пальцами, медленно приближалась к лежащему на столе револьверу.

– Пришел бы ко мне, рассказал бы, в чем дело, может быть, и она тебя бы выслушала.

Рука почти касалась револьвера…

– Знаешь баб… за них надо браться умеючи.

Рука быстро схватила револьвер, быстрое движение, щелкнул ящик, и Трапезонов, со вздохом облегчения пряча ключ себе в карман, произнес решительно:

– Ну теперь говори, сколько хочешь сорвать, и убирайся!

– Не надо мне денег, слышите – не надо! – вскочил Моисеенко. – Пустите меня к ней!

– Нет, брат, к ней я тебя не пущу.

Моисеенко бросил взгляд на стол, потом схватился за карман.

– Что, брать – злобно усмехнулся Трапезонов. – Теперь видишь, разговоры будут другие… Ну, ну, если на кулаки, так ведь я тебе вот этим пресс-папье голову проломаю и вот сейчас дворникам крикну! Говори – сколько?

– Послушайте, – с отчаянием заговорил Моисеенко. – Не надо мне денег, ведь я ее искал… Я ведь с нею три месяца жил.

Лицо Трапезонова передернулось.

– Ну так чего тебе еще надо? – топнул он ногой. – Видишь, что она тебя больше знать не хочет, так чего же ты лезешь?

– Не хочет… не любит… Что ж, вы правы, – вдруг, словно очнувшись, сказал Моисеенко.

– Да, брат, видишь, сама не хочет, видишь, я тут ни при чем.

Моисеенко пошел к двери.

– Слушай, ты! – окликнул его Трапезонов. – Вот ты сядь сюда и напиши, что, мол, извиняюсь за извет… что, мол, с целью шантажа – тогда дам сотенную.

– Ничего я писать не буду, а вы не беспокойтесь… Скажите ей… скажите только, что я прощенья прошу… пусть простит. Дайте мне мой револьвер.

– Шалишь, парень, – получай четвертной за твою штуку и квиты.

– Я вас не трону… я для себя… – тихо и печально сказал Моисеенко.

– Э, голубчик, что за барские затеи, веревок тебе мало, а то вот тут Дворцовый мост недалеко. Револьвер не отдам.

– Ну все равно… Только вы скажите ей, чтобы простила и… Ох, не могу больше!

И Моисеенко, зарыдав, бросился из комнаты.

Трапезонов стоял несколько секунд и потом упал в кресло. Лицо его было бледно, и губы вздрагивали.

* * *

Варя, придя в свою комнату, опять принялась ходить из угла в угол, словно то, что случилось за минуту, было так неважно, что не стоило и прерывать прогулку, но в ее голове мысли как-то странно яснели.

В ушах шумело, и в этом шуме ей слышалась какая-то жалоба. Кто-то говорил слова отчаяния и мольбы, и эти слова – слова Моисеенко – только теперь стали доходить до ее сознания.

Она зажала уши, чтобы не слышать этих жалоб, но они стали еще громче, и к ним примешивалось еще чье-то рыдание, и Варе казалось, что это плачет Дора.

– А зачем я все это делаю? – вдруг остановилась Варя.

Мысли ее яснели и яснели.

– Зачем я это делаю? Чтобы он любил? Зачем? Вот он придет… Отчего же тогда он, а не Василий? Ведь будет то же самое? Не надо мне? А зачем я хотела?

На этот вопрос она не ответила, но становилось уже совсем ясно, что ей не надо, что она не хочет, чтобы пришел Леонид. Ни Моисеенко, ни Леонида не надо, и это одно и то же. Но тогда зачем говорить Алеше, зачем будет плакать Дора… Зачем? Но она не может иначе, она не может! А что, если пойти сейчас на Введенский канал? Тогда все кончится и не надо будет губить Алешу.

Она еще скорей заходила по комнате, но вдруг, не доходя до угла, где стояло трехстворчатое трюмо, она остановилась и попятилась.

Ей показалось, что там, рядом с ее изображением, есть другое – маленькая, туманная фигурка, одетая в синее платье с белыми горошками. Это отражение отделяется от зеркала и словно плывет к ней.

«Таиса! Зачем она здесь?»

– Это галлюцинация! – громко говорит Варя, бежит к столу и жадно пьет воду из графина.

Она не оборачивается на скрип двери, садится тут же у стола, а мысли все яснеют и яснеют.

– Чего ты тут в темноте сидишь? – спрашивает Трапезонов, делая шаг в комнату.

Она не отвечает.

Ее даже не удивляет, что отец зашел к ней. Он никогда не заходил в ее комнату.

– Я сейчас еду в Павловск. Поедем, что ли, вместе?

– Нет, я тут останусь.

– Ну ладно. К шести приедешь?

– К шести? Да, приеду.

Он стоял молча – молчала и она.

Вдруг Трапезонов сделал еще шаг и заговорил слегка дрожащим голосом:

– Вот дочка… Я отец, и сама пойми, что у меня в сердце, но я тебе обиду эту прощаю… Ну вот… и ты меня прости, Христа ради… за мать…

И поклонившись дочери в пояс, он вышел из комнаты.

* * *

По уходе отца Варя так и осталась сидеть у стола.

Теперь в голове ее от страшной боли не было мыслей, и когда прислуга опять доложила ей, что ее просят, она пошла, как лунатик.

В зале лежали на паркете яркие полосы солнечного света, и над ними клубились сверкающие пылинки. После темноты Варю ослепил этот свет, и она на минуту зажмурила глаза, но когда она их открыла, то вскрикнула и бросилась навстречу полковнику.

* * *

Полковник тоже поспешно шел к ней на своих негнущихся ногах.

Варя бежала к нему по зале и чувствовала, что вот он, он защитит ее от всего, что давит и гнетет ее, – это шло к ней освобождение от чар злого духа.

Она тихо охнула и, обняв Стронича, прижалась к нему.

* * *

– Варюша, племянница милая, девочка моя бедная, вот я и приехал, вот приехал, – твердил он, глядя куда-то вверх и гладя Варю по голове.

– Дядя, дядя, – бормотала она, глотая слезы, которые наконец полились. Как хорошо, что вы приехали, как хорошо… Помогите мне… свезите меня к старцу вашему… отчитайте. Нет, не надо, не надо! Сама не хочу! Не хочу! Мы уедем, уедем… Одни уедем и еще… еще… Таису возьмем…

И она заметалась в объятьях полковника.

Он стоял, крепко обняв ее и по-прежнему гладя по голове, словно не замечая, что Варя без сознания повисла на его руках.

Потом, очевидно почувствовав тяжесть, он тихонько опустил ее на паркет, как раз в светлую, солнечную полосу.

Блестящий луч осветил ее всю, от русой головы до кончиков белых башмаков, и заколебался на легкой материи белого платья.

Полковник посмотрел в лицо Вари, не двигаясь. Это лицо было спокойное и немного удивленное.

Где-то далеко скрипнула дверь.

От этого звука полковник словно очнулся, он тихо перекрестил Варю, теми же автоматическими шагами направился к звонку, указал прибежавшей прислуге на Варю, а сам поехал за доктором.

* * *

Как раз когда Варя уехала в город, вернулась Таиса из своего отпуска.

Дора встретила ее радостно, и даже на ее глазах сверкнули слезы.

У Доры был вид измученный.

Утром она со слезами и мольбами уговорила Ремина не ехать в город и остаться с нею на даче, но теперь, видя его бледное и злое лицо, она уже раскаивалась и мучилась.

Она теперь совсем не знала, как держать себя с ним.

Ей хотелось помириться, показать, что она все забыла и не страдает.

Она нервно и оживленно болтала с Таисой.

Разговор шел об Австро-Сербском столкновении.

– Неужели мы не заступимся за славян, но я не хочу войны, – говорила Дора. – Война – это такой ужас!

Ремин усмехнулся.

– Ты говоришь таким тоном: «Это такой ужас!» – словно институтка при виде таракана. Что тебе война?

– Как что?! Но ведь будет столько смертей, сирот, горя!

– Но ведь этим аханьем ты никому не поможешь, – еще раздраженнее заметил он.

– Я могу помочь деньгами… наконец, если будет война, пойду в сестры милосердия! – воскликнула Дора, вспыхнув. – Почему ты и теперь надо мной смеешься?

– Оставь, Дора! Довольно сцен хоть на сегодняшний день. Я смеюсь потому, что вопрос войны слишком серьезный вопрос, и это тебе чуждо. От первой раны, которую ты увидишь – ты упадешь в обморок, а денег дашь ровно столько, чтобы не отказать себе в привычном комфорте. Даже от новой шляпки не откажешься.

– Неправда, – вдруг подняла Таиса до сих пор опущенную голову. – Дора в деревне со мною вместе лечила крестьян, промывала и перевязывала раны. А что касается денег…

– Я все, все отдам! – залилась слезами Дора. – Ты не имеешь права так скверно думать обо мне!

Ты разлюбил меня, разлюбил… но ты не смеешь трогать самого лучшего, что есть во мне, моей любви к родине и страдающим моим братьям… Ты бы лучше ударил меня, но не смей говорить так!

Ремин, взволнованный, с досадой поднялся с места.

– О святых и лучших чувствах говорят просто, а не с таким пафосом и не фразами из газетных фельетонов. «Страдающие братья», как это смешно и пошло.

Он встал и скорыми шагами вышел в сад, а Дора бросилась в свою комнату.

Таиса осталась одна.

Она стояла несколько секунд молча и потом, круто повернувшись, пошла в дом.

– Когда Леонид Денисович вернется, – сказала она горничной. – Доложи, что я приехала и жду их в кабинете.

* * *

Ремин, выйдя в сад, быстро ходил по дорожкам между темными кустами.

Он решил уехать на ночь в город.

«Надо ей сказать, надо сказать, что я ее не люблю, – думал он. – Отчего я не решаюсь? Ну будут сцены, упреки… мало ли их было, не этого же я боюсь? Нечестно молчать… надо, надо порвать – ведь я ее не люблю, я люблю Варю».

Он остановился.

В первый раз так ясно и прямо сказал он себе, что любит ее.

Все это время он гнал мысль о ней и тщательно избегал встречи с нею. В ее присутствии он чувствовал, что какие-то чары овладевают им, и он боялся их и в то же время желал всецело отдаться им.

Слова Леонида, сказанные ему месяц тому назад в ресторане, все время звучали в ушах.

«Почему я боюсь заставить страдать нелюбимую Дору и заставляю страдать ту, которую люблю?

Дора поплачет и забудет, а та?

Дора канарейка, а не женщина.

Дора болтает и кричит о своих страданиях, а та молчит и страдает».

Она страдает. Это он сам теперь замечает.

Она иногда вдруг закрывает свои длинные, загадочные глаза и, откинув голову, сидит вот здесь, на этой скамейке…

Он не раз наблюдал из окна за нею.

Он опустился на эту скамейку и, сжав голову руками, задумался.

– А, вот вы где? Представьте, я был уверен, что вы не вернетесь вечером, и отправился в город со специальной целью передать вам, в собственные руки, письмо… А вы, оказывается, здесь. Ну получайте votre message[15].

Ремин с удивлением посмотрел на стоящего перед ним Леонида.

– Une dame noble et sage, don le roi seraix jaloux![16] – запел Леонид, подавая ему конверт.

– Благодарю вас, – сказал Ремин, собираясь спрятать письмо в карман.

– Отчего же вы не прочтете? Ведь это письмо от Варвары Анисимовны, – сказал Леонид.

Ремин вскочил и растерянно посмотрел на Чагина.

Леонид усмехнулся, даже не скрывая своей насмешки, и пошел к даче, насвистывая арию пажа из «Гугенотов».

* * *

Войдя к себе в кабинет, он увидел Таису, сидящую неподвижно с опущенной головой и вытянутыми на коленях сжатыми руками.

При его появлении она встала и выпрямилась.

– Вы, Тая! Наконец-то! Я просто не знал, что и делать без вас… Да что с вами такое?

Леонид опустил протянутую руку и удивленно взглянул на Таису.

Она стояла, опустив руки и тяжело дыша.

– Я приехала сказать вам, Леонид, что я не хочу больше работать у вас.

– Что вы, Тая! Почему? Я увеличу вам жалованье. Зачем эти капризы?

– Говорят, будет объявлена война, и я опять поступлю в сестры милосердия.

– Какие глупости. Войны, наверное, не будет… Бросьте капризничать, Таиса, – сказал он с досадой. – Вы мне сейчас нужны, как воздух.

Он насильно взял ее руку и пожал.

– Все равно, если и войны не будет, я не хочу работать у вас… Не могу… Что вы сделали с Дорой, Леонид? – вдруг спросила она с упреком.

– Странный вопрос? Что он означает? – спросил Леонид, опускаясь на стул у письменного стола.

– Уезжая, я беспокоилась, – начала Таиса. – Я видела, что между ней и Реминым что-то неладно, но я надеялась, что вам вторично не удастся испортить ее жизнь. Я надеялась, что Ремин сильный человек, а теперь я вижу, что Дора несчастна. Как вы этого достигли, я не знаю, но я чувствую, что вы виноваты в этом!

Таиса хрустнула пальцами.

– А позвольте вас спросить, Таиса, какое вам дело до поступков человека, который вас нанял для исполнения известной работы. Я не требую ни вашей любви, ни уважения – мне нужен ваш труд. Я же не вмешиваюсь в ваши дела.

Леонид говорил спокойно, серьезно, и лицо его приняло выражение, которое Таиса привыкла видеть у него во время работы.

– Мне нет дела до вас, – начала она, стараясь тоже быть спокойной. – Но я не могу видеть, как вы причиняете ей страдания. Я ненавижу вас, вивисектора! – не выдержав, крикнула она. – Напрасно вы думаете, что я не понимаю вас, – вы, как злой дух, мучаете людей!

– Злой дух? Ну, Таиса, это уж громкая фраза: посмеяться над дураками – это еще не значит быть злым духом. Право, вы точно эта идиотка Тамара. Злой дух делает крупные злодеяния.

– Зло всегда мелко само по себе. Дьявол соблазняет святого, разрушает храм и тут же толкает под локоть бабу, чтобы она просыпала решето гороха. Зло всегда мелко по своему существу, хотя бы от этого происходили большие последствия, да, мелко, как добро всегда велико, даже в мелких проявлениях! Впрочем, мне нечего больше говорить с вами – прощайте.

– Да послушайте, Таиса, бросьте вы ваши философствования, берите рукопись… Довольно, ведь нельзя же, в самом деле, из-за такой глупости сажать меня!

– Да поймите вы, – вдруг сделала к нему шаг Таиса. – Не могу я видеть вас, что я сама противна себе, потому что я ненавижу вас, потому что, ненавидя, я унижаюсь, до ненависти унижаюсь! Я видеть не могу вас, хитрое, злобное животное, – потому что человеком не хочу вас назвать! – крикнула она.

– Знаете, Тая, ваши слова совершенно неверны. Сначала вы меня понимали, а теперь перестали понимать. Я скажу вам откровенно: если бы я знал, что из-за этой глупой Доры я лишусь такого секретаря, как вы, я бы никогда не стал ее лишать этого ее идиота Ремина! Дору отлично бы в конце концов могла заменить хорошая экономка, а кто мне заменит вас? Ну, Тая, милая, пойдите вы туда вниз и справьтесь, можно ли там все поправить, я пойду, сознаюсь им во всем, привезу Варвару из города, пусть подтвердит… Ах, как мне все это надоело. Идите, Таинька, устройте там и приходите скорее… Поймите же, что мне придется искать годами такого секретаря, как вы.

Тая молча смотрела в лицо Леонида, словно пораженная этим выражением спокойного сожаления. Пред нею был взрослый человек, говорящий ребенку: «Прости, я нечаянно разбил твою куклу, но я постараюсь ее тебе склеить».

– Да понимаете ли вы, что вы говорите? – крикнула она опять. – Что вы такое? Чудовище без сердца, без жалости?

– Тая, да бросьте вы, наконец, ругаться, вы ненавидите меня и выливаете на меня вашу ненависть, зная, что вы мне необходимы, и я должен терпеть. Ведь это шантаж, моя милая!

Постойте… постойте, и я сейчас вот устрою с вами шантаж: «Таиса Петровна, извольте сделаться моей любовницей, а не то я отравлю жизнь вашему сокровищу, Дорочке, и всем окружающим! А если вы согласитесь, я спасу счастье Доры, – вот сейчас – пойду и все улажу! Еще не поздно!» Ну, вы согласны?

– Нет, поздно, поздно! – воскликнула она горько, опускаясь на стул.

– Я говорю вам – не поздно. Согласны? Ведь, по-вашему, нужно жертвовать собой для ближнего, а этот ближний – Дора.

Таиса подняла голову.

– Я бы и эту жертву принесла для Доры, но теперь все бесполезно… Если бы я могла, я бы убила вас… Я не могу, я не хочу верить, что вы «ее» сын, – с отвращением сказала она.

Леонид встал.

– Мне надоели все эти истории. Право, интерес зрелища не стоит времени и беспокойства. Я вас спрашиваю, согласны вы работать? Если нет, то я завтра еду в Париж. Ах, какая мука натаскивать теперь на работу какого-нибудь болвана!

Он прошелся по комнате и, повернувшись, опять взглянул на Таису.

– Ну неужели вы серьезно уйдете, Тая? Ведь насчет того, что я требую от вас быть моей любовницей, не может быть и речи. Вы же поняли, что это шутка. Вы знаете, что я, как и вы, существо бесполое, и, верно, мы до смерти уж останемся девственными. Девственность считается таким высоким качеством, что я могу рассчитывать, что мне все грехи мои простятся. Поищите-ка теперь девственника в моих летах! Ну полноте, Таиса, поругались, и довольно: сядьте работать.

Таиса сидела, не слушая его, печальным взглядом смотря в пространство, потом поднялась и пошла к двери.

Вдруг она вздрогнула и прислушалась. Снизу донесся тихий жалобный стон.

– Боже мой, это Дора! – прошептала она и бросилась вон из комнаты.

* * *

В открытое окно в ясном сумраке летней ночи был виден месяц над темными деревьями парка.

Было тихо, жарко, и свет лампы под пестрым абажуром казался таким тусклым и неприятным в этой комнате. Хотелось уйти в сад, в лунное сияние. Это чувство испытывал Ремин. Он смотрел в окно, стараясь не видеть искаженного горем лица Доры.

Он ждал криков, упреков, но не этого тихого, тяжелого горя.

Она сидела на кушетке между подушками в нарядных батистовых наволочках, украшенных цветными бантами, в белом нарядном капоте.

Сидела, раскинув руки, словно она хотела ухватиться за что-нибудь. Слезы катились по ее лицу, и она тихо твердила:

– Почему? Почему ты разлюбил меня?

Она это повторяла жалобно, тихо, смотря на него с недоумением.

– Ах, Дора, разве человек знает, почему он разлюбил, почему полюбил.

– Ты полюбил другую?

Он молчал.

– Ты полюбил другую. Нельзя же было так просто взять и разлюбить. Так, ни за что.

– Мы слишком разные люди. Веселиться нам вместе было легко, а жить, серьезно жить, не удавалось.

– Неправда. Я жила тобою и для тебя. Ты сам всегда хотел веселиться, а я… я хотела… Ох, как тяжело… тяжело… – покачала она опущенной головой.

Ремин сделал резкое движение.

– Дора, я слишком страдаю, и поверь – больше, чем ты. У тебя другой характер.

– Не знаю. Я ничего не знаю… А что я теперь буду делать без тебя, Алеша?

От звука этого жалобного голоса Ремин вздрогнул.

– Что же мне делать? Как теперь жить?

Эта фраза, протяжная и дрожащая, – вдруг словно закончилась громким гулом многочисленных голосов среди тишины ночи.

– Что это? – спросила Дора, вздрогнув.

Они оба прислушались.

Раздались звуки музыки, громко и ясно играли гимн.

– Наверно, объявлена война, – сказал Ремин.

Дора сидела несколько минут, словно что-то соображая, потом крикнула и бросилась вон из комнаты.

– Дора, Дора! – звал он, торопливо идя за нею, но она бежала, не слушая его, открыла калитку и исчезла в парке.

* * *

– Куда вы? – спросила Таиса тревожно, схватив руку Ремина, когда он отворил захлопнувшуюся за Дорой калитку.

– Дора, Дора, – пробормотал он. – Она была в таком состоянии… и бросилась бежать.

– Ах, боже мой! Бегите направо – я пойду налево. – И Таиса торопливо побежала в сторону дворца, где раздавались все приближающиеся крики и музыка.

* * *

Таиса, запыхавшись, добежала до Трельяжа и облегченно перевела дух.

Дора, как была – с полураспустившимися волосами и в капоте, стояла там, смотря вниз на дорогу, по которой двигалась толпа.

Оркестр остановился у дворца.

Свет немногих фонарей вырывал блики на медных инструментах и выделял пестрые шляпки женщин из моря обнаженных голов.

Над толпой тихо колыхались флаги.

– Дора, – позвала Таиса.

Дора не двигалась, и Таиса тихонько тронула ее за плечо.

Она обернулась.

– А это ты, Тая… Ты пойдешь туда? – протянула она руку вдаль, в зеленоватый сумрак летней ночи, где горел месяц над куполом дворца.

– Конечно, пойду. Пойдем со мной, Дора, – отвечала Таиса, поняв ее вопрос.

– Да, да я с тобою, с тобою! – восторженно крикнула Дора, прижимаясь к Таисе.

* * *

– Что же, мы по случаю объявления войны не будем пить чаю?

Горничная, запыхавшись (она тоже бегала к дворцу), опустила глаза под строгим взглядом Леонида.

– Давайте самовар – уже одиннадцать часов!

Он потянулся и встал.

На террасе поспешно стали накрывать на стол.

Леонид с террасы наблюдал оживленную толпу, расходящуюся по домам.

У калитки остановился извозчик, привезший Трапезонова.

– Война-с! – объявил он взволнованно, слезая поспешно с извозчика.

– Да, это довольно скучно.

– Господи, господи, какая это будет война!

– Да, покряхтите, покряхтите, – улыбнулся Леонид. – Поплачете над убытками. А вы возьмите подряды на интендантство.

– Конечно, от убытков кто не кряхтит, а только, Леонид Денисович… как-то сегодня не надо говорить этого… – сказал Трапезонов и пошел к дому.

* * *

Дора и Тая, обнявшись, медленно шли домой.

Они шли, изредка меняясь фразами отрывочными и понятными им одним.

– Это война большая…

– Дa.

– Это война справедливая… Нужная война, Тая. Это надо, но сколько будет убитых… А горя! Но надо, надо. Нельзя иначе… Нельзя иначе жить… Это война святая… Война против войны, Тая. Тая, как хорошо, что мы молоды, здоровы, свободны! Как хорошо, что у меня много денег!

Я все отдам… Тая. Питательный пункт или лазарет? Где? Как лучше? Я бы хотела…

Она не договорила, – быстрые поспешные шаги раздались за ними.

– Вы ее нашли? – послышался взволнованный голос Ремина.

Тая и Дора остановились.

Ремин тяжело дышал.

– Где ты была, Дора? – спросил он, тревожно смотря ей в лицо.

– Я была у дворца. Какой подъем! Как хорошо, Алеша! – сказала она восторженно, схватив его за руку. – Играли Сербский гимн и Марсельезу, и знаешь…

Она вдруг, словно вспомнив что-то, выпустила его руку и, прижавшись к Таисе, заплакала.

– Дора… Дора, прости меня, – сказал Ремин дрожащим голосом. – Я тебе скажу правду… да, я полюбил другую, я…

Она решительно подняла голову:

– Не надо, Алеша… Ну пусть… Не рассказывай, я прощаю, теперь все всё должны простить. Это мое горе маленькое в сравнении… Что я такое, когда… Я не хочу даже думать о себе. Давай руку, Алеша. Я уеду с Таисой.

Ах, не надо… не надо думать о том, что было. Желаю тебе счастья.

Может быть, и ты «туда» пойдешь… Вот Степан наверно пойдет. Может быть, за обоими придется ухаживать… Теперь все одинаковы. Ну что же мы тут стоим, пойдемте домой.

* * *

За чаем Ремин все время пристально смотрел на Дору.

Она нервно, восторженно, но гораздо спокойнее вчерашнего говорила о войне, и он делался все спокойнее и спокойнее.

Да, Леонид прав – Дора не из тех, чтобы долго задумываться над чем-нибудь, – по ней все скользит.

Но по мере того, как он успокаивался за Дору, – другое беспокойство охватывало его все сильнее и сильнее, беспокойство за ту, другую.

Что с нею? Он пришел в три часа – ведь она звала его.

Он пришел, и ему сказали, что она больна. Что случилось?

Он встал из-за стола и вышел в сад.

Не было ни малейшего ветерка, было жарко, откуда-то еще доносились восторженные крики.

Ремин стоял, закинув голову, и думал о сегодняшнем дне.

Он его прожил в каком-то тумане, и даже эта грозная надвигающаяся война не рассеяла его.

«Варя, Варя, пойми, как я тебя люблю!» – почти вслух сказал он.

Завтра он увидит ее – все объяснится, и будет счастье – настоящее счастье.

* * *

Едва Ремин ушел с террасы, как Дора тоже поспешно поднялась.

Разговаривая с Таисой, она прошла к себе в комнату.

Но едва дверь за ними затворилась, она пошатнулась и, упав лицом в подушки постели, громко, горько зарыдала. Так горько, что Таиса вздрогнула.

– Дора, Дора, девочка моя, – становясь на колени и гладя ее по голове, шептала она, тоже вздрагивая от слез.

– Ничего, ничего, – прерывающимся от слез голосом шептала Дора. – Может быть, так и лучше, теперь я буду жить для всех, а не для одного.

Таиса смотрела на нее, и ей казалось, что лицо Доры все больше и больше становится похожим на ту фотографию, что висит всегда над кроватью Таисы.

* * *

Трапезонов, когда все ушли, остался один на террасе, дочитывая газеты, и очень удивился, увидав Леонида.

Леонид держал в руках чернильницу, листы бумаги и несколько книг.

– У меня за стеной две дамы плачут и говорят патриотические тирады – заниматься нет никакой возможности, – сказал он, усаживаясь за стол и раскладывая на столе книги.

– Время такое настало, – со вздохом заметил Трапезонов.

– Да. И уехать нельзя, эта кутерьма теперь, очевидно, начнется по всей Европе, – сказал Леонид, делая отметки.

Трапезонов смотрел на него каким-то странным взглядом.

– Вот я читал где-то, – начал он, продолжая смотреть на Леонида. – Как один ученый сидел да записывал, как люди во время землетрясения гибли…

– Это Плиний… – рассеянно сказал Леонид, роясь в книге.

– Пока его самого не пришибло, – с каким-то озлоблением почти крикнул Трапезонов.

– Что вы говорите? – поднял на него глаза Леонид.

Эти глаза были прозрачно-светлы, спокойны и выражали такую отрешенность от окружающего, что Трапезонов понял, что Леонид даже не слышит его слов.

Он постоял с минуту и ушел в дом.

* * *

Ремин уже четвертый день не находил себе места, и только события дня иногда, на несколько минут, отвлекали его от мучительной мысли о Варе.

Что могло случиться с ней?

По телефону отвечала прислуга: барышня больна и к телефону подойти не могут.

Швейцар (Ремин раза два сам заходил) отвечал, что никого не принимают.

Он написал ей – она не отвечала.

В Павловск он больше не возвращался. От прислуги, приехавшей на городскую квартиру, он узнал, что Дора кланяется ему, просит собрать ее вещи. Далее прислуга сообщила, что барыня переехали в меблированные комнаты к Таисе Петровне и хлопочут об устройстве полевого госпиталя. Так прошло четыре дня. На пятый он решил опять идти на Почтамтскую и добиться свидания с Варей.

* * *

Варя на другой день совсем оправилась от своего обморока.

Эти три дня она просидела, запершись в своей комнате и принимая только полковника, который уже перевелся в действующую армию и собирался уезжать на днях.

На третий день к вечеру, после долгого колебания, она послала за Таисой.

И в этой темной комнате, обняв колени Таисы, рассказала Варя мучительную повесть своей любви и своего ужаса последних дней.

И чем крепче прижималась она к Таисе, чем откровеннее высказывалась ей, тем дальше и дальше отходило прошлое и слабли чары.

– Помогите мне, не оставьте меня, – шептала она. – Научите, что мне делать? Как поправить то, что я сделала?

– Сделанного теперь уж не поправить, – отвечала Таиса, гладя Варину голову, лежащую у нее на коленях. – Поправляйтесь вы сами, а Дора, бог даст, найдет покой и утешение, но пока она сильно страдает.

– Зачем я все это делала! Злой дух владел мною, но разве это бывает, разве это может быть? – сжала руки Варя.

– Часто нами владеют злые духи. У одного один – у другого другой. И владеют они нашими страстями: любовью, честолюбием, деньгами, но наступает минута просветления, и вырвешься из ненавистных чар.

Да, не один человек владеет другим человеком… Народ владеет народом и распоряжается им, как злой дух, и живет народ под чужим гнетом и даже не замечает его. Но наступает момент, когда он поймет, сознает и тогда поднимется и сбросит чары злого духа, стряхнет ненавистные узы и встанет светлый и здоровый… Вы знаете, что объявлена война с Германией?

– Да? А я все с собой вожусь, и до меня словно ничего не доходит, – простонала Варя.

– Варвара Анисимовна, Варя, а не пробовали вы молиться? – как-то робко спросила Таиса, наклоняясь к ней.

Варя подняла голову и странно посмотрела на Таису.

– А вы… вы верите, Таиса?

– Верить стала. Иначе у меня силы не было, – словно конфузясь, сказала Таиса. – У человека может быть много силы, большая власть над самим собой и над людьми, но если нет у него веры – и он не любит, не жалеет, – первая неудача, неисполнение желания, наконец, болезнь лишат его и силы, и бодрости душевной, и он ослабеет, и неоткуда ему в минуту слабости почерпнуть новой силы.

А когда веришь – тогда знаешь, кого звать, у кого просить, – это окрыляет, и сила будет всегда.

Она опять ласково погладила Варю по голове и, нагнувшись, поцеловала ее горячий лоб.

– Вот, как во сне, – улыбнулась Варя дрожащей, робкой улыбкой. – Как во сне я обнимаю вас, и вы целуете меня. Тая, Тая – моя сестрица милая! – крикнула Варя, залившись слезами!

Таиса крепче и крепче прижимала к своей груди голову Вари, стоящей перед ней на коленях, а Варя плакала громко, как плачут в деревне простые крестьянки. Она голосила и причитала. И казалось, что в горе своем открыла она какие-то двери, и витавшие где-то там души ее умерших бабушек и прабабушек ринулись через эти двери в ее душу и говорили, и кричали из уст этой изящной образованной барышни.

Все, что стонало когда-то в глубине скитов, все, что выкликалось перед царскими вратами бедных церквей, что выплакивалось на родительских могилках деревенских кладбищ – все выливалось в тех же выражениях, интонациях и словах, здесь, на пушистом ковре нарядного будуара.

…И злой дух покинул тело одержимой.

* * *

В тот день, когда Ремин решил добиться свидания с Варей, она тоже пришла к решению ехать немедленно к тетке в Стрельну и оттуда написать ему. Написать прямо, коротко и попросить прощенья.

Она себе самой казалась какой-то странно-легкой.

Что-то в душе еще болело, но болело уже за других: за Дору, за Ремина и даже за отца.

Она оделась как-то поспешно, отправила на вокзал дворника с саквояжем, а сама пошла пешком купить тетке ее любимых конфет и удивлялась, что она вспомнила об этих конфетах и что вот ей не лень идти и купить их.

Улица показалась ей как-то особенно оживленной, праздничной.

«Ах, да ведь война объявлена», – вспомнила она, увидав кучку людей на углу.

Читали вывешенные объявления о сборе запасных и телеграммы. Ее охватило какое-то сложное чувство: это был страх и тревога и вместе с тем умиление и восторг – все вместе.

Все эти давно не испытываемые ею чувства нахлынули как-то сразу и ошеломили ее.

Крики на Исаакиевской площади заставили отхлынуть туда толпу, и Варя пошла было со всеми, но сразу остановилась, схваченная за руку.

– Ты! Не сердись, прости! Я хотел покончить с собою, да видишь, теперь вот призвали… Я лучше… все-же с пользой… Не сердись, я ведь только проститься.

Она в первую минуту не поняла, чего хочет от нее этот кавалерийский солдат, но потом, узнав Василия Моисеенко, она инстинктивно вырвала руку и стала переходить Почтамтскую.

– Пойми, я только проститься, – говорил с отчаянием Моисеенко, идя за нею. – Ведь я ухожу на войну, ведь… Сжалься же…

Он опять схватил ее за руку.

Варя обернулась к нему и увидела в двух шагах от них Ремина.

– Что такое? Варвара Анисимовна, что случилось? – спросил он, бросаясь к ней. – Что тебе надо? – крикнул он Моисеенко, приподнимая палку.

Варя быстро схватила его за руку.

– Оставьте, – сказала она резко.

– Но этот солдат…

– Этот солдат мой любовник!

Она перевела дух и заговорила спокойно:

– Я очень виновата перед вами, Алеша. Я поступила как самая последняя потаскушка. Я была влюблена в Леонида Чагина – долго была влюблена. Это даже была не любовь, а гипноз какой-то. По его приказу, для него, я написала вам, но в последнюю минуту судьба меня не допустила лишнюю подлость сделать и вас погубить. Я собиралась вам все это написать, но вот теперь каюсь вам – раз уж встретились. Я была для вас злым духом, как тот для меня… Простите меня, Христа ради.

И она вдруг поклонилась Ремину в пояс, даже тронув рукой панель, как учила ее маленькую бабушка, потом выпрямилась и, не глядя ни на Ремина, ни на Моисеенко, пошла на площадь к собору.

Толпа на площади все прибывала и прибывала, и Варю оттеснили на паперть собора.

Она отдалась этой толпе, чувствуя какую-то небывалую умиленность. Ей вдруг захотелось войти в собор, и она вошла и, торопливо пройдя мимо кланяющихся сборщиц, направилась к алтарям.

Дойдя до решетки, она остановилась.

Кругом было тихо, только с площади доносился неясный гул.

Перед ней, чуть-чуть освещенные немногими свечами, блестели украшения богатого иконостаса, уходящего под темные своды.

Грандиозные фигуры образов были чуть-чуть видимы, и лишь золотой фон кое-где поблескивал местами.

Варя стояла неподвижно, глядя на образ Исаакия Далматского.

Рядом с ней в высоком монументальном подсвечнике теплилась только одна тоненькая свечечка.

Свечечка, тихо потрескивая, горела каким-то трепетным живым огоньком.

Варя, охваченная своими новыми чувствами, сжимая руки, глядела вверх. Ей казалось, что все прошлое, тяжелое и душное, клубясь, уходит куда-то и начинается новое, легкое и светлое, и Варя, казалось, вся ушла в это чувство. Она крепко прижала руки к груди.

Ей захотелось броситься за эту решетку, туда, ближе к этим образам, упасть на колени, плакать и благодарить кого-то.

Она даже вздрогнула от звука тяжелых шагов, с каким-то бряцанием остановившихся за нею.

– A, это ты опять! – сказала она, словно очнувшись.

Моисеенко молчал.

Она стояла немного выше его, на ступеньке, и смотрела на него рассеянным взглядом.

– Варя, – заговорил он прерывающимся от слез голосом, комкая в руках фуражку. – Варя, ведь я только проститься. Я пойду смело и спокойно и, может быть, не вернусь. Я прошу тебя… прошу, может быть, перед смертью прошу… Скажи хоть ласковое слово… Видишь, как я тебя люблю… Неужели нельзя сказать хоть одно слово?.. Ведь теперь время-то какое! Теперь все полюбили, все братья. Перекрести хоть… Вот меня сейчас чужая женщина перекрестила.

Варя вдруг выпрямилась, положила руки на плечи Моисеенко и заговорила каким-то новым, не своим голосом:

– Иди, Василий, иди! Иди смело и спокойно. Радостно иди. Пиши мне. А я здесь за тебя молиться буду.

Если придется умереть – умри храбро и честно.

А если Бог сохранит тебя и вернешься – вот здесь, перед этим алтарем, клянусь, буду твоей женой!

Василий пошатнулся и, гремя тяжелой амуницией, повалился Варе в ноги.

Варя восторженным взглядом смотрела в темные своды собора и слушала, как билось ее сердце, как тихо, тихо потрескивала тоненькая свечечка перед образом Исаакия Далматского, а с площади неслись восторженные крики толпы и звуки: «Спаси, Господи, люди Твоя».

Гнев Диониса

День такой солнечный, веселый, а настроение отвратительное. Досадно, что я, никогда не болевшая, не лечившаяся, вот сегодня, сейчас, должна ехать на Кавказ, чтобы поправить здоровье. Терпеть не могу Кавказа. Везде лихорадка, а где ее нет – нет зелени и воды. Природа! Да чтобы полюбоваться красивым видом, сколько мук и неудобств натерпишься. Это не то что в Швейцарии: хочу диких гор, вывороченных скал – вот тебе. Хочу улыбающихся долин! Хочу озер, рек! – все есть. А тут как заладит однообразие, так на десятки верст, а еще эти десятки верст едешь по скверной дороге и все время думаешь, как бы не убили или не ограбили. А на травке фаланги, скорпионы…

Ни за что бы не поехала, если бы не это проклятое воспаление легких. Доктор решительно гонит на юг. Юг есть и в Европе, он и удобнее, и дешевле, ох как дешевле, но, видите ли, там я буду одна, а тут…

Это я еду познакомиться с семейством моего будущего мужа.

Я прожила с Ильей пять лет душа в душу. Мы не могли с ним повенчаться только потому, что его первая жена, с которой он расстался лет за восемь до знакомства со мной, не давала ему развода. Теперь она выходит замуж. Они разводятся, и осенью я стану его законной женой. Это обязывает меня познакомиться с его родными.

Мать, две сестры, младший брат. Надо со всеми поладить, всем понравиться. Конечно, не для меня: мне все равно, но Илья их так любит. Как он страдал эти пять лет, что не мог соединить нас, а теперь я еду к ним в качестве его невесты. Я буду в семье. За мной будет уход. Это его слова.

Постараюсь, постараюсь. Я умею нравиться людям, когда захочу, а я очень хочу, потому что это приятно Илье; он их так любит, а они на него молятся.

Хоть бы они мне понравились, тогда легче будет завоевывать «неприятельскую крепость». Я ведь отлично понимаю, что это именно «неприятельская крепость». Мое существование сначала игнорировали, потом, верно, под влиянием писем Ильи и его поездки к ним в прошлом году стали появляться официальные приветы и пожелания.

Сестер я не боюсь. Но мать… Она знает наши отношения.

Я вдова, художница – значит, принадлежу к богеме. Между смертью моего мужа и знакомством с Ильей был период в три года, которые для нее темны, и любящая мать может населить его домыслами. Матери ревнивы.

Все это минусы, минусы.

Она любит Илью, как ребенка, и гордится им, как светилом, восходящим в науке. Почем знать, не лелеяла ли она мечты приехать к нему в Петербург, нянчиться с сыном и греться в лучах его славы? И я отняла у нее это.

Когда он женился в первый раз, четырнадцать лет назад, еще студентом, она, верно, не так волновалась. Его женой стала дочь ее хороших знакомых, восемнадцатилетняя институтка, с приданым… А что из этого вышло? Разошлись через два года! Хорошо, что детей не было, а то Илья и до сих пор терпел бы. А я…

– Таня, родная, тебе нездоровится? – спрашивает Илья, наклоняясь ко мне.

Я вижу его красивое лицо, ласковые серые глаза, развевающуюся золотую бороду, смеюсь и отвечаю:

– Нет, Зигфрид!

Зигфридом я его называю с тех пор, как одна из его поклонниц – среди учащихся у него много поклонниц – уверяла меня, что у Ильи наружность героя скандинавской саги.

Наружность его многим нравится. Его высокая атлетическая фигура всегда выделяется в толпе. О, в него можно влюбиться! В такого умного, талантливого, сильного!

Я его люблю, люблю. Кажется, никогда в жизни я так не любила, но отчего у меня нет той страсти, в которой исповедуется мне такое множество женщин?

– Вы этого не понимаете, вы такая чистая, бесстрастная, – сказала мне одна из моих приятельниц.

Не знаю, чистая ли я. Ведь когда говорят о разных видах разврата, я не прихожу в ужас, не чувствую даже особенного отвращения. Конечно, если разврат не затрагивает детей, за детей я не могу придумать и казни. Но когда двое взрослых наслаждаются, как им кажется лучше, какое мне дело? Мне этого не нужно, мне лично это не нравится. Вот не буду я есть испорченных рябчиков, но не осужу человека, который их смакует, и удивляться не буду. Я сама ем только гнилые бананы, ем с удовольствием, иногда даже во вред желудку, и грехом это не считаю…

– Да о чем ты все задумываешься, Таня? – спрашивает Илья.

– Жаль с тобой расставаться, – отвечаю я и вдруг ясно понимаю, что действительно мне мучительно тяжело расставаться с ним. Я прижимаюсь к Илье и чуть не плачу.

Он гладит мою руку, шутит, но я чувствую, что он взволнован.

– Надеюсь, тебе будет удобно. Проводник сказал, что в этом купе только один пассажир, да и тот уйдет на ночь в литерный вагон. Ты будешь одна, – говорит Илья.

Я смотрю на соседнее сиденье. Совершенно такой же чемодан, как мой, из коричневой кожи, изящный несессер, серое пальто и фотокамера на ремне.

– Илья! – восклицаю я в отчаянии. – Ах я разиня, камеру-то уложила в багаж!

– Это потому, что у тебя совершенно мужское отвращение к ручному багажу, – смеется Илья.

Второй звонок. Сердце мое сжимается.

– Прощай, Илюша! Пиши, – я со слезами прижимаюсь к нему.

– Голубушка, берегись, ради бога. Телеграфируй из Москвы и, если устанешь, переночуй.

Третий звонок. Я высовываюсь в окно, киваю. Илья идет по платформе.

– Из Москвы, Ростова, Новороссийска телеграммы. Открытки каждый день. Пожалуйста, берегись, Танюша.

Он понемногу отстает, платформа кончилась, а я все стою у окна. Скверное настроение охватывает меня все больше и больше. В висках стучит – еще недоставало, чтобы невралгия сделалась! Я поворачиваюсь и вижу: в дверях стоит владелец вещей, лежащих на соседнем месте. Он притрагивается к шляпе, я киваю в ответ и решаю, что это иностранец.

Первую минуту в вагоне мне всегда не по себе и даже не хочется устроиться поудобнее. Я смотрю в окно на мелькающие «остатки» столицы – фабричные трубы, заборы, станционные здания и злюсь: у меня всякое волнение и огорчение переходит в злость. Ведь я и плачу-то только от злости да еще от умиления, как это ни странно.

Если такое мое настроение продолжится до самого прибытия к милым родственникам, то прощай, мои стратегические планы, я не сумею внушить симпатию. Лицо мое делается ужасно злое в такие минуты. Даже Илья говорит:

– Танюша, какая ты сейчас некрасивая.

А он считает меня чуть ли не красавицей. Должно быть, у меня теперь ужасная физиономия, хорошо, что никто не видит. Ах да, сосед… Я взглядываю на него. Он устроился в углу и читает книгу в желтой обложке. Зрение у меня хорошее – это Бодлер. От нечего делать я начинаю рассматривать своего спутника. Ну конечно, иностранец. Манера одеваться, причесываться – все не русское. Элегантно и просто. Лицо неправильное, но очень красивое. Прекрасный лоб с выдающейся линией густых бархатных, слегка сходящихся бровей, прямой, тупой, даже как будто немного вздернутый нос, рот нежный, нижняя губа чуть короче, а подбородок широкий и сильно выдающийся. Какие удивительные ресницы! Глаза опущены, но они, верно, хороши. Жаль, что нет камеры – можно было незаметно щелкнуть. Такое лицо пригодилось бы для картины.

Сколько же ему лет? Эти гладковыбритые лица обманчивы, но, наверное, не меньше тридцати. В юности на щеках были ямочки. Около глаз легкие морщинки… Наверное, тридцать, а впрочем, может быть, сильно пожил малый.

Экая гущина волос, гладко причесанных и разделенных сбоку ровным пробором. Надо лбом одна прядь лежит немного выше. Волосы черные с красноватым отливом и ужасно блестящие – напомадился. Воображаю, сколько пыли насядет на них за дорогу.

Переменив положение, закинул ногу на ногу, фигура очень стройная, изящная – совсем юношеская, но рост невысокий. Он моему Зигфриду не достанет, пожалуй, до плеча. Нет, достанет – он кажется немножко выше меня. Какой он может быть национальности? Я бы сказала – южный француз или северный испанец.

Поезд останавливается. Мой спутник взглядывает в окно, потом на меня, быстро меняет позу и говорит:

– Pardon, madame!

– Не стесняйтесь, пожалуйста, – говорю я по-французски. – Если вы будете стесняться, я не буду чувствовать себя свободно.

«Ну и глаза, – думаю я, – черные, глубокие, огромные».

– Я вижу, – продолжаю я, улыбаясь, – что вам хочется лечь. Ложитесь, кури́те, если вы ку́рите, и давайте не замечать друг друга.

Он благодарит и улыбается. Какие красивые и немного крупные зубы. При улыбке заметны ямки на щеках. Ну улыбнись-ка еще – у тебя это красиво выходит. Но он не улыбается, берет своего Бодлера и усаживается поглубже.

Я опять смотрю в окно и опять начинаю думать о своей миссии. Илья не высказывался, но, очевидно, ему страшно хочется, чтобы я понравилась им.

Я могла составить себе очень туманное понятие об этом семействе по рассказам Ильи и их письмам к нему. Мать овдовела, когда Илья заканчивал университет. Их было что-то восемь или девять человек, средние дети умерли, и осталось двое старших – Илья и Катя – и двое младших. Мать не имела других средств, кроме крошечной пенсии и дома с садом. Чтобы поднять на ноги младших, они с Катей открыли приготовительный пансион для девочек. Старшая сестра совершенно отдалась этому пансиону. Ей уже двадцать восемь лет, младшей восемнадцать. Илья говорит, что это милая, жизнерадостная девушка-ребенок. Брат, кончающий гимназию, годом моложе – ну, этот не в счет. Что тут делать, чтобы понравиться им всем? Чем их возьмешь? Может, моим художественным талантом?..

Господи, как болит висок… Но мой художественный талант ничего не сделает. Очевидно, им нравятся только тенденциозные сюжеты: умирающая мать, важная барыня, из коляски подающая милостыню оборванной женщине с желто-зелеными детьми. В таких случаях дети всегда вер-веронез, светлая охра и цинковые белила. Исполнения, изящества колорита они не поймут. Наверное, и мать, и дочки говорят фразами из толстых умеренно либеральных журналов о педагогике, о труде – и все в назидательном тоне. Нет, я, кажется, начинаю их ненавидеть.

Не поеду к ним! Останусь в Москве и вернусь назад. Вот у меня бок болит, висок дергает все сильнее и сильнее. Лучше бы я поехала в Рим. Хотя там летом пропадешь от жары, но ведь меня посылают на юг! В Риме у меня прохладная, чудная мастерская. Осенью все равно поеду туда заканчивать большую картину, начатую в прошлом году. Поехала бы теперь – и юг бы был, и картину дописала, и осенью никуда бы не поехала от Илюши!

– Красивы ли твои сестры? – спросила я его однажды – по карточкам захолустного фотографа трудно было судить.

– Знаешь, – отвечал он, – я их так люблю, что оне для меня лучше всех, кроме тебя.

Ну значит, уроды! А я так люблю все красивое, изящное.

Я живу будничной жизнью, но у меня есть мое искусство. В нем нет будней, в нем все блеск, все праздник. Оно мне и там поможет: буду писать этюды моря и цветущих деревьев… А «оне» будут заглядывать на полотно и говорить:

– Что это вы все пейзажики да цветочки рисуете?

Тогда я им напишу порку в волостном правлении, этюд трех тулупов и пары валенок! Ведь у них… Фу, я опять злюсь! Зачем я несправедлива? «Оне», может быть, умные, милые, добрые… Как дергает висок… не надо думать… ай, как больно, как больно!

– Madame souffre?[17]

Я вздрагиваю. Мой спутник опустил Бодлера и, слегка наклонившись, смотрит на меня.

Господи, да что у него за глаза, какой красивый разрез! В этих глазах что-то вроде детского удивления. Так часто смотрят умные дети на старших, когда не понимают их.

– Невралгия, – говорю я сквозь зубы.

И вдруг меня охватывает нервная дрожь. Вот они, нервы! Да хорошо, если нервы, а если это лихорадка, рецидив? Опять долгая болезнь. Нет, уж лучше умереть. Я ложусь, отворачиваюсь к стене, и меня трясет, трясет мелкой, противной дрожью.

Зачем я уехала от Ильи? Я вернусь, вернусь! Пусть это глупость, ребячество, но ведь я больна, совсем больна, у меня все болит: и бок, и голова, и эта дрожь, дрожь.

Мысли мои путаются, я быстро сажусь и хватаюсь за голову. На мне шляпа, я забыла ее снять, она мешает, я хочу сорвать ее, но шпильки зацепились за волосы.

– Позвольте вам помочь.

Я чувствую руку в шведской перчатке на моей руке. Он отцепляет шляпу и кладет ее на полку, а меня трясет все сильнее, мне хочется крикнуть, расплакаться. Слабость, разлука с Ильей, неприятная перспектива подлаживания к тем людям… Вот-вот сейчас разрыдаюсь. И чего этот господин тут? Если бы его не было, одна бы я скорее успокоилась. Его присутствие в эту минуту мучительно. Этот запах духов и хорошей сигары вдруг ударил в голову… Момент – я бы оттолкнула его, но он заговорил:

– Вы совсем больны. Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?

Я делаю над собой страшное усилие, сжимаюсь в комок, зубы мои стучат.

– Вам надо выпить воды. Не правда ли? Я сейчас скажу проводнику.

– Да, да, – едва могу я выговорить и еще больше сжимаюсь, точно все вокруг меня рушится.

Я борюсь сама с собой, чтобы не допустить себя до нервного припадка. Справилась-таки! Я поднимаю голову. Передо мной проводник со стаканом воды. Я жадно пью.

– Вот гадость-то, теплая, вонючая! – восклицаю я, и вдруг мне делается смешно при взгляде на оторопелого проводника.

– Ради бога, простите, – обращаюсь я к моему спутнику, – я вас побеспокоила.

– О, это пустяки, – улыбается он. – Вы, кажется, отравили барыню своей водой. Нет ли у вас сельтерской? Нет? На станции принесите, пожалуйста.

По-русски он говорит совершенно правильно, с едва заметным акцентом, и это выходит у него ужасно мило.

– Как вы хорошо говорите по-русски! – замечаю я.

– О, мой отец англичанин, но мать русская.

– А я приняла вас за француза, даже за парижанина.

– Мои родители всегда жили во Франции, и я воспитывался в Париже. Лучше ли вам?

– Совсем хорошо, – улыбаюсь я, – только мне стыдно, что побеспокоила вас. Я только что оправилась от тяжелого воспаления легких, и теперь нервы ужасно шалят.

Я замолкаю и опять начинаю злиться. Чего разболталась? Очень нужно заводить знакомство с первым встречным.

– Не закрыть ли окно? – заботливо спрашивает он.

– О нет, спасибо. Жарко.

– Ну так пересядьте на мое место, – встает он решительно. – Тут не дует. Устраивайтесь поудобнее.

Я благодарю, и мы меняемся местами. Я вынимаю газету. У меня есть интересная книга, но она в чемодане, и мне не хочется доставать ее. Сосед, наверное, станет помогать, а мои нервы еще шалят, и каждое его движение действует на меня болезненно. «Сиди ты смирно», – думаю я и закрываюсь газетой.

Он не берется за своего Бодлера, а достает из кармана портсигар, встает и хочет идти к двери.

– Пожалуйста, курите здесь, – говорю я поспешно, – вы мне не помешаете, окно открыто, я и сама иногда курю.

Он колеблется.

– Дайте мне папироску, – прошу я, – я тоже буду курить.

– После воспаления легких? – восклицает он. Мне делается ужасно забавно смотреть на его удивление.

– Ну пожалуйста, – я совсем по-детски протягиваю руку.

– Но это вредно.

– Двум смертям не бывать, одной не миновать – знаете эту пословицу?

– Да, но есть другая русская пословица: береженого Бог бережет, – отвечает он смеясь и протягивает мне портсигар.

Когда он улыбается, его глаза немного прищуриваются.

«А ведь у него в лице есть что-то удивительно привлекательное и помимо красоты», – думаю я и смотрю в его глаза.

Его длинные ресницы сразу опускаются под моим взглядом. Он зажигает для меня спичку, и мы опять беремся – он за книгу, а я за газету.

После дрожи мне ужасно делается жарко, лицо горит, и голова слегка кружится.

Станция. Я выглядываю в окно и замираю от восторга! Группа на платформе. Толстый полицейский чин, важно расставивший ноги, а по бокам две кланяющиеся фигуры в длинных сибирках. У полицейского чина медно-красное лицо, усы щеткой, он важен. Правая сибирка – худая, испитая, злобная, кланяется, изгибаясь с умильной улыбкой. Левая – добродушная, вспотевшая от усердия, то топчется на месте, то почтительно замирает. Жанр! Да еще какой жанр, даже слишком типично! Господи, и у меня нет камеры!

– Могу я взять ваш «кодак»? – таким взволнованным голосом обращаюсь я к соседу, что он в испуге роняет книгу.

Я умоляюще смотрю на него.

– Конечно. Но, к несчастью, пленка кончилась. Я сейчас поищу и заложу новую.

– Нет, нет, опоздаем!

Я хватаю альбом и лихорадочно набрасываю группу карандашом. Сразу все мысли улетают, я только тороплюсь. Второй звонок! Еще, еще минуточку. Третий… Поезд трогается, но я в восторге. Исправник и две сибирки вырваны, похищены, они мои! О, как славно – успела-таки!

– Oh, madame, вы настоящая артистка, – слышу я голос, и к альбому, который я держу в руках, наклоняется лицо моего спутника. Я его вижу в профиль… и мне безумно, мучительно хочется поцеловать эту гладковыбритую щеку – я даже отшатываюсь с испугом.

– Вы художница? – спрашивает он, продолжая смотреть на рисунок.

– Это мое metier[18], monsueur, – говорю я, смеясь, поспешно отхожу, оставив альбом у него в руках. Он просит его посмотреть. Я киваю головой.

Он рассматривает внимательно альбом, а я достала чемодан и роюсь в нем, ища бром. Противное лекарство, у меня всегда от него прыщи, но проклятые нервы развозились до невозможности.

– Это ваш муж, он вас провожал? – мой спутник показывает мне набросок, сделанный мной на лекции о каких-то письменах Юкатана, которую Илья читал, а я не слушала и рисовала его милое, дорогое лицо.

– Да, это мой муж.

– Какой красивый мужчина.

Мне вдруг делается досадно. Красивый мужчина – и только-то?!

– Да, – говорю я, – он не только красив, но он очень умен, а это ведь гораздо дороже в мужчине.

– О, конечно! – отвечает он, и губы его слегка трогает сдержанная улыбка.

Я опять пристально смотрю на него и думаю: если написать его лицо, какой контраст во всех чертах.

Вздернутый, тупой нос – легкомыслие, насмешливость. Такой подбородок – энергия, сила воли. Рот нежный, женский – слабость, мягкость характера… Вот сочетайте все это, прибавьте глаза – наивные и грустные – и верьте физиономистике после этого.

– У вас удивительный талант. Вы счастливая женщина, сударыня, – говорит он мне, с поклоном возвращая альбом.

– Вы очень любезны. Не знаю, каков мой талант, но что я счастливая женщина – это верно.

Он почтительно склоняет голову:

– Приветствую счастливого человека! Это такая редкость.

Я опять злюсь, мне все мои слова кажутся ужасно глупыми, бросаю альбом на сиденье и берусь за газету.

Я силюсь понять, что читаю. Поминутно меняю положение. Мне душно и жарко. Мысли путаются. Нет, не нужно было уезжать при такой слабости. Не надо было слушаться доктора и ехать из Петербурга, не надо было слушаться своего сердца и ехать к Илюшиной семье.

Ну, не буду думать. Как приеду, засяду за работу, за этюды, напишу для Ильи семейный портрет, то-то обрадуется! Напишу ему и исправника акварелью, он любит веселый жанр. «У тебя, Танюша, есть качество, редко встречающееся в женщине, – юмор», – часто говорит мне Илья. Он смеется, что у меня много мужского в характере.

А это развилось от самостоятельной жизни, от моих занятий. Я люблю все прекрасное, но как-то не по-женски. Для меня, например, прекрасно машинное отделение какой-нибудь фабрики, у меня захватывает дух и выступают слезы умиления, когда я читаю о каком-нибудь научном открытии или вижу талантливое техническое изобретение. Я нахожу грандиозную поэзию в математике. Отсутствие мелочности во мне переходит слегка даже в беспорядочность, а рядом с этим я люблю красивые тряпки, драгоценные камни, цветы… нет, цветы я люблю не по-женски, ухаживать я за ними не стану, а люблю украшать ими комнату и собственную особу, чтобы любоваться на них. Я люблю цветы, как красивых женщин. Я очень люблю красивых женщин, даже более, чем цветы. Как много у нас красивых женщин, гораздо больше, чем где-либо, а красивых мужчин я почти не видела, это ужасно бросается в глаза в многолюдных собраниях. Что за массу очаровательных женских лиц видишь на наших петербургских балах! Некоторых прямо хочется поцеловать. Мне очень часто хочется поцеловать красивое женское лицо, мужское – никогда. А сегодня? Я поднимаю глаза на моего соседа – он внимательно читает. Я тихонько беру альбом и, закрывшись газетой, быстро, украдкой черчу его наклоненное над книгой лицо.

Поезд уменьшает ход. Станция. Я быстро захлопываю альбом. Мой спутник поднимается.

Я сижу в буфете и ем борщ. Вот в чем дело: я была голодна, оттого и нервничала. Сегодня я не завтракала – так расстроила меня разлука с Ильей.

Мне вдруг делается легко и весело. Я посматриваю кругом на суетящихся людей; ищу в толпе красивые и типичные лица, любуюсь на лучи заходящего солнца, падающие на стаканы на буфетной стойке. Какой красивый блик на лиловой блузке этой дамы у окна…

– Ну можно ли быть такой неосторожной! – говорит кто-то, и рука в серой шведской перчатке кладет рядом со мной мою сумочку.

Вот так штука! Как я могла обронить ее, выходя из вагона? Положим, деньги и паспорт у меня за корсажем, но там портмоне с мелочью, билет, багажная квитанция.

– Ах я разиня! – восклицаю я, застыв с ложкой в одной руке и куском хлеба в другой.

Смеюсь и благодарю моего спутника.

Он что-то заказывает подскочившему лакею и просит позволения сесть за мой столик. Мы болтаем весело, непринужденно. Он подсмеивается над рассеянностью дам, над моим аппетитом, говорит, что теперь не боится за мое здоровье, а то сегодня я его прямо испугала. Он снимает перчатки, я смотрю на его руки. Руки у него довольно большие, не аристократические, как говорят, но пальцы длинные, и ногти хорошо отделаны; на мизинце левой руки широкое золотое кольцо с хорошим рубином. Кто он такой? Тоже художник, музыкант или странствующий знатный иностранец? И словно в ответ на мой мысленный вопрос он шутя замечает, что ему давно пора представиться, и подает мне свою карточку, извиняясь, что карточка деловая. «Эдгар Карлович Старк. Представитель торговли деревом „Оже и K°“. Париж, Дижон. Марсель».

Мне смешно. А я-то решила, что он музыкант и знатный иностранец! Сама не знаю почему, я делаюсь ужасно весела, болтаю без умолку, даже делаю глазки какому-то местному армейскому офицеру, который крутит усы и бросает на меня победоносные взгляды.

Звонок. Мы спешим в вагон. Теперь мы оба болтаем беспрерывно.

Странный разговор. Мы будто торопимся узнать мнение друг друга о самых разнообразных предметах, вспоминаем эпизоды из нашего детства и наших путешествий, перескакиваем от музыки к политике, от литературы к театру. Спорим и соглашаемся, а белая ночь наступила. Я обращаю его внимание на красоту этой ночи, а он рассказывает о своем первом впечатлении от такой ночи где-то в лесу, в Норвегии, и разговор наш делается еще страннее. Это какие-то отрывки стихов, обрывки фраз, строчки из любимых авторов…

Знакомые стихи мне кажутся совсем новыми в его устах. Я удивляюсь его знанию русской литературы и его любви к ней.

Он рассказывает о своем учителе русской словесности, больном политическом эмигранте. Этот учитель имел на него огромное влияние. Талантливый, добрый человек, но страшно раздражительный. Он то швырял в него книгой и называл идиотом, то целовал его и восхищался его способностями. Этот учитель медленно умирал и умер на его руках.

Мне вдруг делается страшно грустно: белая ночь, печальный рассказ, воспоминание о том, как Илья сидел около моей постели во время моей болезни. Мне мучительно хочется видеть Илью. Я молча смотрю в эту белую ночь, на яркую Венеру в розовой полосе заката.

– Бологое! – объявляет проводник.

Я вздрагиваю и смеюсь над своим испугом. Проводник говорит моему спутнику, что место в литерном вагоне свободно, и собирает его вещи.

– Теперь вы хорошо заснете, только запритесь покрепче, – говорит мне мой спутник. – Я бы все-таки посоветовал вам перейти в дамское купе.

– О, я не трусиха, – отвечаю я.

Мне хочется, чтобы он остался, но он словно торопится уйти.

– Дайте мне еще одну папиросу, – прошу я.

Он достает портсигар и останавливается. Глаза его слегка прищуриваются, улыбка чуть трогает яркие губы.

– Боюсь, – протягивает он, слегка наклоняя голову. Этот взгляд, это движение, глаза, улыбка полны какого-то чисто женского кокетства, даже не женского, а детского. Кровь сразу ударяет мне в голову.

– Как хотите, – я делаю усилие говорить весело.

– Ну попросите, попросите… как тогда, – говорит он совсем тихо.

Мне страшно не по себе, и я говорю холодно:

– А как я просила? Не помню… ну дайте, пожалуйста.

– Это не то! – делает он легкую гримасу, подавая мне портсигар. И эта гримаса, и движение головы и плеча выходят какими-то по-детски грациозными.

Я беру папиросу.

– Покойной ночи.

– Покойной ночи. – Я протягиваю руку. Он наклоняется и почтительно целует ее.

Едва заметное прикосновение к моей руке, а на меня точно выливают ушат кипятку. Слава богу, дверь закрывается – его нет…

Я машинально прижимаю свою руку к губам и жадно целую… Что, я больна? Или схожу с ума? Что это?

Еду вторые сутки. Ем, пью, беседую с очень милой дамой, везущей из Москвы в Новороссийск двух мальчиков-кадетов, слегка кокетничаю с двумя инженерами, едущими из Ростова, рисую для младшего из кадетов в его записную книжку индейцев и Натов Пинкертонов, смеюсь, болтаю, а сама все думаю об одном. Что же это в самом деле? Загипнотизировал меня, что ли, этот представитель фирмы «Оже и K°»?

В Москве я его не видела – поезд пришел рано утром, да и никогда не увижу… Так зачем все это?

Ночью во сне я целовала эту гладкую выбритую щеку, гладила его волосы и словно пила эти глаза, бездонные, черные. Ведь я наяву не испытывала ничего такого ни с мужем, ни с любовниками, а до моего знакомства с Ильей у меня было два увлечения – глупые, кратковременные, ни даже с Ильей… Милый, дорогой, любимый!

Все они упрекали меня в холодности, ты не говорил этого, но…

Не хочу думать об этом, это отвратительно, скверно, грязно.

Но почему? Потому что я люблю Илью, была и буду его женой, меня ждет его мать, сестры, чистые девушки. Потому что того, другого, я не знаю и не могу любить и не люблю.

Потому что в Илье я нашла свой идеал. Илья даже красивее: это сила, мощь, а этот… Худенькая фигурка, такая стройная, грациозная, гибкая, а ведь он, наверное, силен – плечи у него сравнительно широки. Да что это я опять! Это потому, что уже стемнело… Скорее бы утро… Я боюсь ночи.

В Новороссийске распрощалась с моей спутницей и пересела на пароход.

Плывем. Море как стекло. Такое спокойное и милое, что даже я чувствую себя хорошо, а у меня морская болезнь делается чуть не на Фонтанке.

Один инженер высадился на первой остановке, другой едет дальше.

Сегодня я как-то поспокойнее рассмотрела его; славное, румяное лицо с небольшой круглой бородкой, кудрявые русые волосы и умные серые глаза.

Он веселый и милый собеседник, с ним легко.

На палубе я пишу этюд красками с трех богомолок. Богомолки согласились позировать мне за два целковых, но предварительно справились у едущего на Афон монаха, не грешно ли это. Монах, подумав, разрешил, сам уселся на лавочке около них и задремал, сложив жирные руки на огромном животе… Пишу и его – даром.

Сидоренко – фамилия инженера – сидит рядом со мной, подает мне нужные кисти и краски, и мы весело разговариваем, острим, смеемся.

– Право, – говорит он, – даже обидно! Вот встретились мы с вами, так хорошо провели два дня, а может быть, никогда не увидимся.

– Кто знает? Судьба иногда сталкивает людей совершенно неожиданно для них. Да вы куда едете?

– В С.

Я начинаю хохотать. Он смотрит на меня удивленно.

– Да ведь я тоже еду в С.

– Да неужели? Как это хорошо! Вы уж позвольте мне навестить вас.

– Конечно. Я познакомлю вас с семейством, где буду гостить. Толчины. Может быть, слыхали.

– Слыхал, слыхал. И много хорошего.

– Я познакомлю вас с милыми барышнями и надеюсь, что вы не будете скучать.

– Хоть ни с кем не знакомьте – я приду для вас… Право, мы так мало знакомы, а вы мне точно родная.

– Виктор Петрович! У вас, наверное, ужасно много такой родни по всей России! – качаю я головой.

Он краснеет.

– Вы, конечно, имеете право посмеяться надо мной, но иногда, знаете, бывает, что с иным человеком сходишься ближе в двое суток, чем с другим в десять лет, а я человек откровенный. Часто люди считают это большим недостатком. Не правда ли?

– Только не я, – ласково отвечаю я.

– Ну, вы – особенная.

– Нет, я нисколько не особенная и терпеть не могу, когда меня подозревают в желании оригинальничать. – Мой тон сразу становится резким.

– Боже мой, Татьяна Александровна, да разве я сказал что-нибудь подобное? – восклицает он.

– Да нашли же вы во мне какие-то особенности, – говорю я, пристально всматриваясь в полупрозрачную светотень, падающую от тонкого белого платка на личико молоденькой богомолки.

– Ах, да вы не поняли меня! Я хотел сказать, что вы не такая, как другие…

– Хуже?

– Да нет.

– Я лучше всех?

– Ах, какая вы… Не в этом дело, а…

– Ну запутались! – смеюсь я.

– Да вы хоть кого запутаете, – говорит он полусердито и начинает перелистывать мой альбом.

Мы молчим. Старшие богомолки клюют носом, а девушка смотрит вдаль большими грустными глазами. Какое милое личико! Из-под белого платка по спине спускается тяжелая русая коса, маленький ротик полуоткрыт… Что она думает? Какое сочетание грусти и интереса к окружающему! Если бы я была мужчиной, я бы не влюбилась в эту девушку, но хотела бы ее иметь сестрой или дочерью. Это, наверное, одно из тех существ, около которых так тепло и уютно жить…

– Вот знакомое лицо! – восклицает Сидоренко. Оборачиваюсь к нему и вижу, что он смотрит на набросок, сделанный с «того». Я вздрагиваю, как от испуга, и молчу, боясь, что мой голос дрогнет.

– Кто это? – опять спрашивает Сидоренко, подавая мне альбом.

Я заглядываю и равнодушно говорю:

– А, это я ехала с ним до Москвы – какой-то англичанин, забыла фамилию.

– Старк!

Я ставлю такую кляксу на лицо третьей богомолки, что, если бы мой собеседник что-нибудь понимал в живописи, он обратил бы внимание на это. Но он не замечает, и я, собравшись с духом, отвечаю:

– Старк? Да, кажется, так. А откуда вы его знаете?

– Я познакомился с ним года три назад здесь, на Кавказе, у директора Т-ских заводов. Старк – представитель какой-то крупной торговой фирмы – скупает дорогие сорта дерева и отправляет во Францию. Он умный малый и веселый собеседник. Когда я ездил в прошлом году в Париж, я даже останавливался у него.

– Вы подружились?

– Как вам сказать? Мы приятели. Друзьями мы не могли стать – мы расходились с ним во многом.

– В чем же особенно?

– Как вам сказать… Да почти во всем, а больше всего в политике и в вопросе о женщинах или в женском вопросе, как хотите, – улыбается Сидоренко.

– В женском вопросе? А вы им интересуетесь?

– Как вам сказать, я совершенно не сторонник равноправия женщин, но я их уважаю, а Старк, напротив, требует для женщин всех прав, а сам смотрит на них как на какой-нибудь хлам. Тогда, в Париже, мы кутили. Что говорить, вели себя по-кавалерски, но меня всегда возмущало его отношение к женщинам: он брал их походя, сейчас же бросал. Правда, это все были продажные женщины, но он не лучшего мнения и о порядочных. Как-то мы возвращались с вечера в знакомом семействе и я, восхищаясь одной очень милой девушкой, спросил: неужели он не заметил ее внимания к нему? Он пожал плечами и говорит: «Я никогда не завожу интриг с девушками и порядочными женщинами. Ça pleure![19]» Не правда ли, милое выражение? Эти господа понимают только холодный разврат. Они не могут любить порядочную женщину.

– Но порядочный человек не будет ухаживать за девушкой без серьезной цели, – равнодушно замечаю я.

– Ну понятно, но нельзя же подходить к каждой женщине с одной грязной целью, и если нравится женщина, если ее полюбишь, разве думаешь о неудобствах или обязательствах? Это уже будет не любовь. Тогда же Старк добивался любви одной испанской танцовщицы, слывшей неприступной. Что он только не выделывал! Подносил ей цветы, сидел часами в ее уборной, дарил драгоценности, оплачивал ее счета. Я даже был уверен, что он не на шутку увлекся, так как дрался из-за нее на дуэли. Наконец она сдалась, и это событие мы должны были отпраздновать после спектакля в ресторане. Мы весело ужинали втроем, когда Старку подали деловую телеграмму. Он прочитал ее и обратился ко мне по-русски: «У меня важное дело, придется несколько дней усиленно работать, соображать, вести дипломатические переговоры, а я никогда не мешаю женщин с делами. Берите эту прекрасную Мерседес себе! Не пропадать же моим двадцати тысячам франков». В первую минуту я даже не сообразил, что он говорит, а он очень вежливо обратился к ней и, почтительно поцеловав ее руку, сказал, что, к его отчаянию, должен ехать домой, заняться делами, а свои права на нее уступает своему товарищу, то есть мне. Если бы вы видели, как она изменилась в лице! Вскочила, указала ему на дверь, крикнула: «Вон!» Потом упала головой на стол и разрыдалась. Он пожал плечами, пожелал нам спокойной ночи и вышел. Ну, судите сами – красиво оскорблять так женщину?

– Конечно, это немного цинично, но ведь этой женщине заплатили, – говорю я и злюсь на себя, потому что, пока говорит Сидоренко, на меня нападает какая-то слабость. Я представляю себе его лицо, его глаза, его губы.

– Татьяна Александровна, дело не в этом! Эта женщина среди рыданий твердила мне, что деньги тут не играли никакой роли, что по его поведению она думала, что он полюбил ее, и что она была бы счастлива этой любовью. Он вообще ужасно цинично смотрит на любовь и не верит в нее. Он раз устроил такую потеху, что от нее просто коробило. Я даже не могу этого вам рассказать.

– Даже мне? – удивляюсь я.

– Да.

– Это что-нибудь очень неприличное? – Я мучительно хочу знать.

– Если хотите, в самих фактах не было ничего неприличного, но смысл, дух всего – просто одна порнография.

– Ну расскажите, ведь я не наивная барышня.

– Не могу.

– Фу, как глупо, – говорю я, с волнением собирая краски, кисти. Писать я больше не могу и захлопываю ящик.

Сидоренко осторожно берет мой этюд, смотрит на него и говорит:

– Вы настоящая артистка, Татьяна Александровна!

Та же самая фраза, что сказал мне «тот»!

– Много вы понимаете, – вдруг выпаливаю я. Я почти уже не сдерживаюсь, вырываю этюд из его рук и поворачиваюсь уходить.

– Татьяна Александровна! Да на что же вы так рассердились? – не понимает он.

Я чувствую, что надо ему объяснить мою грубость, и говорю сердито:

– Вы разозлили меня. Что это за манера заинтересовать человека, а потом… Если нельзя что-нибудь рассказать, так не нужно и начинать… Я очень любопытная, и меня злит, когда со мной разговаривают, как с барышней… Я люблю простое товарищеское отношение.

Боже мой, что я несу! Экий ты, батюшка, ненаходчивый, вот теперь бы тебе отомстить мне, сказать, что я запуталась. Но нет, он смотрит на меня добрыми глазами и только удивляется.

– Не хочу с вами говорить, пока вы мне не расскажете историю преступления г-на Старка. Слышите? – говорю я капризным тоном.

– Да не могу, ну право, не могу рассказать, не оскорбив ваших чувств.

«Да почем ты знаешь о моих чувствах, простота ты этакая!» – думаю я и ворчу:

– Как хотите, это ваше дело. – И ухожу в каюту.

В каюте я срываю с себя передник и бросаюсь лицом в подушку. Мне мучительно хочется видеть его! Я хочу целовать его глаза, его губы – его щеку около шеи. Хочу слышать запах его духов! Зачем я о нем говорила? Но ведь мне не говорили ничего хорошего. Ах, да не все ли равно, пусть он будет чем угодно, дураком, развратником, пьяницей! Я хочу в эту минуту его улыбки, его поцелуя!.. А Илья…

Я вскакиваю, хватаюсь за голову: нестерпимо стучит в висках. Я плачу от злости и стыда – и сразу успокаиваюсь.

Что за глупости! Что я думаю? Ведь это какой-то бред, болезнь! Я люблю Илью, одного его. Вся эта глупость – не любовь. И если бы сейчас, сию минуту, мне сказали, что «тот» умер, я бы обрадовалась. Для меня мучительно думать, что он существует.

Я сижу и смотрю на круглый иллюминатор. Я совершенно спокойна, мне даже смешон мой пароксизм.

«Ну, Таточка, – говорю я сама себе, – вам, верно, пятнадцать лет, что вы влюбились в прекрасного незнакомца и сумасшествуете». Да нет, я в пятнадцать лет влюблялась только в артисток, танцовщиц и красивых женщин. Первый мужчина был мой муж. Я вышла замуж в семнадцать лет, в двадцать уже овдовела.

Влюбилась я в его гусарский мундир и жиденький тенор, которым он пел цыганские романсы. Много значило и то, что все посетительницы салона моей матери сходили с ума по его усам. А он думал поправить долги моим приданым. Что это было за глупое замужество! Через полгода я узнала, что он вернулся к своей прежней пассии, и ужасно обиделась. Именно обиделась. Потом это стало мне развлечением: мы с подругой нашли ее письма к нему на его письменном столе, перечитали их и изводили его намеками. Я рисовала карикатуры на него и его даму и посылала ему по почте. Он не решался спросить меня, терялся, путался, а мне было очень весело. Право, весело. Я могла капризничать сколько хочу. Целыми часами я рисовала, он не смел запретить мне поступить в академию, не мог заставить меня выезжать в свет, в скучный круг его знакомых – я жила, как хотела.

Одно было у меня горе – мои дети не жили. Странно, этот человек не оставил мне никаких воспоминаний. Я даже недавно с трудом вспомнила его имя. Знаю, что Алексей, но как по батюшке – хоть убей – едва вспомнила.

Другие… Их было двое. Я себе не даю отчета даже, как это вышло и зачем. Я совсем их не любила. Один бросил меня, приревновав к другому, а другой надоел мне чуть не через неделю. А они, кажется, меня любили.

Илья! Вот кого я люблю – его одного. Мы так сжились, так славно вместе работаем. Я чувствую себя за ним как за каменной стеной. Это самый надежный, самый верный друг. Потеряй я Илью, я бы, кажется, не пережила этого. Он мне не только муж – это друг, брат, отец, ведь у меня никого нет из близких родных. Все, что во мне есть хорошего, это его влияние, все, чем я живу, – это искусство и он. Он любит меня как друга и как женщину, он даже чересчур страстен. Чего же мне надо? Ведь я… «Ты такая чистая, – говорит он в порыве страсти, – мне иногда даже кажется, что ты холодна ко мне».

Я целую его и говорю, что он мне дороже всего на свете. И это верно: ему я никогда не лгу. Мне иногда хочется отвечать на его страстные ласки такими же и… Не умею, не могу… «Неужели, правда, я чиста?» – думала я всегда. А теперь я знаю, что нет. Какая гадость! Не надо вспоминать об этом. Вот звонок к обеду, надо идти мириться с моим инженером: я была невозможно груба. А все же… Неужели Сидоренко не расскажет?

За столом идет общий разговор о Кавказе. Я его ругаю, старый полковник его защищает, у нас у каждого своя партия. Темнеет.

Капитан говорит, что сегодня ночью может начаться качка. Я очень рада: проведу спокойную ночь! Меня будет тошнить, будет болеть голова и под ложечкой. Я очень рада: это лучше, чем то, что я испытываю ночью. «Посмотрим, – думаю я с насмешкой над собой, – что сильнее: ты или морская болезнь?»

– Что же с вами будет, Татьяна Александровна? – говорит Сидоренко, поднимаясь со мной на палубу.

– А вы забыли, что я с вами не разговариваю? – оборачиваюсь я к нему со всем кокетством, на которое способна.

– Неужели вы еще не сменили гнев на милость?

– И не сменю!

Я облокачиваюсь на перила, смотрю на море. Луна уже всходит – запад багряно-красный, и море слегка морщится. Качка, наверное, будет. Я любуюсь еще желтоватым столбом луны, гоню от себя все мысли, наслаждаюсь красотой ночи и тихонько напеваю.

– Татьяна Александровна, – говорит Сидоренко, – ну не грешно ли капризничать в такую ночь?

– Я с вами не разгова-а-ари-иваю-ю! – пою я.

– Но если я не могу рассказать вам!

Я делаю движение уйти.

– Ну хорошо, хорошо, я расскажу, – соглашается он.

– Вы душка, – говорю я тоном восторженной институтки. – Только, пожалуйста, рассказывайте подробно и литературно. Так что же это за история?

– Да это не история…

– Ну сделайте историю… ну, хороший Виктор Петрович!

Я кладу руку на его рукав и заглядываю ему в глаза.

– Татьяна Александровна, а я не знал, что вы кокетка, – говорит он с упреком.

– А это разве худо?

– Не знаю, я с вами запутался и не знаю, что хорошо, что худо. Парадоксальная вы женщина!

– Парадоксальная женщина!.. Это удачно, Виктор Петрович, я аплодирую вам. Но к делу, к делу, к истории!

– Эх, от вас не отделаешься. Так слушайте. Знаете вы барона Z., биржевика, музыкального мецената?

– Слышала о нем. Что же дальше?

– Когда Старк был в Петербурге, они познакомились где-то на вечере у какого-то представителя haute finance[20]. Вы знаете репутацию барона Z.?

– Слышала о нем что-то скверное, но не помню что.

– Репутация эта очень грязная в нравственном смысле, в деловом же безукоризненна. Ну… Ну… И не знаю, как это сказать… Ну, он, то есть Z., воспылал страстью к Старку.

– Как это? – удивляюсь я.

– Вот-вот, я знал, что вы не поймете! – с отчаянием восклицает Сидоренко. – Как же я буду рассказывать?

– Да нет! Стойте! Я понимаю. Теперь дальше, дальше.

– Так вот… Я еще в Петербурге говорил Старку: «Охота вам бывать у этого господина! Что о вас подумают?» – «Я бываю, – отвечал он мне, – у него только на обедах и музыкальных вечерах, а запросто к нему не пойду». – «Да ведь он прямо за вами ухаживает!» Старк расхохотался. «Са m'amuse!»[21] – говорит. Когда мы одновременно уехали со Старком в Париж, и Z. оказался там. Куда мы – туда и он. Меня это изводило, а Старк помирал со смеху. Один раз возвращались мы с Лоншанских скачек, и пришла нам фантазия пройти через Булонский лес пешком и у Порт-Нельи сесть в метро. Погода была чудесная, народу масса, не прошли мы и полдороги – видим: в великолепной коляске катит Z. «Постойте, – говорит мне Старк, – я сейчас устрою представление!» И не успел я ему помешать, как он остановил Z., и тот увязался за нами. Старк был ужасно любезен с ним и позвал его в ресторан «Каскад» пить вино. Z. так и расцвел. Пока они болтали, я бесился, что Старк меня заставляет быть в обществе такого господина, и когда они направились к ресторану, я решительно хотел уйти, а Старк шепчет мне: «Смотрите, Z. подумает, что вы ревнуете». Татьяна Александровна, войдите в мое положение, что мне было делать? Этот господин со своей грязной душонкой действительно мог подумать про меня такую гнусность. В эту минуту я просто ненавидел Старка за то, что он ставит меня в такое глупое положение. Делать нечего, я пошел с ними. Кажется, Z. так и остался при своем мнении, потому что я извелся вконец, глядя на эту комедию. Старк словно хотел нарочно убедить Z., что надежды его не напрасны, – он принял на себя роль женщины, за которой ухаживают. Я уж изводиться не стал, а только удивлялся… За разговором Старк вдруг оборачивается ко мне и капризным тоном говорит: «Сидоренко, заприте окно. Мне дует!» И вы знаете, Татьяна Александровна, я встал и запер окно, да как еще поспешно, только потом опомнился и плюнул даже. Прошло несколько времени. Что у них был за разговор, не знаю. Z. что-то тихо говорил Старку. Вдруг Старк поднимается, медленно берет стакан с вином и выплескивает в лицо Z. Потом достает свою визитную карточку и обращается ко мне: «Виктор Петрович, дайте барону и вашу карточку, чтобы он мог послать своих секундантов к вам для переговоров на случай, если ему угодно требовать от меня удовлетворения». Когда мы ехали назад, Старк был в восторге. «Нет, это восхитительно! Что теперь будет делать Z.? От дуэли отказаться нельзя: я его оскорбил при свидетелях. Ему придется драться с кем-то вроде любимой женщины!»

«Послушайте, Старк, – сказал я, – для чего вы затеяли всю эту историю и меня еще секундантом заставляете быть?» – «Ну, дорогой Виктор Петрович, это так все забавно. Ну сделайте мне удовольствие». – «Бросьте вы этот тон, Старк, я не Z». – «Ах, простите, я все не могу выйти из своей роли». Дуэль не состоялась. Z. уехал, не прислав секундантов. А Старк искренне огорчился.

– Я вижу во всем этом одно мальчишество, – говорю я равнодушно и иду в каюту.

Какая скверная ночь! Морская болезнь не помогла.

Я проснулась поздно. У меня ужасно скверно на душе. Не хочется вставать, не хочется одеваться. Висок болит, и вся я разбита. Гадко! После завтрака мы приедем в С. Надо улыбаться, любезничать, показывать родственные чувства. А стою ли я, чтобы эти женщины и мальчик любили меня? Я так сама себя загрязнила своим воображением. Противно вспомнить картины, какие рисовало мне невольно воображение. Нет, с этим надо покончить раз и навсегда!

Я вскакиваю, одеваюсь. Ну и физиономия у меня! Губы сухие, под глазами круги. Я укладываю чемоданы и выхожу на палубу. Спасибо Сидоренко: он действует прекрасно на мои нервы. Мы подъезжаем к С., он вытаскивает мой чемодан на палубу и говорит весело:

– Значит, вы меня приглашаете к себе? Да? Смотрите, ведь я завтра уже явлюсь с визитом!

– Конечно, конечно, – говорю я торопливо, пристально всматриваясь в народ на пристани. Я по просьбе Ильи дала из Новороссийска телеграмму, и кто-нибудь обязательно встретит меня. Я стараюсь угадать их в толпе.

А ведь я была права. Мать и Катя встретили меня приветливо и вежливо, но очень сдержанно. Женя бросилась мне на шею и сразу влюбилась. Андрей смотрит бирюком. Мать – маленькая брюнетка, такая моложавая для своих лет, что Катя – высокая, полная, тоже брюнетка – кажется одних лет с матерью. Впрочем, я не умею определять года таких женщин.

У Кати красивые черты лица, она могла бы казаться красивой, но ничего не делает для этого и из особого кокетства, присущего этим типам, даже уродует себя. Волосы словно нарочно причесаны так, что видны редеющие виски. Она носит какой-то угловатый корсет, и гладкое платье неуклюже стянуто кожаным поясом. Лицо у нее суровое, с густыми бровями и крупным носом. Это лицо кажется надменным, именно не гордым, а надменным. Лицо матери мягче, проще, но в нем какое-то затаенное недовольство. Верно, против меня.

Если бы они показали мне хотя бы искорку теплоты! Я бы откликнулась, откликнулась всем сердцем! А теперь?..

Теперь постараемся быть в хороших отношениях. Конечно, их можно обойти, но я так устала, что не хочу себя ломать и стараться.

Женя похожа на Илью – тоже крупная и блондинка. Она очень хорошенькая. Чудный цвет лица и красивые глаза. Она прекрасна своей молодостью, свежестью и могла бы быть еще лучше, но не умеет. Андрей – брюнет. Ужасно не люблю мальчишек этих лет. Они или грубы из принципа, или надоедливы, как фокстерьеры. Он показывает мне даже некоторую враждебность. Это что-то идущее от старшей сестры.

Мать воспитанна и тактична. Женя удивительно мила, Андрея я почти не вижу. Все шло бы гладко, но Катя!

Мой сундук пришел. Я разбираю его с помощью Жени. Женя весело смеется и восхищается моим бельем и платьями. Катя презрительно кривит рот и не выдерживает:

– Такое кружевное платье, наверное, стоит двух месяцев профессорского жалованья.

– Вы ошибаетесь, Катя, – весело говорю я, – это платье стоит очаровательной детской головки и целой корзины грибов.

– Какой головки, каких грибов? – Она хмурит брови.

– Я сшила его на деньги за проданную на выставке картину «Девочка с грибами».

Она закусывает губы и говорит:

– Сколько народу можно накормить этим платьем!

– А разве кружева едят? – спрашиваю я наивно. Женя фыркает от смеха. Катя краснеет. Я чувствую, что зашла слишком далеко, и весело говорю:

– Ну полно, Катя, какая вы сегодня строгая. Вот вам новая книжка журнала, прочтите-ка, какая интересная статья вашего кумира Л.

– Благодарю, – сухо произносит она, берет книгу и уходит из комнаты.

Пишу в саду этюд с цветущей магнолией. Женя сидит рядом и без умолку болтает о гимназии в К., которую она окончила в прошлом году.

– Осенью я поеду на педагогические курсы. Сначала мама хотела ехать со мной, но потом раздумала.

Я понимаю, почему раздумала: она потеряла надежду жить с сыном.

– Вы, конечно, Женюша, поселитесь у нас?

– О, мне бы очень хотелось! Но Катя находит, что мне лучше жить одной.

Я окликаю Катю и прямо спрашиваю, что она имеет против того, чтобы Женя поселилась у нас зимой.

– Хотя бы потому, – отвечает Катя, – что у вас, наверное, очень шумно.

– У нас? – удивляюсь я. – Да у нас мертвый покой! Пока светло, я работаю в мастерской, а вечером занимаюсь скульптурой, рисую, читаю. Разве Илья мог бы работать при шуме? Изредка мы ходим в театр, в концерт. Гости у нас бывают очень редко.

– Женя может привыкнуть у вас к роскоши.

– Вы, Катя, не знаете дороговизны петербургской жизни. Илья получает три тысячи, я зарабатываю приблизительно столько же. Илья добр, вы знаете его доброту. Он многим помогает, и, уверяю вас, при таких средствах особенной роскоши не заведешь.

– Я сужу по вашим платьям и безделушкам, – говорит она, немного сбитая с толку.

«Как ты молода еще, милая», – думаю я и продолжаю:

– Я люблю все красивое и изящное – это правда, но таким труженикам, как мы с Ильей, большая роскошь не по карману. Не забудьте, я еще всю зиму болела и не могла работать.

Она не выдерживает:

– Право, глядя на вас, как-то странно слышать: труженица, работать…

– Почему? – наивно спрашиваю я. Мать тревожно взглядывает на Катю.

– Ваша работа для вас – развлечение, удовольствие.

– А разве надо ненавидеть свою работу? Разве вы ненавидите ваших учениц, ваш труд? – удивляюсь я.

Она хочет что-то возразить, но я не даю:

– Правда, мой труд лучше оплачивается. Художниц меньше, чем учительниц.

Она начинает краснеть.

– Вы производите предметы роскоши, не знаю, труд ли это.

– Значит, вы ни во что не ставите работу бедной фабричной девушки, которая целый день гнет спину над плетением кружев, – восклицаю я с ужасом, – только потому, что она производит предметы роскоши?

«Не слишком ли я?» – мелькает у меня в голове. Да нет, «бедная труженица», «гнуть спину» – это такие обиходные слова в ее лексиконе, что она и не заметила их.

– Да, но работница получает гроши! – восклицает Катя.

– Опять только потому, что работниц много. Да и потом, надо же как-то оценивать талант и творчество. Ведь переписчик получает гроши сравнительно с писателем.

Катя молчит. Мать тревожно смотрит на нее. Я принимаюсь опять за работу, и мне досадно. Катя – слишком слабый противник. Стоит ли тревожить мать этими разговорами? Не молчать ли лучше? Что за бабье занятие – такая пикировка!

Какая чудная ночь! Я стою в саду. Какая тишина, какой аромат! Вся листва, весь воздух, трава полны светящимися мухами. Море шумит, шумит. Я бы пошла туда, к морю, но калитка заперта. Искать ключ – перебудишь всех в доме. Все спят. Как могут люди спать в такую ночь? Как может спать Женя! Я в ее годы была способна прогулять всю ночь.

– Таточка, вы не спите? – слышу я ее голос с террасы.

– Нет, сплю! Это я в припадке лунатизма гуляю по саду! – говорю я загробным голосом.

Женя хохочет и выбегает ко мне. Она закутана в большой байковый платок.

– Как вы неосторожны, Таточка, в одном батистовом платье. Лихорадку схватите.

– Верно! На этом Кавказе при всех наслаждениях природой всегда, как memento mori[22], стоит лихорадка.

– Я поделюсь с вами своим платком! Женя окутывает меня, и мы медленно идем по саду.

– Таточка, я вас ужасно люблю – Женя нагибается и целует меня. Я не маленького роста, но она выше. – Вы, может быть, не поверите, а я с первого взгляда полюбила вас! Нет, я даже вас раньше полюбила, давно, как только Илюша стал нам писать о вас. Я Илюшу тоже страшно люблю – больше, чем Катю и Андрея.

– Илья лучше всех! – смеюсь я.

– Да, да, лучше всех! И вы такая именно жена, какую я хотела для него!

Это детский лепет, но мне отрадно, мне тепло, я ее целую с благодарностью.

– Вы так не похожи на всех наших знакомых дам. Вы какая-то такая… яркая. Вот мама и Катя говорят, что вы некрасивая. А вы мне кажетесь красивей всех, кого я знаю. Катя находит, что ваши платья, ваша прическа слишком театральны, а мне все это кажется таким красивым. Катя у нас чрезвычайно строгая ко всему, что она называет пустотой, а к этому она причисляет все: и веселье, и платья. И ведь это предрассудки, не правда ли?

– Женюша, Женюша, не откидывайте предрассудков! Потом трудно остановиться на этом пути. Границы нет! Платье, прическа – это пустяки, но если пойдете далее… Милая моя деточка, слушайтесь Катю и маму, вы проживете спокойно, счастливо, без тревог!

«И страстей», – прибавила я про себя.

Я теперь на ночь всегда принимаю опиум и засыпаю без снов, как убитая. А значит, с «тобой» можно бороться! Днем сила воли, ночью – опиум. Я выздоравливаю. Выздоравливаю!

Мне иногда даже жалко Катю! Она совершенно сбита с толку. Как ей хочется оправдать перед самой собой свою ненависть ко мне. Ее честность страдает от этой несправедливой, ни на чем не основанной ненависти. Она ищет, мучительно ищет зацепиться за что-нибудь, и – не за что! Всех пороков, которые ее бы утешили, нет!

Я работаю, брат ее со мной не опустился, а напротив, идет в гору и в письмах называет меня своим вдохновителем, другом, правой рукой. Относительно знаний, образования я выше ее, даже читала гораздо больше. Эти последние удары я наносила не сразу и всегда дав ей немного пошпынять меня. Сознаюсь, это женская мелочность. Мне доставляло удовольствие удивлять и ошеломлять ее.

Попробовала она меня со стороны политических убеждений – они оказались одинаковы. Мне страшно хотелось удариться в крайне левую сторону, но я сдержалась, пусть будет меньше предлогов к рассуждениям и спорам. Наши споры положительно мучительны для Марьи Васильевны. Даже «помощь ближнему» у меня шире, так как у меня больше заработок. Остаются мои туалеты.

Катя ходит вокруг меня и изнывает. Как-то мы говорили о ее любимом беллетристе Д. Д. – друге Ильи, мы с ним знакомы давно. Я дала ей книгу его рассказов. На этой книге очень любезная надпись, какие обыкновенно пишут писатели, даря экземпляр книги своим почитательницам: «Талантливой, чуткой умнице Таточке от друга».

Добродушный Иван Федорович, наверное, ста знакомым дамам написал то же самое, но для Кати он кажется каким-то небожителем, его слова – закон, заповедь. Она теперь еще более мучается совестью, что чувствует ко мне беспричинную антипатию. Когда она прочла надпись на книге и изменилась в лице, мне было ее жалко, я даже хотела крикнуть:

«Катя, я подкрашиваю ресницы. Может быть, это вас утешит?»

Она сама себя не понимает… А я ее понимаю. Это органическая антипатия. Я воплощаю для нее физически тип, ей антипатичный, и никакие мои нравственные достоинства не помогут. Если бы я совершила какой-нибудь выдающийся подвиг из любви к человечеству, она все равно не смогла бы пересилить свое отвращение ко мне.

И это тело! Душа, сердце, разум здесь ни при чем!

Как часто мы слышим: он во всех отношениях безукоризненный человек, но он мне несимпатичен – и наоборот: он пьяница, он дрянь, но он такой славный.

Это тело! Тело кричит – и ничего с этим не поделаешь ни умом, ни разумом. Можно только удержать себя от проявлений симпатии и антипатии.

Катя меня не побьет, не отравит – она удержится. Она не понимает этого, а я… О, как хорошо я это понимаю! Катя, днем – сила воли, а на ночь принимайте опиум, а то вы, наверное, во сне четвертуете меня или жарите на вертеле! Принимайте на ночь опиум!

Вот уже две недели, как я здесь, и, к своему удивлению, прекрасно себя чувствую. Невралгии нет, остатков болезни как не бывало.

Я работаю, лазаю по горам и ем, ем просто неприлично.

Мать сильно бодается. Если бы ее можно было взять лаской, я бы приласкалась к ней, право, искренне – она мне нравится. Женя от меня не отходит, а Катя и Андрей избегают.

Сидоренко сделал мне визит, и Катя радостно насторожилась, бессознательно надеясь поймать меня хоть на кокетстве, – и тут не выгорело. Если я слегка и кокетничаю с Сидоренко, то так, что ни он сам, ни Катя этого не замечают.

Обхаживаю одну абхазку. Познакомилась с ней в купальне. Господи, что бы я дала, если бы она согласилась позировать мне. Что за тело, формы, краски! Рожа глупая, носатая! Но бог с ней. Я ей закину голову – изменю лицо. Никогда не видала такой спины, бюста, ног – загорелая Венера.

Но ведь не согласится, не согласится, дура! Уж я ухаживаю, ухаживаю за ней… Подарила ей браслет, хожу к ней в гости и по целым часам слушаю, как делаются сацибели и чучхели.

Я люблю и умею писать женское тело. Оно так прекрасно!

Я выставляюсь всего три года, а мои nus[23] сделали мне имя. Как женщине мне легче найти натуру. Очень часто и охотно мне позируют мои знакомые дамы и барышни. Ах, нарисовала бы я мою абхазку, всю вытянутую, слегка откинувшуюся назад, под ярким светом солнца, у темного камня! Я так и вижу светлых зайчиков на камне и на ее смуглом, безукоризненной формы плече и бедре!

Не согласилась, анафема! Завтра возьму камеру и потихоньку сделаю с нее несколько снимков, пока она будет купаться. Унесу хоть ее формы, если не удается унести колорит. Дура! Я целый день хожу злая и уверяю, что у меня болит голова.

Опять умоляла абхазку, отдавала ей мою бриллиантовую брошь – не помогает!

У меня в голове уже явилась картина. А когда я «беременна картиной», как говорит Илья, я не могу ни о чем другом думать. Как только кончу осенью в Риме мой «Гнев Диониса», примусь за эту. Большое полотно, аршина четыре в вышину. Море, скалы и женщины, много женщин.

Я не повторю обыкновенной ошибки художников, которую делают большинство из них, когда изображают группу женских тел: они пишут их с одной модели в разных позах.

Нет! На переднем плане у меня будет великолепная рыжая женщина со слегка даже тяжеловатыми формами – одна из веселых дам Петербурга, она уже позировала мне. Это, как поется в «Синей бороде», «Un Rubens, un fameux Rubens»[24]. Она будет лежать, разметав свою рыжую гриву… Рядом поставлю мою абхазку. Сила, мускулы – Диана! А с другой стороны – одну знакомую курсисточку, Наденьку Флок, легкую, серебристую, нежную. Наденька некрасива, и голову нужно другую… Ах, моя богомолка с парохода!.. Дальше другие, танцующие, бегущие, плывущие и играющие в воде. А на переднем плане справа – старуха! Голая, сухая, безобразная – и вы будете такими, как я! Вот и название. Беззубый рот насмешливо улыбается, и столько злого сарказма в злых красноватых глазах!

Хожу и думаю о моей картине. Лихорадочно пишу этюды моря, камней. Хотела попросить Женю попозировать – не годится. Груди в виде маленьких торчащих вперед конусов, на талии складка спереди, а я люблю прямую линию, зад низкий, как у лошади, павшей на задние ноги. Но руки, плечи, кожа восхитительны. Я опущу ее в воду. Эта головка с распущенными волосами, с лиловыми вьюнками, падающими из венка на плечо, будет очаровательна! Она будет плыть, улыбаться!..

Завернув свои длинные косы кольцом,

Ты напомнила мне полудетским лицом

Все то счастье, которым я грезил во сне,

Грезы первой любви ты напомнила мне! —

поет Сидоренко под аккомпанемент Жени. У Сидоренко славный баритон, и поет он музыкально и с большим вкусом. Я люблю его слушать.

Грезы первой любви…

Надо написать мою богомолку одну, в поле… Букет полевых цветов вываливается из рук… Она застыла с устремленными вверх глазами… Кругом тишина, простор…

Грезы первой любви…

Моя первая любовь была… какая-то барышня, живущая напротив. Очень хорошенькая брюнетка, а мне было всего восемь лет…

Я иногда по целым часам поздно вечером стояла у окна, чутко прислушиваясь, чтобы не вошла моя фрейлейн и не прогнала в кровать. Я смотрела на противоположное окно, где мой кумир сидел за роялем в ярко освещенной гостиной. Я иногда встречала ее на лестнице, и сердце мое замирало, а потом усиленно колотилось. Как я мечтала тогда!

Я была здоровой, живой девочкой, любила шумные игры, с мальчишками в особенности, а тут начала прятаться по углам, садилась на низенький табурет за трельяжем в будуаре моей матери и мечтала.

Мечтала, что я познакомилась с моим кумиром; мы гуляем, рисуем, живем на даче вместе… И так все подробно, до мелочей, ясно, живо: разговоры, приключения, путешествия…

Когда их семейство съехало с квартиры, у меня сделался жар, бред, я пролежала с неделю в постели.

Потом, конечно, это скоро забылось, но ее лицо, лицо моей первой любви, стоит передо мной как живое, я могу его нарисовать. Хорошенькая брюнетка.

Нет! Этого не может быть!.. Да, это так: тупой нос, резкий подбородок, рот, глаза черные, огромные… Что за наваждение? Или мне это кажется? Нет, не кажется, это факт. Как это странно!

Мне не по себе… Я начинаю перебирать мои увлечения. Может быть, это одно воображение, но в каждом лице, которое мне было симпатично, влекло к себе, была одна или несколько черт того лица. Значит, есть тип, который влечет меня, а воплощение этого типа сразу ошеломило.

Не надо думать об этом, не надо, а то еще, не дай бог, опять начнется…

Но ведь это интересный психологический вопрос! А в Илье? Есть ли черта… Да, конечно, лоб! Прямой, с выдающейся линией бровей. Этот лоб мне всегда так нравится, я его всегда и целую в лоб… А «то лицо» я хотела целовать все… Все… Я вскакиваю с места и кричу:

– Женя! Женя!

В моем голосе, верно, звучит что-то странное, потому что Женя и Сидоренко вбегают, слегка испуганные, но я уже совладала с собой и говорю с нервным смехом:

– Там, на перилах, скорпион!

Виктор Петрович хватает палку, Женя бежит за каминными щипцами. Мне уже стыдно своего глупого волнения, и я спокойно говорю:

– Бросьте, не стоит. Жар спал, поедем на велосипедах.

Я выучила Женю ездить на велосипеде. Она увлеклась этим спортом, как раньше верховой ездой и управлением парусом. Катя отказалась. Ей, кажется, это нравится, но все, что идет от меня, ей противно.

Мы прислонили велосипеды к высокому орешнику и уселись отдохнуть. Дорога была отвратительная, да еще на подъем. Нам жарко, мы устали. Говорить не хочется. Вечер такой мягкий, ветра нет, море все розовое.

Женя задумчиво смотрит вдаль, обмахивая лицо платком. Я прилегла к ней на колени. Сидоренко лежит, опершись на локоть, и жует стебелек травы.

Я все думаю о странном совпадении и, желая разогнать эти мысли, сажусь и обиженным тоном говорю:

– Какой вы сегодня неинтересный собеседник, Виктор Петрович! Прочтите хоть стихи или спойте романс.

– Я не могу так сразу! Женя Львовна, о чем вы думаете?

Женя вздрагивает:

– Так, ни о чем!.. А впрочем, чего же я стесняюсь? О «нем». Знаете, о «нем» в кавычках, как говорит Виктор Петрович.

– Ого! – восклицает Сидоренко – У Жени Львовны есть «он»!

– То-то и дело, что нет, – с таким огорчением произносит Женя, что мы смеемся.

– Ну, Женя Львовна, я три недели пою романсы, читаю стихотворения, спас трех котят из воды, подарил вам мандолину и семена американской картошки, ем тянушки вашего приготовления без единой гримасы – имею я, наконец, право попасть в кавычки? – произносит с пафосом Сидоренко.

– Э, нет, Виктор Петрович! – отвечает Женя серьезно.

– Отчего?

– Я вас очень люблю, да не влюблюсь, – трясет она головкой.

– Но почему же?

– Потому что вы не мой тип!

– А вы знаете свой тип? – спрашиваю я быстро.

– Конечно!

– И я не подхожу под тип? – с комическим отчаянием спрашивает Сидоренко.

– Нет! Вы русый, а я люблю брюнетов; у вас борода, а я люблю одни усы – большие усы. Вы среднего роста, а я люблю очень высоких. Да и вообще я в вас не влюблюсь.

Сидоренко разводит руками:

– Ну хорошо, ну хорошо. Вы описали нам наружность, а качества-то его душевные?

– Если он будет умный и хороший человек, это очень хорошо.

– Значит, он может быть и дурным, но только с усами! Ай, ай, Женя Львовна, а еще серьезная барышня!

Личико Жени выражает досаду.

– Конечно, я не умею это все хорошенько объяснить, я как-то мало думала обо всем этом. Я даже не очень люблю романы, где много говорится о любви, но мое мнение таково: сначала понравится наружность, может понравиться и некрасивая наружность, и все в ней мило, все нравится, и влюбишься, а потом оказывается – и глуп, и плох! Приходится разлюбить, а это больно. Вот и все. – Лучше сказать не умею.

– Правда, Женя Львовна, – вдруг тихо говорит Сидоренко. – Правда! А если этот человек и умен, и хорош, тогда…

– Тогда крышка! – решительно говорит Женя. – Тогда счастье!

– А если мука?

– Не знаю. По-моему, любовь – счастье. Даже несчастная любовь!

Мы все молчим и смотрим на море.

– Ай да Женя Львовна, какую лекцию о любви прочитала! – с немного преувеличенной веселостью говорит Сидоренко.

Крышка?! Ну нет! Ты, милая, чистая девочка, не понимаешь, что есть два сорта любви, и одну из них можно отлично победить, потому что она не дает счастья.

Сидоренко едет в Тифлис через Батум. Мы все, кроме Кати, провожаем его на пароход. Женя чуть не плачет и умоляет не забыть привезти ей чувяки из желтой кожи. Мы надавали ему столько поручений, что составился длиннейший список.

Сидоренко клянется, что приедет через две недели непременно, и умоляет Женю не влюбиться в приказчика из бакалейной лавки.

– Усы у него, как два лисьих хвоста! – уверяет он. – Пропало мое дело.

Сидоренко нервно весел. Пора садиться в фелюгу, но он все медлит и по нескольку раз прощается. Наконец прыгает в лодку и кричит, когда фелюга уже отходит:

– Женя Львовна! Крышка! Мы возвращаемся домой.

– Таточка, – странным голосом говорит Женя, – что это крикнул Виктор Петрович?

– Не знаю, Женюша, про какую-то крышку, – отвечаю я и чуть не падаю назад, так как Андрей наступает сзади мне на платье огромным болотным сапожищем и отрывает целое полотнище.

Марья Васильевна делает ему замечание, а Женя, стараясь мне помочь, говорит сердито:

– Хотя бы извинился, разиня!

Андрей молчит и смотрит на меня исподлобья.

– Извинись перед Татьяной Александровной, – говорит мать строго.

– Не нахожу нужным! – вдруг выпаливает он.

– Ты с ума сошел?

– Нисколько! Распустят хвосты с балаболками, а потом…

– Замолчи и ступай домой! – бледнеет Марья Васильевна.

Я смеюсь и шучу, стараясь сгладить этот инцидент, но Марья Васильевна страшно взволновалась.

Идя домой, она жалуется мне, что запустила воспитание сына. В С. нет гимназии, и она видит его дома только на каникулах. Я стараюсь успокоить ее, доказывая, что все мальчики в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет большей частью грубы, считая это молодечеством.

А скучно без Сидоренки – славный он малый!

Сегодня вечером написали с Женей ему письмо, то есть писала я, а Женя делала приписки и ставила бесчисленное количество восклицательных знаков. Письмо вышло большое, забавное. Ждем его приезда с нетерпением.

Этот мальчишка делается невозможным. Я его до сих пор не замечала, а теперь он постоянно впутывается в разговор и говорит мне дерзости. Я упорно стараюсь не реагировать на его выходки и тотчас прекращаю разговоры.

Марья Васильевна то бледнеет, то краснеет, Женя злится, а у Кати ходят скулы: она страдает, она видит, что такую же несправедливость по отношению ко мне делает другой человек, и ей стыдно и за него, и за себя – она слишком справедлива.

Женя что-то шьет, я кончаю этюд. Жарко. Мы молчим уже несколько минут.

– Таточка, вы очень любите Илью?

– Что это вам пришло в голову? Конечно, очень люблю! – я смотрю на нее с удивлением.

– Больше всего на свете?

– Больше всего. Зачем вы меня спрашиваете?

– Вот я прочла в одной из старых книжек какого-то журнала переводной рассказ, кончающийся вопросом… По поводу этого рассказа в Америке была даже анкета… Постойте, я вам его расскажу. Жил-был один царь, а у царя дочь. Эта дочь полюбила какого-то простого человека… Ужасно, ужасно полюбила… Царь, узнав про это, рассердился и хотел казнить его. Принцесса плакала, умоляла отца, и он решил так: в цирке на арене устроят две двери – за одной будет тигр. Страшный. Голодный. А за другой женщина – Женя опустила шитье на колени. – Женщина будет прекрасна, так прекрасна, ну, одним словом, гораздо красивее принцессы. Любимого ею человека выведут на арену, и он должен открыть наугад одну из дверей… Откроет дверь с тигром – тут ему и смерть, конечно, а если другую дверь, то скрывающуюся за ней женщину дадут ему в жены, дадут много денег и отправят на корабле в далекую прекрасную страну…

Женя сложила руки и смотрела вдаль своими ясными глазами, так похожими на глаза Ильи.

– И что же дальше? – спрашиваю я.

– Вот собрались все в цирке, масса народу, и принцесса тут… Выводят этого человека. Ему нужно выбирать. Да, я забыла сказать, что принцесса знала, где тигр и где женщина. Он смотрел на нее умоляющими глазами: помоги, мол, мне! Она то бледнела, то краснела, несколько раз поднимала руку и опускала ее, потом вдруг вскочила и указала дверь! – Женя поднялась:– Что, Тата, было за этой дверью?

Я молчала. Женя была ужасно взволнована.

– Что же вы молчите, Таточка? Отвечайте мне. – В ее голосе была мольба. – Ну если бы вы были на месте принцессы, а на арене стоял Илья?

– Ну конечно, женщина! – говорю я убежденно.

– Да? Ах, как хорошо!

– Детка, да чего же вы радуетесь? – изумляюсь я.

– Таточка, милая, я вам расскажу мой роман, простенький, коротенький, но у меня был роман, – смеется она.

– Ну-ну, говорите!

– Да, может быть, неинтересно?

– Полноте, как может быть неинтересна страничка жизни?

– Да это всего полстранички! Я была еще в последнем классе гимназии, приехала из К. сюда на каникулы и познакомилась с одним правоведом. Мать его здесь имеет дачу. Ужасно важная дама. Мы с этим правоведом очень подружились, вместе катались верхом, на лодке… Уж не знаю как, только полюбили друг друга. Однажды он сказал, что любит меня, что на другой год кончит училище, женится на мне, и поцеловал меня… Больше я его не видала.

– И все?

– С романом-то все, а вот что было дальше. На другой день приехала его мать – она такая важная и гордая, чуть не встала передо мной на колени, прося отказать ее сыну… Она говорила, что мы молоды, что мы не пара, я буду чувствовать себя неловко в их кругу. Что он будет стыдиться меня, будет несчастен, что они запутаны в долгах, и у него уже есть невеста, красавица, богачка, светская барышня, и что если я действительно люблю ее сына, то для его счастья должна отказаться от него. Я вам все это передаю в грубой форме, но она говорила так мягко, изящно, убедительно, что мне стало ясно, что ему будет лучше, если он женится на той, другой. Я написала ему отказ. Очень я плакала, и все мне казалось, что я мало люблю, потому что отказала ему. Ведь другие женщины убивают даже любимого человека, только бы не отдать его другой.

– Нет, Женя, настоящая, чистая любовь не убивает. Вы действительно его любили. Убивают только тогда, когда нет любви, а одна страсть.

– А разве это не одно и то же?

– Нет! Тысячу раз нет!

– Объясните мне это, Таточка. Я не совсем понимаю.

– Это, Женя, не объяснить.

А если бы эта грациозная гибкая фигура, этот страстный и нежный рот, эти глаза принадлежали мне? И «тот» стоял там, на арене, стала бы я колебаться? О нет, ни секунды!.. Тигр!

С этим идиотом Андрюшкой вышла сегодня сцена. Он свалил мой этюд на песок, а когда я сделала замечание, он наговорил мне кучу дерзостей и, не потрудившись даже поднять подрамник, ушел в комнаты.

Катя и мать, несмотря на мои просьбы, пошли за ним – и теперь там бурная сцена. Мне ужасно жаль этюда, ну да ничего, напишу другой… Я теперь все время в отличном настроении. Жизнь так хорошо наладилась, голова свежа, через три недели приедет за мной Илья, и я чувствую, как последние остатки моей дури рассеются, аки дым! Нет, право, это был презабавный эпизод в моей жизни.

Пишу письмо Илье, и так хорошо и спокойно у меня на душе, тихо-тихо, немного грустно. Мне так хочется видеть Илью, и я ему пишу об этом.

Я оборачиваюсь на скрип двери – на пороге стоит Андрей.

Я удивленно смотрю на него.

Он, весь красный, обдергивает свою блузу и говорит дрожащим голосом:

– Меня прислали к вам просить извинения… Мама этого хочет… Для мамы…

– Вот и прекрасно. Я нисколько не сержусь на вас, – говорю я весело.

– Это мне все равно, сердитесь вы или нет. Я прошу извинения только для мамы, а до вас мне нет дела.

– Отлично и это, – отвечаю я и снова сажусь за письмо.

Он делает шаг в комнату, дергает блузу и смотрит на меня расширенными злыми глазами, на лбу у него вздулась жила.

– Ну теперь вы все сказали? – говорю я. – Идите себе с Богом и запирайте дверь, а то сквозит.

– Я вас ненавижу! – вдруг кричит он не своим голосом.

– Да за что же? – спрашиваю я невольно.

– Потому что вы гордячка, кривляка! Вы нарочно делаете вид, что не замечаете меня, моей ненависти к вам! – делает он ко мне несколько шагов. – Вы относитесь ко мне, как будто я не человек, а муха какая-то, насекомое, на которое и внимания не стоит обращать! – истерически кричит он.

– Андрюша, Андрюша, голубчик, простите меня, пожалуйста, – стараюсь я успокоить его, – право, я не думала, что вы такой самолюбивый!

Я кладу ему на плечи руки и хочу поцеловать его. Вдруг он схватывает меня и опрокидывает на диван – руки давят мои плечи, неприятный запах коломянки и чего-то детски-кислого обдает меня. Я отталкиваю его изо всей силы, и он валится на пол. Я поднимаюсь на ноги и от злобы и отвращения не могу говорить.

Он вскакивает с пола, смотрит на меня растерянно и бросается к дверям. Я слышу, как он бежит по лестнице в свою комнату и хлопает дверью. Пью воду большими глотками.

– Экая дрянь, мерзость, сопливый мальчишка! – шепчу я.

Но злость и волнение понемногу проходят, инцидент кажется мне таким глупым. Но все же это ужасно неприятно. Марье Васильевне обязательно надо сказать. Это ее расстроит, да делать нечего – такие истерические субъекты иногда кончают самоубийством… А потом будут говорить: «Это она довела юношу, она сгубила молодую жизнь!» А вот я этой «молодой жизни» и не замечала до сих пор. Даже в голову не приходило! Мне все равно, что будут говорить. Даже если застрелится такая истерическая мразь – потеря для человечества небольшая, но это брат Ильи.

Что, если… Фу, может быть, он теперь вешается?

Я быстро поднимаюсь по лестнице, прислушиваюсь – тихо. Приотворяю дверь. Ну конечно, все по порядку: пишет что-то у стола, а на столе револьвер! Ах ты, сволочь! Я быстро вхожу и окликаю его.

Он вскакивает и хватает револьвер.

– Уйдите! Уйдите сейчас, а не то я и вас застрелю! – кричит он пискливо.

– Дайте мне, пожалуйста, немецкий лексикон, – говорю я спокойно.

– Что?!

– Немецкий лексикон. Да нет ли у вас задачника Малинина и Буренина?

– Нет, у меня Евтушевского, – отвечает он растерянно.

– Ну давайте хоть Евтушевского, мне очень нужно. – Машинально он кладет на стол револьвер и идет к этажерке с книгами. Быстро хватаю револьвер и прячу в карман. Заметив мое движение, он бросается обратно.

– Отдайте! Отдайте сейчас.

– А вы присядьте, и потолкуем, Андрюша, – говорю я серьезно. – Нельзя же быть такой истерической девчонкой, такой тряпкой!

– Я тряпка? – взвизгивает он. – Отдайте револьвер!

– Конечно, тряпка, слабая, безвольная. Чуть что – стреляться.

– А вы полагаете, что я могу жить после всего, что случилось?

– Да что случилось-то? Сущие пустяки! – говорю я спокойно.

– Пустяки? – тянет он, совсем по-ребячьи разевая рот.

– Конечно, пустяки. Вам нужно женщину, а в доме я одна посторонняя. Пойдите к женщинам, и увидите, как рукой снимет.

– Но… но… Подло покупать женщину за деньги!

– А еще хуже бросаться на первую встречную.

– Господи! Да неужели нельзя обойтись без этой мерзости? – падает он на стул и закрывает голову руками.

– Конечно, можно. Не надо только постоянно думать об этом. Если будете постоянно читать книги о том, как «сохранить себя в чистоте», – указываю я на несколько брошюр, лежащих на столе, – так невольно наведете себя на все эти мысли. Знаете, как в одной татарской сказке, человек не должен был думать об обезьяне, ну, вот он только и делал, что думал. А вы лучше побольше работайте физически, делайте гимнастику, читайте только научные книги – и проживете спокойно до тех лет, когда можно будет жениться. Вы такой умный, такой развитой, – бессовестно льщу я ему, – как вы не понимаете, что жизнь человеческая – все же довольно дорогая вещь! А если она вам не дорога, то отдавайте ее за дело посерьезнее, чем истерический припадок!

Я замолкаю. Он сидит, уткнув нос в руки, сложенные на столе.

– Мне ужасно стыдно перед вами, – чуть не со слезами бормочет он.

– Да не стыдитесь, Андрюша! Было бы действительно стыдно, если бы на моем месте была молоденькая, невинная девушка. Вы запачкали бы ее воображение, она могла бы заболеть от испуга. А на меня, право, никакого впечатления не произвело. Мне даже кажется, что теперь, Андрюша, мы сделаемся с вами искренними друзьями.

– Да! Да! – вдруг протягивает он со слезами мне обе руки. – Простите меня, я…

– Тс-с! Как будто ничего не было. Пойдем лучше к маме и скажем, что мы теперь друзья.

– Да, да, пойдемте, какая вы славная… Я теперь буду больше гулять, работать! Знаете что? – говорит он, спускаясь по лестнице. – Я поеду на лесопилку к Чалаве и буду там работать.

– Какая хорошая мысль! Вы узнаете условия жизни рабочих не по книжкам, а на деле. Даже вот что… – раздуваю я его затею. – Записывайте в дневник свои впечатления. Не смущайтесь, если иногда факты покажутся мелкими. Рабочий вопрос так назрел, что в нем нет мелочей – все крупно!

«Ой», – останавливаю я себя, но, вспомнив возраст моего собеседника, продолжаю с прежним жаром:

– Если я не ошибаюсь, о жизни рабочих на лесопильнях Кавказа ничего не было за последнее время в текущей литературе. Илья выправит ваши записки, и их можно будет напечатать.

– Ах, да… Вот идея-то!

Мы жмем друг другу руки и входим в гостиную. Марья Васильевна сидит задумчиво у окна.

– Мама, – говорю я нежно, я в первый раз называю ее так, – мы с Андрюшей помирились и теперь друзья!

Она поднимает голову.

– Полюбите и вы меня хоть немножко, за Илью, – шепчу я, еще нежней обнимая ее.

Она вздрагивает, хватает мою голову и прижимает к своей груди. На глазах ее слезы.

Победа! Полная победа!

Андрей смотрит на нас и вдруг, уткнувшись в колени матери, ревет. Ревет, как самый маленький ребенок. Как теперь хорошо все идет.

Между Марьей Васильевной и мной лед разбит, Андрей, уезжая на завод, даже поцеловался со мной, а до отъезда два дня услуживал мне и Жене: рвал для нас цветы, собирал ежевику, дурачился и хохотал. Мы вели длинные разговоры.

– Какой ты стал славный, Андрейчик, – удивлялась Женя, – просто не узнаю тебя!

Она была в недоумении, а Андрей толкал меня локтем, и мы смеялись. Он был ужасно доволен, что у него есть тайна. Перед отъездом он объявил мне, что все-таки влюблен в меня, но, конечно, платонически и никогда больше не заикнется о своей любви, которую поборет. Я удержалась, не фыркнула от смеха и сказала что-то подходящее к случаю. Мы расстались, ужасно довольные друг другом.

Сидим все вокруг жаровни в саду и варим варенье. Все мы растрепанные, красные, сладкие. Женя гоняется по саду за своей подругой Липочкой Магашидзе, уверяя, что хочет дать ей самый сладкий поцелуй. Липочка только что мазнула Женю по лицу ложкой с пенками от варенья, и весь рот и щека Жени вымазаны.

Женя, крупная, красивая, ловкая, бегает скорее, но худенькая, маленькая Липочка, похожая на бронзовую статуэтку, очень увертлива: выскальзывает у Жени из-под рук и смеется гармоничным смехом. Они носятся по саду, как две большие бабочки, одна белая, другая желтая.

Смех, чудный, молодой смех! А вверху синее небо, кругом цветы. Написать бы все это! Жаль, что нельзя изобразить этот звонкий смех! Мне он представляется яркими спиральными линиями из золотистых солнечных бликов. Ах, девушки, девушки, как вы хороши в эту минуту, сами того не зная!

– Ну и аппетит у вас, Таточка, – говорит Марья Васильевна. – Да не ешьте вы хоть вареников! А то после соленой рыбы – гусь, а после гуся вареники, да еще на ночь. Что с вами будет!

– Не виновата же я, когда все так вкусно! – оправдываюсь я.

Я люблю поесть, сознаюсь откровенно.

Я отвратительная хозяйка – это правда. Деньги у меня летят неизвестно куда, прислуга избалованная и ленивая, хотя всегда хорошенькая и нарядная, но кухарка я отличная. Илья всегда уверяет, что человек, не признающий моего художественного таланта, может остаться моим другом, но тот, кто усомнится в моих кулинарных способностях, – враг на всю жизнь. И правда, я почему-то очень горжусь, что я «кухарка за повара».

Марья Васильевна составляет меню на завтра из таких блюд, которые я не люблю, чтобы я хоть денек попостилась немножко.

Шаги на террасе. Женя срывается с места и летит к дверям. В дверях Сидоренко. Руки его полны свертков и коробок. Мы его шумно приветствуем. Женя его тормошит.

Он разронял свертки, говорит что-то несвязное, что пришел на огонек, а то бы не решился беспокоить нас, только что приехал и не выдержал, так хотелось видеть Марью Васильевну. Заметно, что он ужасно рад нас видеть.

Женя развертывает пакеты, восхищается чувяками, делает выговор за тесемки, ест привезенные конфеты и расспрашивает об оперном спектакле – все это сразу, так что получается:

«Ах, как они красивы и удобны!.. Я вам говорила, что надо восемнадцать аршин… Хорошо она пела?..

Какое соловьиное горло… И пошире – гораздо шире… Это с ликером… А баритон и тенор хороши были?.. Если запачкаются, я вычищу их бензином… Хочешь шоколадную тянушку?»

Я повторяю Жене ее слова, она хохочет и вспоминает о нотах. Сидоренко хватается за голову – ноты-то он забыл.

Женя не хочет ждать завтрашнего дня и посылает повара Михако за нотами.

– Вы сейчас, сейчас споете!

– Какой у меня голос с дороги! – говорит Сидоренко.

Но Женя неумолима, она открывает рояль, зажигает свечи.

Мария Васильевна уходит спать.

Я выхожу на террасу и сажусь в качалку.

Сидоренко выходит за мной. Оживление его прошло, он мрачен.

– Что это, Виктор Петрович, вы вернулись из Тифлиса невеселы? Дела?

– Нет, Татьяна Александровна, все дела в порядке, и я очень рад, что вернулся. Я так страшно соскучился, так хотел скорей видеть… вас, всех. Мне ужасно вас всех недоставало… Скоро приедет ваш муж?

– Илья Львович? – поправляю я. – Недели через две.

Это один из моих капризов: я ужасно не люблю почему-то, когда сожительницы говорят: «Мой муж».

Это меня бесит. Действительный статский называет себя генералом.

Раз я даже обиделась на Илью, когда он меня кому-то представил как свою жену. Это было в начале нашей связи.

– У меня есть свои имя и фамилия, Илья. Ты разве стыдишься меня?

– Таня, бог с тобой, – всполошился он, – это я для тебя…

– Значит, ты думаешь, что я стыжусь, что люблю тебя. Мне гораздо неприятнее фигурировать в непринадлежащем мне звании. Я не люблю афишировать наши отношения, но есть люди, не прощающие этого, – и я не желаю их обманывать, воровать их расположение.

– Ну, Таня, неразвитые люди…

– А может быть, щепетильно нравственные.

– Фарисеи.

– Зачем? Будь справедлив, Илья. Я себя считаю твоей женой. Я знаю, что я больше тебе жена, чем многие жены своим мужьям, но это не мое звание, вот и все. Я же не называю себя графиней Кузнецовой.

Сидоренко пристально всматривается мне в лицо. Что он хочет, чего ему нужно от Ильи?

– Татьяна Александровна! – вдруг прерывает он молчание. – Отчего это я вас боюсь?

– Меня? Вот забавно!

– Мне иногда хочется задать вам несколько вопросов, и я боюсь…

– Я просто сегодня не узнаю вас, Виктор Петрович! – смеюсь я. – Вас, верно, укачало на пароходе.

Женя вбегает на террасу со свертком нот. Ее личико прелестно в своем оживлении. С каким восторгом она перебирает ноты! Она любит и понимает музыку: ей бы готовиться в консерваторию – она прошла хорошую школу у матери, но Катя решила, что Женя поступит на педагогические курсы.

Не хочу ссориться с Катей, но Женю я ей не уступлю – грешно зарывать талант.

– Григ – это ваше, Таточка. «Жаворонок» Глинки – мой. Рахманинов – новое? Это вы сегодня же споете, Виктор Петрович! Что это, вальсы Шопена?

– И прелюдии, и баллады! Это мой вам гостинец, Женя Львовна!

– Вы умница! Просто не знаю, как и благодарить вас! Ставлю вас отныне в кавычки! – кричит Женя в восторге. – А это что? Романс для меццо-сопрано: «Любовь – это сон упоительный» Павлова.

– Что ж это я совсем забыл вам рассказать! Это, Татьяна Александровна, вам посылает Старк.

Я точно срываюсь и лечу с отвесной ледяной горы. Я, верно, ослышалась?

– Какой Старк?

– Да разве вы не помните? Мы тогда из-за него поссорились на пароходе. Ваш спутник до Москвы. У вас еще рисунок с него.

Болтун, глупый болтун, неужели он рассказал ему про рисунок?

– Ничего не понимаю, Виктор Петрович, – говорю спокойно, сама восхищаясь своим тоном. – Как же он узнал, что мы с вами знакомы?

– Да мы говорили о вас.

– Не понимаю, как вы договорились до меня?

– Очень просто. Я с ним столкнулся в Hotel Oriental. Сели вместе обедать. Во время обеда мне подали ваше письмо. Я так обрадовался! – Читаю и хохочу, как вы описываете вашу поездку в Ольгинское и толстого духанщика, ухаживающего за Женей Львовной… Женя Львовна, он был с усами?

– С бородой!

– Слава богу, а то я стреляться хотел. Ну, Старк заинтересовался, чего я смеюсь, я дал ему прочесть ваше письмо, потом…

– Вы дали прочесть мое письмо?

– Да отчего ж не дать?

– Если бы я знала, Виктор Петрович, что вы даете читать мои письма первому встречному, я бы не писала вам. Я писала только для вас! – говорю я с негодованием.

Виктор Петрович с удивлением смотрит на меня, и его удивление переходит в радостную улыбку.

– Голубушка, Татьяна Александровна, простите, но, право, я не знал, что это вам будет неприятно. Тогда, на пароходе, я был несправедлив к Старку. Он славный малый, я даже раскаиваюсь, что тогда посплетничал на его счет. В Тифлисе он, как собака, работал, целый день ходил пешком, ездил верхом по лесам, то в Боржом, то… Только по временам мы и виделись, болтали… Он славный малый.

– Как вы скоро меняете мнение о людях! – говорю я, удивляясь внезапной радостной дрожи в его голосе.

– Право, в нем есть что-то такое милое… Невольно тянет к нему. Жаль, вы не обратили внимания на его улыбку – удивительно красиво он улыбается.

Меня охватывает знакомая дрожь, я злюсь на себя и говорю с гневом:

– Как вы бестолково рассказываете. Что же дальше?

– Да, да… Он прочел письмо и говорит: «Это писала умница, и если она к тому же недурна собой, то я понимаю ваше…» – Сидоренко вдруг останавливается, краснеет и начинает опять рассказывать: – Тут я вспомнил про вашу встречу в вагоне, а он сразу вас вспомнил, много про вас расспрашивал, а когда мы вместе зашли покупать ноты, он справился, поете ли вы, какой у вас голос, и, купив этот романс, попросил передать вам.

– Тоже нашли певицу! – бурчу я со злостью. – Какой же у меня голос… А этот, как его… Старк, теперь в Тифлисе?

– Да. Но дня через два уезжает куда-то, не то в Индию, не то в Бразилию.

– Что же вы, однако, не поете? – говорю я после минуты молчания и тут только замечаю, что Женя, серьезная и тихая, попеременно вглядывается в наши лица.

– Что же вам спеть? – улыбается Сидоренко. – Что вы выберете, Женя Львовна?

– Мне все равно, – отвечает Женя каким-то странным голосом.

– Спойте вот это, – сую я им первый попавшийся романс.

Они уходят.

У меня стучит в висках, я схватываю ноты. «Обыкновенные романсовые слова», – шепчу я и замечаю тонкую черту ногтем рядом с последним куплетом:

Люблю и ответа не жду я,

Люблю и не жду поцелуя.

Ведь есть лишь одна красота —

Мечта, дорогая мечта.

Я сижу несколько минут неподвижно. Что это, случайность – эта черта? Нет, она слишком ясна и правильна. Как объяснить все это? «Мечта, дорогая мечта».

Может, он дает понять, что заметил мое тогдашнее состояние? Какой стыд! Но что он мог заметить?

«Заметил, наверное заметил! – шепчу я, как в бреду. – Зачем он тогда опустил глаза… Но что это? Глупый флирт или он хочет издеваться надо мной? Или отметка сделана не им?»

Пение прекращается – сейчас войдут. Я бегу в сад, через черный ход пробираюсь к себе в комнату и валюсь на постель. Неужели я не отвязалась еще от всего этого безумия?!

Пение еще раздается в гостиной. Кажется, пришла Катя… Меня окликают. Я поспешно срываю с себя платье, бросаюсь в постель и дрожу.

Зачем мне присланы эти ноты? Он смотрит на женщин как на хлам, говорит Сидоренко. Он заметил тогда мое состояние, вспомнил обо мне и не удержался от желания дать мне понять при случае.

Ça pleure! Ну нет, «это не плачет»! Я вам очень благодарна, очаровательный Эдгар – тьфу, имя-то какое глупое, прямо из бульварного романа, – я вам благодарна за этот щелчок. Если ни мой рассудок, ни воля, ни любовь моя к дорогому человеку не могли меня вылечить, то самолюбие мое все сделает! Мне так стыдно, так гадко, точно мне дали пощечину. Заснуть, заснуть скорее.

Я беру склянку с опиумом. А что, если… Ведь если мое безумие будет…

Андрей, милый мальчик! Вот какие мысли приходят мне в голову. Я тоже истерическая дрянь. Чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу.

Я капаю аккуратно десять капель, принимаю и ложусь в постель.

Все это пустяки. Вся моя жизнь идет хорошо. Я счастливая женщина. Я люблю и любима лучшим из людей, у меня талант, семья, и все идет отлично.

Всполошилась-то я просто от неожиданности. Да и отметку-то, может быть, сделал не он. А если и он, так и черт с ним!

С этим покончено.

Стук в дверь.

– Кто там?

– Это я, Тата. Отчего вы ушли? Вы больны?

– Меня немного лихорадит, а ушла я не прощаясь, чтобы не расстраивать вашей музыки.

Она стоит за дверью, как бы в раздумье. Я молчу.

– Тата, могу я зайти на минутку? Мне хочется вас спросить кое о чем, – раздается ее голос за дверью.

– Женюша, милая, мне нездоровится, завтра поговорим.

Она делает несколько шагов от двери, потом круто поворачивает и говорит:

– Пустите меня, ради бога, Тата, я не могу спать, я замучаюсь до завтра. Мне необходимо поговорить с вами.

В ее голосе такое отчаяние, что я вскакиваю и отворяю дверь.

– Что случилось?

Она в одной рубашке и туфлях. Я возвращаюсь в постель и закутываюсь в одеяло. Женя несколько минут стоить среди комнаты, потом опускается на край моей постели.

– Да что с вами, Женя? – спрашиваю я, несколько даже испуганная.

– Я пришла… – начинает она, останавливается, смотрит на меня пристально – и вдруг бросается ко мне на шею.

– Я хочу знать правду… Я боюсь, боюсь… – шепчет она, заливаясь слезами.

– Женя, да чего вы боитесь? Деточка, объясните мне!

– Нет, нет! Это было бы ужасно, это только мне кажется… Нет, вы хорошая, вы любите Илью и не полюбите другого!

Я холодею. Да неужели она, Женя, этот ребенок, могла догадаться о моем безумии?

– Женя, скажите мне толком, я ничего не понимаю, вы меня пугаете.

– Мне… Мне показалось.

– Что вам показалось?

– Что вы полюбили его.

– Кого? – Сердце мое падает.

– Да Виктора Петровича!

Я смотрю на Женю во все глаза и вдруг покатываюсь со смеху. Я влюбилась в Сидоренко! Я хочу говорить, но, взглянув в недоумевающее лицо Жени, опять начинаю хохотать. Ее личико понемногу проясняется.

– Значит, это неправда? – кричит она. – Неправда, неправда! Вижу теперь! – Она хлопает в ладоши, прыгает по комнате и опять бросается мне на шею. Мы целуемся и хохочем обе.

– Ну теперь рассказывайте, Женя, почему вам в голову пришла такая нелепица? – говорю я, вытирая глаза.

– Да это давно. Когда он уезжал. Помните, он еще крикнул: «Крышка». Я тогда сразу догадалась, что он в вас, Таточка, влюбился!

– В меня? А я Женя, думала, что в вас!

– Нет, я все поняла. Да, да, да… Конечно, его жаль, да пусть в чужих жен не влюбляется. Я, может быть, эгоистка, но Илюша мне дороже, и пусть лучше Виктор Петрович пострадает. Ну, я и стала следить, когда он вернулся, все было ничего, а потом я и испугалась…

– Чего?

– Да сама не знаю. Когда мы разбирали ноты на балконе, такое у вас было странное лицо.

– Какое же?

– Не знаю, не могу объяснить. И вдруг вы рассердились, что он ваше письмо дал прочесть какому-то господину, и таким голосом сказали: «Я только для вас писала». Тут он обрадовался, засиял, даже этого господина начал расхваливать – все, значит, теперь ему хороши и милы…

– Полно, Женя!

– Да, да! – прыгала она. – Я все, все сейчас замечу.

– Даже что я Сидоренко полюбила?

– Милочка, Таточка, простите меня, но у вас такое лицо было, как будто вы влюблены…

– Какие же были признаки?

– Ах, да не знаю, что-то в глазах.

– Да это у меня лихорадка начиналась.

– Теперь-то я понимаю, а тогда я ужасно заревновала.

– К Сидоренке?

– Фу! За Илюшу, за Илюшу. Я готова была в этот вечер Виктору Петровичу голову оторвать.

И она опять начала целовать меня.

– Только вы, Таточка, теперь не кокетничайте с ним, – попросила Женя.

– Когда же я с ним кокетничаю?

– Нет, нет! Но вы тогда не знали, что он к вам неравнодушен. Это, впрочем, я по себе сужу. Я иногда на кого-нибудь и внимания не обращаю, а когда подруги начнут говорить: он к тебе неравнодушен, все на тебя смотрит, я сейчас же и пойду плести.

Весь дом в суматохе. Сидоренко затеял пикник. Несколько близких знакомых Толчиных, составляющих их маленький кружок, и масса молодежи собираются ехать вечером за несколько верст и к утру вернуться. Пекут пироги, делают бутерброды.

День будет сегодня чудесный, ночь лунная.

Молодежь – Женя, ее подруги и бесчисленные Женины и Липочкины поклонники, студенты, гимназисты и два офицера – помогают Марье Васильевне. Крик, шум, возня. Я принимаю во всем деятельное участие. Я даже волнуюсь, понравится ли приготовленный мной миндальный торт.

Как красиво! Костер на берегу моря. Эффект лунного столба на воде и ярко-красного костра. Пикник удался на славу.

Все веселы – шумно, суетливо веселы. Молодежь танцует под оркестр из трех мандолин и двух гитар, слегка флиртует, мужчины прыгают через костер и вообще стараются щегольнуть ловкостью и удалью.

У костра красиво освещенный, живописный Михако в белом башлыке и два денщика жарят шашлык.

Полковник и доктор откупоривают бутылки.

Марья Васильевна, толстая, добродушная полковница, маленькая хорошенькая докторша и я сидим на небольшом пригорке, спиной к лесу. Сынишка докторши уткнулся в мои колени и сладко спит, как спят дети, набегавшиеся за день, – где попало.

Сидоренко старался все время быть около меня, но Женя составила заговор с Липочкой – они не отпускали его ни на минуту.

Теперь и Липочка, и Женя так увлеклись игрой в горелки, что совершенно позабыли о нем. Сидоренко сидит на травке у моих ног. Он все еще в ужасно мрачном настроении и все время молчит.

А мне сегодня хочется, чтобы все были веселы, и его вытянутая физиономия портит этот пейзаж во вкусе Сальватора Розы – с костром и луной. Я окликаю его. Он поднимает голову.

– Скажите, пожалуйста, на кого вы дуетесь все время?

– На судьбу, – отвечает он.

– Ну, это грешно. Вы – на редкость удачливы. Дяди богатые у вас умирают, по службе получаете неожиданные повышения, пикник затеваете – погода как на заказ.

– А одиночество? – спрашивает он мрачно.

– Какое одиночество? Все вас любят, все у вас друзья и приятели.

– А если мне всего этого мало? Может быть, я хочу семьи, женской ласки? Эх, Татьяна Александровна, не судите со стороны.

– Да кто вам мешает обзавестись семьей? Смотрите, какой букет очаровательных девушек. Имейте смелость подойти… Может быть, я к вам пристрастна, но вы такой хороший человек, Виктор Петрович, что… я бы всякой девушке посоветовала полюбить вас, – последнюю фразу я произношу с оттенком грусти и с легким вздохом.

Сидоренко хватает мою руку и крепко целует.

– Марья Васильевна! – говорю я. – Прикажите Виктору Петровичу быть веселее.

– Да я весел, я безумно весел! – вскакивает он. – Марья Васильевна! Хотите я сейчас, в своем чине коллежского асессора, скачусь с пригорка?

– А не скатитесь, – говорит кокетливо докторша, – кителя пожалеете.

– Мне, Анна Петровна, в эту минуточку ничего не жаль! Гуляй, душа! Смотрите! – И он катится вниз.

Это сигнал. Молодежь бежит к другому пригорку покруче, там визг, крик. Мужчины летят вниз один за другим, барышни аплодируют и приготовляют венок для победителя в этом новом виде спорта.

Сидоренко, с фуражкой на затылке, карабкается обратно к нам, мы приветствуем его аплодисментами.

Вдруг он останавливается, глаза его смотрят поверх моей головы, и он удивленно восклицает:

– Откуда вы явились, Старк?

Я втягиваю голову в плечи, точно сзади на меня готов обрушиться удар. Я, верно, теряю сознание на несколько секунд, потому что, когда я начинаю понимать окружающее, Сидоренко представляет его Марье Васильевне и докторше.

Старк говорит о каком-то ореховом наплыве в Д., откуда ему пришлось возвратиться пешком, так как его лошадь захромала. Идя лесом, он увидел наш костер.

Спокойствие, нет, не спокойствие: во мне все сразу загорелось и задрожало, едва я услышала его голос, но какая-то сила является во мне. Я держу себя крепко в руках и говорю Старку несколько любезных фраз, вроде того, что мир тесен и гора с горой не сходятся. И опять смотрят на меня эти бездонные глаза, смотрят пристально и как будто испытующе.

«А, – думаю я, – ты хочешь узнать, какое впечатление произвела на меня твоя шуточка с нотами, а вот и не узнаешь. Я ничего не заметила. Не заметила. Твоя издевка пропала даром».

Как Сидоренко не понимает людей! Он изобразил Старка каким-то роковым героем романа, чуть не Дон Жуаном, а я поверила ему.

Старк очень веселый, очень воспитанный и остроумный человек, но он простой человек – это видно с первого взгляда. Молодежь и дети докторши сразу прилипли к нему.

Даже Катя говорит с ним очень ласково, в ее голосе слышатся те теплые нотки, которые у нее вырываются при разговорах со своими маленькими ученицами. Неужели ей может нравиться это неуловимое детское кокетство, которое так часто оживляет его слегка грустное лицо?

А это лицо грустно, когда оно серьезно. Какое изящество во всех его движениях! Он извинился за свой костюм, но этот туристический костюм и высокие кожаные гетры так идут к его стройной небольшой фигуре.

Вот я вижу его, растянувшегося у ног Кати, вижу его лицо, он улыбается и о чем-то разговаривает с ней. Меня охватывает такая страстная нежность! В эту минуту мне хотелось бы взять его на колени, как малого ребенка…

Не надо ли мне бежать? Сейчас. Кажется, сегодня есть пароход?

Нет, дайте мне в эту ночь насладиться счастьем видеть его. Ведь я никогда ничего подобного не испытывала. Мне кажется, что до сих пор я жила только в искусстве. Я завтра возьму себя в руки, я уеду, если нужно, но теперь я хочу любить и жить.

– Жизнь так хороша! Какая чудная ночь! – говорит Сидоренко.

– О да, да, жизнь хороша! – восклицаю я громко. Он хватает мою руку, несколько раз целует и говорит:

– Какое у вас сейчас славное, веселое лицо!

А «те» глаза быстро взглядывают в нашу сторону и так же быстро опускаются. Не принимает ли он нас за влюбленных? Хорошего же он обо мне мнения, ведь Сидоренко, наверное, изложил ему всю мою биографию.

А что, если бы я была действительно такой женщиной? Женщиной, не задумывающейся над долгом и совестью, живущей только инстинктами. О, как я завидую вам, женщины без чувства долга и совести! Я восхищаюсь вами, счастливицы, как трус – героями!

Опасность издали страшнее. Смотри, смотри, хорошенький бесенок, ничего не заметишь! Я удивляюсь моему наружному спокойствию. На душевное мое состояние я махнула рукой. Я знаю, что он никогда ничего не узнает, что я никогда не изменю Илье, но против моего чувства я не могу… Я устала бороться.

– Крышка! – чуть не вслух сказала я себе, когда по дороге, белой от лунного света, удалялась его стройная, легкая фигура.

Что, он колдун, что ли? Он и нас всех заколдовал: Марью Васильевну, Женю, прислугу, даже Катю! Суровую, угрюмую Катю!

Катя, Катя! Ведь ты ему прощаешь изысканность его одежды, его цветок в петлице, его перчатки и духи. Другому ты бы этого не простила.

Когда он ушел после визита к нам и доктор прошелся насчет аккуратности его пробора, ты вдруг объявила:

– И ничего нет парикмахерского! Он наклонился, у него волосы упали на глаза, а он тряхнул головой, и опять они легли как надо. Это уж от природы. Это у вас, доктор, перья на голове растут.

– Катя, да ты влюбилась в Старка! – закричала Женя.

– Ну, я-то не влюблюсь, ты смотри не влюбись.

– Мне в него нельзя влюбиться: если я его обниму, так раздавлю! – решительно заявляет Женя. – Какой это мужчина!

– Да, действительно, вышла бы из вас пара. Он, такой изящный, рядом с такой кувалдой, как ты! – добродушно усмехается Катя.

– Конечно, настоящий мужчина должен быть атлетического сложения! Так, чтобы прижаться к нему и исчезнуть, точно ты маленькая-маленькая! – говорит докторша сентиментально.

– Вот-вот! – подхватывает Женя.

Странно, я меньше ростом, чем Женя, я женственнее, чем она. Отчего же мне совсем не хочется исчезать в объятиях мужчины и чувствовать себя маленькой-маленькой… О, нет! Я бы хотела сама сжать в объятиях и даже помучить любимого человека!

Праздничный день. На набережной полно народа, мы едва находим столик у ротонды. Женя заказывает сразу три порции мороженого: одну для меня, две для себя.

Толпа снует разноязычная, пестрая, много приезжих.

Я издали вижу Сидоренко и Старка. Женя хочет вскочить и позвать их, но я ее удерживаю.

– Отчего же, Тата? Они, верно, были у нас, и мама послала их сюда.

– Посидим вдвоем. Мне сегодня не хочется ни шума, ни болтовни.

Что-нибудь, верно, особенное звучит в моем голосе, потому что Женя ласково соглашается:

– Хорошо, Таточка.

Мы молчим несколько минут, слушаем военный оркестр, играющий дуэт из «Фауста».

– Таточка! Вы очень скучаете об Илюше? Вам, верно, его недостает? – спрашивает Женя.

– Как я хочу его видеть! – вырывается у меня чуть не со слезами.

Родной, хороший, если бы ты был здесь! Все наваждение сразу бы рассеялось как дым. Женя нежно гладит мою руку.

– О, позволь, ангел мо-о-й… выпить с вами кофе! – Это Сидоренко, он сияет, что отыскал нас. Старк с ним.

Мы обмениваемся приветствиями. Они усаживаются за наш столик.

Сидоренко ужасно весел эти два дня после пикника, шумно весел и все объясняется Жене в любви.

Я гляжу на него и думаю: ведь вот красив, и умен, и добр, а не нравится женщинам. Я себя не считаю. Но подруги Жени, кроме одной, не заинтересовались им, да и эта единственная созналась, что ей пора замуж, а он очень уж блестящий жених. Липочка говорит, что он неинтересный.

Как они сейчас трещат с Женей и какие глупости! Почему Сидоренко не нравится барышням? Он так умеет занимать их разговором. Недавно он целый обед смешил и развлекал одну грузиночку, ни слова не понимавшую по-русски. Я только удивлялась его таланту. И страннее всего, что все они подозревают друг друга в любви к нему. Такие уж у него манеры и наружность. Наружность jeune-premier[25] из бытовой драмы.

– Понравился ли вам романс, который я осмелился прислать вам? – спрашивает Старк, почтительно склонив голову.

«Ага! Начинается!» – думаю я и отвечаю самым светским тоном:

– О да, я вам очень благодарна. Прелестная музыка. – Зачем я упомянула о музыке? Словно выделила слова.

– Да, но мне нравятся и слова, они красивы.

Лицо его видно мне в профиль, ресницы опущены, он водит ложечкой по столу.

«Значит, я права, эта отметка сделана им, – думаю я. – Подожди же!»

– Слова? – тяну я, словно припоминая. – Ах да, и слова очень удачно подходят к музыке.

Он вскидывает на меня глаза и снова опускает.

– Надеюсь, вы доставите мне удовольствие послушать ваше пение?

– Я вовсе не пою, это только сплетни Виктора Петровича, – смеюсь я и ввязываюсь в болтовню Жени.

Женя желает нас провести домой какой-то кратчайшей дорогой, через огороды. Кратчайший путь, конечно, оказывается вдвое длиннее. Тропинка узкая. Впереди Сидоренко, поющий марш, затем Женя, изображающая, что играет на барабане. Они оба ужасно расшалились. За Женей я, позади Старк.

Мое легкое платье цепляется за кусты ежевики – Старк поминутно его отцепляет. Я чувствую его присутствие за моей спиной, и прежнее безумие охватывает меня все сильнее. Я хочу видеть его лицо. Он немного отстал. Я поворачиваю голову, я гляжу на его губы, которые безумно хочу поцеловать в эту минуту, потом быстро иду дальше.

Секунда… Меня схватывают за руку выше локтя, и голос, тихий и прерывающийся, шепчет:

– Я люблю тебя! О, как я тебя люблю!

С нечеловеческим усилием над собой я вырываю руку, бегу, чуть не сбиваю с ног Женю и повисаю на руке Сидоренко. Но Сидоренко и Женя так расшалились, что принимают это за шутку. Сидоренко ведет меня под руку, старательно выделывая па и напевая полонез.

Женя чуть не падает от смеха.

– А Старка-то мы потеряли! – говорит она, выходя на дорогу. – Хотела его пригласить пить чай у нас.

– Что же это он не простился? – удивляется Сидоренко.

– Он со мной простился и повернул назад, – говорю я спокойно.

– Ах как жаль! Завтра вечером тащите его к нам, я с ним поиграю в четыре руки, – говорит Женя, прощаясь с Сидоренко.

Вот он пришел сегодня. Они все сидят на террасе, и я сейчас выйду к ним. Если я вчера пересилила себя, то теперь ничего не боюсь. А что это было вчера? Насмешка? Проба? Или тоже порыв страсти?

Меня зовут. Я спокойно вхожу на террасу. Старк поднимается с перил, на которых сидит. Я подаю ему руку, здороваюсь как ни в чем не бывало. Каждое его прикосновение для меня мука, но я владею собой.

Катя ушла. Сидоренко и Женя идут в гостиную к роялю. Я хочу последовать за ними.

– Простите, если я попрошу вас сделать мне милость и выслушать мои оправдания за мой вчерашний поступок, – тихо говорит Старк.

Какая музыка для меня в этом голосе, но я говорю сухо:

– Стоит ли?

– Да. Я попрошу вас выслушать меня. Я не хочу, чтобы вы принимали меня за нахала.

Он стоит передо мной, опустив глаза и слегка закусив губы.

– Не лучше ли считать инцидент исчерпанным, вы извиняетесь…

– Нет! Я не извиняюсь! – решительно и гордо говорит он. – Я не виноват… Я прошу вас выслушать меня.

«Не могу, не хочу слушать!» – хочется мне крикнуть, но я произношу помимо воли:

– Говорите.

В какой-то истоме я прислоняюсь спиной к опоре террасы, закидываю голову в густую сетку винограда, ему не видно моего лица. Листья винограда закрыли меня, пусть он не догадывается о моем волнении. Он полусидит на перилах, в руках его веточка кипариса. Он весь ярко освещен луной.

– Я не виноват, – тихо начинает он. – Когда я увидел вас тогда, в вагоне, мне стало не по себе. Сначала я не приписывал этого вашему присутствию, но нечаянно коснулся вашей руки… и меня охватила страсть, глупая, слепая страсть… Если бы вы не были порядочной женщиной, я предложил бы вам все, что имею…

Я сделала движение, чтобы уйти.

– Не уходите, дайте мне высказаться. Понимаю, мои слова могут показаться циничными, но я не циник! Я знал много женщин, я их менял чуть не каждый день. Все эти женщины, даже самые большие и сильные, оказывались какими-то слезливыми и слабыми или капризными и мелочными. А в вас я почувствовал что-то властное, сильное… Я не умею вам объяснить этого, хотя и много думал об этом, – прибавил он с досадой, ломая веточку. – Моя страсть к вам с каждой минутой становилась сильнее и сильнее. Я знал женщин в тысячу раз красивее, чем вы! Но что-то в ваших движениях, в ваших глазах… Ваши узкие бедра, пышная грудь, изгиб спины, затылок! Я сам не знаю что, но я просто сходил с ума! Вы оказались умны и образованны, но тогда мне было все равно, вы могли бы быть глупой и пошлой. Я хотел вас, ваших губ…

Я покачнулась.

– Простите, – произнес он умоляюще. – Простите, я собирался говорить другое, но… Вы не знаете, сколько силы воли было мне нужно, чтобы не схватить вас в объятия, когда вы что-то попросили тогда у меня. Я поторопился уйти, когда мне мучительно хотелось остаться с вами, но я боялся себя. Что это была за ужасная ночь! Я несколько раз вскакивал и хотел идти к вам просить, умолять или взломать дверь вашего купе. В Москве меня встретили мои агенты, и при свете дня, за делами я сам посмеялся над собой… Но ночью!.. Я проклинал себя, зачем не спросил вашего имени, ведь я не знал ничего, ни кто вы, ни куда едете. Понемногу это начало проходить, но иногда, по ночам, одно воспоминание о каком-нибудь вашем движении или слове, и все начиналось сызнова… Тогда я брал женщин, думая помочь себе этим… О, не сердитесь! Я закрывал глаза, я хотел уверить себя, что это вы, но эти бедные создания каждым движением, каждым словом нарушали иллюзию. Вдруг эта встреча с Сидоренко! Я, как влюбленный школьник, послал вам романс… Сам не знаю, зачем я это сделал. Вы не поняли, да и как было понять… Я должен был уехать по важным делам, я все бросил – послал за себя человека и… вот я здесь… Я знаю, вы принадлежите другому и любите его. Я ничего не жду от вас, ни на что не надеюсь, я не так наивен, как этот бедный Сидоренко! Я ничего не решился бы сказать вам. Но вчера, когда я шел за вами, вы обернулись. Не знаю, что было в вашем взгляде, но я обезумел, я забыл все и сказал, что люблю вас.

Он замолчал и смотрел в сад.

А я? Пока он говорил, я испытывала то, что никогда не испытывала в объятиях мужчины. Это был какой-то горячий вихрь!

Едва он замолчал, я пришла в себя. Ноги мои дрожали, но голос, странный и глухой, был спокоен, когда я сказала:

– Уезжайте, пожалуйста, отсюда.

– Я не могу!

В этих словах была такая мольба, такая детская просьба, а эти бездонные глаза смотрели на меня с такой тоской!

О нет, пусть он не уезжает. Мне хочется еще немного полюбоваться на него, хоть немного побыть с ним – и я тихо говорю:

– Хорошо, оставайтесь, но надеюсь, что больше подобных разговоров не будет. Я полагаюсь на вашу сдержанность.

Как я счастлива, как я безумно счастлива. Я ни о чем не думаю, ничего не делаю. Все словно один бред – красный бред кругом. Я ни минуты не остаюсь с ним одна. Всегда мы бываем в большой компании и даже почти не разговариваем друг с другом, но я вижу его глаза. Я словно черпаю в его страсти свое спокойствие. Я холодна, я сдержанна целый день.

Но ночью – другое дело. Никто не видит, никто не знает. Окружающие тоже не замечают. Даже Женя – моя наивная «опытная» Женя.

Старк качается с Женей на качелях, а я срисовываю его в альбом. У меня целый альбом этих набросков, который я прячу от всех.

Через три недели я вернусь в Петербург, и все пройдет… Теперь же пусть будет так, как есть. Мы живем только раз! И кому я делаю зло моей любовью: о ней никто никогда не узнает.

Его нет уже третий день. Сидоренко говорит, что он уехал куда-то в леса.

Вчера явился Андрей и сообщил, что Старк провел эти три дня у них на лесопильне, и они приехали вместе.

И Андрей заколдован! Он только и говорит о Старке. Передает мне слово в слово беседы с ним, его мнения о разных предметах и людях. Странно, что мальчик Андрей гораздо больше понимает Старка, чем взрослый Сидоренко.

Я лежу в гамаке, а Андрей, около меня верхом на стуле, размахивает руками и с увлечением говорит:

– Мы очень много говорили, чуть не всю ночь, обо всем, обо всем, и о вас много говорили.

– Обо мне?

– Да. Эдгар Карлович отзывается о вас с таким уважением. Он меня расспрашивал о вас и… и я ему рассказал, как вы меня тогда образумили.

– Вот как? У вас за три дня явилась такая дружба? – спрашиваю я.

– Вот подите же. У меня много товарищей в гимназии, а им бы я этого не сказал. Вы говорите – дружба! А я скажу вам, что я его полюбил, как брата! Как вы думаете, отчего это случилось?

– Не знаю, Андрюша.

– Я и сам не знаю. У меня даже к нему нежность какая-то. Он кочергу в узел завязывает, а я, идучи с ним через реку вброд, чуть не предложил его на руках понести! А правда, какой он красивый?

– Ну что вы! – поддразниваю я Андрея, чтобы заставить его еще говорить о Старке. Мне так приятно говорить о нем.

– Эх вы, женщины, вам подавай все атлетов! Да он сильнее всех у нас был, кроме младшего Чалавы, даром что на барышню похож, – с негодованием возражает Андрей. – Вы бы посмотрели, как он бревна ворочает! Двое не повернут! А какой он ловкий и гибкий, не чета вашему супиранту.

– Какому супиранту? – спрашиваю я со смехом.

– Да Сидоренко. Скажете, что Сидоренко красивее?

– Ну конечно, красивее.

Андрей с досадой плюет.

Возвращаемся из одного из садов, расположенных в окрестностях городка. Компания большая. Старк, Андрей и я оказываемся в арьергарде. Я несу огромный букет роз, срезанных для меня Сидоренкой.

После нашего объяснения с Женей я попросила ее всегда держать его подальше от меня, а то зачем нарываться на объяснение в любви и потом обоим чувствовать себя неловко. Мы вышли из сада под руку с ним, но Женя, вспомнив свою обязанность, моментально вместе с Липочкой вцепилась в него и утащила вперед. Он только беспомощно оглядывается на нашу группу.

Старк предлагает мне руку, но я отказываюсь. Этого я не могу. Я отлично владею собой, но не могу остаться спокойной, идя с ним под руку.

Андрей идет между нами.

– Ах, Андрюша, милый, я забыл мою палку на скамейке, где мы сидели. Вас не затруднит принести ее? – говорит Старк.

Андрей бросается назад. Я хочу окликнуть его, но не хочу, чтобы Старк догадался о моей слабости.

– Я уезжал на три дня, я старался о вас не думать, но ничего не помогает, – говорит он, не глядя на меня.

Я ускоряю шаг.

– Вы велели мне молчать, но я не могу. Дайте мне хоть вашу ручку, ведь это такой пустяк, крошка с богатого пира человека, которого вы любите. Он так богат, так счастлив! Как я завидую ему!

Я почти бегу.

– Пойми, дорогая женщина, что ты бросишь милостыню, одно пожатие руки, один взгляд. Милая, я люблю, люблю тебя.

Я догоняю остальную компанию.

– Ну, Тата, у вас опять лихорадка, – замечает Марья Васильевна, возьмите мой платок. А все ваше франтовство! Вечером щеголяете в декольте.

Я кутаюсь в платок и дрожу, дрожу. Я благословляю тебя, кавказская лихорадка! Под твоим флагом я могу дрожать, щеки мои горят, я едва отвечаю на обращенные ко мне вопросы. Придя домой, я могу уйти в свою комнату и, уткнувшись головой в подушки, прислушиваться, как в моих ушах звучит этот страстный шепот. Да здравствует кавказская лихорадка!

Невозможная жара и духота! Воздух сухой. Над морем, на горизонте, черно-серая туча. Обязательно будет гроза. Я, как кошка, чувствую приближение грозы. В такую жару страшно перейти двор, а неугомонная Женя тащит меня полверсты в гору с визитом к Сидоренко. Это ей пришло в голову сегодня за завтраком, и она смакует его удивление, его восторг при виде меня и потом досаду, что у него не получится сказать со мной ни одного слова.

– Я буду вечно тут! Вот он мне все в любви объясняется, я и сделаю вид, что поверила, заплачу и скажу: поговорите с мамашей. Воображаю его физиономию! Не кружи голову наивным девицам, не объясняйся зря в любви.

Женя так мила в своем шаловливом настроении, что я не могла ей отказать и тащусь за ней на гору, к белому домику, где живет Сидоренко.

– Тс-с… Тата! Мы сейчас их накроем в легких туалетах, то-то всполошатся! – шепчет Женя.

Я делаю движение назад. В тени дома под развесистым эвкалиптом в плетеном кресле полулежит Старк. Жакет его белого костюма висит на дереве. Он без жилета, и ворот его голубой мягкой рубашки расстегнут.

Сидоренко, в темной русской рубашке тоже с расстегнутым воротом и без пояса, приготовляет какое-то питье со льдом. Я вижу нежную шею Старка, отделяющуюся резкой чертой от загорелого лица, и мне делается буквально страшно. Я хочу убежать, но момент упущен. Женя распахивает калитку и объявляет:

– Отряд казаков врывается в мирную китайскую деревню. Вы взяты в плен!

Мужчины вскакивают. Сидоренко хочет бежать в дом, а Старк хватается за свой жакет.

– Ни с места! – кричит Женя, прикладывая к плечу свой зонтик, как ружье. – Одно движение, и мы… исчезаем.

– Нет, нет! Ради бога, не уходите, мы так счастливы видеть вас, – говорит Старк.

– Не можем же мы оставаться в таких костюмах при дамах! – с отчаянием бормочет Сидоренко.

– Вам, Виктор Петрович, разрешается подпоясаться, а г-н Старк и так хоть на бал в своих белых туфельках и голубых носочках! Разрешается еще привести в порядок ваши декольте, – решительно объявляет Женя.

– Позвольте надеть хоть галстук! – просит Старк. – Нельзя же быть при дамах таким чучелом.

– Чучела, молодой человек, женского рода, а чучело среднего… Милостивые государи и милостивые государыни, посмотрите на этого мужчину! В нем кокетства хватить на десять женщин и на нашу Таточку даже. Он прекрасно знает, что он очарователен, что голубой цвет ему чрезвычайно к лицу, но он… Ах вы! – прибавляет она, махнув рукой.

Я ужасно благодарна Жене за ее болтовню: она дает мне время оправиться.

Сидоренко не знает, чем нас угостить и где посадить. Он вбегает в дом, тормошит своего слугу – неподвижного, сонного турка.

На столе появляются крюшон, фрукты, печенье.

Старк срезает для нас цветы и тихо, чуть слышно, произносит, кладя мне на колени несколько полураспустившихся чайных роз:

– Они тоже бледны от страсти.

А ведь это красиво. Вся его любовь красива. Отчего я так поверила сразу в эту любовь? Отчего я ни минуты не думала, что он лжет и притворяется? Я, такая недоверчивая в этом отношении, поверила, поверила в эту красивую любовь. Сейчас я боюсь только одного – чтобы не выдать себя, я стараюсь не смотреть на него. Он так сегодня красив.

Прости меня, голубчик Сидоренко, если я так глупо кокетничаю с тобой, стараясь скрыть, как понемногу моя страсть одолевает меня. Я шумно весела, в моем веселье слезы, но Сидоренко их не замечает, он совсем растаял и все встряхивает кудрями.

Женя, наевшись всего, что только было на столе, вспоминает свой план извести Виктора Петровича, напускает на себя томность, но не выдерживает, взглядывает на меня, и мы обе хохочем.

– Я вас не видал давно такой оживленной, Татьяна Александровна, – говорит Сидоренко. – Последнее время вы задумчивы и сердиты.

– Это вам показалось, вы плохо смотрели.

– Вряд ли. У вас такое выразительное лицо, что по нему можно читать, как в открытой книге…

Мне делается страшно смешно, и я едва удерживаюсь.

– Что же вы прочли в этой книге?

– Хотите, лучше я скажу, что я хотел бы прочесть в этой хорошей, умной книге…

Голова Жени просовывается между нами.

– Вы секреты говорите? – спрашивает она.

Ея рожица так мила в своей лукавой наивности, что я невольно целую ее розовую щечку.

Глупый ты, глупый, Виктор Петрович, неужели у тебя нет глаз, что за прелестное создание здесь, рядом с тобой, а тебе хочется читать книгу, которая написана на совсем чуждом тебе языке.

Женя не отступает от своего плана. Едва Сидоренко хочет говорить со мной a part[26], как она тут как тут и ввязывается в разговор. Он начинает беситься. Женя торжествует.

Старк очень мало говорит. Он сидит, облокотившись на ручку кресла и подперев рукой подбородок, и смотрит куда-то вдаль. Рисуется или нет? Как красива эта поза.

Зачем я ему так сразу поверила? А потому что мне безразлично, правда это или ложь. Разве это меняет дело?

Вбегает Кинто – легавый пес Сидоренко. Женя начинает возиться с собакой, забыв о ее хозяине.

– Татьяна Александровна! Мне очень нужно поговорить с вами, – Сидоренко наклоняется ко мне через спинку кресла, – и об очень важном для меня деле.

– Говорите.

– Не здесь, я не хочу, чтобы нам мешали, позвольте мне прийти завтра вечером к вам.

Он взволнован. Я сразу понимаю, в чем дело, и хочу сказать, что это напрасно, что не надо, но это выйдет длинный разговор, пусть завтра.

А теперь я хочу смотреть на эти глаза, полузакрытые густыми ресницами, такие грустные-грустные, на эти нахмуренные бархатные брови. На всю эту грациозную фигуру, сидящую на другом конце площадки.

Я киваю, только бы Сидоренко отвязался от меня теперь, но Виктор Петрович хочет еще что-то сказать мне. Женя, вспомнив свою обязанность, является и тащит его в комнаты смотреть какую-то сванетскую скрипку.

Я тоже поднимаюсь, но Старк, не меняя позы, говорит:

– Не уходите, я не буду ничего говорить, я даже не буду смотреть на вас. Неужели вам трудно сделать для меня такую малость… Я завтра уезжаю, дайте мне несколько минут побыть около вас.

Мое сердце мучительно сжимается.

«Смотри, смотри, – думаю я, – смотри в последний раз. Это все так красиво, так ярко, а ты не смеешь пережить этого. Тебе жаль, скряга, заплатить за это разбитой жизнью. Ты боишься за себя, тебе надо что-то на каменном фундаменте, а бабочку с блестящими крыльями ты упустишь… В последний раз… Так дай наглядеться на тебя! Вот ты не смотришь на меня, а если бы ты взглянул… В груди моей все дрожит – все рвется к тебе, но мне нельзя, нельзя…»

Он делает движение, словно желая потянуться, сбросить какую-то тяжесть. Это движение охватывает меня какой-то негой, красный туман застилает все. Я вскакиваю, протягиваю руки и кричу:

– Я не могу! Милый, я больше не могу!

Я слабо отдаю себе отчет, как я бегу в дом, падаю на руки Жени и будто во сне твержу:

– Домой, скорей домой, у меня солнечный удар!

Вчера перепуганная Женя привезла меня домой полумертвую. Все поверили солнечному удару, даже доктор, который прочел мне нотацию о том, как опасно пить крюшон в жару.

Сидоренко и Старк приходили вечером узнать о моем здоровье. Им сказали, что все благополучно и я, наверное, встану завтра.

Я встала, но не выйду из своей комнаты, пока он не уедет.

Я написала телеграмму Илье. Я умоляла его приехать немедленно. Я разнемоглась и не могу переносить жары. Я ее сама отнесла на телеграф. Темно – никто меня не видел. Мне стало легче – я хороню свою грезу.

Тихонько пробираюсь домой. У нас сидит Сидоренко.

Он, верно, дожидается, не выйду ли я из своей комнаты, но он не дождется.

Я иду тихонько и хочу незаметно проскользнуть в сад через заднюю калитку.

От забора отделяется фигура.

Старк!.. Я отшатываюсь, сил у меня нет, я протягиваю руки, точно стараясь защитить себя от удара, и хриплю:

– Ради бога, ради всего для вас святого, не подходите ко мне!

– Милая, – говорит он, – чего ты боишься? Я хочу доказать тебе, что люблю тебя. Моя страсть сильна, но моя любовь еще сильнее. Любовь моя нежная, преданная, верная. Брось все – пойдем со мной. Я буду жить только для твоего счастья.

– Нет, нет! Поймите, что у меня к вам одна страсть – любви нет. Я люблю другого, – говорю я с сухим рыданием. – Я прошу у вас жалости, наконец! Вы поняли, что можете меня заставить броситься за вами очертя голову. Хотите, чтобы потом всю жизнь я презирала себя. Вы хотите воспользоваться минутой моей слабости, моей болезни… О нет! Тысячу раз нет!

– Радость моя, да пойми, что у меня не увлечение, не одна страсть. Я тебя люблю, люблю… Ах, конечно, ты не поверишь! Чем я могу доказать тебе?.. Вот что: я уеду, уеду сегодня же с первым пароходом. Я не хочу воспользоваться твоей слабостью, твоей болезнью, как ты говоришь. Я буду ждать тебя через два месяца в Риме. Ты мне говорила, что непременно должна ехать туда. Веришь ли мне теперь? Веришь ли моей любви? Ведь я мог быть счастливым – сейчас, сию минуту. Милая, милая, я буду ждать тебя в Риме. Ты приедешь, я в этом уверен. Ты сама поймешь за время разлуки, что ты моя и должна быть моей. Веришь?

Я киваю.

– Я буду писать тебе, это ты должна позволить. Я не требую ответов на мои письма, но прошу иногда написать два слова. Правда, милая?

Какой музыкой звучит для меня этот голос!

– Да, – шепчу я, как во сне, и смотрю на него.

– Не смотри на меня так, Тата, – он закрывает глаза, – я боюсь упасть к твоим ногам. Я не смею поцеловать даже твою руку, чтобы не потерять голову от прикосновения к тебе.

Он схватывается за голову и шатается, я делаю невольное движение к нему.

– Не подходи, Тата, – он выпрямляется. – Я хочу, чтобы ты верила мне, а сейчас я не отвечаю ни за минуту более. Помни, я жду тебя. Уходи, уходи! – вырывается у него почти крик, и он бежит вниз по обрыву, перепрыгивая через кусты. Камни сыплются из-под его ног.

Я протягиваю вперед руки и шепчу: «Вернись, вернись…»

Я в качестве больной не выхожу из своей комнаты и вспоминаю, вспоминаю…

Зачем все так ласковы со мной – Женя, Марья Васильевна? Я чувствую, как они полюбили меня, и мне больно, больно. Нити, связывающие меня, делаются все крепче и крепче. Как могу я уйти? Ведь теперь у меня не один Илья, а мать, сестры, брат!

О, как мне больно, как больно!

Надо же наконец мне выздороветь! Все окружающие огорчены моей болезнью. Даже Катя два раза меня навестила. Женя несколько раз умоляла впустить Сидоренко, уверяя, что ей его уже жалко. Но до приезда Ильи я не хочу его видеть. Обижать его не хочу, а объяснение его совершенно лишнее. Он сам с приездом Ильи увидит, что ошибался.

Илья приехал. Я бросилась к нему и разрыдалась. И я думала, что могу изменить ему, оставить его и эту семью, которая для меня стала родной?!

Я сходила с ума. Я этого никогда не забуду. Это было красиво, но это одна мечта – и пусть останется мечтой.

Жизнь моя прочно устроена, у меня есть настоящая любовь, прочная любовь, долг, а то, что еще кипит во мне, пройдет. Ни одного воспоминания не надо! Это пройдет.

Время – лучший целитель! Время и Илья.

Илья счастлив, видя меня рядом с матерью. Глядя на Женю, на ее привязанность ко мне, он даже умиляется, но не хочет показать этого. Катя его смущает, и мне кажется, что он иногда сурово на нее поглядывает.

Мстить нехорошо, Катя, и я не восстанавливаю Илью против тебя, но меня это немного забавляет.

Нехорошо также подслушивать, но зачем же вы так громко говорите под окном у меня?

– Катюша, – говорит Илья, – мне странно, что ты относишься к Тане, как к чужой.

– Мы такие разные люди! – отвечает Катя.

– Но Женя, мама, Андрей сошлись с ней.

– Женя и Андрей – еще дети, а мама – сама доброта.

– А ты находишь, что нужно быть или ребенком, или самой добротой, чтобы любить Таню? – спрашивает насмешливо Илья.

– Я этого не говорила, Илюша, но у меня характер не экспансивный, даже несколько угрюмый, я не могу сходиться так скоро с людьми, да еще с людьми, мне совершенно не подходящими.

– В чем же она не подходяща для тебя? – интересуется Илья, и в голосе его слышится раздражение.

– Во всем.

– Это не ответ!

– Ну хотя бы потому, что у нее на первом плане красота, веселье, шутки, а я смотрю на жизнь немного серьезнее.

– Вот как! Я всегда думал, что Таня – женщина, живущая для искусства и семьи, а теперь оказывается, что она умеет только наряжаться да шутки шутить, – говорит Илья насмешливо. – Ты, Катя, хотела бы, чтобы она ходила в черном платье, делала постное лицо, навязывала всем свое образование, свои знания, свой талант.

– Я не узнаю тебя, Илья, – гордо говорит Катя, – ты словно хочешь сказать, что это я кому-то навязываю мои знания!

– Катя, ты несправедлива к Тане.

– Я признаю ее знания, образование, талант, но она сама все это не ставит ни в грош, это все ей нужно только как рамка. Ей дороже ее красивые ноги, чем ее талант, и модная шляпа, чем ее знание высшей математики. Если хочешь знать… я ей не доверяю, Илья, и я не верю в твое счастье с ней.

– Я тоже не узнаю тебя, Катя, – вспыхивает Илья. – Прости, но твои слова производят впечатление, что ты завидуешь более умной, более блестящей женщине.

– Нет! – восклицает Катя. – Я завидую ей только в том, что она отняла тебя от нас! И не требуй ты от меня к ней любви.

– Она отняла меня от вас? Это ложь. Я люблю вас всех по-прежнему, ты это прекрасно знаешь. Но почему я должен отказаться от личного счастья? Отчего мы не можем жить все вместе, взаимно любя друг друга?

– Этого быть никогда не может! Я мечтала, Илюша, первый раз в жизни мечтала, как мы будем жить с тобой вместе. И вдруг эта женщина, чужая мне, несимпатичная мне…

– Довольно, Катя, прости, но слова твои звучат очень странно, как будто бы ты мечтала о каких-то материальных удобствах. Оставим этот разговор. Я вижу, что все это непоправимо.

Он поворачивается и идет в дом.

Катя, пораженная, оскорбленная, сидит молча несколько минут и потом, положив голову на спинку скамейки, горько плачет.

Между Катей и Ильей натянутые отношения, и Марья Васильевна страдает. Пора бы нам уехать.

Я молчала несколько дней и наконец заговорила с Ильей. Я доказывала ему, что он несправедлив, называя настроение Кати капризами старой девы. Я пробовала объяснить, что у Кати ко мне ненависть тела, как есть любовь исключительно плотская, но он шутливо сказал:

– Это ты, Танюша, занимаешься психологией, а для меня это китайская грамота. Я это называю самоковырянием.

– Значит, надо жить только инстинктами?

– Нет, и разумом.

– А когда разум не действует?

– Тогда садятся в сумасшедший дом, – смеется Илья.

– Нет, не шути, Илюша, поговорим хоть раз на эту тему. Почему ты словно боишься этих вопросов?

– Танюша, да я профан во всех этих тонкостях. Это нечто вроде разглядывания своего пупа у факиров. Ну, детка, не сердись! – Он берет меня за руку.

Я не сержусь. Я верю: он простой, здоровый человек, но разве это мешает понимать чувства других?

– Ты ужасно любишь слова, Таня! – говорит иногда Илья.

Да, я люблю слова, красивые слова, слова любви, как люблю стихи, а слова тем и хороши, что, как вдохновенные стихи, идут от сердца, и если это придумано, сочинено, то сейчас же чувствуется.

– Что мне делать, если для меня слова иногда слаще поцелуев?

Ужасно хочется уехать, но я не смею просить Илью об этом. Он так давно не виделся со своими. Он уговаривает их всех переехать в Петербург и жить с нами.

Мне все равно. Я люблю их всех, даже Катю люблю. Конечно, месяц назад я бы очень была недовольна; одна мысль, что в нашу жизнь с Ильей войдет посторонний элемент, привела бы меня в ужас, но теперь я рада. Давайте мне больше забот, привязанностей, больше долга. Чем больше, тем лучше!

Я забилась в саду в кусты азалий и читаю письмо. Зачем? Оно не даст мне ничего, кроме боли и сознания, что всего этого никогда не будет. Я теперь вижу, что не могу расстаться с Ильей, что жизнь моя без него немыслима. Можно прожить без цветов и фейерверка, но без пищи и тепла не проживешь…

Но фейерверк и цветы так красивы!

Сидоренко ходит растерянный, пристально наблюдает за мной и за Ильей и делается то мрачен, то нервно весел. Его, очевидно, мучает вопрос, любим ли мы друг друга.

У Ильи очень сдержанная манера обращения со мной при посторонних, даже при матери. Он часто подшучивает надо мной, как и над другими. Прежде я этого не замечала, а теперь меня это злит.

Вот второе письмо – он уже в Италии.

Как все красиво в его письмах, и как все эти описания, впечатления переплетены со мной. Это слова, одни слова. Может быть.

Кучер, от избытка чувств дающий без слов пинок соседней кухарке, стоя под воротами, может быть, любит в сто раз искренней и крепче, но ведь такой любви мне не надо.

«Милая, напиши хоть строчку на carte-postale[27] мне сюда, во Флоренцию. Ну хоть два слова: здорова, помню… Но я буду знать, что твоя ручка держала этот клочок бумаги. Я пишу тебе карандашом, на скамейке, в Siardino Boboli.

Передо мной город в дымке заката, кругом розы и ты… Ты всегда со мной… Ты так вошла в мою жизнь, в мое тело, в мою душу, что я не умею отделить себя от тебя… Я стараюсь смотреть на все красивое в природе и искусстве, точно ты смотришь из моих глаз. Я нарочно останавливаюсь в музеях перед теми статуями и картинами, о которых ты упоминала в разговоре, стою целыми часами и думаю: пусть она любуется, постою еще. Довольна ли ты, радость моя? Недавно на площади я чуть громко не сказал: сядем спиной к храму, чтобы он не нарушал твое впечатление о лоджии и синьории…

За городом я собираю целую толпу маленьких оборванцев – кормлю их макаронами и сластями и говорю им, что это угощение прислано им из России одной прелестной синьорой.

Ночью… не пугайся, моя любовь, я смею только опустить голову на твои колени и грезить о твоих поцелуях и ласках.

Я живу в мечтах, дорогая.

В Венгрии я был страшно занят с утра до вечера: ездил по лесам с моим переводчиком. Я вел переговоры, писал отчеты, торговался, но ты была тут со мной, у моего сердца, пряталась на моей груди и не хотела заниматься моими делами. Ты поднимала головку только в лесу, и я рвал для тебя осенние цветы.

Я не испытал никогда твоего поцелуя, но не все ли равно?

Мечта моя, дорогая мечта…»

Я послала открытку во Флоренцию: «Прощайте, забудьте».

Не надо более писем. Я сожгла их и веточку кипариса. Сознаюсь в глупой сентиментальности – я подобрала ее тогда, изломанную его рукой.

Я хотела сжечь и альбом моих набросков с него, но не могла… Я завернула его в бумагу, завязала веревкой и спрятала на дно моего сундука.

Думать я больше не буду, это кончено. Я оторвала от себя все это – такое красивое, изящное.

Кто смеет сказать, что я не люблю Илью?! Теперь я вся его – и телом и душой! Если я осквернила душу, то тело мое чисто! Я даже никогда не поцеловала того, кого любила! А мужчине только это и надо.

Надо садиться за работу, у меня не все еще готово.

Тоска, страшная, давящая тоска, но это пройдет.

Семейный портрет почти готов и очень удачен.

Марья Васильевна у окна за работой. Женя и Андрей в глубине за роялем. Катя в дверях террасы. Она очень эффектна. Я ей польстила, чтобы подразнить ее.

Илья рядом с матерью, с газетой в руках. Я писала его по памяти, но оказалось, что его фигура не потребовала даже переделки, слегка пришлось кое-где подмазать.

Портрет Сидоренко – тушью – тоже почти готов, и это один из моих удачных портретов, но последнее время он бывает реже, мне все не удается закончить его…

Портреты доктора с женой и их ребятишек менее удачны, но они сами в восторге…

Головка Жени с распущенными волосами, выглядывающая из букета азалий, так очаровательна, но она ее не получит в подарок, это будет украшением моей мастерской в Петербурге.

Сегодня я в таком спокойном и хорошем настроении, что сдаюсь на просьбы Андрея и Жени устроить выставку всего, что я написала или нарисовала в С.

Они тащат в беседку все. Чуть не чистые холсты со случайным мазком краски. Развешивают по стенам, ставят на стульях и даже на скамейках перед беседкой. Мы все торжественно приглашены на «открытие» выставки.

Однако! За эти два с половиной месяца я очень много сделала.

Илья удивляется и называет меня молодцом. Докторша приходит в умиление от вихрастой головы собственного супруга.

– Вот ни один фотограф не уловил в лице Игнаши воинственного выражения, – говорит она, – а Татьяна Александровна как настоящая художница сразу его схватила.

Докторшу ужасно смущают этюды обнаженных женских тел.

– Неужели, Татьяна Александровна, – наивно спрашивает она, – вы и мужчин рисовали голых?

– Случалось, Анна Петровна. В академии даже полагалось писать с натурщиков.

– Совсем голых?

– Совсем.

– Ах, как вы могли! Я бы упала в обморок! – восклицает она с ужасом.

Катя все молчит, потом вдруг обращается ко мне:

– Вы, Тата, увековечили всех нас, даже Михако и Кинтошку. Меня удивляет, как вы не заметили такого интересного лица, как у Старка.

– Да, Татьяна Александровна, это вы действительно проворонили! – восклицает Андрей.

– У меня есть в альбоме где-то набросок с него, – равнодушно говорю я.

– Если бы я была художником, я бы с него картину написала, – замечает Катя.

– Если желаете, я могу вам подарить набросок, если найду, – улыбаюсь я.

– Да, вы уж поищите и подарите мне. Я вставлю в рамку и повешу у себя над столом, – отвечает спокойно Катя.

– Нет, подарите мне! – восклицает Андрей. – На что Кате? А мне он друг!

– Я вам нарисую другой.

– Мне нарисуете так, чтобы глаза хорошенько видны были! У него глаза – во! – И Андрей показывает два кулака.

– У него симпатичная рожица, – замечает Женя.

– А у тебя несимпатичная рожища! – объявляет Андрей.

Женя собирается что-то возразить, но Марья Васильевна энергично требует прекращения диспута.

Сегодня Женя поймала Сидоренко на набережной и по моей просьбе привела к нам, чтобы я могла закончить его портрет.

А он немного осунулся. Неужели его чувство ко мне так серьезно? Жаль, если это правда, я вовсе этого не хотела. Может быть, он меня любит искренне, но мне почему-то кажется, что его любовь – вроде любви кучера, дающего подзатыльник своей возлюбленной.

– Виктор Петрович, – говорит Женя, – а вы знаете, что я еду с Татой и Ильей в Петербург?

– Слыхал, слыхал, Женя Львовна, и сам не знаю, как я тут без вас буду. Скука! В Питере много людей с усами! Все мои надежды пропадают. Но вы не плачьте, я возьму отпуск и приеду к вам.

– Только в январе, а то Тата на октябрь и ноябрь едет в Рим.

– Я в этом году не поеду в Рим, я отправлюсь куда-нибудь на север, в Норвегию например.

– Зимой в Норвегию! – удивляется Илья. – Что ты, снега не видала? Снег можно видеть в Лигове и в Коломягах! Или, может быть, снег в Норвегии теплый?

– Это для тебя нет разницы, – говорю я запальчиво, – а для меня есть.

– Ты выстави на весенней выставке два одинаковых пейзажа: снег норвежский и снег парголовский, а критики твои и поклонники начнут ссориться, где какой, и поклонники, увидишь, найдут удивительно тонко схваченную разницу. Только смотри не спутай надписи.

Я вспыхиваю, бросаю злой взгляд на Илью, но через минуту мне делается стыдно.

А Сидоренко вдруг расцветает.

«Не делай, голубчик, своих заключений, – думаю я. – У меня просто скверный характер».

Завтра мы уезжаем.

Вчера до двух часов ночи уговаривали Марью Васильевну ехать с нами. Она не согласилась под предлогом, что не стоит на один год переводить Андрея в другую гимназию, но это неправда. Она знает, что Катя не поедет, и остается с ней.

Женя то плачет и целует мать, то скачет от восторга. Как я завидую ей! Столько для нее неизведанных наслаждений! Хорошая музыка, театры, даже магазины и улицы.

Я с помощью Ильи без особенного труда отвоевала ее. Катя после разговора с братом словно опустилась, потеряла энергию, сдалась – не мне, а неизбежным обстоятельствам.

Ей будет скучно без меня. Жизнь ее такая серенькая, а ненависть ко мне была вроде страсти. Теперь и этот клочок жизни уйдет от нее. Бедная Катя!

– Я приеду на будущий год в университет к вам, – жмет мне руку Андрей. Он ходит то за мной, то за Женей и вздыхает, должно быть, он уже всплакнул втихомолку.

Мои планы составлены: я приеду в Петербург, введу Женю в наше немудрое хозяйство, устрою ее в консерваторию, поручу вниманию нескольких добрых знакомых и поеду за границу. Думаю поехать в Шотландию: я ее совсем не знаю.

В Рим мне ехать просто необходимо. Меня настоятельно зовет туда моя неоконченная картина – я каждый год провожу там месяц, два. Мой учитель, знаменитый Скарлатти, друзья и знакомые пишут мне письма, зовут… Но я не хочу ехать.

Я «ему» написала «забудьте», неужели он будет искать свидания со мной? Вряд ли. Но… береженого Бог бережет.

Опять я на пароходе.

Вчера получила перед отъездом письмо от Скарлатти. Он настоятельно зовет меня в Рим. Скарлатти справляет свой юбилей и хочет непременно видеть свою милую ученицу.

Илья читает это письмо и говорит:

– Странно, Танюша, что ты не едешь! Это огорчит старика.

Это огорчит Скарлатти, а еще больше огорчает меня: моя картина почти наполовину готова, задержка за главной фигурой Диониса, для которой мой друг Вербер нашел какого-то разносчика, о чем сообщил мне недавно, а все-таки я не хочу ехать… Впрочем, отчего ж не ехать? Ведь «то» совершенно порвано и «ему» незачем приезжать в Рим.

– Посмотрю, – отвечаю я.

– Ты, Танюша, просто капризничаешь, – замечает Илья, – у тебя после болезни нервы расхлябались. Сама все время говорила о своей картине, даже во время болезни бредила ею, а теперь почему-то не хочешь.

– А теперь не хочется, – упрямлюсь я. – Не приставай ко мне, точно ты меня гонишь. Если тебе нужно, чтобы я уехала, так я уеду, – прибавляю я, готовая расплакаться.

– Ты сама, наверное, сознаешь, что говоришь глупости, Таня. Ты капризничаешь, как маленький ребенок.

– Да, – сержусь я, – ты так всегда смотришь на меня! По-твоему, у меня все одни капризы. До моей души, до моих нервов тебе никакого дела нет! – Слезы текут из моих глаз. Я поспешно встаю и ухожу в каюту.

Сидоренко стоит недалеко, он едет провожать нас до Г. Он слышал наш разговор и полон надежд. Как вы ошибаетесь, наблюдательный Виктор Петрович!

Мне стыдно, мне ужасно стыдно за эту сцену с Ильей. Я лежу в каюте. Он входит осторожно, думая, что я уснула, и что-то ищет на столе.

– Илюша, – я протягиваю ему руку, – прости меня, родной.

Он берет мою руку и крепко целует.

– Я не сержусь, Таня.

– Присядь сюда. – Я подвигаюсь, давая ему место на койке.

Он садится, я беру его руку, прикладываю к своей щеке и говорю:

– Не надо, Илюша, дразнить меня.

– Бог с тобой, Таня, что ты выдумываешь? Тебе ведь нельзя перечить, – смеется он. – Все тебя балуют: и судьба, и критика, знакомые, поклонники, вот мы и стали такими избалованными, что сладу нет!

– Все балуют меня – это правда, кроме тебя, Илья.

– Вот те на!

– Я тебя так люблю, так люблю, что всем для тебя готова пожертвовать – всем, даже искусством! – я прижимаюсь к нему.

– Да я никакой жертвы и не потребую от тебя никогда, Танюша, – говорит он ласково.

– Мне хочется сейчас, – говорю я умоляющим голосом, – чтобы ты сказал, что любишь меня крепко-крепко.

– Как ты любишь слова, Таня! Неужели вся моя жизнь, все мое отношение к тебе не доказывают этого? – спрашивает он с упреком. – Неужели нужны еще слова? Ах, Танюша, Танюша, глупенькая ты моя девочка! Ну не капризничай, поцелуй меня и пойдем на палубу. Какая же ты у меня фантазерка – все где-то носишься.

Это правда, я знаю, что ты всегда, все эти пять лет, доказывал мне свою любовь, но вот сейчас, в эту минуту, мне надо чего-то другого. Может быть, слов, но ты их не сумел сказать, несмотря на всю твою любовь, Илья.

В Москве мы остановились на два дня, чтобы показать Жене город. Как все занимает милую девочку! Что ни день, я ее люблю больше и больше. Какая она умница и сколько в ней доброты! Она жизнерадостна, как ребенок, но на жизнь смотрит серьезно, гораздо серьезнее многих людей. Как устойчивы ее принципы и как видна в ней теперь уже женщина долга. У нее нет широты, но она так юна и так мало видела в своем маленьком мирке. У меня к ней прямо материнское чувство. Это чувство у меня, может быть, сильно развито, но мои двое детей умерли, не прожив месяца. От Ильи я не имела детей. Вот это неудовлетворенное материнское чувство я перенесла, верно, на Женю. Я ею восхищаюсь, украшаю ее.

Илья говорит, что Женя удивительно похорошела, а все потому, что я изменила ее гладкую прическу на более пышную, купила ей шляпу по своему вкусу и научила ее носить.

Мы бегаем эти два дня по городу без отдыха.

Илья должен со многими повидаться в Москве. А мы носимся по музеям, осматриваем Кремль, завтракаем и обедаем в ресторанах.

Женя в каком-то чаду. Все ей ново, все интересно, она хочет все видеть, все знать и вечером, ложась в постель, проливает горькие слезы о своей бессердечности – она сегодня о мамочке даже не скучала.

Когда Илья смотрит на нас с Женей, на лице его такое довольство и счастье, что я не удерживаюсь – бросаюсь к нему на шею, Женя за мной, и начинается возня.

Да, Илья счастлив. И неужели я посягнула бы на это счастье?.. Никогда!

Я думаю не ехать никуда. Мне мучительно хочется закончить мою картину, но бог с ней, с картиной. А теплый снег меня что-то не соблазняет. Зачем я потащусь одна, зачем буду расставаться с Ильей и Женей?!

В Петербурге застаю массу писем и между ними длинный тонкий конверт. Я сразу узнаю четкий узкий почерк.

Читать ли письмо? Просто бросить его в камин. Но… я разрываю конверт…

«Вы пишете: забудьте, прощайте. Не будем говорить о том, что я думаю и что чувствую. Мне хочется только напомнить вам ваше обещание.

Когда я ушел от вас, нечеловеческим усилием победив мою страсть, там, у стены вашего сада, вы сказали, что приедете в Рим. Я жду.

Я ушел тогда, чтобы порыв, который охватил нас обоих, не бросил вас в мои объятия помимо вашей воли и вашего рассудка. Я поступил честно. Не правда ли? Теперь, по прошествии двух месяцев, когда вы все обдумали, проверили себя и вполне располагаете своими чувствами, я хочу, чтобы вы мне сказали лично: забудьте, прощайте.

Вы даже можете ничего не говорить – подобные объяснения не особенно приятны. Приезжайте – я все пойму при первом взгляде на вас.

Дайте мне телеграмму, я выйду встретить вас на вокзал, я узнаю по вашим глазам, что вы мне привезли. Я не скажу ни одного слова любви. Никакой мольбы вы не услышите от меня: кругом будет народ. Я провожу вас до вашего отеля, раскланяюсь с вами и навсегда исчезну с вашего горизонта. Я могу даже переселиться в Америку или Австралию, если вам угодно, у меня есть мое дело и деньги.

Вы видите, я не стращаю вас самоубийством. Помните, я не позволю себе ни одного намека, ни одного ласкового слова. Я даже надеюсь не показать вам своего горя. Но приехать я вас прошу. Вы должны приехать! Я поступил с вами честно – ответьте мне тем же».

Я поступлю честно, милый, я верю тебе. Я должна отказать тебе, отказать себе, но я не боюсь. Моя любовь к другому так же сильна, как любовь к тебе. Они одинаковы в моем сердце. Я приеду и скажу честно и прямо, что мечта должна остаться мечтой. Я чувствую в себе силу, глядя на эти две белокурые милые головы, которые склонились вместе над моим альбомом, ярко освещенные лампой под голубым абажуром.

Все! Все обстоятельства сложились так, как будто судьба гонит меня в Рим.

Опять получила письмо Скарлатти и официальное приглашение на его юбилей. И еще одно официальное приглашение, очень лестное для меня: я выбрана в жюри на выставке кружка художников. Знакомый скульптор, у которого я хотела заняться лепкой, откладывает на месяц свой отъезд для меня. Даже красавица Люция Песка, модная каскадная певица, соглашается позировать для одной из вакханок, если я буду в Риме не позже ноября. Я еду!

Поезд, пыхтя, шипя и пуская клубы удушливого угольного дыма, с итальянской беспечностью влетает в грязный вокзал Рома-Термини.

Всю дорогу я думала о том, что еду на похороны моей мечты, я готовилась к этим похоронам, я тысячу раз представляла себе эту встречу. Но все-таки, когда я вижу его фигуру на платформе, сердце мое замирает. Не спрятаться ли мне в купе, проехать до Неаполя и написать оттуда? А мое слово?

Нет, я хочу еще раз, в последний раз, взглянуть на него, услышать его голос, ведь через полчаса все будет кончено – мы расстанемся навеки.

Я решительно соскакиваю на платформу.

Он заметил меня, бросается ко мне, хватает мои руки и целует, целует…

Ну, еще усилие и – похороны закончены.

Я перевожу дух и говорю спокойным, официальным тоном:

– Как это мило, что вы встретили меня! Докончите же вашу любезность. Вот квитанция, прикажите факино[28] получить мой багаж.

Он сразу выпускает мою руку. Он, верно, смотрит на меня, но я роюсь в сумочке и продолжаю, смеясь:

– Однако Рим встречает меня нелюбезно. У нас в Петербурге погода лучше… Я привезла вам, конечно, массу поклонов от наших. Женя даже хотела послать вам банку ежевичного варенья, но, простите, я испугалась подобного багажа.

Моя глупая болтовня, мой смех – это похоронный звон… Факино – факельщик. Пыхтящий автомобиль – погребальная колесница, вонь площади Термов – фимиам. Как прозаично хороню я тебя, моя любовь! Слез нет – я наплачусь в номере отеля: небо, серое небо, плачет за меня. Молчать мне тяжело, и я самым любезным образом болтаю без остановки: о музыкальных успехах Жени, о последних политических новостях…

Он иногда поднимает на меня глаза и потом опять молча смотрит в окно. Лицо его бледно, губы сжаты, брови нахмурены, но как прекрасно, как удивительно прекрасно это лицо с этим выражением сдержанной скорби.

Сердце мое рвется, ноет, голова кружится. Как я неосторожно понадеялась на свои силы! Что я делаю! А Илья, Женя… семья… долг… рассудок… воля?..

Э! Пусть все летит к черту! Пусть все пропадет!

Я кладу дрожащую руку на его плечо, наклоняюсь к нему и шепчу, глядя безумными глазами на его губы:

– Разве меня не хотят поцеловать?

Из груди его вырывается не то стон, не то крик. Он схватывает меня, и поцелуи сыплются градом на мое лицо, на руки, на платье.

– О, как ты меня испугала, злая! Милая, милая!

Автомобиль останавливается, чтобы пропустить трамвай. Я смеюсь нервным смехом и отстраняюсь.

– Тише, тише, нас видят в окно.

Мне приходится уговаривать его, как ребенка, отпустить меня в отель, куда послана телеграмма, где меня ждут.

– Зачем? Мы поедем ко мне, у меня все готово для тебя.

– Невозможно, – уговариваю я его, счастливая, что могу прижаться к его плечу, могу целовать его щеку, его глаза и наслаждаться этим прикосновением… Но я больше владею собой.

– Разве «там» не все кончено? – спрашивает он, слегка отстраняясь.

– Милый, это потом, потом! У меня впереди два месяца! – говорю я, гладя его волосы. Я так давно мечтала погладить их.

Он смотрит на меня с упреком.

– Знаешь ли ты, что я ехала сюда в полной уверенности, что скажу «нет»! Я так была уверена!

– Злая!..

– А когда я увидела твои глаза, твои ресницы, вот это местечко между щекой и шеей, я все забыла… Я люблю, люблю тебя!

Он смотрит на меня совсем безумными глазами. Я закрываю ему их рукой и говорю:

– Мы сейчас подъедем к отелю. Возьми себя в руки. Через час я буду там, где ты хочешь.

– Отодвинься от меня… Там, за углом, я буду ждать, ровно через час… Не томи меня. Нам надо так много сказать, спросить… Смешно думать – мы так мало знаем друг друга. Я отпущу слуг… Мы будем одни…

– Ради бога, милый!.. Мы подъезжаем.

Ах какая копунья эта Беатриче! Как долго она мне приготовляет ванну. Уже прошло сорок минут со всей этой возней. Скорей… Я не успею как следует одеться! Я не могу заставлять его ждать и в то же время хочу быть красивой!..

Думаю ли я о чем-нибудь? Нет, все ушло куда-то далеко, это все потом, потом… Потом я буду терзаться совестью, плакать, мучиться, может быть, раскаиваться, но теперь скорей, скорей! Он меня ждет…

Он меня ждет. Лицо его бледно. Он берет меня под руку, и мы идем молча.

Вдруг он останавливается.

– Не могу идти. Я позову веттуру[29], – говорит он, тяжело переводя дух.

– Это далеко?

– Нет, несколько шагов, но…

– Это ребячество, – смеюсь я. Мы опять идем молча.

У калитки он вынимает ключ, но руки его дрожат, он не может попасть в замок. Я беру ключ и открываю калитку. Он ведет меня через красивую мраморную террасу в большую строгую гостиную.

– Ты у меня, Тата, и моя, – говорит он. – Снимай пальто и шляпу, будь хозяйкой. Приказывай мне.

Он открывает дверь в спальню – большую, светлую.

Я вижу массу роз в вазах, на широкой кровати, на туалете и просто рассыпанных по полу.

Его руки дрожат, когда он мне помогает снять шляпу и пальто.

Я стою у большого венецианского зеркала, поправляю волосы и пьянею от запаха роз, от тепла камина, от этого прекрасного лица, отражающегося в зеркале за моим плечом.

Я смотрю на него, протягиваю ему руки и губы. Мгновение… Он схватывает меня, рвет на мне платье и шепчет, задыхаясь:

– Прости, прости… Я дикарь… Я грубое животное… Но я не могу, не могу, я так долго ждал тебя!

Вечер. Почти ночь.

В гостиницу отправлен посыльный с запиской. Я велела переслать мои вещи в мою мастерскую, где живет пока Вербер, и сказать, что буду там послезавтра.

Эту ночь и завтрашний день он требует себе. Я согласилась на все, но этот разговор меня отрезвляет. Я напоминаю ему, что мы не ели с двух часов дня.

Он достает мне из шкафа какое-то фантастическое одеяние из мягкого шелка и кружев, сам завязывает широкую ленту пояса.

– Я сам, сам одену тебя, Тата, я так мечтал об этом.

Как он умеет красиво любить!

Этот холодный ужин в маленькой столовой в стиле Людовика XIII – просто поэма. Не то это страстные ласки, не то детская игра.

Его смех так заразителен, его поцелуи опьяняют больше, чем шампанское. Мы едим с одной тарелки, пьем из одного бокала, в который он, смеясь, сыплет лепестки осыпавшейся на мою грудь розы.

Что сделалось со мной, не знаю, но это уже не любовь, не страсть – это безумие!

Мы измучены, мы едва двигаемся, а между тем жадными глазами смотрим друг на друга.

Он полулежит на полу на белой медвежьей шкуре, облокотившись на мои колени. Он смотрит на меня своими бездонными глазами и несвязно говорит о своей любви.

Я гляжу в эти глаза, наклонившись к нему, и жадно слушаю его голос. Я вижу его полуобнаженное тело в мягких складках белого арабского бурнуса, накинутого на плечо… Я чувствую, я знаю, что еще минута – и мы оба сойдем с ума. Я боюсь за свой рассудок и говорю, как в бреду:

– Замолчи, замолчи! К нам идет безумие! Слышишь его шаги? Мне страшно!

Полдень. Луч солнца тонкий, как золотая нить, падает через кружевную занавесь между тяжелых шелковых портьер. Он скользит по белой спинке низкой кровати, переламывается, тянется и падает на его голову. Он спит, а я смотрю на него.

Лицо его серьезное, даже какое-то скорбное, но как оно красиво – не классической красотой, а чем-то иным. Странно, Старк нисколько не похож на Байрона, но его лицо в эту минуту напоминает мне портрет поэта.

Мой взгляд окидывает всю его фигуру: одну руку он положил под щеку, другая откинута, формы красивых, стройных ног ясно видны под тонким одеялом. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать это безукоризненной формы горло, но останавливаюсь.

Художница берет верх над любовницей. Я уже ищу, чем и на чем зарисовать эту позу и это лицо.

Тихонько сползаю с постели. Я вспомнила, что вчера, когда мы шли ужинать, он показал у большого итальянского окна уютный уголок, отделенный цветущими растениями от его кабинета.

– Это маленькая мастерская, если Тата захочет рисовать, – сказал он.

Его рука обвивала мою талию, я чувствовала его дыхание на своем плече и не обратила внимания на этот уголок.

Теперь я о нем вспомнила и бегу туда.

Милый, как меня трогает это внимание, эта заботливость. Тут все, что надо: акварель, пастель, даже сверток холста и мольберт.

Хватаю цветные карандаши и тихонько возвращаюсь.

Слишком темно, и я откидываю уголок портьеры. Торжествующее итальянское солнце! Я забыла, что оно не любит шутить, оно врывается властно.

Старк быстро открывает глаза… Руки его ищут меня. Он хочет вскочить с постели…

Мой Дионис найден!

– Ради бога, не двигайся! Останься так! – кричу я в восторге.

Он делает одну из своих красивых гримасок и замирает, лукаво глядя на меня. Он знает, что красив и что я им любуюсь.

Когда я возвращаюсь в мою мастерскую или иду куда-нибудь, я могу думать. И я думаю: что, собственно, в нем так сводит меня с ума? Теперь я уверена, что это именно какая-то женственность. Женственность движений, это грациозное кокетство, эта небрежная томная лень, и рядом с этим детская живость и веселость.

Как художница я в восторге от его тела. Это нежное и сильное тело с тонким станом, безукоризненными руками и ногами, оно тоже немного женственно, но это именно то, что мне надо для моего Диониса.

Вся любовь его, страстная и нежная, – красивая любовь. За эту неделю он наполняет мою жизнь такими грациозными и тонкими мелочами, будто читает мои мысли.

Вчера мы стояли на Монте-Джианиколо. Я смотрела на огоньки Рима у моих ног, на звезды над моей головой, и странное чувство охватило меня. Я любила весь мир, всех людей! В эту минуту хотелось пожертвовать жизнью, чтобы сделать всех счастливыми, – мне казалось это долгом. Хоть этой ничтожной жертвой заплатить за мое огромное счастье!

Старк снимает шляпу. От его движения я опоминаюсь, смотрю на его склоненную голову и спрашиваю:

– Тебе жарко?

– Нет, я сделал это перед твоими чувствами, Тата.

На площадке у дуба Тассо темно, моя шляпа бросает густую тень на мое лицо, я не сделала ни одного движения…

А ты догадался, милый.

Хотела сегодня присесть за работу и только расположилась, как пришел Старк и утащил меня гулять, а потом к себе.

Я читала себе нотацию: у меня ничего не сделано, Люция Песка уедет скоро на гастроли куда-то в Англию, я переплачиваю деньги натурщикам, но он приходит с упреком:

– Я жду тебя уже целый час, Тата.

– Посиди, милый, здесь со мной, мне необходимо поработать.

Он садится. Мы болтаем, но я вижу его глаза, слышу его голос, страсть начинает охватывать меня, я бросаю кисть и говорю:

– Пойдем гулять.

Мы уезжаем за город и там, прижавшись друг к другу, медленно ходим между кустами осенних цветов, полные страсти, и говорим друг другу слова, от которых кружится голова, темнеет в глазах.

Нужно написать домой толковое письмо. Я здесь уже три недели, а отделываюсь открытками, пишу, что страшно занята, что подробности письмом. С моей стороны отвратительно, скверно не написать всей правды Илье. Надо все сказать. Но не могу, не могу… Лучше я скажу все лично, когда вернусь, ему будет легче. Не могу я теперь об этом думать.

Сегодня выговорила себе день и упросила Старка не приходить.

– Целый день без тебя?! – капризно-детским тоном удивляется он. – Я ведь не мешаю тебе, я сижу смирно.

– Радость моя, когда ты тут, я не могу ничего делать, ни о чем думать, кроме тебя. Разве ты смог бы подсчитывать твои доски, когда я сидела бы около тебя?

– Конечно, нет.

– Ну так дай мне подготовить самое необходимое. Завтра я весь день с тобой.

– Хорошо. Я начинаю ненавидеть твое искусство. Делать нечего, это слишком сильный соперник. А я напишу все письма, совсем запустил дела.

– Вот и отлично.

– Но завтра, Тата, я приду раньше. Да? – Он вынимает из петлички бледно-лиловую хризантему, втыкает мне ее в волосы, целует в щеку и идет к двери. У дверей останавливается и задумчиво спрашивает: – Ho вечером ты не будешь писать?

– Да. Но мне хочется лечь сегодня пораньше, чтобы хорошенько выспаться, мне нужно завтра встать в восемь часов.

– Мы ляжем рано, и ты выспишься.

– Нет, нет! Пожалуйста, – говорю я поспешно, – оставь меня сегодня одну.

– Тата, я грубое существо, я животное, я знаю это, прости, но сегодня – ты увидишь – я буду тихий-тихий. Я поцелую тебя только сюда… – он дотрагивается до моего лба, – вот увидишь.

Я смотрю на него. Что он только делает со мной!

А Люция Песка? А два натурщика с торсами Геркулеса и глупыми мордами, которые в эту минуту дуются в карты у меня на кухне? А Ферели, который ждет меня в своей мастерской завтра в девять часов утра?.. А необходимые визиты?.. А… А он смотрит на меня!.. Хорошо, я приду вечером! Только как я завтра рано встану?

Лунная ночь. Мы идем по Tia Appia. Автомобиль мы оставили у церкви. Идем молча под руку, тесно прижавшись.

– Знаешь, – говорю я, – вот бы был сюжет для картины: эта дорога, освещенная луной, и на ней человек в современной одежде, пешеход или всадник… Нет, автомобиль, лучше автомобиль с двумя фонарями, а вокруг освещенные луной, бледные, прозрачные призраки римских сенаторов, патрициев, воинов. Сама Метелла выглядывает, изумленная, из своей башни.

Он молчит. Я чувствую, что он чем-то недоволен и отстраняется от меня.

– Ну, говори, что с тобой!

– Пустяки.

– Я хочу знать. Скажи!

– Я ревную тебя! – говорит он страстно. – Я ревную тебя к твоему проклятому искусству. Ты из-за него постоянно забываешь обо мне, оно тебе дороже, оно постоянно отнимает тебя у меня! – прибавляет он капризно.

Вот как! А я все думаю, что он отнимает меня у искусства.

Сегодня я работаю! Работаю запоем!

Старку нельзя было отвертеться от семейства его приятеля, которого он вчера встретил случайно. Я его едва уговорила провести день с ними. Он взял с меня чуть не клятву, что к десяти часам я приду.

До сумерек буду писать, потом зажгу электричество и докончу бюст Скарлатти, он, по словам моего руководителя, очень удачен. Это мой подарок милому маэстро к его юбилею.

Работаю с наслаждением, почти не отрываюсь, с раннего утра. Едва меняюсь короткими фразами с Вербером.

Вербер сварил мне кофе, приготовляет бутерброды и говорит укоризненно:

– Вы, мамаша, совсем забросили и работу, да и меня, грешного. Бывало, часа не пройдет, как вы меня ругмя ругаете, а вот уже три дня прошло, вы мне ни одного «дурака» не сказали.

– Милый Василий Казимирович, мне не до вас.

– Знаю, мамаша, знаю, вижу и не сокрушаюсь.

– Да и не сокрушайтесь.

– Не сокрушаюсь, это ненадолго.

Я оставляю кисть и с удивлением смотрю на него. Он стоит передо мной, тощий, длинный, с руками, заложенными в карманы обтрепанных светлых брюк, в невозможно засаленной жакетке, подняв кверху остренький нос. Все лицо его в мелких морщинках, с жиденькой, рыжеватой бородкой весело улыбается.

– Почему вы это заключаете?

– Так, уж я знаю: ненадолго. Это только формы да колорит вас очумили. Это ненадолго!

– Дурак вы, Васенька.

– Ну, слава богу, и выругались, и Васенькой называете. А то от вашего Василия Казимировича я в меланхолию впал. Забросили вы меня!

Я окидываю его взглядом и вижу, что и впрямь забросила моего названого сына: от костюма, который я ему купила в прошлом году, осталась одна жакетка, брюки – неизвестного происхождения и очень коротки ему. Да и вид у него ужасно отощалый.

Меня упрекает совесть. Теперь я почти все время провожу у Старка, а в прежние мои приезды в Рим Васенька обедал и завтракал у меня, работал свои картинки у меня в мастерской. Я его одевала прилично, покупала ему белье. Он ко мне привязан, как собака, а у меня к нему материнское чувство, несмотря на то что он лет на пятнадцать старше меня.

Да, Васенька мне необходим как советчик. Это такое тонкое артистическое чутье, такое понимание искусства, такая громадная эрудиция по стилю, по эпохам! А как он может разработать сюжет, дать позы, детали. Талант! Сам же Васенька пишет только скверные акварельки для эстампных магазинов. Эти акварели охотно раскупаются иностранцами, и у Васеньки есть скудный заработок.

Картинки всегда изображают одно и то же: вид Рима на закате, колонки форума с облокотившейся на их цоколь итальянкой в красной юбке и Колизей при лунном свете. Васенька уверял меня с отчаянием, что он никогда не мог написать ничего порядочного.

– Не могу, мамаша. Вы видите, я учился, старался, знаю, как написать, всякую ошибку вижу, а у самого ну ничегошеньки не выходит.

Васенька – один из тех русских художников, которые как-то застревают в Риме. В молодости надежды и любовь к какой-то натурщице, а потом безалаберность и привычка. Я было думала увезти его в Россию, но сообразила, что он там умрет с голоду. Васенька никогда не примет денежной помощи. Деньгами его обидишь, но натурой он принимает: позволяет себя кормить и одевать. Раз даже, когда ветер сдул в Тибр его шляпу, он явился ко мне и объявил:

– Мамаша, я доставлю вам удовольствие: купите мне какую-нибудь покрышку.

Но помощь натурой он принимает только от тех, кого любит. А таких мало. От безразличного для него человека он ничего не примет, а ему, кажется, безразличны все, за очень малым исключением. Тем более не примет он помощи от ненавистного ему человека, а ненавидит он так же сильно, как и любит. Его любовь и его ненависть совершенно беспричинны.

Иногда мне приходилось его действительно ругательски ругать за невежливость и даже придирчивость к людям, которые встречались с ним у меня в мастерской. Из-за него мне пришлось разойтись с одной хорошей знакомой, почти приятельницей. В другой раз он наговорил дерзостей одному петербургскому генералу, навестившему меня в Риме. Я еще не удивилась, когда Васенька придрался к генералу: тот был важен, напускал на себя вид знатока, но моя знакомая была милая, приветливая женщина, без всяких претензий.

– Что вам в ней не понравилось, Васенька?

– Просто не понравилась!

– Ведь это еще не резон говорить человеку неприятные вещи.

– А зачем у нее везде бантики на платье?

– Да вам эти бантики мешали, что ли?

– Ну да. Мешали. Вот и все.

– Ведь вы, чучело гороховое, так всех моих знакомых от меня выживете.

– А разве это худо?

– Для меня очень неприятно.

– Да ведь они шляются и мешают вам.

– Это уж мое дело. И я вас убедительно прошу никого не трогать, Василий Казимирович.

Он сосредоточенно принялся за работу, ворча:

– Насадила везде бантов… и разговаривает! Подумаешь! Будто настоящий человек!

Меня разбирали смех и злость.

Мамашей он стал называть меня года три назад, когда я его после тяжкой болезни взяла к себе из больницы. Он был так слаб, что пришлось его кормить с ложечки, как ребенка.

Мать его была русская, отец поляк, но он уверяет, что предки его были немцы, и он своей безалаберностью мстит им, так как ненавидит немцев.

– Мои бюргеры в гробах переворачиваются, изводятся, что у них такой потомок. Жаль, я вот пить не могу, а то бы я им назло еще пьяницей сделался!

Сегодня у нас вышла очень неприятная сцена.

Мы возвращались с прогулки. Навстречу нам попалась пара: красивая рыжая девушка в яркой косынке, с корзиной на руке и с ней красавец-берсальер. Эта пара была удивительно эффектна. Девушка с пылающими щеками, слегка согнувшись и уперев в бок свою корзину, слушала, улыбаясь и опустив глаза, что говорил ей ее живописный кавалер. Он покручивал усы и слегка наклонялся к ней.

Это быль банальный жанр, но оба так цвели здоровьем, весельем и молодостью, что я совсем загляделась на них и, обернувшись, провожала их глазами.

Вдруг Старк дергает меня за руку и сквозь зубы говорит:

– Не смей так смотреть!

Я открываю рот от изумления:

– Да что с тобой?

– Ничего, я только не хочу, чтобы ты так смотрела.

– Значит, я не могу посмотреть на понравившееся мне лицо?

Он молчит. Я хочу рассердиться, но на лице его столько боли, что мне делается его жаль.

– Странный ты человек. Что это такое? Мимо меня проходит красивая женщина и…

– Ты не на нее смотрела…

– И на нее, и на него.

– Нет, – упрямится он.

– Что – нет?

– Ты на него взглянула не так, как ты смотришь на всех.

– Это уж из рук вон! – вспыхиваю я. – Только подумай, что ты говоришь, тебе самому станет стыдно.

Он молчит.

Я решительно поворачиваю домой.

– Тата, пожалуйста, не сердись, но я давно этим мучаюсь.

– Чем? – удивляюсь я.

– Тем, как ты иногда смотришь на мужчин.

– Я?!

– Тата, помнишь, когда там, в С., я бросился к тебе, мы еще шли по тропинке, и сказал, что я тебя люблю?

– Конечно, помню.

– Я тогда обезумел от твоего взгляда, а этим взглядом ты иногда смотришь на мужчин. Твой взгляд говорит: иди ко мне, я хочу тебя.

– Ты с ума сошел! Я ухожу!

– Нет, нет, Тата. Не сердись, это ты делаешь бессознательно, но под этим взглядом мужчина поворачивается и идет за нами… Он забывает все, забывает, что ты не одна, что ты…

– Слушай, тебе надо лечиться! И я сейчас смотрела подобным взглядом на этого солдата?

Я решительно вхожу в подъезд, поднимаюсь на лестницу. Во мне кипит злость. Я швыряю шляпу, жакет и сажусь к мольберту.

Минута, и он бросается к моим ногам.

– Тата, Тата, прости. Я так измучился ревностью! Пойми же, я так люблю тебя!

Он прижимается головой к моим коленям. Я с ним совершенно потеряла всякую волю. Мне бы прогнать его, обидеться, а я глажу его волосы.

– Ты простила? – говорит он радостно, охватывая меня руками.

– Нет, и не прощу, – отвечаю я, улыбаясь. – Если бы ты дал себе труд подумать, что ты наговорил. По-твоему, выходит, что я готова броситься в объятия первого встречного, с первого взгляда!

– Да ведь ты сама мне сказала, что там, в вагоне, почувствовала ко мне страсть, а ведь я тогда был для тебя первый встречный. Ведь ты меня не знала.

Я молчу. Мне горько – ведь это неправда! Я нашла в нем воплощение типа, нравящегося мне, я нашла свой идеал красоты. Я это говорю ему. Он грустно качает головой:

– Да, Тата, но это только страсть, она проходит. Я уже чувствую, что твоя страсть слабеет. А я отдал тебе все мое сердце, всю мою жизнь. Ты для меня не только женщина, а все в жизни. Тата! Я сойду с ума, если потеряю тебя! Я хочу, чтобы ты любила немного и человека во мне. Тата, жизнь моя, полюби меня, хоть немного полюби. Я не могу жить без этой любви!

Он поднимает голову, ресницы его мокры, эти длинные, загнутые кверху ресницы, я их целую – они так красивы.

Мы еще сидим в той же позе. Стемнело, и не стоит начинать работать. Входит Васенька. Старк медленно поднимается с колен.

– Не беспокойтесь, прекрасный Дионисий, – говорит Васенька, пожимая ему руку. – Погода отвратительная, и, если мамаша позволит, я затоплю камин и сварю вам пуншу.

Мы принимаем его предложение с удовольствием: чувствуем, что озябли.

Лицо у Васеньки очень веселое, он потирает руки.

– Чего вы радуетесь, Вербер? – спрашивает Старк.

– Пока вас не было, я тут днем поразвлекся.

– Чем же?

– А вот расскажу, когда пунш сварю, – обнадеживает Васенька, растапливая камин.

Я уютно усаживаюсь на тахте между множеством подушек и подушечек. Старк полулежит рядом, прислонившись к моему плечу.

Васенька разлил нам пунш и усаживается со стаканом в руках на низком пуфе у камина.

– Хорошо так посидеть с добрыми друзьями у камина. Тепло, уютно, посторонние элементы не лезут… Ваше здоровье, мамаша!

– Ваше, сынок. Были ли вы паинькой в мое отсутствие?

– Ну это на чей взгляд! Я вам говорю, что я развлекался.

– Чем?

– А вы, мамаша, ругаться не будете? – спрашивает Васенька, охватывая руками свои острые колени и собирая лицо в мелкие морщинки.

– Он опять что-нибудь натворил! – говорю я с беспокойством.

– Если вы уже заранее взволновались, то я ничего не скажу.

– Вы должны рассказать, Васенька! Вы что-нибудь наделали ужасное?

– Ничего особенного: столкновение с посторонними элементами.

– Да будете вы говорить или нет?!

– Прекрасный Дионисий, попридержите мамашу и присмотрите, чтобы она в меня не запустила подушкой!

Я порываюсь вскочить, но Старк со смехом удерживает меня. Его смех всегда как-то отдается во всех моих нервах – его веселье ужасно заразительно, – и я, упав грудью на его колени, хохочу сама и говорю:

– Васенька, я не трону вас. Сознавайтесь, что вы натворили.

– Ничего особенного, побеседовал по душам с соотечественником.

– С каким соотечественником?

– Почему я знаю. Высокий такой, в сюртуке, морда глупая и в галстуке булавка: подковка с бирюзой! Как увидал эту подковку, сразу понял, что дурак!

– Сами вы дурак!

– Э, мамаша, нет! Если уж пускаться в элегантность, так имей вкус. Спросите вон Дионисия, наденет он такую подковку?

Я начинаю злиться, Старк хохочет.

– А надел бы, – хладнокровно продолжает Васенька, – вы бы тут же к нему всякую любовь потеряли.

– Вам говорят, к делу!

– Увидел я эту подковку, скосил на нее глаза и молчу. Он мне по-французски: «С кем имею честь?» А я ему по-итальянски: «Не говорю по-французски». Он мне по-французски: «Мне нужно видеть госпожу Кузнецову». А я ему по-итальянски: «Она ушла гулять». Он мне по-французски: «Я вас не понимаю», а я ему: «А я вас не понимаю». И все это, мамаша, удивительно вежливо. Я бы его вежливо и спровадил, да он сам невежа. Смотрел, смотрел на меня, да и бормочет по-русски: «Экий дурак!» – «От дурака и слышу!» – отвечаю я ему тоже по-русски и принимаюсь свое дело делать. «Милостивый государь, – говорит он мне, – вот моя карточка». – «Дуэль, – говорю, – хорошо, только я еще не заказал свою с герцогской короной». Он сейчас и смутился. «Нет, – говорит, – это я даю вам карточку для передачи Татьяне Александровне». – «Ну так отдайте, – говорю, – прислуге, а сами проваливайте с богом!» Тут он и запетушился: «Кто вы, – говорит, – милостивый государь?» А я говорю: «Сожитель Татьяны Александровны!» Если бы вы видели его рожу!

– Вербер! Да как вы смели?!

– Не горячитесь, Дионисий. Вот я вижу, и у вас испорченное воображение!

– Что?

– Да вы слушайте дальше. Он это обалдел и бормочет: «Этого не может быть!» – «Как не может быть? – обижаюсь я, – когда я живу у Татьяны Александровны! Ем, пью, работаю, даже ночую иной раз у нее на кухне!» – «Ах, – говорит он, – а я…» Я начинаю в него пристально вглядываться, встаю со стула и ору: «Да вы, кажется, милостивый государь, поняли слово „сожитель“ в грязном смысле! И смели подумать это про Татьяну Александровну! Вы решились оскорбить ее таким гнусным подозрением! Уйдите, уйдите, милостивый государь, у вас испорченное воображение!» Тут он стал пятиться к дверям и ушел. Трус паршивый!

– Он принял вас за сумасшедшего, – помирает Старк со смеху.

Но я недовольна. Что это, в самом деле, за глупые шутки!

– Давайте мне хоть карточку, – говорю я сердито. Васенька роется на столе и подает мне: «Виктор Петрович Сидоренко». Вот уж некстати.

Сидоренко опять приходил сегодня, не застал и оставил записку, в которой спрашивает, когда я буду дома.

– Надо принять его, делать нечего, – вздыхаю я.

Я сижу на постели и ем виноград. Старк облокотился рядом со мной на подушку и держит тарелку с фруктами.

– Конечно, прими, – говорит он.

– Как это ты не ревнуешь – удивительно!

Я наклоняюсь и кладу ему в рот виноградинку. Он задумчиво качает головой, держа ягоду в своих белых, крупных зубах. Эти белые зубы между яркими губами так красивы, что я наклоняюсь и беру из них ртом виноградину.

– Милая, – шепчет он, прижимаясь ко мне. – К нему я не ревную, нет, совсем не ревную. Я вовсе не глупый ревнивец, я не ревную без разбора… Ты сама понимаешь это, Тата. Я иногда тебя ревную к себе самому!

– Это что-то уж совсем непонятное!

– Как тебе объяснить… Я иногда…

Слова его прерываются стуком в дверь. Деловая телеграмма. Он соскакивает с кровати, берет мою красную шаль и обвертывает ею себя. Он уж так создан: платок драпируется на нем удивительно красиво. Мне он сразу напоминает кого-то, но кого?

Я слежу за ним, пока он берет телеграмму, пробует прочесть ее при свете голубого фонарика, освещающего комнату. Но свет слаб. Он включает лампу, читает телеграмму, и, придерживая платок на бедре одной рукой, поднимает другую, чтобы выключить электричество.

– Стой, – кричу я, – не шевелись минутку!

– Что такое, Тата?

– Стой, стой! Давно ты убежал из музея академии во Флоренции?

– Ничего не понимаю!

– Или ты жил раньше, в пятнадцатом веке, и позировал Сандро Боттичелли? Помнишь фигуру юноши на его картине «Весна»? Меркурия, рвущего апельсины? Как ты красив в этой позе, поди поцелуй меня скорей!

Он выключает свет и грустно говорит:

– Нет, Тата, я не хочу, чтобы ты целовала меня только потому, что я похож на какого-то натурщика Боттичелли.

– Фу, какой ты капризный сегодня! Что с тобой?

– Слушай, радость моя, а что, если бы я стал вдруг хромым, горбатым, безобразно похудел или потолстел? Ты разлюбила бы меня? Ты сейчас не поняла, как я ревную тебя к самому себе! Вот в такие минуты я готов обезобразить себя. Я знаю, ты любишь не меня, а мою наружность. Мне больно, мне тяжело, Тата, что ты за моим телом не видишь моей души! Как тяжело, как мне ужасно тяжело!

И мне не легче! Это третья сцена за сегодняшний день.

Дожидаюсь Сидоренко. Посадила Васеньку у себя на диване, чтобы свидание не происходило наедине. Сама я читаю письма.

Илья благодарит меня за милое, подробное письмо. Что оно подробное, это правда – точный отчет моих работ, описание натурщиков, юбилей Скарлатти, но что оно милое…

В нем не было ни прежних ласковых слов, ни маленьких нежностей. Конечно, оно начинается словом «дорогой» и кончается «целую», но в нем ничего не было того, чем были полны мои прежние письма. Илья нашел его милым. Значит, ему не надо того, что я писала прежде?

Да любит ли меня Илья? Не напрасно ли, когда прихожу в себя от моего угара, я так мучаюсь совестью? Может быть, потерять меня – для него вовсе не особенное горе? К нему приедет Катя и мать, вокруг будет любимая семья, я ему, может быть, и не нужна совсем? Отчего же это не радует меня, отчего эта мысль так для меня мучительна? Ведь это лучше, в тысячу раз лучше. Разве я хочу горя Илье? Нет! Нет! Пусть лучше он меня не любит. Вот приписочка Жени: «Милая, дорогая Таточка, я чувствую, что у вас что-то не ладится в работе или вы так увлеклись своей картиной, что забыли весь мир. Но когда вам есть время, вы все же подумайте о вашей сестренке Жене, которая вас любит крепко-крепко».

Дорогая моя деточка! Как мне тяжело! Как ты перенесешь горе, которое я готовлю твоим близким? Твоя вера в людей будет разбита, я отниму у тебя веселье и жизнерадостность, если не навсегда, то надолго. Ох, как мне больно. Хоть бы Старк пришел. Он для меня словно вино: опьянею и все забуду.

– Ну чего вы грустите, бросьте! – говорит Вербер.

– Тяжело на душе, голубчик!

– Это пустяки. Это от письма, а вы не обращайте внимания.

– Ох! Васенька!

– Да, конечно. Я ведь понимаю, влопались вы в Дионисия, а теперь вас мучит совесть перед колонной Траяна.

– Бросьте глупости.

– Не глупости, я дело говорю. Ну чего вы? Вернетесь и все забудете.

– Да неужели вы воображаете, что я могу вернуться туда? Домой?

– А отчего вам не вернуться? Откусит вам ваш Дионисий нос, что ли? Какая уехали, такая и приедете!

– Вы с ума сошли!

– Ой, мамаша, не портите себе жизни! Дионисия вам на полгода не хватит. Потом казниться будете.

– Ну, и буду, и буду, а бесчестно не поступлю.

– Конечно, оно некрасиво. Что говорить, поиграть да и за щеку… А все-таки…

– Молчите, Васенька, и без вас тошно.

Мы молчим несколько минут.

– Мамаша, пустите меня пошляться.

– Сидите.

– Ну так дайте что-нибудь делать. Так одурь берет. Дайте хоть я вам кисти вымою.

Васенька идет мыть кисти, а я сижу и ничего не делаю, только сама себя «ковыряю», как говорит Илья.

До прихода Сидоренко целый час, а у меня все из рук валится.

Бедный Эдди, на этот раз не ты мне мешаешь.

Звонок. Это Сидоренко.

– Ведите себя прилично, – умоляю я Васеньку.

– А вот увидите, я буду изящен a la Дионисий. Сидоренко входит быстрыми шагами, на лице его такая радость, что мне делается ужасно стыдно.

Он целует несколько раз мою руку, несвязно рассказывает, что он делал в С., как скучал без Жени и без меня… Вдруг он видит Васеньку и останавливается. Я поспешно говорю:

– Позвольте вас познакомить: Василий Казимирович Вербер, мой лучший друг, который очень извиняется за свою шутку. Василий Казимирович ужасно любит шутки и мистификации, это его страсть. Садитесь, голубчик Виктор Петрович, и рассказывайте, как вы попали в Рим?

Я стараюсь говорить как можно любезнее, взглядываю на Васеньку и упрекаю себя, что не пустила его пошляться. Я уже чувствую, что в его глазах загорается известный мне огонек беспричинной ненависти.

– Я приехал в Рим, – говорит Сидоренко, – по очень важному для меня делу.

– Но я надеюсь, что ваше дело не помешает вам навестить меня вечерком, например завтра: у меня соберется кое-кто из русской колонии, художники… Надеюсь, вы не будете скучать.

Он пристально смотрит на меня, хочет что-то сказать, но, взглянув на Васеньку, не решается.

– Я страшно занята. Страшно разбросалась по обыкновению. Два портрета и картины. Ведь эта картина начата еще в прошлом году; я пишу с трех натурщиц и четырех натурщиков, главная фигура еще и не начата.

– Это ваши купальщицы, о которых вы говорили мне летом?

– Нет, это моя давно лелеемая мечта: «Гнев Диониса».

Я забываю обо всем и начинаю рассказывать.

– Дионис разгневался. И от этого гнева все кругом сразу опьянели, все потеряли голову, все перемешалось в хаос. Все скачут, прыгают, кричат, хохочут. Он отнял разум. Вся толпа людей опьянела сразу. В этой толпе самые спокойные, сохранившие разум – это пантеры, они смотрят с презрением на людей…

А над всем этим Дионис – женственный, но величественный и гневный, полуподнявшийся со своего золоченого ложа.

– Как я завидую вам, Татьяна Александровна! – говорит Сидоренко. – При таком увлечении искусством можно совсем забыть об окружающей жизни.

– Не всегда, – вздыхаю я.

Сидоренко насторожился. Я быстро переменяю разговор.

– Были ли вы у наших?

– Нет, я ехал югом через Волочиск, но написал Евгении Львовне, что еду сюда… Кстати, по дороге к вам я встретил Старка. Что он тут делает? Кажется, в Кампании насчет лесов слабо. Он был у вас?

– Он бывает. Если вы придете ко мне завтра, то его увидите.

– Мне бы хотелось лучше поболтать с вами, по-прежнему, как бывало в С. Эх, славное было время! – встряхивает он кудрями. – А вы скоро в Питер?

– Не знаю. Как кончу картину, поеду ненадолго, а потом опять вернусь, – говорю я грустно.

– Вы опять вернетесь! – восклицает он радостно.

– Да, весной, – поправляюсь я, – только за картиной.

Он смотрит на меня испытующе.

Я делаю вид, что не замечаю его взгляда, звоню и велю подавать завтрак.

Сидоренко не идет статское платье, он привык носить форму. В кителе и высоких сапогах, а особенно в русской рубашке он даже красив со своим румяным лицом и вьющимися волосами, но сюртук сидит на нем скверно, галстук ужасно безвкусен, и я понимаю, что эстетические чувства Васеньки были оскорблены его видом.

Пока я завариваю кофе и расставляю тарелки с холодными закусками, Сидоренко обращается к Васеньке:

– Вы постоянный житель Рима?

– Да, – отвечает тот, бросая презрительный взгляд на Сидоренко. – Я уже пятнадцать лет здесь.

– Не скучаете по России?

– А что я там забыл?

– Все же родина. Я бы вдали от нее и года не прожил.

– А вы что делаете для этой родины? Служите да жалованье получаете? Что, вы кровью своей ее поливаете?

– Все мы мало делаем для родины, – улыбается Сидоренко, – но родину любишь бессознательно. Разве дитя, любя мать, жертвует ей чем-нибудь? Просто любит родное лицо. Я люблю Россию за ее ширь, простор…

– Ширь и простор! Так поезжайте в пампасы или Сахару.

– Ну за русскую песню, за русскую удаль, за ширину характера русского человека, за русскую женщину! Я люблю и проселочную дорогу, и ракиты у реки. Я волжанин, и для меня нет лучше музыки, чем бурлацкая песня!

– Вы где печатаете? – серьезно спрашивает Васенька.

– Что? – удивляется Сидоренко.

– Да стихи. Я как будто читал что-то ваше, кажется, «Не гулял с кистенем я в дремучем лесу!»

– Васенька! – шепчу я в ужасе. Но Васенька сорвался.

– Там еще рассказывается про боярскую дочь, как этот самый огородник ее целовал. «Целовал, миловал, песни волжские пел!» И знаете, вот теперь, встретившись с автором, я и хочу сказать: я все удивлялся, как это боярская дочь могла с ним целоваться-миловаться, от него, должно быть, потом воняло на целую версту!

– Идите вы вон, Васенька! – говорю я, возмущенная.

– Не пойду, – отвечает он хладнокровно. – Когда просился уйти, вы велели сидеть, а теперь, когда дождик пошел, го́ните.

Сидоренко выручает – он прыскает со смеху. Я невольно начинаю смеяться и прошу:

– Не разговаривайте вы с ним, Виктор Петрович! Он сегодня не в духе. Но поверьте, это один из самых милых людей, когда захочет.

Васенька встает, подходит ко мне и торжественно целует мою руку.

– Простите, мамаша, я теперь ни слова не скажу. И вы, господин поэт, не сердитесь: у меня это все немецкие предки…

Я сегодня все же отвоевала себе время: проработала от двенадцати до пяти. Теперь сижу в кабинете Старка, пью послеобеденный кофе и греюсь у камина. Вот уже два дня, как мне ужасно нездоровится, ничего не болит, но голова по временам кружится, и я чувствую себя ужасно усталой. Я закрываю глаза, вытягиваюсь на диване и гоню прочь все мысли.

– Ты хочешь спать, милая? – Старк тихо садится рядом со мной и берет мою руку.

– Нет! – И я притягиваю его к себе.

– Я хочу попросить тебя, Тата, принять от меня маленький подарок, – говорит он вкрадчиво.

– Нет, нет, пожалуйста, не надо. Довольно ты тратишь денег на глупости.

Он мне ничего не дарил, но у него есть каприз: приходя к нему, я не должна иметь на себе ни нитки, не купленной им. И безумных денег стоит это роскошное белье, обувь и фантастические одежды из мягкого шелка, газа, кружев. Цветы здесь дешевы, но ведь он ими засыпает комнаты.

– Это такая малость, Татуся, это стоит гроши, – он улыбается и целует мои пальцы.

– Все равно, не смей покупать!

– Да я уже купил! – И он вынимает из кармана плоскую пергаментную коробку.

Это тонкая золотая цепочка и на ней три круглых бледно-розовых коралла. Он накидывает ее мне на шею.

– Какая простая изящная безделушка, а все же не следовало, – целую я его.

– Мне бы хотелось, чтобы у тебя было что-нибудь от меня, чтобы ты носила это постоянно. Дай мне слово, что никогда не снимешь ее, Тата.

– Хорошо, милый!

– Нет, ты дай мне серьезно честное слово, что всегда будешь носить это, даже тогда… когда разлюбишь меня.

– Какие глупости!

– Пусть глупости, а ты все же дай слово, – просит он упрямо.

– Ну даю тебе слово.

– Видишь, я много думал об одной вещи и с этой мыслью я и купил эти кораллы.

– Какая же это мысль?

Он смотрит на меня серьезно, почти строго:

– Позволь мне, Тата, не рассказывать тебе этого пока. Это мечта, но это ужасно важно для меня.

Он смотрит на огонь в камине и говорит:

– Я, Тата, не имею религии. Никто никогда не говорил мне о Боге, а сам я никогда об этом не думал. Отец мой – англичанин, мать – русская караимка.

«Вот откуда у него эти грустные восточные глаза», – думаю я.

– Я вырос и воспитывался во Франции, так что в школе я тоже не слыхал ни о чем подобном. Мать не хотела, чтобы я был христианином, отец не хотел, чтобы я был евреем. Меня оставили без религии. Мне было шестнадцать лет, когда умерла моя мать, отец по настоянию своих сестер крестил меня по обряду англиканской церкви. И это был единственный раз, что я пришел в храм для совершения обряда. Ах да, я еще был один раз шафером на русской свадьбе, в Петербурге. Я позабыл молитвы, выученные мною наспех, для крещения. Я не знаю ни одной молитвы ни на одном языке. Но я молился недавно, Тата, я молился, держа тебя в объятиях, расточая тебе самые страстные ласки! Я молился и грозному Богу Израиля, и кроткому христианскому Богу!

И если не лгут все религии, моя молитва должна быть услышана!

Он стоял, выпрямившись, с гордо поднятой головой, и так красив был в эту минуту, что я не сводила с него глаз.

– О чем же ты молился, милый? – откликаюсь я после долгого молчания.

– Не спрашивай меня, Тата, – он провел рукой по лбу и опять опустился рядом со мной. – Мне как-то не хочется говорить, я словно боюсь даже говорить об этом.

– Как хочешь, милый…

Если писать его портрет, то непременно в профиль и с этим строгим и вместе нежным выражением лица.

– А вот мы вас поймали, синьора! – раздается громкий голос Скарлатти.

Я оборачиваюсь и вижу его, маленького, кругленького, всегда веселого, с длинными седыми волосами и острой бородкой.

– Мы были в вашей мастерской, и Вербер сказал, что синьора уехала на виллу Боргезе. Dio mio![30] Да зачем? Синьоре нужно что-то посмотреть в музее. Мы в музей – ее нет! А синьора сидит в саду и мечтает!

– Я была в музее, маэстро, а теперь отдыхаю. Ведь я пришла пешком. – Я смеюсь и отвечаю на поклон спутника Скарлатти.

Этот господин стоит с приподнятой шляпой. Какое интересное лицо! Голова почти лысая, но борода густая, красивая, падает на грудь. Она черна, хотя в остатках волос видна сильная седина. Лицо продолговатое, с правильными чертами, прямой нос и стальные, холодные глаза под черными прямыми бровями. Лицо бледное, щеки впалые, но это лицо мне нравится. Умное лицо. Он высок ростом, худощав, одет с той изысканной простотой, которую я так люблю в одежде мужчин.

– Вот ваш соотечественник, синьора, ваш ярый поклонник! Горит желанием представиться вам. Синьор Латчинов. Если синьор был вашим поклонником, то от работ в вашей мастерской он в экстазе! А что станется с poverino[31] теперь, когда он увидал, что красота синьоры равна ее таланту!

– Ах, маэстро, а я-то думала, что вы находите у меня немного таланта! – смеюсь я, а он грозит мне пальцем и восклицает с пафосом:

– О, она остроумна! Она умна так же, как талантлива и прекрасна!

Я не смущаюсь этими комплиментами: это не глупая лесть, это просто итальянская манера говорить любезности дамам.

Они садятся рядом со мной на каменной скамье. Мой старик трещит без умолку, а спутник его молчит, да и я молчу: где тут вставить хоть слово в этот поток речи.

– Маэстро, – говорю я, когда он вынимает платок и сморкается, – я ужасно хочу есть, я дома не завтракала.

– О, конечно, конечно! – вскакивает Скарлатти. – У синьора Александра тут коляска. Где вы хотите кушать? У Фаджиано?

– Нет, угостите меня взбитыми сливками и рюмкой марсалы здесь, на ферме.

На ферме довольно многолюдно. Скарлатти поминутно раскланивается во все стороны. Мы усаживаемся за столик.

Я ем с аппетитом. Утром я не могла дотронуться до завтрака и выпила только кофе без хлеба. Встала я с трудом и была так бледна, что Старк испугался и не хотел отпускать меня в мастерскую. А теперь все прошло, я смеюсь, болтаю и наблюдаю за новым знакомым. У него удивительно красивой формы руки в богатых кольцах. Я люблю драгоценные камни.

Маэстро окликает какой-то знакомый, и между ними начинается характерный итальянский разговор с маханьем руками, доходящий до крика.

– Я хотел обратиться к вам с просьбой продать мне одну из ваших картин, – говорит мне Латчинов.

– К сожалению, у меня здесь нет ничего, кроме этюдов.

– А в Петербурге?

– Есть кое-что, небольшое.

– У меня там порядочная картинная галерея и есть одно ваше произведение.

– Вот как? Что же?

– Небольшое длинное полотно: ряд бегущих детей.

– О, это такая слабая вещь, одна из первых.

– Я не говорю, что это шедевр. Но в ней много оригинальности и движения. Это узкая, длинная форма в виде фрески. Равные полосы голубого неба и зеленой травы. Эти стремящиеся фигурки. Очень удачно. Я тогда же предсказал вам будущее. Я не люблю художниц, но у вас совершенно не женская манера писать.

– Вы сами не занимаетесь живописью?

– Нет. Если хотите, моя специальность – музыка, но я люблю искусство вообще: им только и красна жизнь, да еще любовью, пожалуй. Конечно, для тех, кто еще молод.

– Одно иногда мешает другому, – улыбаюсь я.

– Да, если одно или другое стоит на первом плане, но когда они сливаются вместе, получается удивительная гармония. Я думаю, что лучшие произведения искусства диктуются именно любовью. Я не говорю любовью в узком смысле, нет, любовью вообще – к родине или к женщине, это все равно.

– Я не совсем согласна с вами. Можно любить искусство и само по себе.

– Вы совершенно правы, но, создавая что-нибудь, надо что-нибудь любить, иначе это будет сухая вещь. Обратите внимание: все гениальные произведения, историю которых мы знаем, написаны или влюбленными, или фанатиками религии и политики. Все это живое, а разные въезды, победы, заседания, великолепные по технике, они мертвы. Они только поражают кропотливостью работы и, как бы они ни были грандиозны, напоминают мне резные китайские игрушки.

– Но есть и исключения! – восклицаю я. – Например, «Въезд Карла V в Антверпен»!

– Но ведь картина эта не написана по заказу Карла V, а много столетий спустя художник вдохновился историческим сюжетом. Сплетники говорят, что все обнаженные фигуры женщин – портреты его увлечений.

– Но есть, например, гениальные портреты мужчин, писанные мужчиной.

Мой собеседник усмехнулся:

– Что же из этого?.. Может быть, художник был влюблен в мать или сестру данного лица, а может быть, этот человек был представителем политической или религиозной доктрины, которой служил художник, герой его родины. Вы не забудьте: я говорю не о более или менее талантливых произведениях, а о гениальных или приближающихся к гению.

– Позвольте, но есть прелестный жанр!

– Простите, что я вас перебью. Вы сказали – прелестный, этого достаточно. Это будет прелестно, но… Но и только.

Мне хочется возразить ему и вообще поговорить с ним, но тарелка жирных взбитых сливок и марсала на голодный желудок дают о себе знать. Меня мутит, висок начинает болеть – это мигрень.

Я встаю и, пожимая руку Латчинову, говорю:

– Мне нужно спешить, но ваша беседа меня так заинтересовала, что мне хочется взять с вас обещание посетить меня как можно скорее.

Когда я вернулась домой, мигрень, к моему удивлению, совершенно прошла. Славу богу! Мне нужно скорей приниматься за моего Диониса. Кстати, пора уже Эдди попозировать мне, остальное почти готово. Не понимаю, чего он заломался, когда я ему сказала об этом. Мне пришлось упрашивать, даже рассердиться.

Приходил Сидоренко, но я сказала, что меня нет дома. За работу! За работу!

Васенька покрывает помост сукном, я устанавливаю мольберт и страшно волнуюсь. Я рада этому волнению – значит, работа пойдет хорошо, удачно.

Васенька пошел на кухню за гвоздями и молотком, чтобы прикрепить сукно на полу.

Старк переодевается в алькове за драпировкой и все время ворчит: ему неприятно, ему холодно… Он чувствует себя ужасно глупо…

«Пусть поворчит, – думаю я, – потом я его поцелую».

– Так, что ли, я надел всю эту глупость? – спрашивает он, выходя из-за драпировки.

У меня дух захватывает от восторга! Шкура пантеры падает с его плеча, схваченная на бедре золотой пряжкой, высокие золотые котурны, доходящие до половины икр, делают его стройные ноги еще красивее. Я прямо боюсь дохнуть.

– Иди, иди скорей, – умоляю я, – становись в позу. Все, все хорошо, лучше лучшего!

Он неохотно поднимается на помост, берет тирс и, собираясь лечь на кушетку, говорит:

– Только, пожалуйста, недолго, Тата. Мне, право, неприятно изображать модель.

– Ну только часочек, милый.

– Целый час! – тянет он, застывая в изумлении. Он стоит, поставив согнутое колено на кушетку и слегка откинувшись назад.

В эту минуту входит Васенька.

Молоток и гвозди валятся из его рук, и он орет не своим голосом:

– Стойте! Татьяна Александровна! – бросается он ко мне. – Долой! Долой старую фигуру! Пишите так, как он стоит! Да не меняйте вы позы, бога ради! Руку! Руку только повыше!

Он летит на помост, потом бежит обратно, чуть не зацепившись своими длинными ногами за сукно. Смотрит с секунду и опять бросается ко мне:

– Вон, мамаша, вон прежнюю фигуру! Эту! Эту, вот как сейчас!

– Да вы с ума сошли, Васенька, у меня подмалевка готова.

– К черту подмалевку! Нельзя! Это преступление! – чуть не плачет он. – Мамаша, милая, пишите его, подлеца, как он встал! Ах, чертенок проклятый, как он хорош! И создаст же Бог такую красоту!

– Слушайте, Вербер! Выбирайте выражения, – говорит Старк, кривя губы.

– Да не двигайтесь, если у вас есть совесть! Мамаша, пишите скорей его, анафему!

– Это глупо! – кричит Старк, готовый пустить тирсом в Васеньку.

– Вот он! Вот он, гнев Диониса! Мамаша, пишите его с головой! Не надо морды Джованни, все пишите. И лицо, и лицо!

– Васенька, а нос? – я заражаюсь его энтузиазмом.

– Пропадай все! Пишите и нос!

– Но ведь надо классический, прямой, на одной линии со лбом…

– Ах, черт! – хватается Васенька за голову. – Зачем у вас такой нос? – говорит он Старку с отчаянием. – Все вы нам своим носом портите, и откуда вы его только взяли!

– Мне это, наконец, надоело. – Старк швыряет тирс и идет с помоста.

– Эдди! Милый! – загораживаю я ему дорогу. – Ради бога! Неужели ты можешь из-за таких пустяков так огорчить меня?

Я чуть не со слезами хватаю его за руку.

– Пусти, Тата, это глупо! – с гневом говорит он, стараясь вырвать руку.

– Дионисий, не сердитесь вы на меня, красота моя! Ну обратите вы меня в скота, и дело с концом! Ведь я ругался от избытка чувств, вы меня уж очень своей красотой восхитили. Не сердитесь, хотите я к вашим ножкам упаду? – И длинная фигура Васеньки валится на колени перед Старком.

Старк сначала хмурится, потом не выдерживает, хохочет и идет на помост.

Пишу, не отрываясь, пятый день. Ничего не ем, кроме фруктов. Ужасно боюсь заболеть, не окончив картины.

Васенька замер. Он гонит всех вон, чтобы не мешать мне, ходит на цыпочках и только меняет стаканы с лимонадом на столике около меня.

Натурщицы и натурщики до сумерек не выходят из моей мастерской. Привычные натурщики чувствуют эту напряженность работы: не капризничают, стоят лишнее время.

Эту напряженность понимают только итальянцы. Я никогда не замечала у русского натурщика желания помочь, облегчить труд художника, заразиться его увлечением.

А мои итальянские натурщики и натурщицы подходят ко мне во время отдыха, делают свои замечания, иногда очень ценные, и восклицают: «Bene, molto bene, signora!»[32]

Я чувствую себя счастливой в эту минуту, я очень ценю мнение многих из них. Я не думаю и не могу думать ни о чем, кроме моей работы. Но когда становится темно и работать нельзя, я опоминаюсь.

Первая моя мысль об Эдди. Он теперь мне не мешает, не сердится, позирует без разговоров, а в другое время сидит тихонько с книгой на диване. Он тоже прекрасно понимает мое состояние, не хочет мешать, но он огорчен и ревнует. Бедненький! Вот я сейчас докончу лицо этой менады и приласкаю тебя.

– Я, кажется, помешал вам? – говорит Латчинов, входя ко мне.

– Нет, нет! Я ужасно рада вам и, если позволите, я только в минуточку докончу кое-что.

– Работайте, работайте.

Старк стоит неподвижно в своей грациозной позе и пристально смотрит на Латчинова.

Александр Викентьевич был у меня уже несколько раз, мы говорили долго и серьезно о разных отвлеченных предметах и особенно об искусстве. Он на все смотрит с какой-то удивительной точки зрения. Иногда мне кажется, что он рисуется, но он говорит всегда так умно, оригинально и интересно. Мнения и суждения его так не похожи на все, что я слышала от других людей, что я его слушаю с большим интересом.

– Какая у вас удивительная натура, – замечает Латчинов.

– Не правда ли? – восклицаю я.

– И какая удачная поза. Как красиво это нежное тело, как восхитительно вырисовывается бедро из разреза пушистой шкуры.

– А ноги? Обратите внимание на колени; у мужчин я не встречала таких красивых колен!

– Да, все безукоризненно. Странно, он не юноша, а тело совсем юношеское. Где вы достали этого натурщика?

Сердце мое замирает. Ух, вот взбесится-то Старк!

– Простите мою рассеянность, – вскакиваю я и роняю кисти, – я не познакомила вас: Александр Викентьевич Латчинов – Эдгар Карлович Старк.

Они раскланиваются.

– Эдгар Карлович был так любезен, что согласился мне позировать. Я ужасно его мучаю.

– Это верно. Я не знал, что это так утомительно, – говорит Старк небрежно, спускаясь с помоста. – Хорошо, что сегодня здесь тепло, а то я чуть не замерз один раз.

Он берет папиросу со столика и продолжает насмешливо:

– Слава богу, что мне позволяют курить, когда не нуждаются в моей голове и руках. Ведь я чувствую себя куклой, развинченной на части. Позвольте вашу руку, а теперь плечо, ступню…

Он говорит, смеясь, потягиваясь и словно давая любоваться собой, но я чувствую по его голосу, что он бесится, и, стараясь разогнать его дурное настроение, говорю:

– Мы будем завтракать, сейчас подойдет Вербер.

– Вы мне позволите одеться, Татьяна Александровна, – почтительно говорит Старк, – или моя демонстрация еще не кончилась?

– Пожалуйста, – отвечаю я.

Он идет к алькову, приподнимает портьеру и говорит насмешливо:

– Я мирюсь только с обувью, она действительно очень удобна, а при длинных брюках была бы довольна прилична.

Он со смехом закидывает голову. Это движение и этот смех тоже дышат злостью. Я взглядываю на Латчинова: он стоит неподвижно, и в его стальных спокойных глазах видна какая-то тревога.

Он замечает мой взгляд и говорит любезно:

– Я вас поздравляю, Татьяна Александровна: ваша картина с такой натурой будет выдающимся произведением. Я люблю искусство, но когда сама природа берется за это занятие, то выходит что-то совершенно затмевающее творчество человека.

Васенька зовет нас завтракать.

– Дионисий, вы скоро, а то стуфато простынет? – спрашивает он, заглядывая за занавес. – Послать вам бабу застегнуть ботинки?

– Убирайтесь вон! – слышу я тихий голос.

– Да мы вас ждем завтракать!

– Благодарю вас, я сейчас иду домой, у меня дела.

Я пожимаю плечами и думаю: чего он обозлился, неужели за то, что Латчинов принял его за натурщика? Старк выходит со шляпой и палкой в руках.

– Оставайтесь завтракать, – прошу я.

– Не могу, Татьяна Александровна, если позволите, я зайду вечером.

Озлился, совсем озлился! Как скучны эти вечные капризы!

Мы завтракаем втроем. Я себя чувствую опять скверно. Пойду завтра к доктору, а то вдруг заболею и не кончу картину. Вполуха слушаю, как Васенька горячо нападает на кого-то из старых мастеров.

– И вовсе его Даниил во рву львином – не Даниил во рву, а едва-едва Данила в канаве.

Когда мы опять переходим в мастерскую, Латчинов долго стоит перед картиной и говорит:

– Татьяна Александровна, во сколько вы цените вашу картину? Назначьте цену, я куплю.

– Право, я об этом не думала еще, ведь картина не кончена, а вдруг неудача.

– Неужели? Быть не может, это видно. Если я осмелюсь посоветовать, то я бы изменил намеченную вами фигуру этого толстого сатира на первом плане, в углу. Его фигура слишком покойна.

– Он осовел от вина, ведь оно действует на всех разно.

– Но вы здесь сделали ошибку. Вы взяли момент, когда всеми сразу овладело безумие. Это видно по позе Диониса, его проклятие едва замерло на его устах!

– Что я говорил! – восклицает Васенька. – Мне этот дядя давно не нравился, и все я не мог понять, чего он мне портит впечатление! Мамаша, поставьте его на четвереньки, и пусть он орет! Орет глупо, радостно, а те две вакханки пусть бьют его тирсами и ногами, сами пьяные – одна хохочет, другая освирепела!

– Да, вы правы, – соглашаюсь я.

Прощаясь со мной, Латчинов напоминает мне, что если я соберусь продавать картину, то он покупает ее заранее дороже всякого покупщика.

– Как он вам понравился? – спрашиваю я Васеньку, когда Латчинов ушел.

– А мне что, пусть его живет. Я его лик давно знаю, он тут много лет между художественной братии околачивается.

– Перестань ты, Эдди, дуться, – прошу я. Старк сидит, читает газету и молчит.

– Скажешь ли ты, на что ты обиделся? Неужели за то, что тебя приняли за натурщика? Или ты меня ревнуешь к Латчинову?

– Слушай, Тата, – говорит он резко, – я только удивляюсь, как ты, такая чуткая, не понимаешь, что обидела меня?

– Да чем?

– Вообрази, что я был бы художник и ты, из любви ко мне, согласилась исполнить мой каприз и позировать мне. Вдруг является посторонний мужчина…

– Да ведь ты-то не женщина, Эдди!

– Ах, не придирайся к словам! Не в этом дело! Пришла бы моя знакомая дама, тебе лично неизвестная, и стали бы мы с ней разбирать тебя по статьям, как породистую лошадь. Приятно бы тебе это было?

– Прости, Эдди, я была рассеянна, но ведь я сейчас же поправила свою ошибку и извинилась.

– Что же мне в том, что ты извинилась? Говорила ли ты или он, мне было неприятно, обидно.

– Обидно от нашего восхищения?

– Восхищения! А отчего ты не говорила с гордостью: он меня любит, он добр, он мне предан, он готов отдать жизнь за меня… Нет, это тебя не восхищает, ты больше ценишь мои колени, чем всю мою душу!

– Проще бы было все это высказать, Эдди, чем дуться целый день. Ну, бросим это. Право, мне вчера так нездоровилось, что я хотела пойти к доктору.

– Да, Тата, да, – говорит он поспешно, – поди к доктору.

– Схожу как-нибудь, сегодня мне лучше. Это, верно, лихорадка. Я приму хины.

– Нет, нет, Таточка, не принимай, пожалуйста, ничего; сходи лучше к доктору. Сходишь завтра?

– Чего ты так волнуешься?

– Ну сходи, сходи для меня.

– Хорошо, хорошо.

Бедный Сидоренко! В С. ему мешала Женя, здесь – все. Я никогда не бываю одна, но он упорно ищет объяснения. Неужели он не замечает ничего?

А в самом деле, надо спросить Эдди, почему он, никогда не умеющий скрыть наших отношений при посторонних, всегда держится со мной при Сидоренко тона почтительной дружбы. Вот и сейчас.

– Ах, как вы удачно пришли. Мы собираемся смотреть новую церковь при Casa Santa Cecilia. Хотите идти с нами, Виктор Петрович?

– Я, Татьяна Александровна, только и делаю, что осматриваю достопримечательности Рима в ожидании разъяснения по своему делу, – говорит Сидоренко.

Я чувствую опасное вступление и всю прогулку не выпускаю руки Васеньки.

Мы возвращаемся уже вечером. Проходя мимо своей квартиры, Старк весело говорит:

– У меня есть бутылка шампанского. Зайдем ко мне распить ее.

Мне бы не хотелось сегодня оставаться у Старка. Я устала, хочу спать, я не в состоянии говорить нежности, и выйдет опять сцена, пойдут упреки… Неужели моя страсть слабеет? Нет, глупости, я просто больна.

Мы входим в дом.

Старк и Васенька идут о чем-то хлопотать, и я остаюсь одна с Сидоренко.

– Татьяна Александровна, – начинает он, – вы помните, еще в С.

«Господи, – думаю я, – что мне делать? Куда они убежали?»

– Еще в С., – продолжает Сидоренко, – я просил вас позволить переговорить с вами по важному для меня делу.

Хоть бы кто вошел! Я беспомощно оглядываюсь и говорю:

– Пожалуйста, я к вашим услугам, но надо выбрать время, я так занята теперь. Он пристально смотрит на меня:

– Татьяна Александровна, случайно это или нарочно, но мне кажется, что вы избегаете этого разговора?

«Ой, скажет! Сейчас скажет!» – думаю я с отчаянием.

– Если вы так думаете, Виктор Петрович, то не надо и говорить.

Кажется, ясно? Но Сидоренко так прост, он смотрит на меня и решительно спрашивает:

– Считаете ли вы меня за преданного вам человека?

– Наше знакомство еще такое короткое, что я не имела права рассчитывать на вашу преданность, – я ободряюсь, я замечаю Эдди на пороге гостиной.

– Эх, была не была! Татьяна Александровна! – встряхивает Сидоренко кудрями, – скажу я вам…

– Таточка, милая, – спрашивает Старк, – где ты хочешь пить вино? Здесь или в столовой?

– Здесь! Здесь! Здесь уютнее, Эдди!

Ах он, умница моя, выручил! Мне бы раньше самой сказать что-нибудь в этом роде. Старк и Васенька приносят бутылки и десерт. Васенька наливает стаканы. Я решаюсь посмотреть в лицо Сидоренко. У него совершенно растерянный вид. Он залпом выпивает свой стакан и поднимается.

– Куда вы? – любезно спрашивает Старк. – Ведь еще рано.

– Нет, мне пора, – говорит тот дрожащим голосом.

– Да выпейте еще стакан! – предлагает Васенька.

– Нет, нет, я обещал… Я не могу… Простите…

И, не глядя ни на кого, он подает нам всем руку и почти бежит на террасу. Я и Старк идем его провожать.

– Вы зайдете ко мне завтра, Виктор Петрович? – спрашиваю я.

– Да, Татьяна Александровна, зайду… проститься – я завтра уезжаю.

– Ваш отпуск разве кончился?

– Нет, дело мое, за которым я приезжал сюда, не выгорело. Поеду проехаться по Европе до конца отпуска.

– Что это? У поэта живот заболел, что он так внезапно убежал? На иных шампанское действует, как английская соль, – заключает Васенька.

– Я тебе очень благодарна, Эдди, что ты избавил меня от объяснения.

– Я видел, что ты приперта к стенке, и решил, что пора. Я давно хотел ему как-нибудь намекнуть, но мне было очень жаль, он так верил.

– Ну, а я ужасно рада, что развязалась с ним! – смеюсь я. – Твои слова его словно ошпарили.

– Нет! Это невозможно! – вдруг восклицает Старк. – Неужели у тебя нет жалости? Ведь он страдает теперь!

– Чего ты кричишь? Это во-первых, а во-вторых, я нисколько не виновата, я его не завлекала, напротив, всячески старалась отвязаться от него.

– Но пожалеть-то неужели нельзя? И его чувства достойны только насмешки? Это жестоко!

– Перестань, Эдди! Это мне надоело.

– Да, я замечаю, что тебе надоело! Я прекрасно вижу, что ты уходишь, уходишь от меня. И может быть, через несколько дней ты скажешь, что очень рада, что развязалась со мной.

– Послушай, – говорю я взбешенная, – ты своими сценами доведешь меня до разрыва! Это невозможно: сцены, сцены ежедневно, ежечасно, из-за всякого пустяка! Васенька, проводите меня домой! С меня довольно всего этого!

Я решительно иду к двери.

– Не уходи, Тата, ради бога, не уходи! Я не скажу тебе больше ни слова. Но не уходи… хоть сегодня.

Это лицо такое бледное, глаза такие странные.

Я остаюсь, потому что кто его знает, что он наделает без меня. Мне его жаль… Но как мне это все надоело!

Сидоренко пришел прощаться. Он держал себя очень странно, точно в чем-то провинился.

Наш разговор в присутствии Васеньки – самый светский разговор, да и тот не ладится.

Он надевает пальто в передней, уже просовывает одну руку в рукав, вдруг неожиданно поворачивается ко мне.

– Татьяна Александровна, – говорит он взволнованно, – если вам нужно будет когда-нибудь преданного искреннего друга, позовите меня… Все это, – он неопределенно махнул рукой, – кажется мне какой-то сказкой, я до сих пор не верю… Скажите, неужели эта правда? И вы не попросили Старка устроить комедию, чтобы… ну, чтобы избавиться от меня? В голосе его дрожат слезы.

– Виктор Петрович, голубчик, что вы говорите? Неужели вам могли прийти такие мысли?

– Конечно, конечно, но я, как утопающий, хватаюсь за соломинку. Да и почему же нет? Старк красив, но… Татьяна Александровна, я его знаю, он любить не умеет… я не потребую от вас любви… А вы… вы сгорите на этой страсти… И вот тогда… тогда дайте мне знать. Вы вдова, я холост. Прощайте.

И он выбежал, так и не надев пальто.

Возвращаюсь от доктора. Взяла извозчика, ноги подкашиваются, в голове стучит, и я бессознательно твержу: «Как я об этом не подумала?»

Вхожу в кабинет Старка, снимаю боа, шляпу, кладу муфту. И все это делаю автоматически.

Он радуется, что я пришла так рано, усаживает меня у камина и вдруг, всмотревшись в мое лицо, с беспокойством спрашивает:

– Что случилось, Тата?

– Я была у доктора.

– Он нашел у тебя какую-нибудь опасную болезнь? Говори скорей!

– Нет, я не больна, но у меня будет ребенок.

Что с ним?

– Эдди, дорогой, что с тобой?

Он падает у моих ног и рыдает, рыдает…

Я хочу его поднять, но он прижался головой к моим коленям и дрожит с головы до ног. Я хочу встать, но его сильные руки сплелись так судорожно-крепко на моей талии.

Жалость, какая-то необыкновенная жалость охватывает меня, я готова сама плакать.

– Ну, Эдди, – говорю я со слезами, – пожалей мои нервы.

Он поднимает голову.

Из его глаз катятся слезы, но лицо сияет таким восторгом, таким счастьем!

Это лицо красиво и в слезах. Вот таким, как теперь, не напишешь его. Прав Латчинов, что когда природа берется за искусство, то наше творчество – ничто перед нею.

– Ну и нервы же у тебя, – улыбаюсь я и вытираю платком его глаза. – Отчего это тебя так взволновало?

Он поднимается с колен и, не спуская с меня глаз, говорит почти строго:

– Ты помнишь, я говорил тебе, что я молился?

Я киваю.

– Я молился об этом! Я просил ребенка, я знал, что этот ребенок свяжет нас навсегда. Что ты, которая не любишь меня…

Я делаю движение.

– Не лги, Тата, ты не любишь меня, ты любишь мое тело, но не меня самого. Не знаю, отчего у тебя загорелась страсть ко мне, но она поддерживалась только моей наружностью. Ты не любишь прозы жизни, ты нашла в моей любви поэзию. Ты всегда говорила, что моя любовь красива, ты только это и заметила в ней, а до ее глубины, искренности, преданности тебе не было дела.

Я сидела, опустив голову, я чувствовала правду в его словах.

– Заметь, – продолжал он, – ты даже эту страсть последнее время отдавала как будто своему Дионису, а не мне. А я? Конечно, и я в первое время чувствовал одну страсть, но потом, может быть, на почве этой страсти у меня выросла такая привязанность, такая преданность к тебе, какую ты, может быть, испытала раз в жизни… к тому человеку в Петербурге.

Лицо его выразило такую муку, что мое сердце сжалось до боли.

Это в первый раз за всю сказку нашей любви он упомянул про Илью.

– Я желал, страстно желал этого ребенка. Я надеялся, что в нем ты полюбишь меня, полюбишь отца твоего дитяти! Твое искусство отнимало тебя у меня, ребенок бы сблизил нас. У нас явился бы интерес, равно дорогой для обоих. Мы бы работали для него, жили бы одной общей жизнью. И Бог услышал меня! Там не пусто, Тата, – указал он рукой вверх, – там есть тот, кто слышит нас. Я верю! И я счастлив, что я теперь верю! Моя безумная любовь к тебе – не грех, мои страстные ласки – не разврат, потому что я хотел дать жизнь существу, которое освятит нашу любовь. Желая сделать из него человека, мы должны сами работать над собой.

Его красивый голос звучал торжественно.

– У меня нет родины, нет религии, но я дам родину моему ребенку, я дам ему религию, пусть он верит! Он будет прекрасен, Тата, дитя такой безумной, такой нежной, такой красивой любви, как ты говоришь! – продолжал он, снова становясь на колени и сжимая мои руки. – Ты будешь любить его, Тата, я знаю это.

– Мои дети не живут, Эдди, – говорю я тихо.

– Нет! Этот будет жить! Ведь там нет пустоты. Бог существует, и он не допустит… Я верю, я верю!

Он прижимается головой к моим коленям. Как сильна в нем материнская кровь! Эта вера трогает и умиляет!

Отчего у меня нет этой веры? Отчего я не чувствую счастья? Ведь мне прежде хотелось иметь ребенка. Прежде, но не теперь, тогда я еще не так всецело отдавалась искусству. Теперь ребенок возьмет меня от него.

Бедный Эдди не мог бороться с этим соперником, но ребенок, маленький, беспомощный, слабый, он сильнее всего на свете.

Я потеряла свободу, я связана навсегда со Старком. Навсегда!

– Он будет мальчик! – говорит мне Старк на другое утро, когда мы пьем кофе.

– А может быть, девочка, – возражаю я.

– Нет, мальчик. Мне хочется мальчика, Тата. Он будет похож на тебя.

– Нет уж, пусть на тебя, – вздыхаю я.

– Да, пожалуй, это лучше, – соглашается он серьезно, – ведь мое лицо тебе так нравится. А девочка, потом, пусть будет в тебя.

– Какая девочка? – с изумлением спрашиваю я.

– Второй ребенок у нас будет девочка, – говорит он спокойно.

– А потом еще мальчик, а потом две девочки? – говорю я с горьким смехом.

– Да почему же нет, Тата? Что может быть лучше семьи, где много детей? Они так милы!

Я смотрю на него и иронически говорю:

– Я пишу картину. Один лезет в краски, два дерутся, я кормлю четвертого, пятый сел на мою палитру, шестой приносит дурные баллы из гимназии, седьмой…

– Тата! – резко прерывает он меня. – К чему эта ирония? Ты прекрасно знаешь, что ты этим делаешь мне больно.

– Я только рисую тебе картину многочисленной семьи художницы. Нет, я не хотела бы иметь дюжину детей!

Он молчит и берет газету. «Надулся, – думаю я с досадой. – Пусть дуется, я сейчас ухожу в мастерскую». Пока я одеваюсь, он не поднимает глаз от газеты.

– До свидания, – целую я его в лоб.

Он хватает мою руку и говорит умоляюще:

– Тата, неужели ты его не будешь любить?

– Полно, милый! Я, может быть, дурная женщина, но ребенка своего я буду любить. Ведь и собака любит свое потомство, а я еще не совсем нравственный урод.

Это просто несносно: я, кажется, не имею права пошевелиться, нагнуться, повернуться!

– Тата! Ради бога! Ты повредишь ему!

Вчера вышла целая сцена. Я оступилась на лестнице – он побледнел как полотно и почти грубо крикнул:

– Смотри себе под ноги!

Работать не дает:

– Тата, походи, пожалуйста, ты так долго сидела.

Идем гулять.

– Не иди скоро, не устань, не споткнись, тут ступенька, тут камень.

– Эдди, – говорю я в отчаянии, – ты выводишь меня из терпения! Ты заботишься о моем физическом здоровье, но этот извод так действует мне на нервы, что я, кажется, заболею!

– Ах, Таточка, милая, не волнуйся, пожалуйста, я буду молчать. Я ничего больше не скажу, ты только не иди так скоро по лестнице.

– Отстань ты, ради всего святого!

Васенька тоже бесит меня.

Старк заразил его своей манией. Они по целым часам говорят об этом совершенно серьезно, а вчера увлеклись до того, что стали обсуждать, какой университет лучше в Европе для молодых людей!

– Васенька, – говорю я ему по уходе Старка, – чего вы-то радуетесь?

– Да я люблю ребятишек.

– Да мало ли ребятишек на свете?

– А это будет как бы братец или сестрица единоутробные. Ведь вы мне мамаша. – И он собирает лицо в морщинки.

– Да ведь вы мне пророчили, что все ненадолго?

– Ну, мамаша, теперь вы это бросьте думать, – говорит он неожиданно строго, – теперь вам хвостик пришит! Так что уж не рыпайтесь, делать нечего.

– Сама вижу, Васенька, что делать нечего.

Кончаю Диониса. Пусть там будет что будет, а Диониса я закончу. Тогда и подумаю о всей своей жизни, о том, что делать дальше.

Написала в Петербург, что остаюсь еще на некоторое время. Задержала меня фигура сатира, которую я переделывала по совету Латчинова и Васеньки. Как я обязана тому и другому – они так много помогли мне в моей работе. Васенька мне помогал в разработке деталей: бегал по музеям, срисовывал, рылся в библиотеках, приносил выписки. Латчинов же прямо вдохновлял меня. Он сидел целыми часами около меня и рассказывал что-нибудь о культе Диониса, о его изображениях.

– Кажется, не было культа такого распространенного, такого всеобъемлющего, как культ Диониса! Этот бог олицетворял производительные силы природы. Все растет, все цветет в его присутствии! Он и виноградарь, выжиматель, он заставляет забывать прозу жизни, уносит в другой мир, освобождает от действительности, он и освободитель – Лиэй! Дважды рожденный от Зевса, он вдвойне божественен! А знаете ли, Татьяна Александровна, что в самой глубокой древности Диониса изображали зрелым мужчиной, бородатым и тяжелым? Ведь его культ был культом полевых работ, маслоделов, земледельцев, виноградарей. Празднества его – веселые буколические празднества. Он засыпает с природой и с ней же просыпается, будя Деметру и мать Персефону. Эти празднества Галои, Линей. Но людские понятия утончаются и, если хотите, извращаются, а культ, любимый культ светлого бога, растет. Кламис первый изображает его чудным юношей, в котором формы нежны и женственны, и во времена Праксителя никто не хочет изображать его иначе. Пракситель обвивает его какой-то мистической тайной двойственности, и вот культ становится сложной мистической религией, чувственной, таинственной, соблазнительной для человека, ищущего острых ощущений. Культ охватывает весь тогдашний цивилизованный мир! Элевсинские таинства! Темная роща Семелы! Ночь, факелы, бешеная пляска, свищут бичи, опускаясь на юные, прекрасные плечи, песни, страстные дифирамбы в честь юного Диониса – Вакха! Эвоэ! Эвоэ! Никто не смеет выдать тайны ночных мистерий – смерть изменнику! Но вот римский сенат выносит грозный указ: под страхом наказания запрещены эти фантастические странные богослужения. Доносчик – женщина. Если верить Ливию, то влюбленная девушка не побоялась мести служителей Диониса, да и чего побоится страстная женщина, когда теряет предмет своего обожания, а она теряла возлюбленного, увлеченного в эту бездну наслаждений и тайн!

Я любила, когда Латчинов присутствовал при моей работе: все шло тогда гладко.

Эдди слушал его с интересом, не кричал на меня, позировал смирно и долго.

Латчинов, конечно, давно догадался о наших отношениях, ведь Старк ничего скрывать не умел. Он относится к нам обоим просто и тактично. Он является всегда с каким-нибудь презентом: то это конфеты или фрукты, то статуэтка, то просто журнал с забавной карикатурой.

Он несколько раз намекал, что готов заплатить за моего Диониса какую угодно цену, но Старк решительно объявил, что картина – наша и будет висеть у нас в гостиной.

Ну, это еще посмотрим! Я не страдаю самомнением, но думаю, что мой Дионис заслуживает лучшей участи. Может быть, я слишком переоцениваю его, но я желала бы видеть его в большой галерее, а не в буржуазной гостиной.

– Тата, ты подумала о бумагах? – спрашивает Старк, отдыхая с газетой на диване.

У нас перерыв, и я по его просьбе медленно хожу из угла в угол. Васенька только что явился и греется у камина.

– О каких бумагах?

– Для свадьбы.

– Для какой свадьбы?

– Для нашей. Что с тобой, Тата?

– Зачем нам венчаться? – удивляюсь я.

– Как зачем? А наш ребенок?

– Так что же?

– Почему же ты хочешь, чтобы он не носил имени отца?

– Да ведь мы будем жить во Франции – запиши его на свое имя.

– Но если мы не повенчаемся, ты останешься русской подданной, и ребенок твой будет незаконным! Ты удивляешь меня, Тата! – говорит он, спуская с дивана ноги в золотых котурнах.

– Ах да! Ну хорошо.

– Странный тон у тебя! Точно тебе нет дела до твоего ребенка! А я желаю, чтобы он был законный, чтобы какой-нибудь дурак не смел бросить ему прозвище «bâtard»[33], чтобы он не стыдился потом своих родителей.

– Ну хорошо, хорошо. Повенчаемся. Когда хочешь?

– Конечно, как можно скорее. Как только ты окончишь свои дела, мы едем в Париж. Меня настоятельно туда требуют, теперь я не могу забрасывать свои денежные дела и должен усиленно работать, чтобы дитя не нуждалось. Я надеюсь, что через месяц мы будем женаты.

– Ну ладно.

– Мы, Татуся, повенчаемся, кроме мэрии, и в англиканской, и в православной церквях.

– Это уж, кажется, лишнее.

– Нет, нет, Тата, – умоляет он, – мне этого так хочется, ты меня огорчишь.

– Ничего, ничего, мамаша, – вмешивается Васенька, – ничего, так покрепче будет.

Я молчу. Мне все равно! Венчайте меня по православному, по-англикански, в синагоге, в пагоде… в пирамиде, наконец, если вам это угодно!

Старк ушел куда-то, и я пользуюсь случаем прочесть письмо из Петербурга. При нем я не могу читать этих писем.

Известия меня ужасно расстроили: заболела Марья Васильевна, Катя везет ее в Петербург. Илья пишет, что у нее какая-то внутренняя болезнь и доктора в Тифлисе советуют сделать операцию. Илья опасается, что это рак, в их семье все умирают от рака. Он очень удручен, это видно по письму.

«Я даже рад, – пишет он, – что ты останешься лишнее время в Риме, пока маме будут делать операцию». Я не нужна, не нужна ему, он не зовет меня разделить с ним горе, пережить тяжелое время вместе. Пусть, это так и надо, но мне невыносимо тяжело.

Я приеду, буду собирать мое имущество, укладывать, разорять гнездо, к которому привыкла, в котором была счастлива, с которым так сжилась. Там я жила свободно, свободно работала…

Зачем я об этом думаю? Это все кончено, кончено. О, как тяжело, как мне невыносимо тяжело! А слез нет…

Старк сегодня очень весел. Я ему сказала, что он позирует в последний раз, и это привело его в восторг.

Он шалит, смеется, уверяя, что ему надо размяться, схватывает рапиру и начинает гоняться за Васенькой. Они прыгают через стулья, роняют подрамники.

Входит Латчинов.

Он, как всегда, спокоен и шутливо изящен. Он подносит мне букет орхидей и, обращаясь к Старку, говорит:

– Конечно, когда вы существовали в отдаленные века, вам приносили в жертву гранатные яблоки, розы, белых козлят, а теперь при вашем втором воплощении, в наш век прозы, вот вам сигары. Попробуйте, я достал их случайно, кажется, недурны.

Он передает Старку коробку и прибавляет шутливо:

– Сегодня против обыкновения Дионис, кажется, не гневается?

– Да уж лучше бы сидел сычом, как всегда, – говорит Васенька, выходя из алькова, куда Старк загнал его, – а то расшалился, сладу нет, чуть мне глаза не повыколол.

– Вербер! Я хочу научить вас фехтовать! – говорит Старк. – Ну, голубчик, ну возьмите рапиру, встаньте вот так! Раз!

Держа рапиру в одной руке, другой он берет ее за конец, слегка откинувшись назад, улыбается. Как в эту минуту он красив!

Лицо его горит от недавней возни, грудь высоко поднимается.

– Два! – он неожиданно делает выпад. – Ну вот вы опять в угол!

– Дайте-ка мне рапиру, – просит Латчинов, – я когда-то недурно фехтовал.

Они нашли маски, но нагрудников и перчаток у меня нет. Старк ужасно огорчился.

– Приходите ко мне, у меня все это есть, и мы посмотрим, могу ли я постоять за себя на случай дуэли, – улыбается Латчинов. – А с вами случалась такая неприятность?

– О нет, я кроткое существо! – отвечает Старк, делая наивную физиономию.

– Не верьте ему, Александр Викентьевич, он самый несносный бретер, – вмешиваюсь я. – Смотрите на руку, у плеча след от пули, здесь шрам от шпаги, еще бы на два сантиметра – и прямо в сердце! Хорошо, что я поторопилась написать его, а то через несколько лет, если его не убьют, вся модель будет в изъянах!

– Нет, Тата, – хватает он меня за руку, – разве теперь я стану рисковать жизнью по пустякам, как прежде? Теперь моя жизнь нужна, она мне дорога, ты сама понимаешь это.

– У меня, – говорит Латчинов, – чуть не вышло дуэли из-за карт.

– Вы разве игрок?

– Я никогда не играл, но единственный раз, что я сел играть, я поссорился с моим партнером, и дуэль не состоялась только потому, что мой противник умер накануне от разрыва сердца. Я ужасно жалел, что не я убил его.

– Фу, Александр Викентьевич, – возмущаюсь я, – неужели вам было бы приятно убить человека?

– Я знаю! Это было год назад, здесь, в Риме, – неожиданно восклицает Васенька. – Все много об этом говорили, вы должны были драться с бароном Z.

– С бароном Z.? – спрашиваем я и Старк одновременно.

– А ты, Тата, откуда знаешь про него?

– Мне рассказывал Сидоренко! – смеюсь я.

– Ах болтун, – тоже смеется Старк. – Вот сплетник-то! Так Z. умер! Я тебе, Тата, расскажу потом ужасно смешную историю про него.

И вдруг Старк заливается неудержимым хохотом и валится на диван.

– Чего вас проняло-то? – удивляется Васенька. – Ой, уймитесь вы, а то Татьяна Александровна еще после «Гнева»-то «Смех Диониса» для пандану захочет написать. Сами тогда ругаться будете.

В самом деле, как всякое его движение просится на картину! Каждая поза, которую он принимает на диване, грациозна. Но отчего во мне нет прежней страсти? Или я сгорела на этой любви?

Бабочка потеряла радужные крылья, розы осыпались, фейерверк потух!

Старк, немного успокоившись, взглядывает в лицо Васеньки и опять валится на диван в порыве неудержимого смеха.

– Ну, Дионисий, вы лопнете этак-то! – говорит тот. – Хорошо, что у вас жиру мало, а то бы вас кондрашка хватил! Да перестаньте вы, ну вас! Вспомните хоть то, что вы без брюк, а здесь дама. Старк поспешно вскакивает с дивана и обдергивает свою шкуру пантеры с таким испугом, что я, взглянув в его растерянное лицо, сама начинаю хохотать, но смех мой замирает, когда я случайно оборачиваюсь к Латчинову.

На его всегда спокойном лице застыло выражение страха и скорби. Отчего это?

– Ну, Эдди, – говорю я, – довольно, иди-ка позировать, а то я на завтра назначу еще сеанс.

– Ой! Нет, нет! – пугается он. – Невольники! Где мой тирс! За мной, менады! Эвоэ! – кричит он, бросается к подиуму и одним прыжком вскакивает на него.

Письмо от Жени, со множеством марок – целая рукопись.

«Милая сестричка, я писала это бесконечное письмо три дня, но вы уж соберитесь с духом и прочтите все до конца…»

Это целая поэма. Чистая, светлая поэма чистой любви.

«Он еще молод, всего четыре года, как окончил университет, но уже написал историческое исследование, которое заметила критика…» Следуют вырезки из газет.

Он ей был представлен подругой в концерте, но оказалось, что они были знакомы еще детьми на Кавказе. «Мы слушали вместе симфонию Бетховена…»

Она хотела мне уже давно написать об этом, но не совсем была уверена в своем чувстве. Теперь же уверилась и решила, что я первая должна узнать об этом.

«И представьте, Татуся, он с бородкой! Мне кажется, что так и надо, хотя он сбрил бы ее непременно, если бы я попросила…»

Свадьба отложена, потому что теперь не до того. Марья Васильевна приехала с Катей. Операция назначена через неделю в одной из лечебниц, куда ее уже поместили.

Я читаю, слезы не текут из моих глаз, а остановились в горле и душат меня. Я не нужна, меня не зовут. Но ведь я по доброй воле ушла оттуда и готовлю им всем удар. Да, может, это и не удар совсем! Тем лучше. Прежде в такие минуты я бежала к Старку и все забывала, а теперь мне нет забвения в его объятиях.

Да и он, как Иосиф Прекрасный, убегает, когда страсть начинает охватывать его.

– Я такой несдержанный, Таточка, я могу нечаянно сделать тебе больно, слишком крепко обнять!

По ночам он вскакивает с постели и умоляет:

– Не целуй меня, милая, ты знаешь, что я теряю рассудок от твоих поцелуев, не говори… Слова твои кружат голову, я теряю с тобой память, а надо помнить о нем!

Он меня постоянно упрекает в недостатке любви к будущему ребенку.

Неправда! Я уже люблю его, отдаю ему свою свободу, родину, привычки, может быть, искусство – и не проклинаю его.

Я его уже люблю. Бедная крошка!

Но почему он бедный? У него будут все удобства жизни, хороший уход, обожающий отец, любящая мать… И все же мне его ужасно жалко.

«Дионис» окончен.

Все знакомые и даже незнакомые перебывали у меня в мастерской. Я слышу столько похвал, и от таких знатоков, что должна бы быть счастлива.

Но когда я положила последний мазок и отошла от картины, мои личные ощущения так властно захватили меня, что я поняла, что теперь надо вернуться в мир, к людям, к своим горестям и заботам.

Может быть, и чувство – какое-то странное чувство, что я не напишу ничего лучше этого, – щемит мое сердце.

Васенька зато счастлив за меня. Он даже расчесал свои длинные косицы и рано утром сбегал к Старку за модным галстуком. Он принимает посетителей с важным видом и от волнения уничтожает десятую бутылку сельтерской.

Вечером, когда все уходят, является Старк, счастливый и сияющий, с коробкой, перевязанной голубой лентой.

– Это тебе мой подарок, Татуся, – говорит он.

В коробке – великолепное старинное венецианское кружево.

– Ты с ума сошел! – восклицаю я. – Сколько ты денег бросил на эти кружева?!

– Это не просто кружева, Тата, – говорит он нежно, – это твой подвенечный вуаль.

«Не нанял ли ты еще оркестр?» – хочется мне сказать, но я чувствую, что это жестоко, и ласково благодарю.

– Неужели ты хочешь делать свадьбу с помпой? – спрашиваю я через несколько минут.

– Никакой особой помпы не будет. Но и прятаться я не хочу. Я горжусь тобой! Ты – моя жена, мать моего ребенка…

– Вот в том-то и дело: мне придется венчаться, когда все уже будет заметно, и торжественность выйдет довольно комичной.

– Ничего не будет заметно. Мы едем в Париж через три дня. Я получил телеграмму и не могу ни минуты дольше оставлять мое дело. Если я опоздаю, то теряю очень много, если не все.

– Но ты забыл, что мне нужно ехать в Петербург! – говорю я с досадой.

– Как? Ты все-таки едешь туда?

– Да, это необходимо.

– Ты не поедешь! – бледнеет он.

– Ты прекрасно знаешь, что я должна ехать.

– Ты можешь написать.

– Писать надо было два с половиной месяца назад, а теперь это будет величайшая… бестактность… Наконец, у меня там картины, этюды.

– Их может привезти Вербер.

– Не могу, – говорит Васенька. – Во-первых, у меня пятнадцать лет не плачено за паспорт, а во-вторых, я запутан в политическую историю, и меня туда не пустят.

– В политическую историю? Вы, Васенька?

– Да вот, я!

– Как же вы запутались, сидя здесь?

– Я от здешних анархистов что-то пересылал своим прежним товарищам. Меня тут потом таскали в посольство, спрашивали, что я посылал, а я почем знаю? Что-то писаное. Верно, те там вляпались.

– Не знала, Васенька, что вы у нас политикой занимаетесь да еще с анархистами дружите, – смеюсь я.

– Какая дружба! Я с ними у тетки Зои макароны ел – вот и вся дружба. А они были ребята ничего себе.

– Я, Тата, не хочу, чтобы ты ехала, – прерывает Васеньку Старк.

– Я должна ехать и поеду! Наконец, ты сам говорил, что для брака во Франции требуются все бумаги, а у меня здесь один паспорт.

– Когда же ты едешь? – спрашивает он с испугом.

– Послезавтра!

– Я еду с тобой! Пусть все пропадает. Я не могу отпустить тебя одну.

Едва уговорила Старка отпустить меня в Петербург одну. Ему самому необходимо ехать в Париж, не терять же ему из-за меня чуть не все свои деньги. Чего он боится? Неужели ему приходит в голову, что я могу остаться там? Я ему это высказала.

– Ты бы простил меня, если бы я явилась к тебе с чужим ребенком?

– С ребенком? Нет! Никогда! Но… но тебя одну… Не знаю… Не знаю… Ты едешь, я тоже должен ехать, но не медли там; помни, Тата, что каждая минута в разлуке с тобой для меня невыразимая мука… Тата! Жена моя, счастье мое, жизнь моя!

Я приехала домой.

Домой! Нет! Нет, это уже не мой дом. Я не даю себе отчета, как Илья и Женя встретили меня…

Как увидала Илью, все во мне упало. Я бросилась к нему, прижалась к его груди и плакала… плакала.

Они, увидав мое лицо, сразу решили, что я больна. Женя в карете болтала о посторонних вещах, а Илья молча обнял меня.

Я жалась к нему и думала: в последний раз! Вот через час, через два ты оттолкнешь меня, и мы будем чужие. Мы – чужие. Такие родные и близкие до сих пор. И это милое юное существо, сидящее напротив, отвернется от меня с презрением.

– Все это как-то навалилось сразу, – говорит Илья. – И мама заболела, и Катю арестовали.

– Как Катю? За что?

– Ты знаешь, сама она никакой политикой не занималась, но одни из ее друзей на Кавказе попались в чем-то очень серьезном. Ты не волнуйся, мы хлопотали, и для Кати все кончится высылкой за границу. Я даже думаю, что через несколько лет она сможет вернуться к нам. Зато вот Женя…

Он ей улыбается.

– Знаю! Знаю! Поздравляю тебя от всей души, деточка моя! – Я протягиваю ей руки.

Она бросается ко мне и душит поцелуями. Поцелуешь ли ты меня завтра?

За обедом я ничего не ем.

Как я ему скажу? Все посыпалось на него сразу, и еще я держу под полой на его голову камень.

Но есть еще нечто, самое ужасное, самое страшное. Один взгляд на Илью – и я поняла, что никогда не переставала его любить… Я никогда бы сама не решилась оставить его и, если бы не этот ребенок, готова сделать подлость – все скрыть и красть счастье, остаться здесь, около него!

Около него я опять воскресла бы для искусства. Он не был знатоком и помощником мне, но он никогда не мешал, не ревновал меня, он понимал, что это мое призвание, и мирился с этим.

«Тот» не будет мириться.

Женя вышла распорядиться по хозяйству, и Илья говорит мне поспешно:

– Я не хотел говорить при Жене, но маме очень худо: у нее рак. С операцией или без операции дни ее сочтены. С операцией она протянет год или два, не больше.

Я закрываю лицо руками.

– Я не хотел тебя вызывать, Таня. Я знал, что нельзя тебя отрывать от картины… Картина твоя очень удачна, у нас уже много говорят о ней… Но были моменты, когда я хотел дать тебе телеграмму, – так было тяжело. Мама торопит свадьбу Жени, кажется, она сознает свое положение… Женя повенчается с Кунавиным и уедет… Кати нет… мама… – он встал и заходил по столовой. – Останемся мы с тобой, Таня, вдвоем. Ты только, родная, у меня и остаешься.

– Нет! Не могу! – вскакиваю я. – Илья, мне нужно поговорить с тобой.

– Что, Таня, что с тобой? Какое странное у тебя лицо, – хватает меня Илья. – Дитя мое, какие тут разговоры! Ты совсем больна, поди ляг скорее.

Он ведет меня в спальню. Я иду почти машинально.

– Приляг, Танюша, или ложись лучше спать.

– Нет, Илья, нет, я должна говорить с тобой. И сейчас, сию минуту. Запри двери.

Он запирает двери и говорит:

– Ты меня пугаешь. Я жду чего-то очень худого, Таня.

Я беру его руки и прижимаюсь к ним лицом. Еще минуту дай погреться в твоей любви! Она исчезнет сейчас, пропадет навсегда.

Вот, верно, так чувствует себя преступник перед казнью.

– Ну, соберись с духом, Таня, – говорит он глухим голосом.

– Я не могу… Не люби ты меня, Илья, я не стою… Я дрянная женщина, – шепчу я.

– Ну, я догадываюсь, Таня, ты увлеклась кем-нибудь?

Я молчу и еще теснее прижимаюсь к его рукам.

– Что же делать, – после минутного молчания говорит он, – в своих чувствах мы не властны, детка. Такая уж видно судьба – одно к одному. Он встает и делает несколько шагов по комнате.

Я сижу, опустив голову.

– Я давно заметил это, Таня, еще в С. Когда я приехал, твое нервное состояние бросилось мне в глаза. Это ведь началось в С.?

Я киваю.

– Я видел, чувствовал, но не понимал, что с тобой. Я даже хотел тебя спросить.

– Отчего же ты не спросил меня тогда, – говорю я с отчаянием. – Я бы все, все сказала тебе, ты бы помог, ты бы отрезвил меня!

– Не отчаивайся так, детка. Что делать, я вижу свою ошибку. Я человек уравновешенный, спокойный, и я, сам не знаю почему, как-то боюсь всякой экспансивности. У меня является страх быть смешным. Я даже иногда злился на тебя, что ты так откровенна, так порывиста, и из какого-то невольного упрямства я останавливал твои порывы. Да, это была моя ошибка, Таня. Я не был никогда откровенен и словно боялся твоей откровенности. Ты иногда бросалась ко мне в порыве восторга или тоски, а я нарочно охлаждал твой порыв только потому, что он казался мне странным у взрослого человека. Ты часто затевала разговор о чувствах, ощущениях, о чем-нибудь личном, а я сводил на общие вопросы или старался шуткой прекратить такой разговор. Мне казалось, что не следует и не стоит разбираться во всем этом. Ты уходила обиженная, огорченная. Мне было жаль тебя, но я думал: надо ее учить жить просто. Сознаюсь, Таня, мне все хотелось тебя чему-то учить. Хотелось выучить тебя жить просто, и я отнимал у тебя поэзию жизни. Это и была ошибка, самая большая. С тобой заговорили на «языке богов»… Прости, видишь, я так привык шутить с тобой, что даже в такую тяжелую минуту для меня не удержался от шутки, – но язык этот был твой родной язык, и ты откликнулась на него всем сердцем. – Он помолчал с минуту. – Но, Таня, может быть, твое увлечение только кажется тебе серьезным? Может быть, оно понемногу пройдет, забудется, ты справишься с ним, и не надо будет ломать жизнь себе и мне? Ну понравился тебе кто-то, ну и пройдет.

– Ты не понял меня, Илья. Нам необходимо расстаться! Я жила в Риме с этим человеком и беременна от него.

Илья отшатывается от меня, судорога пробегает по его лицу, и он хватается за сердце.

Я кладу голову на сложенные на столе руки и молчу.

В печке потрескивают дрова. Женя играет этюды в гостиной.

Молчание тяготит меня, я поднимаю голову. Илья сидит на стуле и неподвижно смотрит перед собой.

– Скажи что-нибудь, Илья. Ты видишь, делать нечего. Я уеду как можно скорее, завтра, если хочешь.

– Постой, Таня! Это все так ошеломило меня, что я не могу сообразить ничего хорошенько, – говорит он, не глядя на меня. – Дай обдумать, понять. Я еще не освоился с этой мыслью, я был так далек от этого, но…

Он хотел идти, потом остановился.

– Видишь, я не могу говорить, но хочу спросить: каков этот… этот господин? Честный ли он человек?

– Ах, ты с практической стороны… Да, будь спокоен. Он спит и видит повенчать меня в мэрии и в двух церквах.

– В мэрии? Он иностранец?

– Да.

– А я думал… – Илья потирает себе лоб.

– Что ты думал?

– Ничего, Таня, потом, не могу… Завтра поговорим. Постарайся заснуть, ты совсем больна.

И он уходит. Уходит!..

Кончено, кончено, теперь все кончено!

«Женя, – слышу я его голос, – не ходи к Тане, ей очень нездоровится».

«Надо подтянуться», – думаю я на другой день, но не могу.

Мне кажется, что я вся разрываюсь на части. Голова болит, тошнота страшная.

Женя входит ко мне в жакетке и в шапочке; она идет в больницу к Марье Васильевне. Увидав мое буквально серое лицо, она испуганно говорит:

– Ложись сейчас, Таточка, сейчас ложись: на тебе лица нет!

– Нет, Женя, мне легче на ногах, иди с богом. Мама, верно, ждет тебя. Передай ей мой поцелуй.

Она уходит, а я сажусь в кресло в моей уютной спальне и с тоской гляжу вокруг. Каждый предмет здесь говорит о страничке моей жизни, о моих думах, надеждах. Там, за этой дверью, моя большая, светлая мастерская, там пережито много радостей, много того, что никогда не повторится.

Я отрываюсь от прочно свитого гнезда, от друзей, от родины, от любимого человека! Да, я ясно чувствую, что люблю его и буду всегда любить. Каждый неодушевленный предмет в этой квартире привязан невидимой, но крепкой нитью к моему сердцу. И все эти нити я должна оборвать зараз.

Посмотреть со стороны, какой пустяк – отобрать необходимые вещи, уложить в сундук. А я не могу приняться за это, точно мне приходится резать себе тело ножом.

– Уйди ты, Фомка, – говорю я моему любимцу, серому котику, которого подобрала больным, изувеченным котенком, выходила и вырастила. – Уйди, голубчик, не надрывай мне сердца. Я не знаю, что будет с тобой! Илье не до тебя, а прислуга, может быть, выгонит, и замучают тебя дворники! – И я заливаюсь слезами, упав головой на стол. Я здесь получила дар слез.

Чья-то рука опускается на мою голову. Я сразу чувствую, чья это рука. Я хватаю ее и целую, целую, обливая слезами.

– Не надо изводить себя, Танюша, – Илья садится напротив меня. – Не думай обо мне. Посмотри на меня, я успокоился и пришел обсудить с тобой необходимые мелочи.

Я смотрю на него. Лицо его осунулось, как-то сразу постарело, но оно действительно совершенно спокойно.

«Нет, ему легче, чем мне», – думаю я с тоской.

– Давай обсудим, – вздыхаю я.

– Мама очень слаба после операции, и надо ее поберечь. Женю я бы тоже не хотел посвящать во все это.

– Да, да, – с мольбой говорю я, – сделай милость, если можно, скрой от нее хоть на время. Я не хочу испортить ей начало ее замужества.

– Да, Таня, я все обдумал: ты уж как-нибудь скрепись, останься на неделю, а там мы скажем, что врачи посылают тебя лечиться до весны, а там… там как-нибудь обойдется.

Я киваю. Илья молча гладит кота, вскочившего к нему на колени.

– Илья, – говорю я дрожащим голосом, – у меня к тебе просьба. Может, она покажется тебе глупой и смешной при таких обстоятельствах… но… но… Не бросай Фомку.

Илья грустно улыбается:

– Не беспокойся, Таня – он будет со мной. Ведь это единственное живое существо, которое останется мне от всей семьи.

Голос его обрывается. Я мучительно рыдаю.

– Голубушка, родная моя, перестань, пожалей себя. Это ужасно глупо, что я говорю тебе такие жалкие слова. Ведь я понимаю, что ты себя мучаешь жалостью ко мне. Да и о чем, собственно, ты плачешь? Подумай. Ну, теперь тяжело, неприятно, но ведь это ненадолго. Ты соединишься с любимым человеком…

– Да я не люблю его, Илья! – говорю я с тоской.

– Что?!

– Да, да, не люблю! – кричу я, вскакивая. – Это было безумие, страсть, мгновенная, с первого взгляда. Я боролась с собой, я понимала, что все это не любовь, и переборола себя. Я поехала в Рим, уверенная в себе, но потом… Я не знаю… Не могу… Это была страсть, гипноз, все, что ты хочешь, но это не любовь! Я еду не на счастье и радость. Я хороню свой талант! Это не любовь. Все это сгорело, кончилось. Я одного тебя люблю и любила, оттого и плачу, оттого и разрывается мое сердце.

Илья неожиданно хватает мою голову и прижимает к своей груди.

– Таня, родная моя, правда ли это?

Илья плачет. Неужели он еще любит меня? Я пугаюсь этих слез, я вся дрожу и, почти теряя сознание, со стоном обхватываю руками его шею. Когда я прихожу в себя, он держит меня на руках, как ребенка, гладит по голове и дрожащим голосом говорит:

– Если это верно, то все поправимо, Таня. Забудем обо всем. Ведь случается же, что муж с женой расходятся, живут розно, а потом опять сходятся.

– Но ты забываешь…

– Нет, родная, нет. Я знаю, о чем ты говоришь. Скажи мне: ну если бы я увлекся кем-нибудь, а потом принес тебе ребенка и сказал: «Таня, с той женщиной покончено, я ее не любил и не люблю. Я люблю только тебя… но вот ребенок…» Скажи, неужели ты не простила бы, не приняла в дом этого ребенка?

– Конечно, приняла бы, – шепчу я.

– Зачем же ты думаешь, что я хуже, чем есть?

– Но ты не будешь любить его.

– Таня, голубушка, ты и не потребуешь от меня к нему отцовского чувства, ласки. Но мои заботы, мой труд к его услугам, а может быть, со временем, когда острое чувство пройдет, я стану ему настоящим отцом. Ведь твои дети от мужа могли быть живы, разве это мне помешало бы любить тебя?

– Илья, Илья! Что сказать тебе? Могу ли я принять от тебя такую жертву?

– Это не жертва, Таня, не жертва. Не могу я жить без тебя. Пойми, одна мысль, что я потеряю тебя, убивает. Вчера меня поразило не то, что ты сказала, а то, что ты уходишь от меня.

– Не говоришь ли ты этого под первым впечатлением? – спрашиваю я и чувствую, что вся моя измученная душа оживает, что мое горе отходит куда-то, будущее светлеет.

– Нет, Таня, ты меня хорошо знаешь, я не говорю под впечатлением минуты. Ты-то не ошибаешься ли под впечатлением жалости ко мне?

– Нет, Илья! Вся моя жизнь теперь в тебе и для тебя. Ты сам не понимаешь, как ты бесконечно добр. Если бы я даже не любила тебя, то в эту минуту отдала бы тебе мою любовь всю и навсегда.

Я послала Старку письмо. Конечно, я прекрасно сознаю, что причиняю большое горе, но ведь такое же горе я готовила любимому человеку. Старку легче будет перенести. Он так красив – неужели не найдется женщины, которая сумеет его утешить? Что же мне делать, если я не могу жертвовать Ильей и искусством? Я написала, чтобы о судьбе ребенка он не беспокоился: мы повенчаемся с Ильей, и ребенок будет законный. Я сознавалась, что очень виновата, причиняя ему горе, но ведь такое же горе он сделал другому человеку. Я плакала над этим письмом, просила забыть меня и простить, если возможно.

Через четыре дня я получила телеграмму: «Je vous maudis!»[34].

Очень эффектно. Не знаю, но мне это кажется чем-то театральным. Эта телеграмма успокоила мою совесть: ни строчки письма, ни намека на ребенка… Может быть, это тоже красиво? Но я, верно, разучилась такое понимать.

Дни бегут за днями. Вот уже месяц, как я здесь. Сердце мое покойно. Мне грустно иногда до боли, но какой-то тихий свет кругом… Это Илья, его любовь.

Он, кажется, забыл о себе и, едва увидит грусть на моем лице, сейчас же старается разогнать ее ласками или шуткой.

Моя беременность ужасно тяжелая, но, несмотря на это, я работаю много.

Задуманную картину я буду писать, когда поправлюсь, а теперь пишу портрет одного писателя, начатый еще до моей болезни.

Разговоры о моей картине сделали мне имя, у меня просят портретов, но я не могу брать заказы – вдруг умру в родах. А что, если ребенок опять родится мертвым?

Мне больно, мне будет жаль его, но для Ильи, пожалуй, будет лучше.

Сегодня Женя вернулась из больницы грустная, она провела все утро с матерью. Катю послезавтра отправляют за границу. Мне хочется развлечь Женю, и я завожу разговор о ее женихе. Жених Жени мне нравится, но он напускает на себя слишком много серьезности.

Недавно я, извиняясь, что решаюсь давать ему советы, сказала прямо:

– Никогда не бойтесь быть откровенным с вашей женой, не сдерживайте ваших чувств, даже из страха показаться смешным, а то она может подумать, что вы ее мало любите. Если она бросится к вам в порыве горя или радости, обнимите и поцелуйте ее. Главное – не бойтесь слов. Слова – ложь, когда они неискренни, но если любишь – они музыка для того, кто хочет их слушать.

Он, кажется, понял, что я хотела сказать, поцеловал мою руку и теперь со мной и с Женей сбрасывает маску молодого ученого – будущей знаменитости.

Дай бог, чтобы девочка была счастлива.

Она теперь сидит на высоком табурете и строит планы о своем будущем житье. Я слушаю ее воркование, и работа идет легко.

Девушка подает мне карточку: Латчинов!

Хотя мне тяжело встретиться со свидетелями моей римской сказки, но Латчинов так тактичен.

Я так люблю с ним поболтать и искренне рада ему.

– Вот, Женя, я тебя сейчас познакомлю с очень интересным господином.

– Для меня теперь все господины безразличны, – говорит Женя, делая презрительную гримаску.

Латчинов, как всегда, изящен и мил и так же, как всегда, подносит мне цветы.

Мы ведем оживленный разговор, и хотя Женя и объявила, что ей все безразличны, но уже через десять минут так увлеклась с ним разговором о музыке, что хотела тащить его в гостиную к роялю, попросить ей что-то сыграть, но раздался знакомый звонок, и она, наскоро извинившись, красная и счастливая, как ураган вылетела из мастерской.

– Татьяна Александровна, я пришел к вам по делу, – говорит Латчинов. – Мне поручено письмо, которое я должен просить вас прочитать немедленно и дать мне ответ, хотя бы устно.

Он подает мне письмо.

Руки мои дрожат, пока я его распечатываю.

«Я пишу вам не потому, что мне хочется напомнить о себе. Упрекать вас не буду, будьте счастливы, я не желаю нарушать вашего счастья. Мне нет до вас дела, но я требую того, что принадлежит мне, от чего я никогда не откажусь, – я требую от вас моего ребенка. Неужели вы хотя минуту могли подумать, что я соглашусь отказаться от того, что теперь одно привязывает меня к жизни? Вы думали, я позволю, чтобы дитя мое считалось сыном постороннего человека и называло его отцом! Как вы только могли думать, что я допущу это?

Я не хотел ни пугать вас, ни угрожать вам, потому что уверен, что вы согласитесь на мои условия. Иначе я пойду на все! На какой угодно скандал, до убийства этого человека включительно, и не буду считать это преступлением.

Я не требую себе моей жены, я не властен в ее чувствах и не имею права вмешиваться в ее жизнь, но я требую моего ребенка, а вы не смеете его у меня отнять!

Я еще очень болен и не могу писать что-нибудь связное. О деловой стороне этого вопроса с вами переговорит Латчинов. Я еще не могу вам простить, я еще ненавижу и проклинаю вас, но отдайте мне ребенка добром, и я прощу все – прощу от души».

Я сидела, опустив голову. Мысли мои спутались. А я-то думала, что все мои несчастья кончились.

– Татьяна Александровна, – тихо позвал меня Латчинов, – могу ли я говорить?

– Говорите, – отвечаю я машинально, вкладывая письмо в конверт и вертя его в руках.

– Старк получил ваше письмо во время веселого завтрака, на котором присутствовал и я. Пока он читал письмо, я понял по его лицу, что случилось что-то ужасное. Дочитав, он бросился к столу, чтобы написать телеграмму, он написал одну строку, хотел писать дальше и не мог. «Пошлите все равно», – сказал он мне и сунул в руки листок.

Не успел я взять телеграмму, как он упал на пол как подкошенный.

Латчинов помолчал.

– Несколько дней он лежал без памяти. Доктора опасались воспаления мозга, но, когда он пришел в себя и вспомнил, мы стали опасаться худшего – потери рассудка. Но у него здоровая натура, он вынес. Едва он мог писать, было написано им это письмо. Он поручил мне сказать вам его условия, если вы желаете их выслушать. Я выписал Вербера из Рима – это человек преданный, он будет наблюдать за правильным уходом. Сам я приехал к вам. Я надеюсь, что вы дадите мне ответ сегодня же. Я уезжаю завтра, я боюсь оставить больного надолго одного с его мыслями.

Я думала. Что мне делать? В состоянии ли я буду отдать ребенка? А если не отдам? Разве у меня на него не такие же нравственные права? А юридически он будет законным сыном Ильи. За этого ребенка я готова тоже идти на какой угодно скандал! Но… эта угроза! Это не пустая фраза, я слишком хорошо знаю Старка. Но до рождения ребенка еще пять месяцев… Может, он одумается, смягчится… Нет, это я себя утешаю! Этого быть не может.

Ну что же, пускай это будет мне возмездием за мой проступок. Но неужели он потребует от меня даже никогда не видеть мое дитя?

– Скажите его условия, – говорю я с тревогой.

– Условия Старка таковы, – начинает спокойно Латчинов. – Когда наступит событие, вы должны устроиться так, чтобы быть в это время во Франции. Он приедет в последнюю минуту взять дитя. В мэрии Старк заявит, что он отец его, и запишет на свое имя, вы одновременно дадите ему нотариальное письмо, что отказываетесь от всех прав на ребенка.

Я закрываю лицо руками.

– Он оставляет вам право видеть этого ребенка, когда вы пожелаете, но только в его доме, который всегда открыт для вас как для гостьи.

– А если Старк женится? – спрашиваю я. – Может быть, я тоже не хочу, чтобы мое дитя называло матерью другую женщину.

– И это оговорено. В случае женитьбы Старка и даже в случае появления в доме сожительницы вы получите ребенка обратно. Об этом пункте я напомнил ему. Он, конечно, уверяет, что этого никогда не может случиться, но… теперешнее его состояние не дает ему хладнокровно обсудить будущее.

Я с надеждой смотрю на Латчинова и замечаю на его лице горькую улыбку. К чему относится эта улыбка?

– Старк даже обещает, если вы пожелаете, конечно, воспитывать ребенка в известности, что вы его мать, но какие-нибудь обстоятельства – дела, больные родители или что-нибудь в этом роде – удерживают вас вдали от него. Старк дает слово внушить ребенку любовь к вам и аккуратно, каждую неделю, извещать вас о его здоровье. Мало того, он дает вам голос и в его воспитании и впоследствии в устройстве его судьбы. Вот, кажется, все, что я имею передать вам.

– Поблагодарите его хотя за это и скажите, что я принимаю его условия, – говорю я с тоской.

– Есть еще один пункт… Я даже просил избавить меня передавать вам это, но он настаивал. Вы, конечно, простите больному человеку такие предположения. Он так болен и так беспокоится. Вы должны извинить ему, а также и мне, что я принужден передавать вам его слова.

– Говорите. Говорите уж все до конца!

– Он страдает мыслью, что вы захотите избавиться от ребенка до его рождения.

– Да как он смеет оскорблять меня! – вскакиваю я.

– Татьяна Александровна, подумайте, что он пока совсем ненормален. Ему еще не такие мысли приходят в голову. Он хочет непременно присутствовать при родах, боясь, что вы ему подмените ребенка. Но вы все это должны простить. Я ходил за ним во время его болезни… Он требовал, чтобы я не рассказывал вам о его муках… Но я должен сказать, что это был бред, галлюцинации… Нам приходилось иногда надевать на него смирительную рубашку, так как держать его, такого гибкого и сильного, был риск вывихнуть ему руки или ноги. Согласитесь, что после такой болезни, через такое короткое время, он не может рассуждать вполне разумно. Вы не должны оскорбляться. Могу я продолжать?

– Да.

– Конечно, он сулит вам всяческие ужасы, если вы покуситесь избавиться от ребенка, но я вам не буду их повторять, так как прекрасно знаю, что все это игра его больного воображения. Еще он требует, чтобы вы тщательно следили за вашим здоровьем. Вот, кажется, и все, – прибавляет Латчинов со вздохом облегчения.

Я долго молчу.

– А что, если этот ребенок, родившись, умрет? – спрашиваю я даже не Латчинова, а как бы себя.

– Он этого совершенно не опасается, и когда я высказал ему это предположение, он ответил спокойно: «Я нашел Бога, а Бог этого не допустит».

– Ну а если? – спрашиваю я.

– Тогда он сам умрет, – тихо говорит Латчинов. – Ведь только этот ребенок и удержал его от самоубийства.

Мы молчим.

В комнате сгущаются ранние зимние сумерки, букет, принесенный Латчиновым, брошен на столе. Тихо, тихо. Только Фомка едва слышно мурлычет на моих коленях.

Я не знаю, что на душе Латчинова, но у меня – страх, тоска, отчаяние.

– Ты тут, Таня? Что ты сидишь в темноте? – спрашивает Илья, входя в мою мастерскую.

Латчинов давно ушел, а я так и застыла в своем кресле с Фомкой на коленях.

Илья зажигает свет, смотрит на меня и спрашивает тревожно:

– Что случилось, Танюша?

Я заслоняю рукой глаза от внезапного света и говорю равнодушно:

– Случилось то, о чем я никогда не думала… Да, не думала. Я забыла, что не я одна имею право на ребенка.

– Объясни толком, Таня, я не понимаю тебя, – тревожится Илья.

Я тем же равнодушным голосом рассказываю ему все, умолчав, конечно, об угрозах на его счет. Он несколько минут раздумывает.

– Что же делать, Таня, – говорит он наконец. – Ведь этот человек вполне прав. Надо войти и в его положение. Мне кажется, что ты поступишь правильно, если согласишься на это.

Илья говорит каким-то смущенным голосом, вертя в руках разрезательный нож.

– Ведь он тебе не отказывает видеть ребенка, когда ты захочешь. Даже предоставляет возможность следить за его воспитанием… Что касается материальных средств, то я готов…

– Об этом не может быть и речи: отец ребенка имеет средства, да если бы и не имел, у нас бы не взял, – говорю я, пристально всматриваясь в лицо Ильи. Оно почему-то смущенное, виноватое…

Я понимаю, Илюша, понимаю, что ты чувствуешь. Ты сделал нечеловеческое усилие. Во имя любви ко мне ты согласился принять в дом это дитя, но теперь ты рад, ты счастлив, что является возможность отклонить от себя эту горькую чашу. Ты никогда бы не решился предложить мне это, но раз инициатива исходит не от тебя, ты дрожишь, ты боишься, что я откажусь. Ты готов на все материальные жертвы, согласен работать денно и нощно, только бы не иметь на глазах прошлого твоей Тани.

Да будет так!

– Я согласилась, Илья, – говорю я спокойно. – Я сама сознаю, что так будет лучше.

– Ну вот и отлично, Таня! Не думай ни о чем и не беспокойся. Весной поезжай за границу. Когда все будет окончено, я приеду за тобой и мы… не расстанемся больше. Мы повенчаемся, Таня. Не правда ли, родная моя?

Я горько улыбаюсь.

Закрепи, закрепи меня, Илюша, а то, не ровен час, опять сбегу.

Сейчас вернулась из лечебницы от Марьи Васильевны. Все идет сравнительно хорошо. Она скоро приедет домой, но мы с Ильей знаем, что это только отсрочка, что дни ее сочтены.

Сознает ли она это или нет? Мне кажется, что сознает. Она словно старается нас всех больше ласкать, говорить нам приятные вещи. Ее сдержанность пропала, она просит поскорее взять ее домой и справить Женину свадьбу. Она на лето хочет остаться с нами и все говорит, что ей приятно, когда все около нее.

– Мамочка, – замечает Илья, – Тане все же придется уехать за границу на часть лета.

– Зачем? Ты уж отложи для меня свои работы, голубчик, – просит она жалобно.

– Меня доктор посылает на воды, мамочка, а на работы я бы не посмотрела.

– Да, Таточка, ты ужасно осунулась. Что с тобой?

– Ничего особенного, от лихорадки развилось малокровие.

Она смотрит пристально на меня, пока я приготовляю ей питье.

– Тата!

– Что, мамочка?

– Поди сюда, – говорит она взволнованно. Я подхожу к ней.

Ея высохшие руки обнимают мою шею, и она шепчет со счастливыми слезами:

– Я вижу, вижу, Тата, я еще вчера заметила, я так рада, так рада! Мне бы хотелось прожить немного дольше, чтобы понянчить внучку, именно внучку.

Слезы готовы брызнуть из моих глаз, и я говорю, едва подавляя их:

– Мамочка, уж вы лучше ждите внуков от Жени, а мои дети не живут.

– Конечно, я буду любить и Жениных детей, но это будет Илюшина дочка… Я тебе сознаюсь, Тата, я всех детей люблю одинаково, но Илья мне всегда был ближе всех.

Она со счастливой улыбкой закрывает глаза. А я не смею поднять своих, как преступница. Какая мука!

Каждый день теперь у постели Марьи Васильевны ждет меня эта мука. У больной только и разговоров, что об этом ребенке. О ребенке ее сына!

Отчего Илья молчит? Разве он не видит, что я страдаю? Неужели это месть? Нет, нет, он не способен на это. Я вижу, как он сам страдает.

Мы прощаемся, собираясь уходить. Марья Васильевна держит Илью за руку и с упреком говорит:

– Удивительно, как вы, мужчины, равнодушно относитесь к своим детям! Я удивляюсь, Илья, что ты совсем не радуешься, даже будто недоволен.

– Мама, – говорит Илья решительно, – мы не хотели расстраивать тебя, но доктора говорят, что Таня не доносит ребенка. Она едет за границу на днях, ей надо торопиться. Твои надежды разрывают нам сердце… Пожалей нас.

Марья Васильевна молчит. Слезы льются из ее глаз. Мы выходим в коридор. Илья обнимает меня и тихо шепчет:

– Бедняжка моя, ободрись! Я тебя так люблю! Еще больше люблю, чем прежде, если это возможно.

– Верю, Илья, верю, потому что ты сделал сейчас то, чего не сделал бы никогда ни для кого, – ты лгал своей матери!

Экспресс летит быстро. А мне кажется, что я подвигаюсь ужасно медленно. Я волнуюсь, как институтка, отпущенная домой на каникулы. Это мои каникулы. Я еду провести два месяца с моим ребенком. Я и зимой урвала недельку, чтобы съездить к нему. Но что такое неделя! Я бы хотела оставаться с ним вечно, вечно, но я не могу оставить моего мужа.

Вот и теперь эти два месяца без меня для него тяжелы. Одно утешение, что он проведет их у Жени в деревне.

У Жени за эти пять лет уже трое детей, четвертый в проекте. Музыку она забросила. Она вся в муже и в детях. Иногда она ворчит, что просто нет времени почитать или поиграть, но, видно, это ее не особенно огорчает.

Муж ее очень любит, но зачем он так много употребляет с ней педагогических приемов? Отчего у него с ней такой покровительственный тон и какое-то снисходительное обращение?

Однажды я напомнила ему наш разговор.

– Вы уж очень вдаетесь в тонкости, дорогая невестка. Вы – человек с призванием, человек труда, а Женя – просто женщина.

– Что вы под этим подразумеваете, Сергей Иванович? Что женщина должна быть хозяйкой и нянькой, и больше ничего?

– О боже, какой старый вопрос вы поднимаете! Ну я вам отвечу: да, если у нее нет ни таланта, ни призвания.

– А ее музыка?

– Какое это призвание? Она ее совершенно забросила.

– Отчего же вы ее не поощряли? Зачем увезли в деревню?

– Странные вещи вы говорите, Татьяна Александровна! Что же, по-вашему, мне надо нянчить детей, а ей участвовать в концертах?

– Женя не актриса, не оперная певица, не танцовщица, у которых все занятия вне дома, которые не могут уделять время для своих детей, хотя и из них некоторые с этим справляются. Музыкантши, писательницы, художницы могут быть матерями, если кругом есть известное довольство и им не надо самим стирать пеленки и готовить обед. И если муж не мешает… Вы знаете, Сергей Иванович, я, например, замечала, что вы отнимаете у Жени больше времени, чем дети, вы даже отнимаете ее у детей.

– Вот как? – говорит он насмешливо.

– Конечно. Когда вы пишете в своем кабинете, она ходит на цыпочках, не смеет дохнуть. Ее забота – чтобы не заплакали дети, чтобы не хлопнула дверью прислуга. До музыки ли ей? Она детей прячет куда-нибудь подальше и сама, как дракон, охраняет дверь вашего священного кабинета. Ведь если до вас долетит детский плач, вы говорите очень неприятные вещи: что семья тупит человека, что тому, кто занимается умственной работой, надо иметь угол, отдельный от семьи. Женя тогда огорчилась вашими словами и заплакала. Вы, правда, ее поцеловали и утешили, это верно… Но, Сергей Иванович, вы женаты пять лет! А может быть, через десять вы не потрудитесь ее утешать. Говорить подобные вещи у вас войдет в привычку, а в любящем сердце Жени появится хроническая рана.

– Если я прошу покоя во время занятий, то это еще не значит, что я отнимаю все время у моей жены. Ужасно вы любите садиться на больших лошадей, дорогая невестка.

– Это-то и беда, Сергей Иванович, что мы ездим на крысах и ничего не видим кругом. Я стою на своем, что все время Жени не так занято детьми, как вами.

– Это забавно.

– Вы, когда не заняты, требуете ее постоянного присутствия. Вы никогда сами ничего не прикажете прислуге, все выговоры вы обращаете прямо к Жене. Стакан чаю она должна налить и принести сама. Принесет прислуга – чем ты занята? Пыль плохо вытерта – бери тряпку и сейчас вытирай. Вчера она целый вечер штопала вам носки потому, что вам нравится, когда она этим занима– ется.

– Так я должен ходить в драных носках. Ну дамская логика! – говорит он пренебрежительно.

– Ведь носки могла заштопать прислуга, но вы обиделись бы, если бы она отдала эту работу прислуге, а сама села играть Шопена. Вы бы обязательно прошлись на этот счет, что часто случается.

– Все это очень остроумно, Татьяна Александровна, но что из всего этого следует?

– Хотите, скажу откровенно?

– Пожалуйста.

– Другая женщина, не Женя, изменила бы вам через несколько лет, а Женя этого не сделает, она будет продолжать вас любить и вся уйдет в заботы о кухне, детях и ваших носках.

– Значит, все будет прекрасно.

– Не совсем, Сергей Иванович. Когда ее щечки потеряют свежесть, вы заметите у нее седой волос, одну или две морщинки, вы скажете: «Моя жена только кухарка и нянька, она не способна меня понимать! С ней я опускаюсь» – и…

– Доканчивайте, доканчивайте, Татьяна Александровна.

– …и заведете любовницу.

– Великолепную перспективу вы рисуете нам, – замечает он со злостью. – А позвольте поинтересоваться: все это вы высказывали и моей жене?

– Нет, только вам.

– Благодарю вас и впредь прошу не высказывать. Очень жаль, что моя жена вас так любит. Вы, разводя подобную философию, можете иметь на нее дурное влияние, – говорит он и выходит из комнаты.

О, если бы ты знал все, ты не позволил бы своей жене и видеться со мной. Ты бережешь ее чистоту, потому что эта чистота удобна для тебя. А когда молодость жены твоей увянет, даже эта чистота поставится ей в упрек. Тебе покажется, что тебе нужны эксцентричные женщины, африканские страсти, безумная любовь, и ты пойдешь искать все это, хотя бы за деньги, и будешь обманывать себя, что тебя любят за твой ум, за твою наружность…

Однако как медленно идет поезд!

Женя понемногу уходит от нас: от меня, от Андрея, от Ильи. О Кате она не смеет и упоминать при муже. Мать ее не испытала этого отчуждения: она умерла. Она успела понянчить только первого внука. Жениному сыну Илюше было всего семь месяцев, когда бабушка умерла. Умерла она счастливая, что мы все были около нее. Все, кроме Кати, но и о Кате она могла не беспокоиться.

Катя устроилась хорошо. Я писала о ней Латчинову в Париж, он ей достал уроки русского языка и сделал ее чем-то вроде своего секретаря.

Катя хорошо зарабатывает. Она могла бы вернуться теперь в Россию – Латчинов и это устроил, но после смерти матери она решила не возвращаться.

Она даже звала Андрея к себе, но он, окончив гимназию, поступил в Технологический и живет с нами.

Как медленно идет поезд!

Латчинов! Думала ли я, что наше случайное знакомство в осенний день на вилле Боргезе обратится в такую дружбу? Нет, это не дружба, не приятельские отношения: он держит себя всегда сдержанно, корректно, но в трудную минуту он всегда там, где нужно. Всегда, без малейшей просьбы он сделает все, что можно. Его большое состояние позволяет ему не служить, и его время всегда к услугам тех, кто нуждается в нем.

Все эти годы он играл роль нашего общего доброго гения. Вот теперь, перед моим отъездом, он написал шутя, что пока меня не будет с Ильей, он приедет недели на две развлекать его в деревню к Жене.

И это не пустые слова. Илья оживет в его присутствии: он высоко ценит его талант, его знания. А знания у него замечательные – по всем отраслям науки.

Женя прозвала его «Брокгауз и Эфрон». Эти знания по истории, археологии и истории литературы древних даже не дилетантские.

– Когда вы все это успели изучить, Александр Викентьевич? – удивляется Илья, который часто обращается к нему за справками и советами.

– Судьба, Илья Львович, избавила меня от всяких забот о хлебе насущном. Что же мне оставалось делать? То, что молодежь, да и не одна молодежь, называет жизнью, меня никогда не занимало. У меня хорошая память, хорошие способности, науки даются мне легко – надо же как-нибудь проводить время здесь, на земле.

Сергей Иванович много заискивает, и меня ужасно забавляет, как перед ним он спускает свой авторитетный тон.

Но есть вещи, о которых Латчинов никогда не говорит, мы о них узнали случайно: это широкая благотворительность, умная, тайная, действительная помощь бедным и учащейся молодежи. Когда нужно – он пускает в ход все свои связи, ездит, хлопочет, просит, даже кланяется, и все это с видом изящного спокойствия.

Мы все его любим. Говорим мы с ним о самых интимных делах, а между тем он сам ни разу не сказал и слова ни о своей жизни, ни о своих чувствах. Мы узнали только, что он вдовец, что жена его давно умерла. Я даже видела в его петербургской квартире ее портрет. Неужели эта женщина, с тонкими губами и надменным выражением на лице английского типа, своей смертью нанесла ему такую тяжелую рану, что и через десять лет после ее смерти он не может быть счастлив?

А что его что-то гнетет, гложет, это я замечала много раз. Отчего же иногда на лице его отражается такая скорбь?

Я ему благодарна, я ему обязана вечной благодарностью! В самые трудные минуты он поддержал меня своей нравственной силой, своим тактом и даже своей лаской. Я ему обязана, что не разбила голову о стену, когда у меня отняли моего ребенка…

Этот несносный поезд ползет как черепаха!

Если я виновата перед Старком, то он мне отплатил. О, как жестоко отплатил!

Все эти четыре года он продолжает иногда бессознательно мучить меня, но то, что я испытала в несколько дней по рождении моего Лулу, это не сравнится ни с чем.

Я умоляла, чтобы ребенка взяли скорей, сразу после его рождения, иначе мне казалась невозможной разлука с ним, а Старк заставил меня кормить моего крошку.

Я могла видеть ребенка только в эти минуты, а как только он засыпал, Старк уносил его.

Пока я кормила, Старк сидел около, не говоря мне за все это время ни единого слова. Похудевший, с темной тенью под огромными горящими глазами, он казался мне и страшным, и чужим. Он был так же красив, но какой-то другой красотой.

Я кормила моего ребенка со страхом. Не убиваю ли я этим молоком?

Я молила, просила, но Латчинов, который все время старался нас обоих успокоить, ничего не мог поделать со Старком.

– Она должна кормить свое дитя. Он должен знать, что мать выкормила его, – упрямо твердил тот.

Наконец с помощью доктора, настращавшего Старка, что ребенок может заболеть, Латчинову удалось избавить меня от этих пыток. Дня через четыре приехала кормилица, и Старк увез ребенка.

Латчинов! Да, только Латчинов мог не потерять головы с нами обоими.

Эту ужасную ночь он просидел у моей постели, и единственный раз я видела на его лице нежность и сострадание. О, как я была жалка, как я была жалка в эту ночь!

Однако как медленно идет поезд!

Но все это прошло, прошло! Я завтра увижу своего маленького сынишку! Мое сокровище! Того, кого я люблю больше всего на свете!

– Дитя такой любви, как наша, должно быть прекрасно, – сказал когда-то Старк.

Нет, мое дитя прекраснее этой любви.

Поразительно, до смешного похожий на отца, Лулу красивее его. Моей черты ни единой, только цвет глаз! Не форма, а цвет. Они огромны, как у отца, но зеленовато-синие. Эти глаза в тени длинных, черных, загнутых кверху ресниц – что-то такое прекрасное!

А что за чудное создание этот ребенок! Какой ум, какая удивительная доброта! Милая, милая крошка!

Как бежит время, ему уже четыре года, это маленький человечек, и я боюсь, что будет дальше. Скоро он задумается, отчего мама, его обожаемая мама – как я благодарна Старку, что он внушил ему эту любовь, – не живет с ним постоянно? Перестанет же он верить в существование больных дедушки и бабушки, которые держат его маму вдали от него.

Для посторонних, для знакомых Старка я – крестная мать Лулу, кажется, даже сестра или подруга его умершей матери. Ребенок называет меня мамой, потому что от него скрывают смерть матери.

Как это глупо! Но я делаю это для Ильи. Меня поразило даже, как он болезненно боится, чтобы кто-нибудь не заподозрил истины. Но о ней никто и не догадывается в Петербурге, а здесь… Здесь это секрет Полишинеля… Старк ничего не умеет скрывать, ему трудно удержаться, чтобы не язвить меня…

Однако экспресс! Бесконечные остановки.

С Катей я встретилась здесь два года назад.

Старк купил в Нельи маленькую виллу, и Латчинов поселился на лето у него.

Когда я приехала, на другой день явилась к Латчинову Катя. Она приезжает аккуратно два раза в неделю к нему для исполнения своих секретарских обязанностей.

Со Старком они встречались у Латчинова, и симпатия Кати к Старку превратилась в дружбу.

Когда Катя приехала, мне невозможно было не видеться с ней.

Латчинов просил у меня извинения, что он не позаботился устроить так, чтобы мы не встречались у Старка.

– Можете представить, – говорил он, и я первый раз видела его в таком смущении, – я совершенно упустил из виду, что Екатерина Львовна – сестра вашего супруга.

И Катя узнала все.

Ребенок упал и ушибся. Мы его утешили и совершенно забыли об этом.

Старк вернулся на дачу по обыкновению, в семь часов, из своей конторы. При первом взгляде он сейчас же углядел маленькую ссадину на остреньком подбородке Лулу и, конечно, всполошился. Он ядовито заметил, что, вероятно, дамы увлеклись разговорами о туалетах, и с беспокойством стал спрашивать ребенка, как он себя чувствует.

– Полноте сокрушаться, – хотела я пошутить, – охота обращать внимание на такие пустяки. Это может испугать только такого необыкновенного отца, как вы.

– Это вы необыкновенная мать! – крикнул он со злостью. – Вам было бы все равно, если бы ваш сын убился насмерть!

Я взглядываю на личико Лулу – оно изображает ужас, глаза полны слез. Он не может слышать ссоры, брани и требует, чтобы все поцеловались. Я беру его на руки и говорю:

– Не плачь, дитя мое, папа шутит, папа сердится на камень, который ушиб тебя.

Ребенок успокаивается и доверчиво смотрит на меня, а я говорю Старку по-русски, так как Лулу еще плохо понимает этот язык:

– Перестаньте придираться ко мне при ребенке! Или вы желаете, чтобы он разлюбил меня?

– Теперь он мал, а когда вырастет, сам поймет, что он для своей матери только хорошенькая игрушка.

– Если вам угодно будет, – говорю я с негодованием, – в другой раз разыгрывать драму мне в назидание, то потрудитесь нанять театрального ребенка, если вам необходим ребенок для моего извода.

Он хочет что-то отвечать, но Катя встает удивленная, растерянная.

Мы оба так обозлились, что забыли о ее присутствии.

– Катя, – говорю я, – простите, что Эдгар Карлович сделал вас свидетельницей семейной сцены. – И я ухожу с ребенком в другую комнату. Я тогда до того взбесилась, что у меня дрожали руки, когда я расставляла игрушки на полу. Я старалась смеяться и шутить, чтобы развлечь ребенка, но его не обманешь, он тревожно взглядывал на меня и спросил:

– А ты тоже сердишься на камень, мамочка?

Его уже тогда трудно было обмануть, а что же дальше?

Это была не первая сцена со Старком.

Когда ребенок был совсем крошкой, я, приезжая его навестить, жила в отеле, проводила с ним весь день, до прихода Старка, а затем уходила. Но ребенок стал понимать, он привязывался ко мне и плакал, когда я уходила. Я стала оставаться на весь день.

Старк старался сидеть у себя в кабинете, но Лулу требовал нас обоих вместе.

В прошлом году я впервые остановилась в доме Старка.

Да, чем больше понимал ребенок, тем более я приходила в отчаяние.

Мальчик чуток и нервный ужасно. Да и как ему не быть нервным? В каком состоянии я носила его! А Старк, как нарочно, в моем присутствии нервничает, злится. Мне иногда кажется, что он ревнует ребенка ко мне, а иногда я бываю уверена, что это месть. Мы очень редко разговариваем со Старком наедине, и только о делах, но и эти разговоры кончаются всегда ссорой. При других он очень корректен и вежлив со мной, но от намеков и шпилек удержаться не может. То же самое и в письмах: нет-нет да и сделает больно.

Он мне пишет только о ребенке, другого в его письмах нет, но…

«Вчера в вагоне напротив меня села пара – муж и жена, с ними был их ребенок. Мать целовала его, и мне тяжело и завидно. Ребенок потянулся к моей палке… „Господин, верно, не любит детей?“ – спросила молодая женщина, видя, что я отодвинулся в угол. Мне стало жаль, что я обидел бедняжку. „Нет, сударыня, мне завидно смотреть, как вы ласкаете своего ребенка. У моего нет матери“».

Ну зачем? Зачем это писать? Я понимаю, он мне мстит, но зачем он мучает ребенка?

Латчинов однажды решительно сказал мне:

– Татьяна Александровна, объясните Старку, что нельзя при ребенке вечно жаловаться, что жизнь его разбита и что, если он умрет, ребенок будет одинок и заброшен. Запретите ему эти вечерние молитвы!

Даже та любовь, которую он внушил ребенку ко мне, какая-то больная. Я будто фея, слетающая откуда-то.

У Лулу ко мне нервная страстность, и в первые дни он не отходит от меня, жмется ко мне. Каждый вечер спрашивает: «Ты не уедешь завтра?»

Как медленно идет поезд.

Когда Старк устроил мне сцену при Кате, это все тоже вертелось у меня в голове. Я тогда старалась только успокоить Лулу, и мне это удалось.

Он начал смеяться. У него такой же красивый смех, как у его отца, и так же он слегка закидывает голову и щурит глаза, когда смеется.

Катя вошла в самый разгар нашей игры, глаза ее были заплаканы. Это меня поразило.

– Шли бы вы помириться с ним, чего вы разозлились?

– Я не хотела ссориться, не хочу и мириться. Это выйдет только лишняя сцена, и я нарвусь опять на дерзость.

– Дерзость! – восклицает она с нервным смехом. – Вы, Тата, так избалованы людьми, что всякое замечание принимаете за дерзость! Что вы удивленно смотрите на меня? Вы считаете себя за центр мира и требуете, чтобы все преклонялись перед вами.

– Лулу, беги-ка скорей к няне! – обращаюсь я к ребенку. – Скажи ей, что дождь прошел и можно гулять.

Когда он уходит, я поворачиваюсь к Кате:

– Вы ошибаетесь. Я вовсе не требую поклонения.

– Нет, требуете, – прерывает она меня. – Женщины, подобные вам, знают только свои страсти и причуды. Они коверкают жизнь окружающим и еще удивляются, как это те кричат, когда им больно! Такие женщины, как вы, только и носятся сами с собой! Есть же, наверное, в вас какие-нибудь достоинства, за что вас так любят, но вы сами любви не понимаете, вам нужны только ощущения. Вы даже на страдания как будто только одни имеете право, а если страдания других портят вам аппетит, вы кричите, что вас оскорбили!

– Послушайте, Катя. Что я терпела и терплю, я не буду рассказывать. Я понимаю, что вы не можете относиться ко мне справедливо: я очень виновата перед вашим братом, но он простил мне. Простите и вы.

– Мой брат сам по себе, а я сама по себе, – говорит Катя. – Мой брат простил вам потому, что не может жить без вас, потому, что любит вас. А я не могу вам простить. Не за брата, нет. Вы вернулись к нему и нянчитесь с ним. Я отдаю вам справедливость, вы идеальная ему жена теперь… Я не могу простить вам вот за того, другого, которому вы исковеркали жизнь только потому, что вам понравились его красивые глаза!

– Значит, мне следовало бросить вашего брата?

– Конечно. Ваше место здесь, около вашего ребенка. Эдгар Карлович сейчас мне рассказал все. Он говорит, что не имеет на вас претензий как на женщину, но он страдает, он мучится мыслью, что его ребенок лишен матери. Осуждают женщину, когда она бросает детей для любовника. И вы поступили так же! И я осуждаю вас, хотя бы этим любовником был мой брат.

Она ушла, хлопнув дверью. Эта сцена ярко стоит в моей памяти…

Слава богу, Кельн проехали! Ночь. В вагоне все спят, но я не могу спать, я еду к своему сыну.

Как медленно, медленно идет поезд!

После этой сцены Катя как-то вдруг стала мягче. Она нашла оправдание своей антипатии ко мне, и рядом с этим у нее явилось материнское чувство к моему сыну, она привязалась к нему, как иногда старые девы привязываются к чужим детям.

Да и как не любить это очаровательное существо! Его любят все без исключения.

Когда он болел корью, то не только знакомые, но и булочник, угольщик, молочница справлялись каждый день о его здоровье, приносили цветы, игрушки.

Старк любит его не как отец, а как самая страстная мать. Надежду, что он когда-нибудь женится, я теряю все больше и больше. Его любовь к ребенку иногда переходит все границы.

Помню эту корь Лулу. Старк совсем потерял голову и вызвал меня отчаянной телеграммой. Что я чувствовала за время, пока летела в Париж!

Я приехала как раз во время визита доктора; он меня успокоил, что корь легкая, что опасности нет никакой. Я хотела было утешить Старка, но он наговорил мне ужасных вещей на тему моего равнодушия к ребенку.

Ах, как медленно идет поезд!

Выскакиваю из вагона, забыв о вещах, да и обо всем на свете. Я вижу группу людей на платформе, от нее отделяется маленькая фигурка в белом платьице.

Еще секунда – и я прижимаю ребенка к своей груди, стараюсь удержать слезы и целую его, целую… Он обнял меня и молча прижался своей черненькой головкой к моей щеке. Мне что-то говорят, но я ничего не понимаю и опоминаюсь только тогда, когда слышу спокойный голос Латчинова:

– Татьяна Александровна, вы задушите Лулу. Мы тоже существуем и хотим поцеловать вашу ручку.

Я не выпускаю Лулу и говорю, смеясь сквозь слезы:

– Вот вам моя щека, дорогой Александр Викентьевич, поцелуйте меня, я так рада вас видеть!

Он, смеясь, целует меня.

– Поцелуйте и вы меня, Эдгар, – обращаюсь я к Старку, – и дадим слово не браниться во время моего пребывания у вас.

Он едва касается губами моей щеки и спрашивает:

– Где же ваши вещи, Татьяна Александровна?

– Ах да, вещи! Они там, в вагоне, – я неопределенно машу рукой и опять заключаю в объятия мое сокровище.

За завтраком я тоже не могу оторваться от Лулу.

– Вы оба не едите и только целуетесь, – замечает с улыбкой Старк. – Я вас рассажу.

– О нет, нет, папа, я ем, все ем! – И маленькая ручка крепко цепляется за меня.

– И я ем, ем, все ем! – вторю я. – А после завтрака мы откроем сундук и посмотрим, что там есть. Что бы тебе больше всего хотелось? – спрашиваю я, зная, что ему хотелось большой пароход, который можно пускать в бассейне. – Ну скажи-ка?

– Чтобы ты приехала.

– А потом?

– Санки.

– Но теперь лето.

– Ах да! Тогда живую лошадь.

На моем лице выражается такое огорчение, что я не могу вот сейчас вынуть моему сынишке живую лошадь из чемодана, что Латчинов и Старк смеются, глядя на меня.

– Опростоволосились, мамаша. Как это, в самом деле, вы лошадь-то не привезли? – говорит Васенька.

Васенька после болезни Старка так и не вернулся в Рим, страшно ругает Париж и этих мелких французов, но не уезжает обратно.

Я смотрю на Васеньку пристально и с удивлением восклицаю:

– Васенька, да вы похорошели! У вас ужасно элегантный вид!

Эти годы в Париже он сильно нуждался. Латчинов и Старк выдумывали все способы, чтобы помочь ему, но это плохо удавалось. Трудно было заставить его принять эту помощь. Он согласен был только кормиться у Старка.

Васенька смотрит на меня и говорит гордо:

– Это я разбогател теперь.

– Каким образом?

– Зарабатываю много. Деньги некуда девать. Вот сегодня сто франков получил. Не верите? А это что? – И он вытаскивает из кармана скомканный стофранковый билет.

– Что же, неужели пинны и Колизей при лунном свете оценены наконец Парижем?

– Эка захотели! Кто их хочет покупать? Нет, я теперь порнографические картинки рисую.

– Вы?

– А вы что думали! Дама в рубашке пишет письмо! Дама в штанах нюхает розу! Дама без всего идет в ванну, дама… А ну их к черту! Я вот за эту самую кампанию сто франков и получил.

– Какая же это порнография?

– А что же это, по-вашему? Для эстетического наслаждения эти дамы рисуются? Так, старичкам на утешение! Леда Микеланджело не порнография, это произведение искусства. А дамы мои – игривый сюжетец.

– И что же, хорошо идут?

– Да чего лучше! Видели, сто франков за четыре штуки!

– А дамы-то красивы?

– По ихнему, значит, вкусу. Один заказчик мне выговор сделал, что у одной из моих дам шляпа немодная – на ней только шляпа и была. Другой придрался, что таких штанов больше не носят. Ну я и стал справляться в модных журналах насчет аксессуаров, а потом и лица стал оттуда срисовывать.

– И что же?

– Так понравилось, что по два франка накинули и даже слава пошла. На пять магазинов работаю!

Укладываю Лулу спать.

Мы хохочем, целуемся. Он в длинной ночной рубашонке прыгает на постели. Сна ни в одном глазу!

– Ну спать, спать, маленький мальчик!

– Сейчас, мамочка, вот смотри, я лег. Я сплю… А где папа? Он всегда укладывает меня.

– А сегодня я укладываю. Разве ты не рад?

– Рад, рад! – бросается он ко мне на шею. – Но нужно, чтобы и папа пришел.

Я отворяю дверь в кабинет Старка. Он сидит за письменным столом, подперев голову руками.

– Идите, Эдгар, дофин отходит ко сну и требует вас! – говорю я, смеясь.

Старк поспешно что-то прячет в стол и идет к постельке Лулу, тот протягивает ручонки к отцу и с упреком говорит:

– Что же ты не пришел, папа? Я хочу обоих, обоих вместе!

Он обнимает одной рукой меня, другой отца и целует попеременно. Я делаю движение высвободиться, но Старк говорит строго:

– Не портите радость ребенку! Что за неуместная щепетильность.

Я покоряюсь, наши головы соприкасаются, и теплые губки ребенка поочередно целуют наши лица.

– Довольно, Лулу! Спать сию минуту! – говорит Старк.

– Я сплю… сплю… Только… папа, поцелуй маму.

Старк чмокает меня куда-то в волосы, и Лулу со счастливой улыбкой говорит:

– Завтра мы пойдем в Зоологический сад.

В этот мой приезд я как-то меньше ссорюсь со Старком, то есть он изменил обращение со мной.

Он вежлив, заботлив, внимателен, меня не избегает и не придирается так, как прежде. Наружность его в этом году тоже изменилась к лучшему. Он опять по-прежнему заботится о себе, о своей одежде. Я по временам замечаю в нем, что при хорошем расположении духа у него проскальзывает его прежнее, неуловимое кокетство в улыбке, в движениях.

Почему это? Может быть, понемногу он утешился, как и следовало ожидать. Может, у него завелся какой-нибудь роман? Это было бы недурно. А если бы он женился! Тогда Лулу мой! Мой навсегда!

– Ах, как это было бы хорошо! – невольно вырывается у меня вслух.

– Это вы о чем, Татьяна Александровна? – с удивлением спрашивает Латчинов.

Мы сидим с ним, по обыкновению, после завтрака на террасе – он с газетой, я с работой. Я оставляю мой рисунок, подвигаюсь к Латчинову и начинаю высказывать ему мои предположения. Я обращаю его внимание на мелочи в поведении Старка за эти дни.

Латчинов сидит, опустив глаза, и на лице его отражаются те скорбь и тоска, которые меня всегда пугают.

– Что с вами, вы больны, дорогой Александр Викентьевич?

Он, очевидно, борется с собой и потом говорит:

– Обо мне не думайте, друг мой, я давно болен. Поговорим лучше о вашем деле. Вы заметили перемену в Старке, питаете надежду, что он женится и отдаст вам Лулу? – Латчинов говорит с трудом. – Я вам скажу прямо: нет, этого не будет. Он никогда не даст мачехи сыну. Он однажды сказал: «Если женщина любит мужчину, она никогда не полюбит его ребенка от другой женщины. Она может, конечно, безукоризненно исполнять свои обязанности, даже быть с ним ласковой, но любить его не будет». Я возразил, что примеры бывали, а он ответил на это следующее: «Или эти женщины замечали, что их мужья относятся к своим детям индифферентно, или это были женщины кроткие, холодные, покорные! Но я-то такой женщины не полюблю, а женщина с противоположным характером никогда не помирится с моей страстной любовью к моему сыну».

Латчинов замолчал.

– Хорошо, я не буду надеяться на полное счастье, – говорю я, – но, может быть, у него начинается роман? И это ведь не дурно? Он будет относиться хладнокровно к своему прошлому горю и перестанет терзать меня, а главное, ребенка.

Латчинов несколько времени молчит и потом, взглянув на меня, решительно говорит:

– Татьяна Александровна, я не люблю влезать в чужие дела и никогда не позволю себе выдавать то, что мне говорят наедине, по дружбе, но обстоятельства складываются так, что я принужден предупредить вас. Вы позволите только прежде задать вам один вопрос?

– Пожалуйста.

– Скажите, Татьяна Александровна, вам было бы совершенно безразлично, если бы я сказал: да, Старк полюбил другую женщину? Не отвечайте сразу, подумайте.

Я морщу лоб и говорю:

– Александр Викентьевич, я с вами совершенно откровенна: да, меня бы немного царапнуло по самолюбию… даже не по самолюбию, а по женскому тщеславию. Вы видите, я, не щадя себя, откровенна с вами. Но это мелкое чувство слабо, я не сравню его даже с тем, что бы я испытала, если бы осрамилась с какой-нибудь из моих картин. Это чувство – ничто в сравнении с тем счастьем, которое я получила бы от того, что Лулу не видит вечно около себя отца мрачного, недовольного, вздыхающего, нервного. Я уверена, что понемногу могла бы отвоевать себе право увозить Лулу с собой и почти все время проводить с ним.

А там, может быть, он и отдал бы мне его совсем, и сын был бы мой! Мой! Мой!

Я в волнении сжала красивую, тонкую руку Латчинова, лежащую на ручке кресла.

– Татьяна Александровна! – услышала я его голос, спокойный, но глухой и как будто незнакомый. – Не радуйтесь понапрасну.

– Почему?

Он молчит с секунду, словно испытывая какую-то борьбу, и наконец решительно поднимает голову.

Лицо его спокойно, даже грустная улыбка играет на его губах.

– Дело вот в чем. Я начинаю выдавать тайны Старка. Мне немного совестно, но иначе невозможно. Все это время, эти четыре года, я с ним почти не расставался. Он не из тех людей, которые могут скрывать свои чувства, и он их от меня не скрывал. Все это время он жил только ребенком. Конечно, были мимолетные связи – женщины на один день, но это не в счет. Вы мне часто жаловались, что он своими, иногда смешными, иногда жестокими выходками мстит вам. Неужели вы не видели, что это не месть, а страсть? Ведь все эти годы он только и жил воспоминанием об этих трех месяцах в Риме! Он вечно об этом говорит. Иногда он забывал, что я тут, и бредил всеми вашими словами, ласками, поцелуями. В его кабинете, в шкафу, хранятся ваше белье, ваши платья, разные мелочи, принадлежащие вам. В прошлом году он отдал мне ключ от этого шкафа со словами: «Вы правы, я сойду с ума, если буду продолжать каждую ночь целовать эти вещи». Он говорил мне часто, что он всей силой воли заставляет себя не думать, что вы принадлежите другому, что только любовь к ребенку удерживала его от преступления. Ему не раз хотелось поехать и убить вашего мужа. Этот ребенок удержал его от убийства и самоубийства после его болезни, и умри он завтра – Старк пустит себе пулю в лоб. Вы, Татьяна Александровна, обрадовались этой перемене, но я могу рассказать, отчего она произошла. Накануне вашего приезда он ночью пришел ко мне в комнату. Он весь был полон радостью свидания с вами и ужасом перед теми муками, которые ему предстоят: видеть вас около себя – чужую, недоступную для него… Я посоветовал ему уехать.

«Ни за что. У меня только и есть одно счастье: видеть ее с ребенком на руках. Я стараюсь не думать о ней, весь ухожу в свои дела целый год, но два-три месяца я имею иллюзию, что она моя жена – хозяйка моего дома». Мне было его так невыносимо жалко, что я, быть может, сделал большую ошибку, подав ему надежду, что… – Латчинов остановился.

– На что?

– …на то, что он может опять вернуть вашу любовь, не мучая вас постоянно. Я посоветовал ему поддразнить вас, притворившись влюбленным в другую, но он вас лучше знает: «Это невозможно! Она обрадуется, и только», – сказал он мне со злостью. И вот теперь он старается держать себя как можно сдержаннее, угождает вам, ухаживает за вами и даже слегка кокетничает, бедняжка. Он сам имеет мало надежды, а все думает: а вдруг!..

– Вы сами знаете, что это невозможно, Александр Викентьевич!

– Не знаю, Татьяна Александровна. Мое мнение таково: если бы я был женщиной, то за такую любовь, как любовь Старка, я отдал бы все на свете, но женщины – созданья капризные, и я отказываюсь их понимать.

– Но вы ведь знаете Илью! Знаете мое отношение к нему, Александр Викентьевич! Зачем же вы подавали надежду Старку?

– Сознаюсь, что я сделал большую ошибку, но мне было так жаль его, я хотел его утешить, да и вам дать спокойно провести ваши каникулы. Не сердитесь на меня, друг мой. – И он почтительно целует мою руку.

Приехала Катя. Она всегда приезжает из города два раза в неделю к Латчинову, разбирается в его неимоверной корреспонденции, забирает материал для переписки на пишущей машине и уезжает после обеда. На этот раз она приехала на две недели, так как Латчинов приводит в порядок материалы, накопившиеся у него за много лет.

Я знаю, что это большой труд по истории музыки, и Латчинов шутя говорил, что после его смерти Старк должен издать эту книгу, а я – иллюстрировать.

Я с помощью Васеньки уже кое-что сделала.

Латчинов сидит на террасе с Катей и что-то диктует ей.

Лулу, Васенька и я в беседке занимаемся скульптурой – лепим из глины всевозможных зверей. Лулу в восторге от каждого зверя, и наконец ему удается самому вылепить что-то похожее на свинью, тогда прихожу в восторг уже я, а Васенька серьезно говорит:

– Ну, брат, ты талант! Будущий Роден, у тебя даже его манера! Твоя свинья – точная копия с его статуи Бальзака.

Все трое, мы вымазаны глиной. Нам ужасно весело.

Стучит калитка. Это Старк вернулся к обеду. Лулу несется со всех ног, бросается к нему в объятия, оставляя следы глины на светлом элегантном костюме отца.

Старк этого не замечает. Он берет ребенка на руки, крепко целует, несет на террасу и спрашивает Катю с гордостью:

– Не правда ли, как он похорошел? Ну согласитесь, мадемуазель Катя, что он хорош, как мечта!

– Это даже неприлично, Эдгар. Вы напрашиваетесь на комплименты, – смеется Латчинов, – ведь Лулу – вылитый ваш портрет.

– О нет! – говорит Старк с восторгом. – Он будет в сто раз красивее меня! У него светлые глаза, маленькие ножки и ручки его матери…

Он замечает меня, слегка смущается и продолжает, обращаясь уже к ребенку:

– Он будет выше ростом, добрее, лучше меня и… умнее. О, гораздо умнее! – прибавляет он насмешливо.

Это камешек в мой огород.

Сегодня Старк сорвался, и вышла пребезобразная сцена.

Я ушла гулять с Лулу, забыла взять часы, увлеклась красивым уголком в парке – и мы опоздали к обеду.

Катя и Латчинов ждали меня у ворот.

Оказалось, что Старк разогнал всю прислугу и поехал на велосипеде нас искать.

– Что за глупости! Точно я маленькая! – рассмеялась я.

Через полчаса вернулся Старк. Он молча схватил Лулу, прижал его к груди и начал так целовать, точно ребенок избежал какой-нибудь опасности.

Лулу, видя волнение отца, испуганный, жмется к нему и со слезами спрашивает:

– Что с тобой, папочка, что с тобой?

Старк молчит и еще крепче прижимает к себе ребенка, а тот начинает горько плакать.

– Перестаньте вы нервничать! – говорю я ему со злостью.

– А кому я обязан этим удовольствием? – кричит он. – Вы уводите ребенка на весь день, чтобы одной пользоваться счастьем быть с ним! Вам все равно, что я умираю от беспокойства! Разве я знаю, что могло случиться с вами? Может быть, вы упали в воду, попали под автомобиль! Наконец, украли ребенка! Вы думаете только о своих развлечениях, и вам нет дела, что ребенок устанет, измучится! У вас нет настоящей любви к нему. Вы нянчитесь с ним потому, что он красив! Будь он уродом, вы его никогда не взяли бы на руки, не поцеловали бы!

– Опомнитесь! Как вы на меня кричите!

– Да, я только кричу! Но с удовольствием ударил бы вас, только не привык поднимать руку на женщин!

– Замолчите! – не выдерживаю я. – Я сейчас уезжаю, сию минуту, и прошу отпускать мне по утрам ребенка в отель. А с вами не желаю больше видеться!

Он бледнеет, падает на стул и истерически рыдает. Катя бежит за водой.

Я хочу унести Лулу, но он вскрикивает, бьется в моих руках и цепляется за отца. Я ухожу к себе в комнату и падаю на постель.

Неужели мне надо уехать? А иначе как спасти ребенка от подобных сцен?

Старк стоит передо мной и вымаливает прощение: оправдывается тем, что сам не помнил, что говорил, и не понимает, что с ним сделалось, клянется, что этого не повторится.

Я не верю. Правда, такой сцены еще не было, но чем гарантирован бедный Лулу от таких же удовольствий в будущем?

Вот он спит в своей постельке, заставив нас поцеловаться. Он и заснул, держа нас за руки.

А теперь? Я недавно заглянула к нему. Он спит, но вздрагивает и всхлипывает во сне.

– Хорошо. Кончим всю эту историю! – говорю я Старку. – Ради Лулу мне скоро придется, пожалуй, терпеть побои, к этому идет.

Я обращаюсь к Кате, проходящей через комнату:

– Ну, Катя, и на этот раз вы скажете, что я виновата?

Она приостанавливается:

– Нет, на этот раз Эдгар Карлович виноват. Нельзя же так кричать. Правду говорят спокойнее.

И она идет дальше.

Моя хитрость удается. Все идет без сучка и задоринки. Тишь и гладь. Может быть, у меня есть чувство, что это не годится, но теперь так все хорошо и спокойно.

Я не обнадеживаю Старка, но… иногда позволяю себе пошутить с ним, сказать ему комплимент, прошу почитать мне, пока рисую. Когда Старк дома, я больше не увожу от него ребенка.

Жара страшная. Воскресный день, и Старк дома.

Мы все томимся в облегченных костюмах, один Латчинов, как всегда, корректен в своей темной одежде.

От жары никому не хочется говорить.

На Катю жара действует хуже всех, и она проклинает ее все время.

– Подите под душ, – советую я, – я уже третий раз выкупалась.

– Это идея! – говорит Катя. – Может, после купания я в состоянии буду что-нибудь делать.

Она идет в дом.

– И я хочу купаться, папочка! – просит Лулу. – Позволь, я так хочу купаться.

– Душ слишком холоден, а я сейчас тебе сделаю ванну.

– Но няни нет, сегодня воскресенье.

– Если твоя мама поможет мне, мы сейчас это устроим.

Старк весь день с утра очень мил со мной – вот и теперь он таскает воду для ванны и очень весело шутит. Я приготовляю мохнатый халатик Лулу.

Сам Лулу в восторге: он, как и все дети, любит нарушение обычного порядка, а ванна среди дня – это событие. Он бегает по комнате и ловит солнечные блики, которые прыгают от воды.

Спальня залита солнечным светом. Собственно, это не спальня, а детская. Спальней она называется только потому, что рядом с маленькой плетеной кроваткой Лулу стоит узкая белая кровать его отца.

Мебель вся белая. Ни ковров, ни портьер. Маленькая мебель Лулу, его столик, его игрушки.

Все чисто, просто, гигиенично. Надо отдать должное – физический уход за ребенком прекрасный. Старк до мелочей помнит все, что в каждый данный час нужно для ребенка.

Но что он делает с его маленькой душой, с этим любящим, нежным сердцем!

А эта маленькая душа в эту минуту, выскользнув из рук отца, босиком бегает по комнате. Он так мил в одной рубашонке! Я гоняюсь за ним, целую его, а он весело визжит.

– Если ты будешь так возиться, Лулу, то ванны не будет! – объявляет Старк.

Лулу смиряется. Он покорно дает посадить себя в ванну, слегка поеживаясь от холодной воды.

Старк снимает жакет, берет кувшин и начинает поливать Лулу.

– Давайте, Эдгар, я вам заверну рукава, – предлагаю я.

– Нет, благодарю, я сам, сам.

И он мокрыми руками кое-как завертывает рукава рубашки.

Лулу одолевает шалость, он не выдерживает и неожиданно брызгает мне в лицо водой. Я отвечаю тем же.

Он вскакивает, мокрыми ручонками хватает меня за шею, тянет к воде и кричит:

– И ты идешь купаться, мамочка!

– Как он мил! Или у меня материнские глаза, или я не видала ребенка прелестнее! – говорю я. – Вот бы так в ванне нарисовать его.

– Нет уж, пожалуйста, не рисуйте! – восклицает Старк насмешливо.

– Отчего?

– Вы его перестанете любить, – объясняет он, не глядя на меня.

Не удержался, подпустил шпильку! Но я в благодушном настроении и молчу.

– Нет, мама меня не разлюбит, я вот это берегу. – И Лулу показывает коралл, висящий на его шейке.

Это один из трех кораллов, подаренных мне Старком в Риме.

В тот день, когда родился ребенок, он снял с меня цепочку и только перед своим отъездом вернул ее мне.

На ней остался только один розовый шарик. Другой всегда носит Лулу. Третий…

– А где третий? – спрашиваю я. Старк молчит.

– Я берегу мой коралл, – настойчиво продолжает Лулу. – Папа говорит, что ты, мамочка, разлюбишь меня, если я его потеряю.

– Какие глупости, моя деточка! Папа шутит! Я никогда тебя не разлюблю.

– Папа мне рассказывал… Папа зимой, по вечерам, часто рассказывает мне сказки…

– Лулу, вылезай-ка из ванны, – просит Старк.

– Сейчас, папочка. Вот папа и рассказывал, что когда Бог ему дал тебя, он тебе подарил эти три коралла, а вокруг были розы… Это было ночью, папа? Ты что-то говорил про звезды и про луну?

– Довольно болтать! Сейчас же вылезай! – требует Старк нетерпеливо и слегка краснеет.

– Что за странными фантазиями вы набиваете голову ребенку! – говорю я укоризненно, вытирая Лулу мохнатым халатиком.

Старк идет к шкафу достать белье для ребенка. Я не вижу его лица, но в голосе его слышится смущение.

– Зимой я провожу почти все вечера вдвоем с ребенком, быть может, я и фантазировал вслух, ведь прошлое иногда невольно вспоминается.

Я молчу и через минуту обращаюсь к Лулу:

– Теперь ты чистенький и сухой. Папа, дайте нам чулочки.

Старк подает мне маленькие носочки, и мы начинаем обувать Лулу.

Старк стоит на коленях, я сижу на диване рядом с Лулу.

– А третье зернышко папа носит сам. У меня побольше, у тебя поменьше, – вытаскивает он мою цепочку, – а у папы такое же, как твое. Покажи, папа.

– У меня его сейчас нет! Надевай, надевай твои чулки.

– А где оно?

– Отстань, Лулу, я его потерял, – говорит Старк нетерпеливо.

– Папочка, папочка! Зачем ты его потерял?! – всплескивает Лулу руками. Он готов плакать.

– Нет, Лулу, папа шутит, он не потерял. Встань, я застегну тебе платьице.

– Нет, нет, он потерял, а то он всегда носит. – И Лулу заливается горькими слезами.

– Да покажите вы ему этот коралл, если он есть у вас, – говорю я с досадой. – Сами разводите сентиментальности, вот вам и результаты.

Старк молчит. Глаза его опущены, губы сжаты. Лулу рыдает.

– Что за глупое упрямство! – восклицаю я и, видя тонкую золотую цепочку на его шее, решительно засовываю руку за его ворот. Что это? Воспоминание забытых ощущений? Власть этого красивого тела? Моя рука невольно сжимается на его груди. Минута… я опоминаюсь, выдергиваю цепочку и говорю с притворным смехом: – Вот Лулу! Вот, папа шутил, его коралл цел.

Лулу сразу переходит от слез к бурной радости.

С еще не высохшими слезами он скачет по дивану в незастегнутом платье.

Это была одна секунда. Но Старк поймал ее. Он поймал выражение моего лица.

Господи! Что теперь будет? Ведь я дала ему уже не надежду, а уверенность.

Пока я ловлю Лулу и застегиваю ему платье, Старк смотрит на меня знакомым мне взглядом полузакрытых глаз.

Я беру Лулу и, что-то болтая, быстро выхожу из ком– наты.

Весь день я была в странном состоянии.

Неужели я могу опять испытать это чувство? Неужели я только животное – и больше ничего? Мое увлечение Старком, мою измену Илье я могла оправдать тогда поэзией этой любви, «языком богов», на котором со мной заговорили.

А вот вчерашнее чувство чем я оправдаю? Да что вчера? Я сегодня поймала себя. Забыв всякую осторожность, я сегодня утром смотрела на Старка и хотела его губ. Это не прежнее острое чувство, а что-то ноющее, томящее, пьющее. Слава богу, что он не заметил этого взгляда. Впрочем, я вчера выдала себя с головой.

Прощаясь, он поцеловал мою ладонь таким долгим поцелуем, что я выдернула руку.

Что же мне делать? За себя я не боюсь нисколько, но ведь это новые сцены. Уехать? Неужели оставить Лулу? Я не могу.

– Татьяна Александровна, – спрашивает меня Латчинов во время нашей сиесты после завтрака, – что произошло между вами и Старком, если это не секрет?

– Так, ничего, Александр Викентьевич!

– Простите, друг мой. Бестактно задавать такие вопросы, но вы сами виноваты, вы избаловали меня вашей откровенностью.

– Я, может быть, очень хочу быть откровенной с вами, да мне стыдно.

Он молчит.

– Стыдно! – восклицаю я со злостью. – Я сердилась на вас, что вы подавали надежды Старку, а вчера сама… сама… страшно наглупила.

Я швыряю платьице Лулу, которое вышиваю.

– Я пришла к заключению, что я какое-то животное, мне стыдно самой себя, но вы в этом отчасти виноваты.

– Простите, Татьяна Александровна, я ничего не понимаю.

– Я вчера совершенно неожиданно на одно мгновение почувствовала страсть к Старку, и он это заметил.

– При чем же тут я? – спрашивает Латчинов с болезненной улыбкой.

– Помните наш недавний разговор? Я думала, что Старк ко мне совершенно охладел. Вы разуверили меня, а я скажу словами Жени: «Я, мол, ничего и не замечаю, а начнут подруги говорить, я и начинаю плести!»

– Так в чем же дело? – поднимает голову Латчинов.

– Да в том, что теперь пойдут такие сцены, что хоть вон беги, хуже прежних!

– Я заметил это, – тихо говорит он, опять опуская голову.

– Когда?

– Сегодня утром. Я нечаянно поймал ваш взгляд, когда вы смотрели на Старка.

Я краснею и закрываю лицо.

– Если бы вы знали, Александр Викентьевич, до чего я сама себе противна, но этого более не повторится.

– Почему? Разве с этим можно бороться?

– И это говорите вы! Такой сдержанный, такой уравновешенный!

– Татьяна Александровна, иногда сдержанность и уравновешенность происходят только от спокойствия отчаяния, когда человек останавливается перед глухой стеной. Но перед вами легкие ширмы, их стоит толкнуть…

– Да я не хочу их толкать, мне этого не надо, это одни мгновения, которые мне досадны и неприятны.

– Чем больше я вас слушаю, друг мой, тем более утверждаюсь в своей теории.

– В какой теории?

– Позвольте мне вам ее изложить в другой раз. А теперь я вам советую… Могу я посоветовать? Осчастливьте вы Старка, и дело с концом.

Он закрывает глаза и откидывает голову.

– Вы шутите, Александр Викентьевич?!

– Нимало, друг мой. Разве вы не испытали, как любит этот человек? Я не поверю, чтобы вы вспоминали о нем с отвращением, я даже уверен, что вы иногда хотели бы пережить иные мгновения.

– Александр Викентьевич, вы, кажется, забыли, что я жена Ильи и что я его люблю.

– Я в этом не сомневаюсь ни минуты, но это вам не помешало когда-то…

– Постойте. Тогда мне казалось, что я люблю Старка, а теперь я вижу, что это одна простая чувственность.

– Дайте ему хоть это, он теперь и этим будет счастлив.

– А Илья?! Вы ведь знаете, что после всей этой истории и смерти матери вдобавок он нажил болезнь сердца. Вы знаете, что он теперь одинок и живет только мной и для меня. Он любит меня, верит мне, отпуская меня сюда.

– Он вам не верит.

– Что?

– Он вам не верит, он только покоряется, чтобы не совсем потерять вас.

– Этого не может быть! Я чиста перед ним!

– Я не сомневаюсь в этом, да он-то не верит.

Ошеломленная, я пристально смотрю на Латчинова. Лицо его по-прежнему спокойно, глаза закрыты.

– Вспомните, вы сами рассказывали, что перед вашим отъездом он предложил вам взять ребенка. Он понял свою ошибку. Он ссылался на то, что вам приходится надолго уезжать, что он видит, как вы тревожитесь и скучаете в разлуке с вашим сыном. Вы отвечали, что не имеете ни юридических, ни нравственных прав отнять ребенка. Вы поцеловали его руку, вы растрогались величием его жертвы. Вы не поняли, Татьяна Александровна! Соглашаясь видеть постоянно около себя вашего ребенка, он выбирал себе менее тяжкие муки, чем те, что он испытывает в ваше отсутствие, представляя себе вас в объятиях отца этого ребенка.

– Что же мне делать, если это правда? Что делать? – восклицаю я с отчаянием. – Но я докажу ему, что это неправда!

– Чем вы это докажете? Полноте, вы только расстроите его и наведете на худшие подозрения.

– Что же мне делать? Я не хочу тревог и мук для Ильи! Александр Викентьевич, дорогой, научите, что мне делать? – молю я, хватая его руки. – Научите, что делать?

– Солгите ему.

– Кому?

– Вашему мужу. Солгите, что у Старка есть сожительница, которую он обожает, но жениться не хочет, не желая дать мачеху ребенку. Скажите это вскользь, в разговоре, а потом развейте с некоторыми подробностями.

– Я не умею лгать Илье, Александр Викентьевич, он догадается, – я качаю головой.

– Хотите, я солгу за вас? – предлагает Латчинов. – Я собираюсь в Россию по делам, заеду погостить в деревню и совершенно успокою Илью Львовича на этот счет.

Я молчу.

– А нет другого выхода?

– Я не вижу. Вы ведь не согласитесь пожертвовать ребенком?

– Никогда!

– Значит, ложь необходима. Нельзя же, в самом деле, медленно убивать человека.

– Вы правы! Поступайте так, как вы находите лучшим, вы всегда умеете все устроить. Недаром я называю вас нашей доброй феей.

– Я поступаю так, как мне кажется правильным… Мне хочется, чтобы кругом меня никто не страдал, и я стараюсь об этом по мере возможности. Это единственное мое удовольствие в жизни. Со своей личной жизнью я покончил.

– Хоть бы мне с ней покончить! – вздыхаю я с грустью.

– Концы бывают разные. Одни уходят от страстей, от любви, от волнений и привязанностей, а вам вот приходится броситься в этот водоворот для счастья окружающих и этим покончить с личной жизнью.

– Это недурно и вполне прилично для «парадоксальной» женщины, как называл меня покойный Сидоренко, – говорю я с горькой улыбкой.

– Разве Сидоренко умер? – рассеянно спрашивает Латчинов.

– Фу, что я его хороню? Он жив и даже недавно женился, но все прошлое так далеко ушло, как будто умерло.

Я задумываюсь.

– Итак, Татьяна Александровна, я берусь успокоить и осчастливить Илью Львовича. А Старк?

– Что же мне делать со Старком? – пожимаю я плечами. – Опять буду избегать его.

– Значит, он один будет несчастлив.

– Послушайте, я удивляюсь вам сегодня и опять спрашиваю: вы шутите?

– Да нимало, Татьяна Александровна.

– Ну прекрасно. Вы говорите, что Илья подозревал меня и мирился с этим, а Старк, сойдясь опять со мной, не будет мириться.

– Помирится… Он так замучен, – говорит Латчинов тихо.

– А если нет?

– Солгите.

– И ему?!

– И ему. Старку вы можете солгать? Или мне это сде– лать?

– Отлично, что же я должна солгать ему?

– Скажите, что вы живете с вашим мужем из жалости к его болезни и одиночеству, что вы его не покинете, что вы любите его как отца, как брата, почти так же, как вашего ребенка, но супружеских отношений между вами не существует.

– И быть женой двух мужей?!

– Татьяна Александровна, человек состоит из души и тела. Правда, они не всегда в ладу, но мы все же живем, не рассыпаемся.

– Теперь я вижу, что вы шутите, Александр Викентьевич! – поднимаюсь я с места.

– Думайте, как вам удобнее, дорогой друг, и не сердитесь на меня. Верьте, что я вас люблю, предан вам всей душой, и если когда-нибудь кому-нибудь я открою свою душу, то только вам одной.

Я даже пугаюсь. Я никогда не ожидала таких слов от Латчинова. Выражение его лица, его глаза так тоскливы и скорбны, что я падаю головой на его плечо и заливаюсь слезами. Мои нервы так натянуты со вчерашнего дня.

Он гладит меня по голове и говорит прежним спокойным голосом:

– Это отлично, что вы поплакали. Слезы успокаивают. Все же вы счастливая женщина, друг мой.

– Благодарю за такое счастье, – я вытираю глаза.

– Главная цель вашей жизни – ребенок и искусство.

– Голубчик, будем искренни, скажем откровенно, что и искусство погибло. Я ничего больше не напишу выдающегося, я это чувствую.

– Нет, еще одна картина за вами.

– Какая?

– Портрет сына Диониса.

Васенька натянул мне холст на подрамник; он это делает артистически.

Я собираюсь писать портрет моего мальчика. Большой, но скромный портрет. Я напишу его в обыкновенном белом платьице на большом темном кожаном диване в кабинете его отца.

Рядом с ним напишу его любимца Амура, безобразного бульдога. Этого бульдога Старк купил у соседей за тысячу франков только потому, что злая и угрюмая собака, рычащая даже на своих хозяев, вдруг почувствовала необыкновенную привязанность к Лулу. Ребенок может делать с ней все, что хочет, и бульдог только блаженно сопит. Амуром его прозвал Васенька, к которому собака чувствует такую же беспричинную ненависть, как некогда он сам чувствовал к Сидоренко.

– Je suis toujours malheureux en amour![35] – говорит он, сторонкой проходя мимо бульдога. – Да убери ты, Лулу, свою очаровательную игрушку, у меня новые брюки.

Я не мучаю мою деточку долгими сеансами. Я стараюсь его развлекать: рассказываю ему сказки, пока пишу его. Мои сказки всегда веселые и смешные.

Лулу весело смеется и говорит:

– Вот когда ты, мама, рассказываешь, я все понимаю… и мне не страшно.

«Знаю, знаю, детка моя, – думаю я, – это папаша твой темными зимними вечерами рассказывал сказки страшные, тебе непонятные, о любви, о страстях и страданиях. Но от меня ты этого не услышишь! И душу, и тело готова я отдать, чтобы детство твое было светло и радостно…»

– Мама, что же ты замолчала? Разве кошка не испугалась медведя?

Катю мы все уговаривали переехать к нам, потому что Латчинов очень торопится закончить свою книгу, а здоровье не позволяет ему самому долго писать. Катя сначала отнекивалась, но потом согласилась. Она прямо влюблена в Лулу и в то же время как будто стыдится этого чувства.

Когда она думает, что на нее не смотрят, ее суровое лицо оживляется удивительной нежностью. Неужели Катя так и прожила всю жизнь? И никогда никакая привязанность не мелькнула на гладкой поверхности этой жизни, кроме привязанности к матери и Илье? Андрея и Женю, по моему мнению, она особенно не любила.

Меня ужасно интересуют ее думы, ее мысли и чувства, но она мне никогда не откроет их.

А вот любовь к моему сыну она не может скрыть. Недавно Старк попросил ее зимой приходить по утрам к Лулу для практики русского языка. Она согласилась тотчас и даже плохо скрыла свое удовольствие. Если в ней нет и не было никаких нежных чувств, то инстинкт материнства у нее проснулся.

Она не начинает сама ласкать и целовать Лулу, но он такой ласковый ребенок, что Катя не может не отвечать на его ласки, на этот милый лепет, когда он, с серьезным видом и свернув губы трубочкой, произносит:

– Катя, поцелуй меня.

Я рада, что Катя будет при ребенке.

Сначала я было подумала, не станет ли она восстанавливать его против меня, но сейчас же отогнала эту мысль. Катя щепетильно честна и никогда не сделает этого. Она прекрасная воспитательница, и ее трезвое отношение к ребенку будет отличным противовесом фантазиям его отца.

Кто-то берет мою руку с ручки кресла и целует. Я вздрагиваю. Это Старк. Он кладет свой портфель на стол и шутливо говорит:

– Вы так задумались, что ничего не видите и не слышите. Похвалите же меня, что я так рано отделался сегодня. Вот ваши книги, мадемуазель Катя, не знаю, угодил ли. Что же, едем мы обедать в Версаль? Татьяна Александровна, да о чем вы опять думаете? – Он поправляет гребенку, готовую упасть из моих волос.

– Я думаю о Лулу и об одном Лулу. Всегда и везде, – говорю я, отстраняя голову.

Он быстро отдергивает руку и насмешливо спрашивает:

– О самом Лулу или о его портрете? Последнее должно вас интересовать гораздо больше.

– Какой вы ехидный, Эдгар! У вас вошло в привычку колоть меня! Ну, Бог вас простит. Я иду одеваться. Лулу будет в восторге.

Лулу действительно в восторге.

Поездка по железной дороге, фонтаны, катание на лодке, обед в ресторане.

Он собирает цветы и требует, чтобы Катя сплела ему гирлянду.

– Невозможно, Лулу: ты оборвал цветы слишком коротко, одни головки; если бы у нас были нитки…

– Стой! Я сейчас достану тебе нитку! Крепкая, я сам покупал, – говорит Васенька и, завернув брюки, начинает распускать свой носок.

– Васенька, да где вы нашли такие носки? – удивляюсь я.

Носки из грубой толстой бумаги, неровно связанные.

– А это мне мой сожитель связал в подарок.

– Ваш сожитель? Кто же он такой?

– Господин кавалер де Монте-Сарано-Кроче дель Бамбо!

– И он вяжет чулки?

– А что ему больше делать?

– А почему же он с вами поселился? У него нет семейства?

– Была дочь, вдова-портниха, недавно померла. Остался целый выводок внуков; уж мы с ним теперь троих устроили. Ничего, ребятам будет хорошо, а двоих старших – надо попросить, чтобы Александр Викентьевич куда-нибудь сунул.

– Да кто он такой, ваш кавалер?

– Да я же вам говорю, что кавалер, настоящий аристократ. Вы бы послушали, как он ругает республику. Злющий!

– И чулки вяжет?

– Вяжет. Что же ему делать? Так скучно. Я его выведу раз в день, он погуляет. Я его покормлю, напою, он и сидит в кресле.

– А кроме вязания чулок ему нечего делать?

– А что же он может еще делать? Он слепенький.

– Васенька, Васенька, где же вы отыскали этих ребят и слепого старика?

– Тут недалеко… Да чего вы пристали. Живет человек, никого не трогает… Что в самом деле?

– Лулу, – говорю я, – поди поцелуй Васеньку.

Лулу рад целоваться. Он сейчас же бросается в объятия Васеньки.

Васенька, хлопая его по спине, говорит:

– Заходи ко мне, посмотришь моего кавалера. Только Амура не приводи, а то кавалер его загрызет. Он у меня, брат, еще злее твоего Амура.

Возвращаемся мы уже вечером. Совсем темно. В вагоне оживленные разговоры, шутки, смех среди массы публики, возвращающейся с прогулки в город.

Несмотря на шум, Лулу моментально засыпает, едва мы садимся в вагон. Он худенький, но довольно крупный ребенок, и мне очень неудобно его держать.

– Дайте его мне, – предлагает сидящий напротив меня Старк.

Я хочу передать ему ребенка, но Лулу цепляется за меня и спросонок капризно ворчит.

– Подвиньтесь, Эдгар, немножечко, дайте место поставить ноги на вашу скамейку, – прошу я.

Старк подвигается. Теперь мне удобно. Я прижимаю к себе ребенка, прикрываю его шарфом и закрываю глаза. Когда Лулу спит на моих руках, я счастлива и не думаю ни о чем.

Васенька и Катя о чем-то спорят. Кругом шум и смех.

От движения вагона платье мое скользит с моих ног, и Старк несколько раз его поправляет. На меня нападает дремота. Вдруг я чувствую, что рука Старка сжимается на моей ноге, она холодна, как лед, и дрожит. Знакомое острое чувство охватывает меня, но я сейчас же пугаюсь этого чувства. Я быстро снимаю ноги со скамьи и, передавая ему ребенка, говорю строго:

– Возьмите ребенка. Я устала.

Он покорно берет Лулу, не поднимая на меня глаз.

Я прижимаюсь в угол, стараясь даже платьем не прикоснуться к коленам Старка, и опять закрываю глаза.

Через долгое время я решаюсь на него взглянуть. Он смотрит на меня широко открытыми глазами – в них не любовь, не страсть. Это просто глаза человека, потерявшего рассудок от голода.

Сегодня ночью мне показалось, что кто-то пробовал открыть дверь в мою комнату. Я села на постели и замерла от страха. Однако чего же я боюсь?

Насилие над женщиной один на один невозможно. Не будет же Старк оглушать меня ударом или душить. Да и не пойдет он на это. А что, если он будет просить, умолять меня… поцелует?

Я же знаю, что его власть, власть его красивого тела надо мной еще существует. Он это теперь чувствует. Ведь если он сумеет, я отдамся ему с прежним безумием. Но этого не должно быть, на этот раз это будет убийством Ильи.

Мне себя нечем оправдать. Ведь той любовью или тем, что люди называют любовью, я не люблю ни того ни другого.

Да, ни того ни другого – я теперь поняла это.

Прав Латчинов. Я люблю Илью как друга, как брата, как отца. Я жалею его, я его люблю так же сильно, как моего ребенка.

Старка я совсем не люблю. То, что я чувствую к нему, нельзя назвать любовью, как бы сильно ни было это чувство.

Я не знаю любви или, может быть, ее и не существует. Но с этим всем надо покончить как-нибудь.

Бросить ребенка или бросить Илью?

Если я брошу Илью – я его убью.

Брошу ребенка – зачем мне жить?

Умереть самой – это легче всего.

Но моя смерть тоже убьет Илью. Да и кто знает, что будет! После моей смерти Старк успокоится, явится новая страсть, такая же сильная, и что будет с Лулу?

Это просто какая-то сказка про волка, козу и капусту…

Неужели выход только один, тот, что предлагает Латчинов?..

Сегодня весь день думаю, думаю. Голова трещит.

В шесть часов приедет Старк – он будет смотреть на меня, будет ходить за мной по пятам, стараться дотронуться до моих рук, до моих волос. Вчерашний день я под предлогом навестить Васенькиных протеже уехала с Катей после обеда в город. Сегодня тоже уеду – за час до его возвращения, безо всякого предлога. Пусть он поймет. Но не могу же я это делать постоянно. Остается уехать, сократить мое счастье на целый месяц и опять, опять изнывать там, рядом с другим любимым существом, которое медленно сгорает, глядя, как я томлюсь.

Да, я томлюсь, а не живу. Я живу только тогда, когда эти светлые, милые глазки смотрят на меня и милый голосок лепечет:

– Мама, моя маленькая мама, я тебя очень люблю.

– Будьте любезны, Мари, приберите все это и дайте мне капот, – говорю я горничной.

Я вернулась сегодня из города страшно усталая.

Знакомые все разъехались. Обедала я в каком-то ресторане. Зашла к Васеньке, его не было дома, а его кавалер, старая развалина, бывший придворный Наполеона III, чуть не выгнал меня.

Я слушала какую-то пьесу Мольера в Comedie Franco и, решив, что у нас все легли, не дослушав последнего акта, вернулась домой.

В доме везде было темно, только в комнате Латчинова светилась лампа.

Мне мучительно хотелось поцеловать Лулу. Бедняжка, он, наверное, очень огорчился, что я не уложила его по обыкновению. Может быть, плакал?

Стук в дверь.

– Татьяна Александровна, мне нужно поговорить с вами.

– Простите, Эдгар, я уже разделась. Я страшно устала.

– У меня важное дело. – И он входит в комнату.

– Это дело нельзя отложить до завтра?

– Нет. Отпустите служанку.

Я колеблюсь.

– Мари, вы не нужны барыне, идите.

Он стоит несколько времени молча. Мы не смотрим друг на друга.

– Я пришел вам сказать, – начинает Старк, – что так дальше продолжаться не может. У меня не хватает ни здоровья, ни нервов.

– Я вам давно это говорила, я уже не раз предлагала переехать в отель. Ребенок может приходить ко мне с няней или Катей с утра до шести часов. Я даже отказываюсь от воскресений в вашу пользу.

– Я не могу позволить таскать ребенка каждый день во всякую погоду, – говорит он сквозь зубы.

– Я с вами согласна, я буду приезжать сама от девяти до пяти. С этого надо было начать. Пожалуйста, довольно об этом. Завтра я перееду, а сегодня идите спать, я устала.

– Боже мой, какая мука! Какая мука! – восклицает он рыдающим голосом, заламывая руки.

– Эдгар, я прошу оставить меня в покое.

– Тата, Тата, да пойми ты меня, что я…

Он делает шаг ко мне – я загораживаюсь стулом и говорю:

– Я прошу наконец я приказываю вам сейчас уйти.

Он ногой отбрасывает стул и хватает меня за руки.

– Тата, – молит он с отчаянием, – будь моей! Хоть день, хоть час, из милости, из сострадания. Подумай, что будет с ребенком? Ведь я не вынесу, я сойду с ума или умру. Я знаю, ты не любишь меня, но ты не любишь и того, другого. Латчинов сказал мне сегодня, что ты ему больше не жена, но он болен… Я согласен, Тата, на все! Будь около него, я знаю, что он твоя единственная, настоящая привязанность… Ты будешь только приезжать, как приезжала всегда… Но я буду знать, что в эти короткие месяцы ты принадлежишь мне, что ты моя, моя по-прежнему. Я знаю, Тата, что ты не совсем разлюбила меня, я это чувствую. Я чувствую, что мои поцелуи, мои ласки небезразличны для тебя, а они будут еще горячее, еще безумнее, потому что я испытал весь ужас жизни без тебя! Милая… милая!

Еще одно усилие, или все пропало! Я указываю на дверь и настойчиво говорю:

– Этого не будет. Идите вон!

Он отшатывается от меня. Несколько минут мы молча смотрим друг на друга, наконец он опускает глаза и говорит:

– Я уйду, но я должен сказать вам еще несколько слов. Я сейчас, словно нищий, вымаливал у вас вашу любовь. Я думал, что вы пожалеете меня, но вижу, что это бесполезно. У вас нет для меня ни любви, ни жалости. Да нет их и ни к кому. У вас одни фантазии. Вы решили оставаться верной человеку, который не может быть вам мужем, и из-за какой-то епитимии, наложенной вами на себя, вы мучаете себя, меня и ребенка. Хорошо, мучайте себя, любуйтесь своим самопожертвованием, своим подвигом, но я больше не могу… Я беру ребенка и уезжаю с ним туда, где вы нас не найдете. Прощайте!

Я вскакиваю.

– Что это, шантаж? – спрашиваю я.

– Называйте, как хотите, и думайте, что хотите. Это мое последнее слово. – И он делает движение уйти.

– В таком случае, – кричу я вне себя и срываю пеньюар, – получайте то, что вы желаете! Сейчас, сию минуту! Как прикажете целовать вас, каких ласк вы от меня потребуете? Не стесняйтесь, вам стоит приказать! Когда у меня отнимают ребенка, я готова на все!

Мое бешенство давит мне горло. Я разрываю на себе рубашку и с рыданием кричу, протягивая к нему руки:

– Ну скорей! Скорей, я готова!

Он бросается ко мне, схватывает меня, губы его ищут моих губ, но сейчас же руки его разжимаются, он поворачивается и идет, шатаясь, к двери.

Он уже берется за ручку, но вдруг со стоном падает во весь рост на ковер. Господи! Неужели он умрет?

На мой крик сбежался весь дом. Латчинов послал за доктором. Доктор говорит, что это просто обморок и что он скоро придет в себя. Но, может быть, меня утешают? Почему Латчинов так взволнован, а Катя бросила мне взгляд, полный нескрываемой ненависти.

И его лицо! Бледное, бледное с этой ужасной полоской белков закатившихся глаз между черными ресницами… Что, если он умрет? Ведь не виновата же я в его смерти? Не могла же я поступить иначе? Я никогда не желала ему смерти…

Если он умрет, я совсем лишаюсь моего сына; тогда навсегда потеряна всякая надежда. По завещанию Старка, сделанному тотчас по рождении ребенка, Лулу должен воспитываться в закрытом учебном заведении под наблюдением опекунов. Опекунов двое: Латчинов и какой-то Макферсон, родственник Старка. Я нигде не упомянута.

Я надеялась, что со временем он мне даст хоть какие-нибудь права на мое дитя. Надежды смягчить опекунов и с их позволения брать ребенка на каникулы тоже нет. В завещании сказано, что каникулы ребенок может проводить или в учебном заведении, или в семье Макферсона.

Боже мой, боже мой! Дитя мое, маленький мой мальчик! Я много сделала зла твоему отцу, и кто знает, что написано в письме, которое он передал Латчинову вместе с копией завещания?

Ты должен прочесть это письмо, когда тебе будет восемнадцать лет. Может быть, в нем написана история нашей любви? И ты, прочтя ее, с презрением отвернешься от меня!

Я просто запуталась. Запуталась в своих чувствах и обстоятельствах. Я ничего не понимаю в этой путанице.

О, как сложна, как сложна жизнь! И я не имею права умереть…

– Он сейчас придет в себя, идите туда!

Я поднимаю голову – около меня Катя. Ее ли это лицо? Взволнованное, бледное. Она вся дрожит.

– Он умирает? – Я цепляюсь за ее руку.

– Нет, вы его еще не совсем уморили вашими фокусами, но доктор, которому мы сказали, что обморок произошел от сильного потрясения, требует устранить причину его отчаяния и успокоить его, когда он очнется. Мы видели его вчера весь вечер и перемучились за него. Он не пил, не ел и все время лежал ничком на диване. Когда вы вернулись, мы не спали, мы знали, что должно произойти объяснение. Спокойный Латчинов и тот ходил по комнате, а я… я стояла вот тут, за дверью, в коридоре… Я ждала чего-то ужасного… Ну довольно! Идите к нему и скажите, что вы ломались из кокетства, или из честности, из чувства долга, или просто из любви к ломанью, но что вы сознаете, что это глупо, и что вы любите его!

– Катя!

– Идите сейчас! Довольно вы его мучали. Чего вы хотите? Чтобы он, очнувшись, опять страдал? Или сошел с ума? Латчинов опасается этого и велел вам это сказать.

– Катя, вы подумали о том, что после этого я должна жить со Старком?

– Конечно, должны. Да идите вы! – И она дернула меня за руку.

– Катя, а Илья?

– Что Илья? Что его кислая любовь в сравнении с этим отчаянием, с этой любовью до бешенства, до безумия! Илья утешится, он не ребенок, как тот. Илья сумеет даже наговорить вам хороших слов при таких обстоятельствах…

– Катя, где ваша любовь к брату?

– Ах, да когда надо жертвовать, жертвуют тем, что менее дорого!

– Катя, вы любите Старка?!

– Да, я люблю его, но не так, как вы сейчас вообразили, развратная вы женщина! Я люблю его так же, как его сына, они оба для меня дети, умные, милые дети: один побольше, другой поменьше. Они оба за это время стали мне бесконечно дороги. Никто, кроме мамы, не занимал такого места в моем сердце! Я существо бесполое. Я – настоящая старая дева, я никогда не искала, как вы, привязанности мужчины. Я отдавала все свое сердце своим близким, а все, кроме мамы, отталкивали меня. Илья – для вас. Женя и Андрей – сама не знаю почему, может быть, потому, что я была старшей, была строга с ними. Папа никого из нас не любил, кроме Жени, и то потому, что она была хорошенькая. Никто не ласкал меня, даже мама, а я из самолюбия не искала ласки… А это дитя ласкало меня, как родную! От этого человека я видела братскую нежность и заботу! Они не обратили внимания на мою угрюмость и дикость, они полюбили меня, и им я отдала все мое сердце! Идите же вы!

– Катя, Катя, вы не все знаете. Вы не знаете Ильи. У него такой же характер, как и у вас, и я подошла к нему с лаской, оттого он и полюбил меня. А теперь? Теперь, вы тоже этого не знаете, Катя, он болен, у него больное сердце, и на этот раз я убью его.

– Проклятая женщина! – Катя схватывается за голову, а я стою перед ней, как подсудимая перед строгим судьей. – Что делать? Господи, что делать? – цедит она сквозь зубы.

– Латчинов советовал мне лгать! Лгать тому и другому, – прошептала я, как в бреду.

– Да! да! – закричала она. – Солгите, солгите обоим, это одно средство, чтобы сделать их счастливыми! Да! Да, да!

– Катя! Катя! Ведь это подлость!

– А вы хотите остаться честной? Боитесь запачкаться? Хотите сохранить уважение к себе, хотя бы это стоило жизни одному из любящих вас людей! Вы честны, вы правдивы, я это знаю. Так вот и сделайте подлость и казнитесь всю жизнь этим сознанием! Презирайте себя! Вы всегда на себя любовались! Подлость! Подлость! Эта подлость будет единственным вашим поступком, когда вы действовали без эгоизма!

Она задохнулась. Мои ноги дрожали, и я опустилась на стул.

– Да есть у вас хоть жалость? Зверь вы или человек? Если бы я знала, что этим не нанесу горя дорогим для меня существам, я с наслаждением вас сейчас задушила бы, так я вас ненавижу! Я ненавижу эту вашу жестокую честность, это тупоумное чувство долга! Там, где гибнут тысячи людей за идею, там не должно быть жалости к единицам! И в этом случае я пожертвовала бы любимыми существами, как пожертвовала бы и своей жизнью. Но жертвовать этими жизнями только потому, что страдает моя собственная мораль… Если бы еще вы боролись с чувством отвращения к этому человеку, я бы поняла вас. Я понимаю девушку, которая не решается продать свое тело, чтобы спасти от голода свою семью. Я понимаю Юдифь! Я понимаю отчаяние Сони Мармеладовой… А вы? У вас нет этого оправдания! Вы сами боретесь с собой, вы жаждете его объятий! Смотрите! Вот он лежит там, такой нежный и прекрасный, ваш Дионис! И вы сгораете от желания идти туда! Так что же вас удерживает? Не женская же стыдливость?!

Да сжальтесь же вы, наконец! Солгите, Таня… Я вас ненавижу… но… но если вы… если… – И она упала передо мной на колени. – Таня, я молю вас! Я ненавижу вас, но я ваша раба на всю жизнь, если они оба будут счастливы! Я… я… кажется, полюблю вас…

Слезы хлынули из ее глаз, и она упала головой у моих ног.

– Идем! – вскочила я. – Вы правы! Я иду, иду туда и буду лгать и тому и другому всю жизнь, всю жизнь, презирая себя!

Так мне и надо!

Что ж, я не могу бороться с обстоятельствами. Мне удобно, а думать я себе не позволяю. Мне скверно, я страдаю, зато все кругом довольны.

Ну, пусть так и будет.

Вот эти глаза, покорные и страстные, в них так и сияет счастье. А это милое маленькое личико теперь всегда веселое. Оба они за это время, кажется, поздоровели и похорошели. Дитя со своей бессознательной чуткостью невольно чувствует, что что-то тяжелое устранено.

Он с радостным изумлением видит, что папа и мама оба тут, рядом, что можно беспрепятственно заставлять их целоваться, что между ними нет резких слов и движений, которые так пугали его, что он может болтать, что хочет, не получая поминутно приказания замолчать.

Делиться по вечерам не надо, а можно усесться между папой и мамой, и оба тут, оба улыбаются ему, его лепету, его ласкам.

А Катя? Она не может любить меня. Это невозможно, но она как-то смущена и растрогана. Она как будто растаяла: застенчиво отвечает на ласковые слова Старка и Лулу и не старается, как прежде, уклоняться от нашего общества.

Васенька делает вид, что ничего не замечает, но и он сияет.

Я вижу, что Кате и Васеньке нет до меня никакого дела, но те, кого они любят, счастливы, и они ходят именинниками.

Вчера Васенька увидел, что я сидела, сжав голову руками. Что он прочел на моем лице, не знаю, но он толкнул меня в бок и сказал шепотом:

– Подберитесь, мамаша! Не ровен час, Дионисий увидит.

Васенька, который был всегда так отзывчив на мои радости и горести, беспокоится только о том, чтобы Старк не огорчился моим грустным видом. А до того, что чувствую я, ему нет дела, я должна «подобраться», вот и все.

Латчинов завтра уезжает в Россию.

Я готова плакать, так мне жаль с ним расставаться, но я рада, что он поедет к Илье, успокоит и утешит его. Значит, все кругом будут довольны и счастливы.

Эти дни Латчинову нездоровится хуже прежнего: он ходит с палкой, лицо его как лимон – от разлившейся желчи. У него застарелая болезнь печени, а лечиться он не любит. Несмотря на болезненное состояние, он по-прежнему спокоен и шутлив.

Мы уговариваем его отложить поездку.

– Ведь это глупо, Александр, вы можете совсем разболеться в дороге, – говорит ему Старк.

– Мне нужно ехать скорее, у меня дела в России.

– Неужели ваши дела не могут быть отложены на две недели? Вы поедете вместе с Таточкой, а не один.

– Право, не могу, уверяю вас.

– Вот Тата уедет, вы уедете – что за тоска. Ну, мадемуазель Катя, как хотите, я вас не пущу в Лондон с вашими ученицами. Если уж вы хотите непременно видеть Лондон, подождите немножко: я освобожусь от срочных дел, мы возьмем Лулу и втроем поедем туда. Кстати, покажем Лулу его бабушкам. Ну, милочка, Катенька, не бросите же вы меня одного, вы добрая! Это Александр выдумывает разные дела, чтобы ему не пришлось утешать меня, пока со мной не будет Таточки.

Старк упрашивал, злился, уговаривал, но Латчинов стоял на своем.

Вечером, когда мы остались одни, он, улыбаясь, сказал мне:

– Я боюсь разболеться надолго или умереть, и моя миссия не будет окончена. Я еду. Мы увидимся с вами в Петербурге.

Тон его шутливый, но в голосе звучит решимость, и я более не настаиваю.

Мое сердце сжимается. Через две недели я должна расстаться с моим мальчиком. Но делать нечего, я не хочу ни минуты лишней заставлять ждать Илью.

Старк уже решил, что я приеду к ним на рождественские праздники, хотя бы дней на десять, а в феврале он сам приедет к Латчинову в Петербург.

Я испугалась этого и попробовала его отговорить.

– Не беспокойся, Тата, – сказал он. – Я понимаю тебя, но неужели ты думаешь, что я нарушу покой «того»? Там, в этом городе, мы будем только друзьями. Но ты сама понимаешь, что теперь не могу так надолго расставаться с тобой. Я бы не отпустил тебя совсем, но знаю – ты будешь мучиться, а с тех пор как узнал, что только долг и жалость к больному человеку удерживают тебя далеко от меня, я спокоен и соглашаюсь на это. Ведь я знаю, что той любовью, о которой мечтал я, ты любила раз в жизни и именно его. Я принял то, что ты можешь дать мне: твои нежность и страсть. Ведь ты меня любишь немного, Тата, хоть как мужчину?

– Я люблю теперь тебя как отца моего ребенка, Эдди, – отвечаю я.

Я не лгу, и мне приятно, что я могу не лгать.

– Вот наша последняя сиеста, – говорю я Латчинову. – Завтра я уже буду проводить ее одна. Откровенно говорю вам, Александр Викентьевич, мне страшно тяжело. Вы единственный человек, перед которым мне не надо лгать. Я так привыкла к вам, так дорожу вашей дружбой…

Слезы бегут из моих глаз.

– Не знаю, чем мы все заслужили вашу преданность. Сколько мы причинили вам беспокойства, хлопот, как издергали вам нервы. Всякий другой махнул бы рукой на нас. Мало этого, я считаю, что Старк обязан вам и жизнью, и рассудком. Он так любит вас, так уважает, так привязан к вам.

– Татьяна Александровна, бросим разговор о Старке и поговорим лучше о вас в этот последний часок наедине.

– Что обо мне говорить, Александр Викентьевич? Я считаю, что жизнь моя кончена, я о себе больше не думаю. Я буду жить для ребенка и этих двух людей, которые меня любят, к несчастью. Думаю, ни одна женщина не попадала в такое положение, как я. Сама вижу, что жизнь моя сложилась так странно, так неестественно…

– Татьяна Александровна, хотите, я вам скажу то, что давно хотел сказать вам, – мою теорию? – вдруг прерывает меня Латчинов.

– Говорите, Александр Викентьевич.

– Вы сейчас сказали: ни одна женщина не попадала в такое положение, жизнь сложилась странно и неестественно. Но дело в том, что вы женщина. Поставьте на ваше место мужчину, и… все распутывается, все делается обыкновенным. Ведь десятки, – что я говорю десятки, – сотни, тысячи мужчин живут так. Переживают то, что пережили вы. Допустим на минуту, что вы мужчина, и расскажем вашу историю. Вы женаты, живете мирно и тихо с редкой по уму и доброте женой, вы ее любите прочной, сознательной, хорошей любовью. Вы всецело принадлежите своему искусству, и жена ваша не мешает вам. Она немного буржуазна, не всегда отвечает на запросы вашей артистической натуры, но вы знаете, что она вас любит верно и преданно – живет вами, охраняет ваш покой и уважает ваше призвание, ваши вкусы и привычки. И вдруг вы встречаете женщину! Красивую, увлекательную, умную, страстную! Эта женщина влюбляется в вас, не скрывает своего чувства, она говорит вам речи, которых никогда не говорила вам ваша кроткая, милая жена. Она сулит вам такую бездну наслаждений! Красота ее так ярка, страсть заразительна! Какой мужчина устоит тут?! И вы не устояли. Вы боролись, вы мучились. Вы не перестали любить свою жену, но «другая» вся – страсть, красота, поэзия. В то же время эта «другая» – красивый деспот, она хочет владеть вами безраздельно. Ей мало вашего тела, она требует души. Ей мало, что вы ей жертвуете женой и семьей, она требует вашего искусства. С этим вы мириться не можете. Начинаются слезы, сцены – все, чего так не любят мужчины… Вы начинаете охладевать. Слезы и сцены удваиваются, утраиваются. Вы готовы порвать все, кончить, бежать… Но тут является ребенок. Вы его любите. Тут нужно оговориться, что ваша любовь сильнее и страстнее любви мужчины в таком случае. Вы родили ребенка сами. Ведь в силу чисто физиологических причин не мог же Старк и родить его за вас. Да, вы любите ребенка, вам его жаль. Эта жалость к нему и его матери берет верх над всеми вашими чувствами, и вы решаете пожертвовать вашим искусством и женой. Но когда вы видите вашу жену, прежняя привязанность охватывает вас с новой силой, вы видите еще, кроме того, что и искусство ваше остается при вас. Прибавьте еще сюда, что в силу посторонних обстоятельств жена ваша остается одинокой, и у вас не хватает духу порвать с ней, и вы жертвуете другой… и жертвуете с легким сердцем. Вы успокаиваетесь, но… вам не дают ребенка. Привязанность к нему все растет, а вы видите, что покой и счастье этого ребенка можно купить только одним: опять сойдясь с его матерью, которая по-прежнему начинает манить вас своей красотой. Вернуться к ней – значит убить вашу милую, преданную жену. Оттолкнуть ее – пожертвовать ребенком… Вы страдаете, колеблетесь и… идете на компромисс. Получается самая банальная история. Обыкновенная история десятка тысяч мужчин.

– Но я-то женщина, Александр Викентьевич, – говорю я.

– Нет, Татьяна Александровна, вы мужчина. Что же в том, что вы имеете тело женщины? Женщины, к тому же женственной, нежной и грациозной. Все же вы мужчина. Ваш характер кажется очень оригинальным и сложным, если смотреть на вас как на женщину, а как мужчина вы просты и обыкновенны. Добрый малый, большой поэт, увлекающийся, чувственный, но честный и любящий, хотя и грубоватый, как все мужчины. Вы обращали когда-нибудь внимание, как вы ругаетесь? Вы ужасно грубо ругаетесь, мой друг. Никогда не забуду, как один раз в Петербурге мы гуляли с вами в белую ночь по набережной. Вы были очень поэтично и грустно настроены. Вы были такая хорошенькая и нежная… вы декламировали мне:

Взгляни туда, там, на конце аллеи,

Ночной красавицы раскинулись кусты,

Их образ приняли, конечно, ночи феи…

В эту минуту на нас наезжает извозчик. «Куда лезешь, леший!» – крикнули вы с энергией и продолжили нежно:

Дитя, тоски моей не понимаешь ты!

Как мне хотелось расхохотаться тогда! Но вы были так увлечены стихами, поэзией окружающего, что я не стал нарушать вашего настроения. Вспомните еще, сами вы во время наших долгих бесед говорили о массе мужских черт в вашем характере. Вспомните, как вы в детстве, когда мы любим бессознательно, влюблялись только в женщин. Вы понимаете и любуетесь женской красотой и пишете женщин с увлечением. Во время наших разговоров в вашей мастерской я следил за вашими словами. Вы судили о женщинах совершенно с точки зрения мужчины. Помните ту француженку, которую привел к вам ваш знакомый скульптор?

Когда она ушла, вы посмотрели ей вслед и сказали задумчиво: «Она накрашена и немолода, но я понимаю, почему он сходит по ней с ума, в ней есть что-то странно-очаровательное». Вы должны были быть лесбиянкой.

– Александр Викентьевич!

– Полноте, друг мой, вы сейчас испугались слова, а не понятия. Вы не сделались ею только потому, что ваше воспитание, обстоятельства, ваша нравственная чистота и ваш до встречи со Старком не проснувшийся темперамент не допустили вас пойти по этому пути.

Кроме того, вам это не пришло в голову, вы не знали секрета. Судьба столкнула вас со Старком… Здесь я вижу действительно странный случай, какую-то шутку Сатаны, потому что Старк был именно тем между мужчинами, чем вы между женщинами. Сильный, смелый, он имел женскую натуру даже больше, чем вы. В вашей наружности нет ничего мужского, тогда как формы тела Старка, его манеры нежнее и изящнее, чем у большинства мужчин.

Для нормальных людей женственность в мужчине неприятна, но посмотрите, как Старк симпатичен всем. Он нравится людям совершенно противоположным по характеру. А его любовь к ребенку? Разве это отцовская любовь? Нет, он мать, и мать самая страстная.

Он до встречи с вами, одолеваемый своим страстным темпераментом, бросался от одной женщины к другой и отходил злой и неудовлетворенный нравственно. Странно, что судьба столкнула вас, но что вы бросились один к другому через все препятствия – ничего нет удивительного. Было бы страннее, если бы этого не случилось. Ни он с другой женщиной, ни вы с другим мужчиной этой страсти не испытали бы никогда. Вы счастливая женщина, друг мой.

Я сидела, слушала Латчинова и… чувствовала, что в его словах есть какая-то правда.

– Только лесбиянкой я бы быть не могла. Нет, никогда! – восклицаю я.

– И счастье ваше, что вы не узнали этого секрета. Это при ваших взглядах было бы большим для вас горем. Вас бы потянуло на это, как пьяницу на вино. Вы бы боролись с собой, со своей нравственной чистоплотностью, падали бы и приходили в отчаяние. Ваше счастье, что вы не догадались и встретили Старка. Я повторяю: вы счастливая женщина.

– Значит, по вашей теории выходит, что Старк тоже не догадался и он мог быть счастлив с бароном Z.?

– Нет, Татьяна Александровна, тут есть один оттенок. Женщины любят именно женщину, а мужчины… Мне неловко объяснить вам это, но барон Z. не мог возбудить в Старке ничего, кроме отвращения и насмешки.

Я молчала.

– Итак, вот моя теория: много на свете людей, переменивших свой пол. Одни знают это, другие и не подозревают. Верна ли моя теория или ложна, не знаю, но, приняв ее, вы не будете ломать голову сами над собой.

Он с минуту помолчал и продолжил с улыбкой:

– Я вас, может быть, удивлю сейчас, но я чувствую себя ужасно скверно и сознаю, что это начало конца. Я недавно обратился к доктору и потребовал правду о моем здоровье. Эскулап решил, что если сделать операцию немедленно, то я проживу долго, если нет, то я имею в своем распоряжении полгода, год – самое большее.

– Александр Викентьевич! Вы согласились на операцию?!

– Нет, мой друг. Я на нее не соглашусь. Доктор обещает мне кончину без особых мучений, и я ни за что не откажусь от удовольствия покончить поскорее со всей этой кутерьмой, называемой жизнью.

Я хочу говорить, умолять, но голос мой мне не повинуется. Я только беру его тонкие руки в красивых кольцах и с тоской сжимаю их.

Он смотрит на меня с таким выражением, которое я видела на его лице один только раз – в памятную ночь, когда Старк увез от меня ребенка. В ту ночь он удерживал меня на постели и говорил: «Бедный друг, пожалейте их: кто знает, может быть, вы им всем нужнее, чем вы думаете. Если бы не они, я бы не стал вас удерживать. У меня сейчас нет ни яду, ни револьвера, но я помог бы вам дойти туда, к скале над морем. Но я знаю, что ваша жизнь нужна для других».

– Останьтесь жить, хоть для нас, ведь вы всегда жили для других! – наконец могу я выговорить.

– Друг мой, я так устал, мне так хочется покоя. Не зовите меня к жизни. Я хотел умереть еще тогда, в Риме.

Я поднимаю голову и со скорбным удивлением смотрю на него. Лицо его сохраняет выражение грусти и нежности, и его рука ласково гладит меня по голове.

– Помните вы день, когда Старк позировал вам в последний раз, когда он был так весел?

Я киваю.

– Так вот, в этот самый день я хотел покончить с собой.

– Но почему? – не понимаю я.

Он задумчиво гладит меня по голове.

– Милый друг мой. Право, я никого из моих друзей не любил так, как вас, сам не знаю почему. Вам одной мне хочется сказать то, что я думал не говорить никому никогда. А что мне хочется говорить, я приписываю моей болезни, моей слабости. Дни мои сочтены, и мне не хочется ничего земного уносить туда. Мне почему-то кажется, что там есть что-то. Конечно, не рай, не ад, но мне представляется невозможным, чтобы моя мысль, память и воображение могли исчезнуть вместе с моим телом. Это кажется мне ужасно глупым, именно глупым. Вы видите, Тата, – позвольте мне называть вас так, – я делаюсь болтлив, как все дряхлеющие и умирающие, но я не могу, я не хочу уносить с собой то, что было и радостью, и мукой для меня… Я безумно любил Старка, Тата, и в тысячу раз больше, чем вы. Я вижу, что вы поражены, но я решил все рассказать вам.

Вы не знали секрета, я его знал с детства, и я хотел сознательно быть чистым, в этом было мое мучение. Ребенком в моих наивных влюбленностях я тоже, как и вы, стремился к объекту одного со мной пола. Но вы переменили пол, а я всегда оставался мужчиной. Когда меня отдали в одно из привилегированных учебных заведений и я увидел разврат между мальчиками моего возраста, я пришел в ужас и отшатнулся от них. У меня были умные, хорошие родители. Они своим воспитанием дали мне хорошие задатки, и я отшатнулся от разврата моих сверстников. Но ужаснулся я гораздо позже: тогда, когда я вырос и возмужал. Ужаснулся, когда увидел, что женская красота ничего не говорит моим чувствам. Ими всецело владело прекрасное тело юноши. Я старался насильно ухаживать за женщинами, заводить интриги, жил с ними и покупал их на один день. Я боялся самого себя, я стыдился себя. Это было самое ужасное время моей жизни. Я принимал этих женщин, как отвратительное лекарство, которым я надеялся вылечиться от моей болезни, от моего позора. Я испытывал то, что должен испытывать нормальный человек, если бы его заставили силой предаваться какой-нибудь извращенности. Но это не помогало. Я решил служить, работать… Но служба и работа продуктивны только тогда, когда ими удовлетворяется жажда денег или честолюбие. У меня не было последнего, а первых было слишком много… Я бросился на науки и на искусство. Но науки доставались мне слишком легко, а искусство… Оно говорило о любви и подчас мучило. Я попробовал физический труд. Прожил два года в толстовской колонии, треть моего состояния отдал окрестным крестьянам. Я старался войти во все это душой, но тело говорило все сильнее и сильнее… В это время родители мои стали настаивать на моей женитьбе, даже нашли мне невесту. У отца умер товарищ, князь Уколов. Князь умер совершенно разоренный, запутанный в долги. Дочь его, княжна Варвара, осталась положительно на улице, и моя мать приняла ее к себе в дом. Я отказался наотрез от этого брака. Мог ли я в угоду матери и отцу изломать жизнь восемнадцатилетней чистой девушки? Но эта девушка сама явилась ко мне в кабинет, куда я ушел после бурной сцены с матерью, и сказала: «Я слышала ваш разговор, я подслушивала. Вы меня не любите, я вас тоже не люблю. Вы боитесь разбить мою жизнь, а я считаю, что вы меня осчастливите. Я не особенно красива и бедна – кто женится на мне? Бедняк? А я хочу богатства и свободы. Ваши родители желают продолжения их рода. Прекрасно, постараемся подарить им наследников. Двоих, я думаю, довольно, если один умрет, другой останется. Если это будут девочки, можно будет при замужестве присоединить к их фамилии вашу, это даже очень красиво – двойная фамилия. А затем не будем стеснять один другого». Я с удивлением смотрел на эту тоненькую девочку, такую чистую и невинную на вид. Я ей это высказал. «Вы не ошибаетесь, – спокойно заметила она, – я совершенно чиста и невинна, но не глупа. Я знаю, что мне надо подумать о своем будущем. Мне всегда хотелось быть богатой». Тогда я ей сказал, что вообще не люблю женщин. «Ах, вы верно?.. – и она произнесла греческое слово, так мало ко мне подходящее в прямом смысле, с неподражаемым хладнокровием. – Но это ничего, детей вы все же можете иметь, я это знаю». Она подала мне мысль: а что, если я буду иметь детей и в них смысл жизни? Я согласился. Но и эта надежда не сбылась. Жена моя слишком набросилась на светские удовольствия, родила преждевременно мертвого ребенка, и доктора сказали, что надежда иметь детей потеряна навсегда. Когда я пришел навестить мою жену после родов, она мне сказала: «Я очень виновата перед вами, Александр: я не берегла себя и вовлекла вас в невыгодную сделку. Нельзя ли это поправить? Не можете ли вы прижить ребенка с другой женщиной, я имитирую беременность и роды?» – «Это уж уголовное преступление, – ответил я ей, – ваша добросовестность заводит вас слишком далеко. Помиримся с обстоятельствами». Мы прожили с ней под одной крышей много лет, сходясь за обедом, принимая гостей. Ездили вместе в театр и в гости. Мы даже с удовольствием беседовали по вечерам. Она была сухая, но не глупая женщина, ее злой ум мне нравился. Нас даже считали дружной парой. Были ли у нее увлечения? Не знаю. В свете ничего о ней не говорили. Мне приходилось в обществе встречаться с людьми, пробуждавшими во мне внезапное чувство любви, но что я должен был делать? Если бы я открыл перед женщиной свою страсть к ней и она не захотела отвечать на эту страсть, то все же мое безумное объяснение она вспоминала бы с улыбкой снисхождения, а может быть, и с невольным вздохом. А юноша? Порядочный юноша! Он бежал бы от меня с отвращением и ужасом, в лучшем случае со смехом… с тем самым смехом, которым смеялся тогда Старк при воспоминании о бароне. Тата, Тата, счастливы вы, что вы себя не поняли, что случай свел вас со Старком. Судьба исправила ошибку природы, она не захотела лишить вас счастья изведать разделенную страсть!

Латчинов задумался, потом продолжал:

– После неудачных родов моей жены я поехал путешествовать. И тут первый раз я пошел к тем созданиям, которые носят название «chattes»[36]. Но оказалось, что они мне еще противнее женщин. Я хотел любить Ганимеда, Антиноя, а видел перед собой какие-то карикатуры на женщин, тех женщин, от которых я бежал. Меня возмущала эта имитация, эти женские платья, парики, когда я искал именно божественного юношу! И кроме того, я вовсе не хотел того, что эти создания мне предлагали. Я хотел преклоняться перед красотой тела, перед гордым лицом молодого полубога. Я хотел расточать до самозабвения ласки моему кумиру и ждать от него только поцелуя и ласки. Я хотел дружбы, более сладкой, чем любовь, и поэзии в этом моем поклонении… А эти изуродованные создания, эти размалеванные куклы предлагали мне то, чем они торговали. Они не понимали культа древних, они знали грубый обычай Востока, вызванный недостатком в женщинах. Я бежал от них с еще большим отвращением, чем от их товарок по ремеслу. Тут я встретил одного американца Джони. Он был тоже один из этих несчастных имитаторов, но похитрее их. Он понял, чего я хотел, и обманул меня, или, скорее, я сам себя обманывал. Это было жадное, капризное, несносное существо, но я его любил два года. Он скучал со мной. Не мог же он вечно притворяться, что ему нравится замкнутая жизнь с книгами, музыкой… Я в своей наивности хотел сделать его моим товарищем, другом. А ему хотелось поиграть в карты, напиться, он даже мне не раз говорил, что такая любовь, как моя, слишком платоническая, что ему нравится совсем другое. Он оставался со мной только ради денег, и крупных денег, в которых я ему не отказывал. Наконец, барон Z. сманил его и увез от меня. Глупо, я сам сознаю, что это было глупо, но я не мог много лет этого забыть, и, встретив Z., я вызвал его на дуэль, придравшись к нему во время карточной игры. После побега Джони я обратился к докторам и, наконец, к гипнотизеру. Не знаю, он ли или я сам себя загипнотизировал, но долго я жил спокойно, со своими книгами, музыкой, картинами, путешествуя почти все время, и вдруг… У вас в мастерской я увидел Старка, и началась мука, мука хуже прежнего… Стена, безнадежность. Тата, Тата! Это был ужас, скорбь, мрак! И счастье в то же время. Счастье, мое бедное счастье состояло в том, что я видел его около себя и знал, что я его лучший и единственный друг. Вы покинули его, и он был одинок, грустен. Вы знаете его детскую ласковость? И я крал пожатие руки, ласковое слово, улыбку. Иногда я приходил к нему в комнату, когда он ложился спать. Я садился около его постели, и мы вели дружеские, долгие беседы. Я нарочно начинал ему говорить о вас, чтобы видеть страсть в этих чудных глазах. Я иногда имел жестокость доводить его до отчаяния, чтобы получить право гладить его руку, поцеловать его в лоб, обнять его, когда он рыдал на моем плече… О, как я мучился совестью на другой день, видя его расстроенное лицо. Во время его болезни, несмотря на страшные опасения за его жизнь, я был счастлив, и только тогда я был счастлив. Он без сознания целые ночи лежал на моих руках. Я целовал его, сколько хотел. Целыми часами я любовался им, а кругом была ночь… тишина… Тата! Единственный друг мой, милый мой товарищ! Простите, я увлекся и говорю лишнее, но вы знаете, что скоро всему конец – и моей безграничной любви к нему, и моей жизни.

Латчинов закрыл глаза и замолчал, а я, взволнованная, охваченная мучительной жалостью, тихо гладила его бледные, тонкие руки.

Я стою на террасе дачи в Нельи и с нетерпением жду, когда в конце аллеи покажется высокая стройная фигура юноши в мундире политехнической школы. Я волнуюсь и горю нетерпением. Я жду своего сына.

Сегодня тринадцатая годовщина со дня смерти Латчинова, и я сегодня невольно весь день вспоминала о нем. Да разве только сегодня! Сколько воды утекло за эти тринадцать лет! Я могу не лгать теперь.

Илья умер. Он умер на моих руках, покойный и счастливый моей любовью и преданностью. Для меня грустное утешение думать, что не болезнь сердца свела его в могилу, а рак, наследственный в их семье.

Скоро уже семь лет, как я жена Старка. Наш брак закреплен в мэрии и в двух церквях, как он мечтал когда-то. Его любовь ко мне не изменилась – это меня и трогает, и смешит. Старк старше меня всего на год, но я выгляжу гораздо моложе своих лет, и я забочусь о себе потому, что мой сын гордится моей наружностью.

Старк даже иногда по-прежнему закатывает мне сцены ревности, но я не сержусь и не обижаюсь. Я так сроднилась с теорией Латчинова. Благодаря ей мне ясны некоторые мелочи в жизни моего мужа, моей и нашего сына…

Вот он вбегает – мое сокровище! Со смехом поднимает меня на руки и целует, целует без конца. Мы смотрим друг на друга счастливыми глазами. Ведь мы не видались целую неделю!

Он выше отца на голову, но далеко не так красив, как я думала. Лоб, брови, глаза его прекрасны, но подбородок слишком выдается, нос слишком вздернутый, рот велик. Он гораздо хуже отца. Что составляло главную прелесть Эдди, это его нежность и мягкость, но я рада, что лицо Лулу мужественнее и грубее, хотя бы и в ущерб красоте.

Теория Латчинова подтверждается даже отношением нашего сына к нам обоим. Вот сейчас он рассказывает мне о своем столкновении с одним из преподавателей и прибавляет:

– Как видишь, мама, дело окончилось ничем, но ты пока не рассказывай этого папочке. Он разволнуется, разнервничается, полетит объясняться. Мы ему скажем потом.

Лулу обожает отца, он ни за что не хочет, чтобы папочка огорчился таким пустяком, а с мамой нужно посоветоваться, с ней можно обсудить затруднительный случай в его школьной жизни.

У Старка волосы совершенно седые, а я и Лулу относимся к нему всегда заботливо и нежно. Это отношение двух мужчин к любимой слабой женщине.

Я, мой сын и Катя стараемся отстранить от Старка все, что может его расстроить.

Катя, кажется, привязана к нему теперь больше, чем к Лулу, точно Лулу вырос, а Старк остался ребенком.

Васенька совсем охладел ко мне – я ему безразлична теперь. Виной этому, кажется, то, что я не прежний талант.

Да, с искусством покончено. Я почувствовала это еще тогда, когда кончила своего «Диониса». Он создал мне имя. Картина моя «И вы будете такими», появившаяся через два года, имела шумный успех. Но я сознавала, что это успех внешний. Успех автора «Гнева Диониса», успех контраста этих прекрасных женских тел с безобразной старухой на первом плане.

Я больше ничего не выставляла. Последнее мое большое произведение никогда не видала публика: портрет Лулу висит в кабинете его отца.

Жизнь идет к концу. Я прожила ее, может быть, слишком бурно и странно. Виновата ли я, виновата ли природа, по теории Латчинова, не знаю. Но скорбная тень этого человека часто стоит передо мной, и я как будто слышу его тихий, спокойный голос:

– А все же вы счастливая женщина, друг мой!

Рассказы

Чистая любовь

Письмо от нее!

«Ради бога, приезжайте в Павловск, будьте в десять часов на скамейке у пруда за Пильбашней, я виновата перед Вами, но все же Вы – мой единственный друг. М. К.».

Эта записочка, набросанная карандашом, дрожит в его руке.

Мысли вихрем кружатся…

Может быть, наступает опять счастье, о котором он мечтал, которое налетело как сон и как сон уплыло…

Конечно, он знает, что другой мужчина на его месте призадумался бы назвать женою девушку, которая… ну, которая уже любила.

Но он, три года живший этой мечтой, так покорно, чисто и преданно любя, неужели он откажется от этого счастья?

Она любила другого, но то была страсть, увлеченье, она не совладала с собой… Она не девственница…

Но, боже мой, что за абсурд эта «девственность»! Какая-нибудь demie-vierge'ka[37], развратничавшая вовсю, позволявшая себе то, от чего, может быть, с отвращением отшатнется проститутка, – сохранив свою девственность, гордо идет под венец, в флер-д'оранжевом венке, и муж после свадьбы ходит гордый, довольный… дурак!

А если девушка вся сгорела от страсти, вся в одном порыве отдала беззаветно всю свою душу и сердце, – «порядочный человек» не может жениться на ней! Абсурд! Абсурд!

Он хватается за голову.

Но почему он решил, что она покончила со своей прежней любовью и опять согласна быть его женой? А если это что-нибудь другое, какие-нибудь пустяки?

Нет, нет, по пустякам Мурочка не позовет его, она знает, что пережил он, когда… Господи, как только он пережил!

С первого дня, как только он попал к Кулышевым, он почтительно, робко полюбил ее. Он видел ее одну, думал только о ней…

Воспитанный в семье интеллигентных тружеников, в тесно-сплоченной семье, где родители и дети дружно работали, отдыхали и веселились, он был немного шокирован обстановкой дома Кулышевых – этим сплошным базаром. Отец где-то служил, играл на бирже, куда-то что-то поставлял, мать участвовала в любительских спектаклях, концертах, еще очень моложавая и интересная, сын, гимназист, занимался спортом и борьбой, а две кузины, жившие у Кулышевых, учились не то музыке, не то кулинарному искусству.

В этом доме была постоянная толчея, играли на всевозможных инструментах, пели, декламировали. Туда каждый вел своих знакомых, как в клуб.

Если хозяев не было дома, то это не мешало гостям собраться, танцевать, петь, ожесточенно спорить и курить, даже вздремнуть где-нибудь на диване.

Мурочка была душой всего этого столпотворения. Она и пела, и декламировала, и грациозно танцевала всякие матчиши и danse d'apaches'и[38].

Сеня, в этом доме Семена Александровича чуть не через неделю звали Сеней, как-то сразу обалдел перед Мурочкой, как выразился его товарищ-однокурсник, который ввел его к Кулышевым.

За Мурочкой все ухаживали, и Сеню возмущало иногда свободное обращение всей этой молодежи с Мурочкой и другими барышнями.

Он полюбил так свято, так чисто эту стройную, худенькую девушку с синими глазами.

Всегда, везде его взоры следили за ее маленькой гибкой фигурой. И во сне, и наяву перед ним мелькала эта хорошенькая головка в русых локонах, перевязанных лентой у самого лба. Ему хотелось целовать эти маленькие руки, складки ее легких, всегда светлых одежд – в виде греческих туник.

Он готов был бы броситься в огонь и в воду для нее, как бросался в кондитерскую за пирожным или в театр за билетом. Он был счастлив пожатием руки… взглядом… и вдруг…

О, какое это было счастливое время, когда… Когда он не выдержал и сказал ей, что любит ее, и она… она, его белая бабочка, его мечта, ответила на эту любовь, согласилась быть его женой. «Обе пары родителей» отложили свадьбу на год, до окончания им университета; но и это как-то не огорчило его. Он ходил в вечном чаду от счастья.

Да вообще, любил ли кто-нибудь, когда-нибудь так, как он?

Он припоминал признания своих товарищей, свои собственные увлечения… Нет, нет, там везде, даже в самых легких флиртах, было что-то нечистое, земное, а эта его любовь была светла, как заря, как ясное небо, как глазки его маленькой сестренки Киски.

Правда, было раз… но, боже мой, ведь они любили друг друга, а тут была весенняя ночь, цвела сирень, они целый час говорили о любви… целовались… и она лежала в его объятиях… но он опомнился, он даже вырвался из этих крепко обнимавших его дорогих ручек… нет, нет, она была его святыней!

Да она и теперь осталась для него святыней, другие могут говорить, что хотят: он знает, как она чиста душой.

Он сам привел к ним в дом Анатолия Петровича Подгуру.

Мурочка, ее мать и кузины после дебюта Подгуры в «Руслане» совершенно сошли с ума и потребовали от него привезти Подгуру немедленно.

Сеня помнит, как он уговаривал Подгуру, Анатолию Петровичу было лень вылезать из халата и ехать куда-то знакомиться.

Родители знаменитого баритона и Сени были соседями в губернском городе. В многочисленной семье Подгуры были сверстники и друзья у Сени, но Анатолий ему всегда представлялся героем, чем-то вроде «Орлиного Глаза из племени Команча». Он распоряжался самовластно и младшими братьями, и Сеней, отнимал у них палочки, перья и мячики, а они трепетно и покорно покорялись ему. Еще бы! Он поборол мясника Мишку, застрелил на лету ворону и переплывал довольно широкую реку, на берегу которой стоял их город. Когда Сеня поступил в гимназию, Анатолий сидел уже второй год в шестом классе, мозоля глаза директору своей атлетической фигурой, громким голосом и своими ужасными шалостями. Через год он был исключен. Но когда Сеня студентом явился домой, Подгура уже с громкой славой «первого баритона» приехал в родной город.

Анатолий Петрович умел привлекать молодежь простотой обращения, веселым характером и румяным симпатичным лицом.

Молодежь охотно шла не только в театр слушать его, но и к нему на дом, где всех равно приветствовала Елизавета Васильевна Ломова, «гражданская жена» Подгуры. Высокая, красивая брюнетка с темными огненными глазами и блестящими зубами, – пела довольно посредственно вторые контральтовые партии, но она была посредственна только в опере; ее коньком были русские песни, и пела она их так, как никто. И какой то удалью, то тоской звучали эти песни, что слушатели то плакали, то были готовы пуститься в пляс. Ей много раз говорили, что она, как исполнительница этого жанра, могла бы составить себе имя, но Елизавета Васильевна жила только славой Тоши да своей маленькой дочкой Шуркой. Она отмахивалась обеими руками и говорила:

– Я не жадна ни до славы, ни до денег; кабы что случилось, стала бы кормиться своими песнями, а теперь мне и так тепло и не дует. Да и боюсь я, голубчики, – таинственно прибавляла она, – буду я ездить с концертами, а он тут без меня, увидите, закрутит. Поклонниц-то много, выбирай любую… лезут… а мужчины, сами знаете, народ слабый.

Вот этого-то Подгуру в ореоле славы он привез к Мурочке.

А тут заболел его отец, ему пришлось уехать и целый месяц пробыть в отсутствии. Он писал Мурочке чуть не каждый день, и она сначала отвечала довольно аккуратно… а потом… на его отчаянные три письма ответила открыткой:

«Приезжайте – все объясню».

Он едва дождался, когда отец немного оправился, и полетел в Петербург.

Плохо он помнит, как, замирая от беспокойства, позвонил у двери, как отвечал на расспросы и восклицания кузин. Он видел одну Мурочку – очаровательную, взволнованную, с опущенной головкой.

Когда они остались одни, она села около него на диван, положила руки на его плечи и произнесла тихими дрожащим голосом:

– Сеня, прости, сердцу не прикажешь!

Он понял… просто и мучительно, потому что просто.

На сцене, в книгах выходит как-то эффектнее, как-то красивее и потому не так больно.

Тут-то он призвал к себе на помощь всю свою великую любовь к ней. Он увидел, как ей его жалко, как ей неловко, и он переломил себя: не зарыдал, не стал упрекать, проклинать, а она, полная новой страсти, с бессознательной жестокостью, заговорила о своей любви к Подгуре, о своих с ним свиданиях, сначала на улице, в скверах и о последнем, где-то в гостинице.

– Сеня, прости, я потеряла голову, мне казалось, что если он не будет моим, я умру… умру! Он сначала боялся, – говорила она со счастливым смехом, – отговаривал, говорил, что я гублю себя, и не устоял, не устоял, он мой, мой, мой!

В последний раз, когда весь театр бесновался и кричал, вызывая его, я стояла гордая, как царица, и твердила себе:

«Вы все в восторге, в упоении, все женщины были бы счастливы его словом, его взглядом, а он – мой, мой!»

Сеня слушал и сжимал кулаки.

А Мурочка была так прелестна в этом порыве беззаветной страсти.

– У него жена и ребенок, – пробормотал он.

– Ах, Сеня, не говори об этой женщине! Мещанка… кухарка. Не говори, страсть не рассуждает, настоящая любовь, которая соединила нас, ломает все на своем пути, все, все!

Целый месяц он ходил как потерянный.

А что ж, может быть, эта страсть теперь сгорела, прошла, и она, разбитая, вернулась к нему.

Если так, он придет и скажет ей: «Будь моей женой, мое дитя, моя любовь, израненная, больная, будь моей женой. Чисто и свято чувство мое, и не считаю я, как другие, за преступление, что моя белая бабочка, подхваченная волной жаркого ветра, опалила крылышки о пламя костра. Костер этот зажжен не нами и не в наших силах бороться с его пламенем».

Уже четверть часа Сеня дожидался Мурочку на указанной скамейке.

Белая ночь, тихая и теплая, вся в нежно-лиловых тонах, медленно и ласково отбирала небо и гладь пруда у золотисто-оранжевой вечерней зари.

Звуки оркестра едва-едва доносились до Сени.

Она придет сейчас, сейчас…

Он увидит ее глаза, ее бледное прелестное личико и… может быть, счастье вернется.

Наконец! Ее грациозная фигурка в темном костюме торопливым шагом идет к нему.

Он вскакивает, хватает ее ручки и прижимает к своим губам.

Эти ручки дрожат, она опустила голову, и большая черная шляпа совершенно скрывает ее лицо.

Она опускается на скамейку, дышит тяжело и с трудом, и вдруг истерическое рыдание вырывается из ее груди.

– Мурочка, милая, дорогая, – говорит Сеня, садясь рядом.

– Перестаньте… не плачьте… ах, боже мой! да что такое случилось? – Он совершенно растерялся и только все крепче и крепче сжимает дрожащие ручки.

– Я умру, умру, Сеня; я не хочу жить, не хочу!

– Родная… хорошая… да в чем дело… скажите… я для вас… возьмите жизнь мою… не плачьте, ради бога: вон какие-то офицеры идут.

Мурочка прижимала платок к губам, едва сдерживая рыданья.

– Мы виделись в гостинице два раза, потом он стал говорить, что дорожит моей репутацией… потом… он уехал на гастроли, и целый месяц ни одного письма… одна открытка, которую я могла бы показать всем… А теперь он вернулся и не пишет… и не едет… Сеня, я умру…

– Мурочка, он, может быть, не вернулся еще.

– Я узнала из газет, вот уже четыре дня… он на даче… в Озерках, я два раза ездила… не застала. Я оставила письмо, я написала, что не могу жить без него… что я отравлюсь, а он и сегодня не приехал. Наверное, эта женщина перехватила письмо. Я не запечатала, потому что она дала мне только бумагу, а конверта у нее не было…

И она опять залилась слезами.

– Мурочка, может, он занят чем-нибудь, у него нет времени.

– Нет! Я чувствую… Сеня, голубчик, у меня к вам такая большая просьба.

Я понимаю, что это жестоко заставлять вас… но мне больше не к кому обратиться, а если он не придет, я умру! Поезжайте к нему, отыщите его, скажите… что если… если… у меня яд… сулема.

– Мурочка, ради бога, что вы говорите, – в ужасе восклицает Сеня.

– Нет, Сеня, это решено. Моя жизнь разбита… мне не для чего жить: и все эта проклятая женщина! Она хочет его удержать… она… Сеня, если вы еще любите меня хоть немного, пойдите, скажите ему, чтобы он пришел, хоть последний раз, хоть объясниться.

И Мурочка с тихим плачем прижалась к плечу Сени.

Сеня тихо обнял ее, согревал ее холодные руки, сердце его разрывалось от ревности, жалости и негодования.

Как велика его любовь к этой доверчиво прижавшейся к нему дорогой девушке.

Он пойдет, пойдет к Подгуре и притащит его к ней, живого или мертвого.

Рвется его сердце от ревнивой боли, но он сделает все, только бы была она счастлива, только бы не отогнала его и позволила остаться хоть другом, хоть братом.

Он теснее прижал к себе ее тоненькую талию.

Они оба молчали, а лиловые сумерки ночи охватили и небо, и пруд.

На другой день Сеня приехал в Озерки около часа. Дорога до дачи Подгуры показалась ему ужасно длинной, и он злился, что не взял извозчика.

Он вошел на террасу, прошел гостиную, не встретив никого.

Анатолий Петрович сидел в кабинете, подперев свою кудрявую голову и устремив глаза в окно, где ветви липы, колеблемые тихим ветром, роняли свои бледные, маленькие цветы на подоконнике. Всегда свежее, румяное лицо Анатолия Петровича бледно и как-то осунулось. Он глубоко задумался и вздрагивает, когда Сеня отворяет дверь.

– Сеня! Друг! – протягивает он обе руки вошедшему. – Где пропадал? Да что это с тобой?

Сеня стоит неподвижно, закусив губы и заложив руки за спину.

– Я, Анатолий Петрович, пришел поговорить с вами. – И голос его срывается.

– Анатолий Петрович? Вы? Объясни мне, что это значит?

– Я всегда считал вас за честного человека, господин Подгура, но вы… вы… что вы сделали с девушкой? – спрашивает Сеня дрожащим голосом.

– Ах! Ты об этом! – со стоном вырывается у Подгуры, и он опускается на стул. – Не говори, братик… сам вижу, чувствую… подлец я. Сеня!

– Нет, это возмутительно, не могу я слышать, когда человек говорит: «я подлец». Словно насмехается в лицо тебе. Вот я, мол, подлец и делай со мной, что хочешь! Ответственность, ответственность точно снимает с себя. Нет! Ты не смей быть подлецом, слышишь, не смей подлецом быть! Тебе отдала девушка, и какая девушка, всю свою жизнь, всю свою любовь! Смеешь ли ты быть подлецом, после этого? Этой любовью другой человек, может, жил, дышал! А ты? Погубил, бросил!

Сеня весь дрожал и сжимал кулаки.

– Что же мне делать, Сеня, скажи сам, что? Я готов, чем хочешь, искупить вину мою, – тихо заговорил Подгура, – хочешь, будем драться на дуэли, хочешь, я сам застрелюсь?

– Что ж, ей легче будет от этого? – топая ногой, кричит Сеня, – ты не смеешь ее так бросить, иди к ней! Она страдает, мучается, она близка к самоубийству!

– Не могу, Сеня, не могу, хоть зарежь, если бы ты знал, как она мне противна!

Противна? Она? Чистая, добрая, умная?

И Сеня во все глаза смотрел на Подгуру.

– Да, противна! – восклицает тот с отчаянием. – Пойми – физически противна!

Физически противно – это грациозное изящное существо!!! Его любовь, его мечта, его белая бабочка.

Он смотрит на Анатолия Петровича широко открытыми глазами и мнет угол скатерти.

– Ты с ума сошел, – бормочет он. – Она такая милая, умная, прелестная девушка.

– Милая – верю. Сеня, но прелестная… она для вас всех – прелестная, я не спорю: вы ее видите в развевающихся легких платьях, в красивых спортивных костюмах, в локонах… А если это все снять! Как очутился передо мной заморенный цыпленок на худеньких, синеньких ножках, с жалкими маленькими тряпочками вместо бюста…

– Молчи! Циник! Негодяй!

Сеня хватает стул.

– Довольно, Сеня, – говорит Подгура, вырывая у него стул. – Чего ты от меня хочешь? Я уже предлагал тебе дуэль, самоубийство…

– Я ее спасти хочу! Пойми, я бы сейчас, сию минуту, женился бы на ней, если б она захотела.

– Сеня! Друг! Умница! Все спасено!.. Сейчас… где моя шляпа? О, блестящая, блестящая мысль! – И Подгура заметался по комнате, ища шляпу.

– Что с тобой? Куда ты? – невольно вырывается у Сени, когда Анатолий Петрович ринулся к дверям.

– Как куда? К Кулышевым делать предложение.

– Кому?

– Да Мурочке. Бедная девочка! Спасибо тебе, Сеня, надоумил ты меня. И как это в голову мне раньше не пришло!

– Но… ведь ты сейчас… сейчас сказал, что она… что ты ее не любишь.

– Так ведь я женюсь, женюсь, свой грех искупаю, ее спасаю, что же еще! – И Подгура изумленно смотрит на Сеню.

– Да ведь ты же не любишь ее, – опять повторяет Сеня.

– Так ведь я женюсь.

– Да не все ли равно?

– Нет, не все равно, – ударяет Подгура по столу, – притворяться не надо, не надо говорить вечно слова любви, на коленях стоять, целовать ручки и ножки, когда с души воротит. Буду добрым мужем, чмокну ее раза три в день, так чего ей еще. Что заработаю – все ей, пусть живет в роскоши. Коли детей Бог пошлет, воспитаем, как принцев.

– Да разве ей это надо. Ты у нее счастье отнял, жизнь исковеркал!

– Тогда что же мне делать? – с отчаянием спрашивает Подгура.

Сеня молчит.

– Я и свою жизнь исковеркал, свое счастье испортил, погубил… прочти… вот…

Подгура подает листок, написанный нетвердым детским почерком Елизаветы Васильевны.

«Я ухожу, Анатолий Петрович. На этот раз не старайтесь вернуть меня. Я простила вам фельдшерицу, простила двух хористок, шансонетную испанку простила. Может быть, и еще много раз, да, наверное, и всю бы жизнь прощала, зная, какой вы слабый мужчина. Такой знаменитости, как вы, знаю, трудно отмахнуться от всех баб, что лезут к вам. Но вы погубили невинную девушку: это сразу оттолкнуло меня от вас, и вся моя великая любовь словно прахом разлетелась. Шурку беру с собой. Будете давать на ее воспитание – ладно, не будете – прокормлю и воспитаю сама. Горько, тяжело! Любила я вас, считая за слабого человека, но негодяя и подлеца любить не могу».

– Уехала, не прощаясь… и Шурку, Шурку увезла, – тихо шепчет Подгура, пока Сеня молча кладет письмо на стол. – И она говорит: подлец, негодяй. Отчего я виноват один, отчего не виноваты мы оба. Ведь я не искал ее, ведь она сама пришла, плакала… грозила утопиться.

– Это прекрасно! – разражается Сеня нервным смехом. – Девушка соблазнила мужчину! Неопытная, молодая девушка! Стыдись!

Подгура опускает голову.

– Я сам сознаю, Сеня, что слова мои как-то не того… ну, вот за мою ошибку, за мой грех я сломал жизнь Лизе, себе, ребенку… буду всю жизнь жить с нелюбимой женой, работать на нее… и за что? За то, что она девственница! Недевственницу я бы мог бросить, никто бы не осудил, всякий бы сказал: «Что ж, сошлись, разошлись, любви не прикажешь…»

Они оба сидели молча: легкий ветерок стряхивал цветы липы на подоконник.

Сеня машинально собирал их, аккуратно складывая в букетик. Мысли кружились в его голове, он силился проникнуться негодованием к Подгуре – и не мог: таким ничтожным, такой тряпкой казался ему этот «злодей». Хотелось опять воскресить в сердце любовь к своей белой бабочке, но вместо белой бабочки ему представлялся «заморенный цыпленок на синеньких ножках».

Где же ты, чистая, святая любовь?

Он искал ее, звал… но вместо нее была одна мучительная жалость и некоторое презрение к самому себе.

– Ну, что ж, Анатолий, надо идти, – сказал он со вздохом, бросая собранные цветы на подоконник и берясь за фуражку.

– Пойдем, друг, – так же беззвучно отозвался Подгура, окинув грустным взглядом комнату, и с опущенной головой последовал за Сеней.

Аня

(Семейная мелодрама)

– Тсс!.. Тише, папа, мама только сейчас заснула.

– Что сказал доктор?

– Доктор говорит, что пока нет ничего серьезного, но у нее плохое сердце – нужно избегать волнений… Я хотела тебя просить, отец, постарайся хоть эти дни посидеть дома.

– Аня, милая, ты знаешь мои дела! И в суде, и в комиссиях…

– Отец, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

– Мм… послушай, Аня…

– Маме нужен покой, доктор сказал: «абсолютный покой» – понимаешь? – И Аня пристально устремляет на отца свои большие темные глаза.

У Ани удивительно красивые глаза: темно-серые, ясные и чистые – совершенно детские, составляющие контраст с ее гордым ярким ротиком и довольно резко очерченным подбородком.

Она удивительно красиво сложена. У нее высокая, сильная, но замечательно грациозная фигура, немного полная для девушки, немного величественная. Отец, смеясь, называет ее Юноной.

Никто бы не сказал, что Аня – дочь этого высокого красивого блондина, с шапкой густых кудрей на голове и красивой подстриженной бородкой.

Роман Филиппович женился двадцатитрехлетним студентом, и Аня была его первым ребенком.

Эффектная, красивая Аня – его любимица, и он даже побаивается ее слегка.

Когда Аня вышла из комнаты, Роман Филиппович заходил большими шагами из угла в угол. Ему было досадно, что он, по обыкновению, как будто струсил перед дочерью.

Пока она была ребенком, он мало обращал на нее внимания.

Он был сильно занят своей начинающейся карьерой адвоката, да и «их», этих детей, было слишком много: шесть человек живых да двое умерло.

Он был против стольких рождений, с азартом проповедовал систему Мальтуса… но разве можно было сговориться с Варварой Семеновной!

– При наших экономических условиях прямо невозможно воспитывать эту ораву! – твердил он.

Но он сам не замечал того, как он охладевал к детям, именно потому, что экономические условия делались все лучше и лучше. Сначала явились няньки, потом бонны, квартира расширялась – детская уходила все дальше и дальше от кабинета, а сам кабинет делался все больше и наряднее.

Известность в соединении с его красивой наружностью вызвала дамские записочки, появление в дорогих ресторанах и пара рысаков – улыбки женщин другого рода; семья стала как-то тускнеть, отодвигаться, и вдруг он почувствовал, что «еще не жил».

Как он накинулся на эту жизнь!

Жена, до сих пор в него влюбленная, не замечала, что прежние убеждения стали фразами, что вкусы его радикально изменились.

Она все так же одевалась в черные юбки, в блузы, стянутые кожаным поясом, так же между рождением, кормлением и болезнями детей читала и толковала только о преподавании, педагогике и воспитании детей. Она всю себя отдала этому воспитанию. Сколько книг она перечитала, сколько лекций прослушала, но умела ли она или не могла, а справиться с детьми она была не в силах.

Она бы потеряла здоровье с ними, но выросла Аня.

Аня, по молодости лет, тоже справлялась с трудом, но хоть учиться их заставила.

Аня была с ними строга, и ее одну они и слушались. Она всегда смотрела на мать ласковым «материнским» взглядом, каким она смотрела на младшего брата, Котика; его Аня немножко баловала: он был такой болезненный и слабенький.

Понемногу весь дом, все хозяйство перешло к Ане – мама стала часто прихварывать и совсем ушла в свои статьи, чтения, лекции, конференции и… мужа.

Этот муж был для нее всем всю ее жизнь, хотя она бы очень удивилась, если бы кто-нибудь сказал ей это.

Она верила, что муж стал уделять так мало времени семье только потому, что он неустанно печется об этой семье. Она не замечала, как он, иногда увлекшись, проговаривался, что совсем не за работой он проводил свои вечера. Не замечала Варвара Семеновна, как ее муж иногда защищал то, чем прежде возмущался, что громил прежде.

Замечала это Аня.

Она чаще и чаще вглядывалась в отца, и его стал смущать этот испытующий и пристальный взгляд.

Тут-то Роман Филиппович стал побаиваться своей дочери.

Наружность Ани была очень эффектна; на улице, в театре все невольно обращали на нее внимание.

Молодежь, впервые попадавшая в дом Травичей, сразу влюблялась в эту гордую, красивую девушку, но потом, бог знает почему, оказывалась в свите одной из ее младших сестер, а Аня разливала чай и намазывала бутерброды для всей этой компании.

Роман Филиппович любил выезжать с дочерью – ее принимали за «его даму», и ему это льстило.

Он стал любить дочь.

Его мимолетные интрижки не нарушали семейного мира.

Варвара Семеновна была далека от мысли, что ее Рома, который так красиво говорит о нравственных устоях, мог пошаливать на стороне.

Аня это замечала и мучительно боялась, чтобы эти «шалости» не дошли до матери.

Роман Филиппович, меряя гостиную большими шагами, ерошил свои густые кудри, в которых за последние две, три недели появилось несколько серебряных нитей. «Очевидно, Аня опять что-нибудь узнала, – вертелось у него в голове. – И кто это только сплетничает? Уж не его ли помощник Крутиков?»

Роману Филипповичу на этот раз захотелось, чтобы даже его товарищи не знали о его увлечении.

На этот раз это серьезно.

Эта женщина «захватила» его, захватила сразу, словно окружила какой-то жгучей атмосферой.

Ведь надо же когда-нибудь испытать это чувство!

А это чувство – какой-то туман и в этом тумане носится перед ним гибкая фигура в блестящей чешуе с мантильей через плечо и красной розой в белых зубах.

Кармен, совершенная Кармен!

Да, женщины такого рода, страстные, огненные, коварные, всегда влекли его к себе, а «эта» – какая-то дикая сконцентрированная страсть!

Он женился девственником. Что он понимал в женщинах? О, будь она его женой, он бы и не взглянул на других!

С первого взгляда, когда она вышла на сцену «испанской проходью», как выразился один его приятель, – она ошеломила его. К концу ее «болеро» он уже бросал ей цветы, подсунутые услужливой цветочницей, и неистово аплодировал.

Он чувствует, что теперь ему нет возврата.

Он знает, что зарвался и в нравственном, и в материальном отношении, запустил дела…

Он проиграл крупный процесс благодаря тому, что помчался за ней в Москву…

А что будет, когда кончится ее ангажемент?

При этой мысли Роман Филиппович даже вздрогнул и еще быстрее зашагал по комнате.

До жены дошли какие-то сплетни, она так взволновалась, что слегла… Он прекрасно знает, что может успокоить ее одним словом, ему стоит просидеть дома два-три вечера…

Два-три вечера! А что будет происходить «там»? Этот высокий гусар… она вчера бросила цветок… он стал ее упрекать… она щелкнула его под нос кастаньетами и показала язык.

Он сам сознает, что имеет слишком мало прав для ревности…

О, если бы у него было сейчас десять-пятнадцать тысяч! Он бы ее «инсталировал» в уютной квартирке, и тогда было бы другое дело.

А теперь… эти ужины, подарки, цветы – стоят дорого, а не дают ему никаких прав на нее!

Да, все это стоит очень дорого… он истратил большую часть «тех» денег… но это пустяки… он пополнит… конечно, пополнит.

– Отец, когда мама проснется, ты, пожалуйста, поди к ней.

Он вздрагивает.

– Послушай, Аня, что такое у вас там случилось?

– Вчера у нас была m-me Задонко и что-то сказала маме – ты знаешь, какая Задонко сплетница, – неохотно говорит Аня, поправляя у зеркала бандо своих темных волос, пышно лежащих по сторонам ее высокого белого лба.

– Что же она сказала?

– Меня это не касается, отец, это – твое дело… я прошу тебя только успокоить маму.

– Как же, не зная дела…

– Отец, ты знаешь.

– Да что это, наконец, за фокусы! – топает он ногой. – Чего ты ломаешься? Говори толком!

Аня поворачивает к нему свою лебединую шею.

– Не заставляй меня говорить о том, что меня очень тяготит, папа.

– Слушай, Анна, – вспыхивает Роман Филиппович, – ты забрала слишком много воли… Если я был всегда снисходителен к тебе, еще не значит, что ты можешь делать мне дерзкие намеки.

Аня молча двинулась к двери.

– Стой! Я, наконец, хочу знать правду! – закричал он нервно.

– Прости, отец, я не понимаю, почему ты непременно хочешь этого разговора? Нам будет обоим неприятно и тяжело. – И она снова поворачивается уйти.

– Стой! Я тебя спрашиваю, на каком основании ты, моя дочь, позволяешь себе делать указания, как я должен поступать, и намекать на то, что тебя не касается?

– Ты сам дал мне это право.

– Я?

– Да, ты. Ты всегда говорил нам, что между детьми и родителями никогда не должно быть тайн и недомолвок, что все должны быть откровенны…

– Да, дети должны быть откровенны.

– А родители – нет?

– Есть много вещей, которых, вы, по молодости лет, не можете понять и даже не должны понимать, особенно девушки.

– Я бы была рада не понимать многого, – со вздохом говорит Аня, – но ты сам, отец, так старательно объяснял мне грязь жизни, ты мне рассказывал много того, чего бы я не хотела знать, давал читать книги, которые, рисуя грязь, пользы не приносят.

– Нет, знание жизни приносит пользу. В наш век девушка должна знать жизнь. Ты и без меня прекрасно знала, что детей не ангелы приносят.

– Это-то я знала, но зачем мне было это знать в какой-то… ну… «игривой» форме. Ты, не стесняясь моим присутствием, говорил со своими товарищами разные двусмысленности, давая им право говорить мне их; зачем мне было знать вещи, о которых, может быть, не знает и мама… На меня это не производит впечатления, а Оля и Лида иногда слушают тебя во все уши, а ты не стесняешься и перед ними. Почем ты знаешь, может быть, твои слова возбудят в них нездоровое любопытство?

– Дочь моя! Вы идете по стопам мамаши, вы делаете отличные успехи в педагогике, – сказал он насмешливо.

Аня нахмурила свои густые брови.

– Тебе не стыдно, отец? – вдруг спросила она.

Он вскочил.

– Это из рук вон, наконец! Я запрещаю тебе впутываться в мои дела! Я запрещаю делать мне замечания… Ты – не судья мне, дети – не судьи своим родителям! Ничего не понимая, судить нельзя! Слышишь! Кто может осудить человека, который не знал молодости, который всю жизнь отдавал семье. Закрывал глаза на все соблазны, душил в себе чувства во имя долга. Человек всю, всю свою молодость провел в заботах о куске хлеба для этой семьи, когда ни одна минута не принадлежала ему; он терял личность, терял свое «я»; тупел между самоваром, счетом из лавки и грязными пеленками… Может этот человек наконец сказать: «Теперь я хочу жить! Дайте мне глотнуть воздуха! Отдайте мне мою личность, мое „я“!»? Неужели я должен отказаться от всего, чем красна жизнь? От света, от чистого вольного воздуха, от аромата цветов, когда все кругом живет…

– Папа, тебе сорок восемь лет…

Он ударил кулаком по столу.

– Скажи, пожалуйста, что важнее – душа и наружность в человеке или его метрическое свидетельство?..

Кто же даст мне мои лета? Да я моложе в десять раз этих ваших «молодых людей», ваших поклонников; лысых, изжившихся, изверившихся… Отчего, если я женился рано и дети мои уже выросли, я должен отказаться от жизни? Вы желаете жить – я, я даю вам эту возможность, даю вам без забот учиться, развиваться, веселиться… Как вы смеете вмешиваться в мою жизнь?

– А мама?

– Мама! Что же ты не видишь, что мать твоя никогда не хотела быть женщиной? А теперь в сорок три года и подавно…

– Отец, Кантурская была годом старше мамы…

– Еще Кантурскую приплели! – вдруг смутился он. – Ну, допустим, что это была бы правда. Я не справлялся с ее метрикой, а ты сама могла видеть, что твоя мама выглядит старухой в сравнении с Кантурской.

– Мама не заботится о своей наружности, не подкрашивается, не делает дорогих туалетов.

– Да какое мне дело, что делает женщина, чтобы быть красивой и изящной!..

Твоя мать никогда не была женщиной. Она с каким-то упорством и в молодости одевалась как можно безобразнее, желая показать всем, что она выше этих «женских слабостей». Милая моя, все мужчины будут говорить комплименты твоему уму, а любовь понесут другой – той, которая изящнее, которая более «женщина».

– Да, ты говорил один раз, что идеал женщины это Фрина и Аспазия.

– Да – идеал! Что ты от меня хочешь, наконец?

– Я просила бы тебя не развивать этой идеи, как прошлый раз, при Оле и Лиде… Они и так говорят такие вещи, что мне становится страшно за них.

– Значит, я перед своими взрослыми дочерьми должен говорить сентенциями из нравоучительных книжек для юношества?

– Да уж лучше бы…

– Великолепно! Значит, я должен был давать вам читать «Розовую библиотеку», скрывать или искажать правду жизни, внушать моим дочерям, что идеал и назначение девушки выйти замуж за солидного молодого человека – служащего начальником отделения, лучшее блаженство – детки, говорящие по-французски, кружок приличных знакомых… обстановочка… винт по тысячной? Скажи – это твой идеал? Этого ты хочешь для себя и твоих сестер?

– Отец, я не могу спорить с тобой: ты адвокат. Где же мне переговорить тебя, хотя бы я и считала себя правой, когда умеешь уверить двенадцать присяжных, что черное – бело и наоборот… Прекратим этот разговор.

– Манера твоей матери! Когда нечего возразить, говорят: прекратим этот разговор! И с каким видом оскорбленного достоинства это говорится! Ну, довольно. Я и так слишком долго слушал твои замечания и причитания!

Роман Филиппович опять заходил по комнате.

Аня сидит в креслах у постели матери с книгой в руках, но она не читает. Она глубоко задумалась. Лампа под зеленым абажуром освещает только нижнюю часть ее лица. Губы ее крепко сжаты – она думает.

Отец, конечно, успокоит мать, оправдается… выпутается… и мать опять поверит, и опять она будет его любить по-прежнему, и по-прежнему будет счастлива. А она, Аня, будет ли она опять покойна и счастлива? Нет.

Она любит отца, но уважение к нему исчезло, и ей это тяжело и больно.

Неужели все мужья таковы?

По рассказам отца, во всех знакомых семьях или муж обманывает жену, или жена мужа. Стоит выходить замуж!

Аня редко мечтала, но если мечтала, то не о себе. Лучшей мечтой ее было – идеальная жизнь всей семьи: сестры замужем за хорошими людьми, брат Петр окончил университет – защищает диссертацию, отец остепенился, Костик поправился… Мама – нет пусть мама остается таким же ребенком, только немножко поласковей, – Аня нянчит, воспитывает, учит всех своих многочисленных племянников – все около нее, счастливые, дружные, довольные – нет ни лжи, ни обмана, ни притворства… Она, Аня, не выйдет замуж, зачем? И так будет хорошо…

А вдруг влюбишься… «охватит страсть», как говорят? Глупости, какая такая страсть – просто одно распущенное воображение, и больше ничего.

Яркие полные губы Ани презрительно улыбаются.

– Можно к тебе, Варя? – И Роман Филиппович отворяет дверь в комнату жены.

– Входи, – слабо откликнулась Варвара Семеновна.

– Ты простудилась, Варя? – заботливо спрашивает Роман Филиппович, подходя к постели жены.

Аня не слышит дальнейшего разговора – она быстро выходит из комнаты.

В столовой стол уже накрыт.

Аня ходит по столовой и смотрит на часы: уже десять минут седьмого, дети сейчас влетят и подымут крик, надо велеть подавать, потому что неизвестно, сколько времени потребуется на объяснение матери с отцом, а дети голодны. Она звонит и велит подавать.

– А где же предки? – спрашивает Петя, первый влетая в столовую.

– Мама нездорова… папа сидит у нее – он будет обедать потом.

– Что – фатеру влетело? – смеясь, спрашивает Петя.

Аня чуть не роняет разливательную ложку.

– Что ты говоришь?

– Ну, ну, не смотри ты на меня с таким ужасом: точно я не знаю! Я все знаю. Ведь он теперь не стесняется – вчера в балете сидел с нею в ложе. Красивая, шельма!

– С кем? Что ты болтаешь?

– Да с испанкой Гуарра! Какие корзинищи он ей подносит, да еще…

– Я тебя попрошу замолчать, не смей говорить при сестрах, – дрожащим голосом говорит Аня, не смотря на входящих сестер.

– Пиши, пиши, Котик… «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и…»

– Скажи, Аня, правда, что говорила Марина кухарке, что… папа кутит?

– Я не знаю, что говорила Марина, – строго замечает Аня, – стыдно подслушивать разговоры прислуги – «вольно и плавно мчит сквозь леса и горы…» – написал?

Голос Ани слегка вздрагивает.

– Как он кутит – водку пьет?

– Какие ты говоришь глупости, – никогда папа не кутит… – «полные воды свои». Точка.

Она сидит спокойно, облокотившись на спинку стула.

Она старается казаться спокойной не одному Котику, а всем: матери, сестрам, брату, а между тем сердце ее сжимается и жилы бьются в висках, ходит она в постоянном страхе вот уже больше недели.

Началось то с месяц тому назад, вскоре после болезни матери. В кабинете отца она услыхала дребезжащий старческий голос, упрекавший в чем-то отца.

Она в это время собиралась куда-то, одевала галоши в передней.

Из кабинета вышел маленький сгорбленный старичок.

– Вы уж как хотите, г-н Травич, а деньги потрудитесь возвратить к завтрему. Дело не мое – сиротское-с. Я опекун и отвечаю. Коли завтра вечером не доставите все полностью, вы уж меня извините – я в совет-с присяжных поверенных… имею честь кланяться!

Старичок вышел. Роман Филиппович сам запер за ним дверь.

Аня поразилась бледности отца.

– Кто это, папа?

– Тебе какое дело – обыкновенные капризы клиентов. – И он ушел в кабинет, хлопнув дверью.

На другой день старичок был опять, но ушел веселый и довольный, пожимая руку Роману Филипповичу.

С этого дня Аня стала замечать, что отец делался все нервнее, раздражительнее, озабоченнее. Он словно махнул на все рукой, почти никогда не бывал дома, а последнее время и не ночевал.

Мать опять расстроилась и слегла, а он даже не пробовал объясниться, не хотел успокоить ее.

Он не трудился даже лгать и обманывать, он просто избегал всех.

И вот неделю тому назад Аня застала отца сидящего в кресле, с поникшей головой. Лицо его было так измучено, осунулось и постарело, что сердце Ани сжалось, вся прежняя любовь к отцу сразу вернулась в этом порыве жалости.

Она встала на колени перед ним и погладила его свесившуюся руку. Он порывисто обнял ее и зарыдал.

– Папочка, милый, что случилось? – с испугом спрашивала она. – Скажи, в чем дело? Может быть, я могу быть тебе полезна? Поделись со мной твоим горем.

– Аня, дорогая, – вырвалось у него со стоном, – все пропало… все… не поминай меня лихом, девочка моя… если узнаешь про меня очень худую вещь… Замолви, голубка, доброе слово твоим братьям и сестрам… выпроси прощение у мамы… Варя, Варя, чистая… светлая!

– В чем дело, папа, скажи, скажи мне, – умоляла Аня, ловя холодные руки отца.

– Аня, я погиб, единственный выход для меня самоубийство… я… я… оставлю вам опозоренное имя, но это скорее забудется, чем… позор… тюрьма… Нет, нет, лучше смерть! Я сделал преступление, Аня – и я сам казню себя…

– Папа, но, может быть, можно тебя спасти? – вся дрожа, спрашивала Аня.

– Спасти меня может только чудо… мне дана отсрочка на три дня… в эти три дня мне нужно достать двадцать тысяч, но я вряд ли их достану – я сильно пошатнул мой кредит… а эти векселя…

– Но, папа, неужели это так ужасно? Ну, у нас возьмут обстановку, если даже тебя исключат из сословия, чего я не думаю… Мы переедем в маленькую квартиру… Кроме Кити и Лизы, мы все взрослые – можем работать, да и ты.

– Аня, не то… не то… – застонал он, опуская голову на плечо дочери.

Он молчал минуту, другую, наконец он поднимает голову.

– Еще несколько дней отсрочки… Я буду искать, но… у меня нет надежды…

– Я ничего не понимаю, папа, отчего же мой план: все ликвидировать и отдать часть кредиторам, не устроит нас на первое время… ведь выданный и неуплоченный вовремя вексель еще не преступление?

– Эти векселя… они… они… фальшивые!

Аня отшатывается от отца, а он мучительно рыдает, уронив голову на стол.

– Папа, как ты мог… – с ужасом шепчет Аня.

Роман Филиппович начинает нервно и сбивчиво рассказывать ей, прерывая свою исповедь рыданиями, как он истратил деньги клиентов, не все… часть… хотел пополнить… начал играть, надеясь выиграть… проиграл больше… все… необходимо было отдать в один день… да еще у него были другие расходы… на то, что казалось ему самым дорогим… самым важным… и он достал эти деньги, у человека, который потребовал его душу, его честь!

Он сам не знает, как он решился на это! Он поставил чужое имя даже не подделывая подпись, он написал своим почерком это чужое имя. Он так был уверен, что за процесс Арнольдсона он получит двадцать пять тысяч, но его преследует несчастье, Арнольдсон умер, дело отложено и вот…

Пока он говорил, в голове Ани все прыгало, мешалось… зубы ее стучали от нервной дрожи, и это отдавалось в голове.

Минутами она словно забывалась и думала о другом, о пустяках и даже с удивлением замечала, что сидит на полу в кабинете: она как стояла на коленях, так и осталась у ног отца.

«Что будет, что будет с мамой, – думает она, опять начиная дрожать, – мама все время теперь болеет… доктор опасается за сердце. А брат? Что ему придется перенести! А сестры… Не ваш ли отец „тот Травич“?»

О, если бы все это обрушилось на нее одну – она бы стерпела, но все они… Господи, что будет?

– Папа, – робко спрашивает она, – а этого человека нельзя упросить отсрочить до окончания процесса Арнольдсона?

– Нет… это личная месть… этот человек давно ждал отомстить мне чем-нибудь… Он купил эти векселя у Петрова, который мне давал под них деньги – чуть не вдвое дороже…

– Он тебе мстит, отец? Но за что же?

– Ах… лет десять-двенадцать тому назад я засадил в тюрьму скверного мальчишку за кражу трех тысяч рублей у моей доверительницы… Он был несовершеннолетним, и наказание было пустячное… Он разыгрывал тогда какую-то жертву…

– Папа, но может быть…

– Аня! Аня! если бы ты согласилась пойти попросить его. Он всегда не сводил с тебя глаз в театрах – помнишь, я показывал тебе его?

– Не заметила, папа.

– Может быть, хорошенькой женщине он не откажет… захочется порисоваться… может быть, он сжалится… процесс Арнольдсона и…

– Я пойду, папа, конечно, пойду, – говорит Аня, – пойду завтра же – напиши мне адрес.

– Девочка, как мне благодарить тебя!

– За что же, папа?

– Ты соглашаешься просить, унижаться – ты – такая гордая…

– Я горда, папа, но не глупо горда. Для себя я бы никогда никого бы не попросила, но… за тебя… за всех! Да я на колени встану, руку ему поцелую, если нужно… Это пустяки… моя гордость тут не страдает, – говорит Аня сквозь слезы, – напротив, чем больше он будет ломаться, тем более я буду горда сознанием, что я переломила себя и спасла вас всех. Да, я горда, я очень горда – но не так «пусто и глупо» горда, папочка, – лепечет Аня, не то смеясь, не то плача и гладя руку отца.

Аня, я боюсь другого… он нахал… а вдруг он станет ухаживать… обнимет…

Аня вдруг вспыхивает, поднимается с ковра и, смотря в сторону, говорит надменно:

– Я надеюсь, папа, что я сумею себя держать так, что этому господину не придет в голову оскорблять меня.

Аня на другой же день отправилась к Григорьеву.

– От г-на Травича? Скажи, что я занят и не могу принять, – слышит Аня из кабинета, куда ушел слуга докладывать о ней. – Ты говоришь, дама? Дочка? Проси.

Дверь отворяется и вслед за слугой на пороге появился стройный худощавый брюнет.

– Войдите, сударыня, – почтительно пропустил он Аню в кабинет.

– Я пришла к вам по делу, – начала она слегка дрожащим голосом, опускаясь на стул, подвинутый ей хозяином.

– Я вас встречал много раз театрах, в концертах с вашим папашей, и представьте, всегда принимал вас за супругу Романа Филипповича.

– Да, я выгляжу старше своих лет, – говорит Аня сухо и серьезно, не поднимая глаз и перебирая мех своей муфты.

– О, нет! Это Роман Филиппович так кажется молод, что я и не подозревал, что у него могут быть взрослые дети. Сердце и характер вашего папа́, верно, очень молоды.

В его голосе звучит насмешка и эта насмешка больно ударяет Аню по сердцу.

Она поднимает голову и смотрит в это лицо с прищуренными светлыми холодными глазами.

Аня опять опускает глаза и говорит тихо и серьезно:

– Я пришла вас просить отсрочить протест векселей отца.

– О, я не собираюсь еще взыскивать – я только хочу опротестовать их – это пустая формальность.

– Я пришла именно за тем, чтобы просить вас не делать этого.

– Но почему? – с наивным видом спрашивает он.

Она опять взглядывает на него: неужели он не знает, что это за векселя?

– Отцу это ужасно неудобно… он просит не делать этого.

– Не могу!

– Я прошу вас, – начинает Аня умоляющим голосом, – это необходимо… иначе… отцу грозят большие неприятности… большое горе… – Она чувствует, как нервная дрожь охватывает ее, она старается победить эту дрожь и говорит поспешно: – Будьте добры, не причиняйте нашей семье большого вреда – пострадает не один отец, а мы все…

Григорьев смотрел в сторону, кусая губы. Аня замечает его волнение и еще торопливей продолжает:

– Вы не должны беспокоиться – отец все заплатит вам. Мой отец попал во временное затруднение, – гордо прибавляет она.

Григорьев сделал резкое движение.

– Отчего же он так боится этих векселей? – насмешливо спрашивает он.

– Будьте добры, не спрашивайте меня, но вам все, все будет уплочено!

– Значит, вам известно, что ваш папа́ подделал подписи на этих векселях?

– Я прошу вас, г-н Григорьев, – с трудом произносит Аня, – не губить моего отца… и всех нас. Через месяц мой отец все вам заплатит.

– Дорогая барышня, как вы наивны! Неужели я покупал заведомо фальшивые векселя за двойную цену против их стоимости только для того, чтобы получить по ним. Моя цель совершенно другая. Я хочу посадить вашего папу на скамью подсудимых, как он когда-то посадил меня.

– Боже мой! Мой отец адвокат, он защищал интересы своих клиентов! Что же это будет, если каждый обвиняемый начнет мстить адвокату противной стороны! Раз мой отец взялся защищать чьи-нибудь интересы…

– Сударыня, трое адвокатов отказались вести дело моей тетки против меня. Моя мать предлагала своей сестре вдвое, втрое больше этой суммы – она и мои братья отдавали все, что имели, чтобы не доводить дело до суда.

Трое адвокатов отказались! Они, как честные люди, видели, что эти деньги были нарочно подсунуты запутавшемуся восемнадцатилетнему мальчишке с целью опозорить его и всю нашу семью в глазах деда и целиком получить миллионное наследство…

Трое адвокатов отказались, а ваш отец – четвертый, получив за это крупный куш, – взялся… Довольно, сударыня! Я тоже не хочу отказаться от удовольствия полюбоваться на вашего папашу, сидящего между двумя конвойными, – я ждал этого двенадцать лет!

И Григорьев заходил по комнате.

– Вы этого не достигнете… Господи! Ведь отец решил умереть…

– Неужели? Меня это не трогает ничуть. Его не тронуло, что моя мать отравилась чуть не на его глазах… Право, бросим этот разговор…

– А моя мать… моя… а наша вся семья… нищие… опозоренные…

– Милая барышня, вы не поверите, как я себя глупо чувствую в роли мелодраматического злодея.

– Да сжальтесь же вы! – вдруг крикнула Аня и, уронив голову на руки, зарыдала.

Она почувствовала, что ей подносят воды, только тогда, когда зубы ее стали колотиться о стекло стакана. Она машинально пила воду и постепенно приходила в себя.

Рука Григорьева обвивала ее талию и ее голова лежала на его плече.

«А, это – то, о чем говорил отец», – мелькнуло в ее голове. Она быстро вскочила, выпрямилась, вытерла слезы и пошла к двери.

– Mademoiselle… – услышала она за собой тихий голос.

Аня обернулась.

– Я даю еще одну неделю срока вашему папаше – пусть судьба рассудит нас, а там я поставлю одно условие и, может быть, возвращу векселя даром.

– О, неужели? Благодарю вас! – говорит Аня, делая вид, что не замечает протянутой к ней руки.

– Не торопитесь благодарить – мне понравился тип мелодраматического злодея, и я хочу использовать его в нескольких ролях, – говорит Григорьев насмешливо и при последних словах почтительно кланяется Ане.

Теперь, сидя за уроком с братом, Аня старается отогнать от себя все эти воспоминания.

Но ее как молотом бьет мысль: завтра срок – неделя прошла.

Завтра все должно решиться – уж скорее бы! Разве можно жить под таким дамокловым мечом? Отца все время нет дома, а она, Аня, все время тут на глазах у всей семьи. Она должна притворяться веселой и спокойной, не показывать своего ужасного душевного состояния – не забывать о повседневных мелочах: заказывать обед, заниматься с Лизой и Котиком, аккомпанировать пению сестер, успокаивать и развлекать мать.

Счастье, что приговоренные к смертной казни могут сидеть в своей камере и предаваться отчаянию, а вот если бы им надо было занимать гостей, разливать чай, диктовать: «Глядишь и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина». Точка. Котик, подчеркни глаголы и просклоняй мне «ширина»…

Смерть! О, каким пустяком казалась ей смерть теперь. Ах, жить труднее – в сто раз труднее смерти.

Как бы было хорошо глотнуть теперь большой прием морфия или, поднявшись по черной лестнице до чердака, соскочить в пролет… но это невозможно… мать, сестры, Котик…

– Котик, возьми задачник, которую задачу мы делали в последний раз? 2802? Хорошо – ну в чем там дело? Купец купил 40,2 аршин сукна…

Да, если бы «их всех» не было, тогда и самоубийство бы не пришло в голову. Она бы одна все перенесла.

Ох, как скверно, когда есть привязанности! Как счастливы люди, которые не имеют ни родных, ни близких!

От скольких подвигов и геройских поступков отказываются люди во имя любви к своей семье.

Скольких героев и святых лишился мир!

А может быть – преступников и злодеев?

Разве мало людей не делаются преступниками только в силу привязанности к матери или ребенку.

Одиночество! Какое это счастье! Какая свобода располагать собой на добро и зло по своему усмотрению. Уйти в свою комнату, закрыть дверь на ключ и ключ положить в карман.

А вы там, все остальные, живите как хотите – как знаете!..

– Аня, общий делитель выходит ужасно большой!

– Ты, Котик, ошибся где-нибудь. Проверь еще раз…

Как хорошо уйти от всех. Никого не любить. Отец говорит: «Нельзя осуждать мужчин, что они иногда кутят в холостой компании. Надо же иногда уйти человеку от хлопот, от забот и тревог, даже от привязанностей». Она всегда возмущалась и возражала ему.

А теперь?

О, с каким бы она удовольствием ушла куда-нибудь!

Некуда только уйти… Подруг у нее нет, да как-то не было их и раньше, в гимназии.

В чем состоит дружба барышень? Поверять секреты своих влюбленностей, флиртов, увлечений. А она как-то этим никогда не интересовалась… Никогда не обожала учителей даже «за компанию».

А у сестер ее на этой почве взаимных секретов с девушками их возраста образовалась впоследствии серьезная дружба. У сестер много подруг.

Да, если бы у нее и были подруги, не может же она делить с ними «это» горе…

Как много у нее «любимых» и никого близкого. Странно, ей всего ближе теперь отец, отец, к которому она уже давно потеряла уважение. Он ближе ей потому, что горе их общее и с ним не надо притворяться и стесняться. Да, отец ей всех ближе теперь, ближе матери, хотя она мать любит больше.

О, мама! Бедная мама. Чистый, добрый ребенок! Ты так далека от грязи жизни, ты не знаешь лжи и обмана – ты не можешь перенести его. А что, если ты узнаешь худшее – преступление, позор?

– Теперь перемножь, Котик… зачем ты делишь?..

Что будет, когда все это обрушится?

Не одна мама, а сестры?

Лиза такая нервная, вечно экзальтированная, болезненно самолюбивая, которая чуть не отравилась один раз, провалившись на экзамене…

И зачем, зачем я их так сильно люблю?

Если бы их не было?

Ну – процесс, ну – запачканное имя, ну – отца бы сослали в Сибирь… она бы поехала с ним. И в Сибири люди живут… невинные… живут и страдают – не нам чета. Допустим, даже если бы отец застрелился… он прожил жизнь, ведь мог умереть и от болезни… Господи, что это я… до чего додумалась!

– Котик, я спутала! Ты прав – тут деление, голубчик… числитель на знаменатель…

– Аня, его условия я не могу принять – и все кончено для всех нас!

– Но…

– Не говори и удерживай меня… завтра конец всему…

– Я хочу знать, в чем дело…

– Прощай! Прощай! – лепечет Роман Филиппович. – Завтра я не буду существовать и в этом мерзавце может быть проснется жалость к моей несчастной, обездоленной семье…

– Замолчи ты, наконец! И скажи, в чем дело.

– Я, я, который только раз изменил долгу честного человека… как я жестоко расплачиваюсь, а другие сытые, зажиревшие в пороках… нет, нет, все кончено! Прощай, дитя!

– Да замолчи, отец. Тебе-то хорошо – один выстрел, и все кончено, а мама? А мы все? Тогда перестреляй всех нас раньше, это будет лучше! А то – умереть, а вы разбирайтесь как знаете. Мама, может быть, перенесет позор, но твоя смерть ее убьет. Говори, в чем его условия?

– Нет, довольно… довольно… не мучай… дай мне умереть… ни я, ни ты не согласимся на условия этого негодяя – лучше смерть?

– Да будешь ты говорить?

– Он… он… требует тебя! Понимаешь – тебя!

Аня стоит неподвижно и смотрит на отца. Молчание.

– Аня, – робко поднимает голову Роман Филиппович.

– Что, папа?

– Ты видишь, выхода нет.

Она молит. Отец взглядывает на нее робко исподлобья, выдвигает ящик, роется в нем дрожащими руками и достает револьвер.

– Обними меня, Аня, в последний раз!

– Надеюсь, отец, что ты не собираешься стреляться дома: это убьет маму. Поди куда-нибудь… делай что хочешь. Я больше не в силах. – И Аня падает на стул.

– Аня… – окликает он ее опять.

Она поднимает голову.

– Я – приговоренный человек, но что будет со всеми вами. Какой ужас!..

Аня вдруг выпрямляется и, как-то вытянув шею, вглядывается в отца.

– Я, Аня, – говорит он, смотря в сторону, – человек решенный, жизнь моя кончилась, ценой этой жизни я искупаю мое роковое увлечение… Аня, тебя я любил всегда больше других детей… тебе я поручаю твоих сестер и братьев… твою мать… твоя мать не вынесет… я это знаю! О, Варя, Варя, прости, прости… Я – подлец! О, какой я подлец… О, если бы я мог жить и искупить вину мою! Но все кончено, кончено!

– Папа… – вдруг говорит Аня, – ты погоди стреляться до завтрашнего вечера – застрелиться всегда успеешь. Я пойду еще раз к этому… к Григорьеву и попрошу.

– Да, да, Аня! Может быть, его тронут твои слезы… может быть…

Аня еще пристальней смотрит на отца.

– Дорогая моя девочка, может быть и вправду все уладится? Клянусь тебе, что после такого тяжкого урока вся моя жизнь – для мамы и для вас. Это ужасный, ужасный урок… клянусь тебе… Куда ты?

– Я страшно измучилась и устала. Спокойной ночи.

Уже три часа ночи, а Аня, не раздеваясь, все ходит, ходит по своей комнате.

Как хорошо, что у нее есть отдельная комната, и с ковром, который заглушает ее шаги.

Она за эти несколько часов пережила жизнь, состарилась и отупела.

Что ж, если нет другого выхода. Ведь отец, не желая сознаться самому себе, желает этого.

Вот теперь она видит, насколько велика ее любовь к семье, и она еще больше уверена, какая легкая и пустая вещь самоубийство. Жизнью пожертвовать было бы легче – гораздо легче.

Да неужели правда это так ужасно? Может быть, это один из людских предрассудков? Ее сестры рассказывали о некоторых из своих подруг… Выходят же девушки замуж иногда за совершенно незнакомых им людей, без любви.

Отчего же она так дрожит от ужаса и отвращения?

Другие продают себя за гроши, а ей заплатят двадцать тысяч! Она сжимает руки и злобно усмехается. Прав отец – все можно купить на свете – если не деньгами, так любовью.

Вот, если взять самого святого, самого гуманного человека и сказать ему:

– Убей – и не будет больше убийств.

– Укради – не будет воровства.

– Возьми маленького слабого ребенка, причиняй ему самые ужасные страдания – и целый народ будет благоденствовать.

Каково будет этому святому? Но он должен согласиться.

А если он не согласится пожертвовать таким образом своими чувствами, значит, он не любит человечества, не хочет пожертвовать собой для него.

Цель оправдывает средства!

Аня нервно смеется и ходит, ходит, ходит, радуясь, что никто не слышит ее шагов.

Григорьев вскакивает при виде Ани, и они стоят молча друг перед другом.

Его лицо горит и руки дрожат, когда он берет муфту из ее рук.

– Я пришла за бумагами, – гордо говорит Аня, – и прошу вас еще раз отдать мне их так… даром.

– Нет! – упрямо произносит он сквозь зубы.

– Я бы должна была упасть на колени, плакать, молить, но я не могу – я слишком замучилась, – говорит она.

– И хорошо делаете. Оставим мелодрамы вашему папаше. Дайте я сниму вашу шляпу.

Она вздрагивает от гадливого чувства.

Не хватит, не хватит силы… она сейчас уйдет… но что тогда будет?

Как бы удержаться – не схватить вот этой бронзовой чернильницы и не пустить в наклонившееся к ней лицо.

Только бы удержаться, не погубить «их всех!» Если бы можно было сейчас захлороформировать себя – и потом проснуться уже дома!

А он наклоняется все ближе и ближе… Что это – кажется, объясняется в любви?

Улыбка, похожая на гримасу, ползет по ее губам.

Что он говорит?

…Только и думал что о ней. Жил мыслью, что она придет… страсть… безумие… если бы она не пришла, застрелился бы…

И этот – стреляться!

Его губы касаются ее щеки.

Она вскакивает, как под ударом хлыста.

Нет, нет – она не может без хлороформа!

Она уйдет… мама, сестры, простите, она не может… поймите… ведь есть, Господи, жертвы и не по силам…

Рука Ани машинально тянется к чернильнице… А что потом?

Вон он сжал кулак, и губы его кривятся…

– Есть у вас вино или водка? Дайте, пожалуйста, большой стакан… целую бутылку…

– Теперь я могу уйти? – спрашивает Аня Григорьева, лежащего ничком у ее ног.

Лицо Ани в красных пятнах, глаза горят и губы вздрагивают.

– Слушайте, – говорит Григорьев, поднимая голову и с мольбой смотря на Аню, – да скажите вы мне что-нибудь! Ругайте, бейте меня, что ли!

– Давайте мне векселя, и я уйду. Где моя шляпа? – говорит Аня с гримасой отвращения.

Он поднимается на колени и хватает ее за руку.

– Анна Романовна, да неужели вы не понимаете… видя вас с вашим отцом… слыша, что говорилось вокруг вас… зная вашего отца… я думал… наружность обманчива…

– Что вы такое говорите там? – нетерпеливо вырывается у Ани.

– Анна Романовна… вы не поймете, может быть… вы не поверите… когда я увидел вас в первый раз, я почувствовал какую-то дикую страсть к вам… Знакомиться… искать вашего внимания я не мог – ваш отец не пустил бы меня на порог своего дома… а я с ума сходил, думая о вас… люди сплетничали… а отец твой…

– Давайте мне векселя: уже поздно.

– Простите меня… не отталкивайте… неужели вы не видите, что я сознаю весь ужас своего поступка. Поймите, что я теперь бог знает что дал бы, чтобы вернуть все, молить вас… просить, если возможно, простить меня. Месть сладка; я столько лет ждал ее, наконец получил возможность мстить; я отдал эту возможность за счастье обладать вами и в конце концов отомстить себе. Анна Романовна, простите меня, скажите, чем я могу загладить свой чудовищный поступок!

– Перестаньте, дайте мне векселя, мне пора домой.

– Есть у вас капля жалости? И самому ужасному преступнику прощают преступление, совершенное в порыве страсти… ну простите же… простите…

И Григорьев рыдает, опять опустив голову у ее ног. Аня стоит неподвижно.

– Это тоже входит в программу? Если да, то я потерплю еще пять минут, – говорит она холодно.

– Оскорбляй меня, издевайся надо мной! – говорит он, рыдая. – Я сам все погубил! Я бы мог, может быть, добиться твоей любви, а теперь… мне остается только умереть…

– Умереть легко – жить трудно, – вдруг вырывается у Ани.

– Да, да – без тебя! Без твоей любви, при сознании, что ты ненавидишь меня – легче умереть.

– Пустите меня домой, – просит Аня с тоской.

– Послушай, – вдруг, поднимаясь с колен, говорит он, – а если бы эти векселя принадлежали другому, и этот другой был отвратительный, грязный старик, и он потребовал бы тебя, и твой отец продал бы тебя ему, как он продал мне…

– Отец! – вдруг выпрямляется Аня. – Отец мой не знает, что я здесь, слышите: не знает… он никогда бы не согласился… это я сама, сама! Он этого не знает, не должен знать никогда, никогда!

Она вскакивает.

– Не смейте ему этого говорить! Не смейте намекать! Он не знает. О, боже мой, он не знает ничего.

И Аня ходит по комнате, ломая руки.

– Я ничего не скажу ему, – тихо говорит Григорьев, смотря в сторону.

Аня прислоняется к мрамору камина пылающим лбом.

– Анна Романовна, – тихо, едва слышно произносит Григорьев, – позволите ли вы мне иногда… редко… видеть вас…

– Отпустите ли вы меня домой! – поворачивается Аня к нему резким движением. – Я вам говорю, что мне пора, что у меня больная мать, которая будет обо мне беспокоиться.

– Дайте мне возможность видеть вас. Я давно разошелся с моей женой… я разведусь с нею… может быть, потом… потом…

– Я положительно не понимаю, что вы хотите от меня! – вдруг раздражается Аня, топая ногой. – Ничего не понимаю… Я должна, может быть, плакать… я не знаю, но у меня нет слез. Я не знаю, что сделала бы другая на моем месте: может быть, убила бы себя, может быть, вас – не знаю. У меня одна мысль – уйти и не видеть вас никогда…

– Аня, я не могу не видеть тебя, пойми – не могу. Ни одна женщина так безумно не влекла меня к себе, как ты. Я не в силах теперь отказаться от тебя… скажи – могу я иногда видеть тебя, хоть издали…

– Никогда! – вдруг с ужасом восклицает Аня.

– Что ты делаешь со мной! Ведь ты, ты одна теперь существуешь для меня! Я за обладание тобой готов на все, на все, даже на преступление. Я понимаю, что бесполезно просить… умолять…

– Отдайте бумаги!

Он медленно подходит к столу и, достав вексель, протягивает ей.

– Это один. Папа говорит, что их десять – где же остальные?

– Вы будете приходить за каждым из них.

Аня, шатаясь, садится в кресло и дикими глазами смотрит на Григорьева.

– Я сказал тебе, что готов на все, даже на преступление, чтобы видеть тебя, не потерять так… сразу, – говорит он, смотря в сторону.

Аня молчит. Все вихрем кружится у нее в голове. Как, как это? Шутит он, что ли?

– Но ведь это подлость! – бормочет она.

– Эх, не все ли равно, – машет он рукой, – я просил, молил… все равно, любви твоей мне не видать – я это понимаю… Так буду хоть целовать тебя, – ударяет он кулаком по столу. – Тебя отец насильно выдал за меня замуж – ты согласилась на эту сделку. Я тебя люблю, считаю своей женой и требую тебя к себе «по этапу».

Аня поднялась – бледная и спокойная.

– Дайте мне мою шляпу, – говорит она, аккуратно складывая и пряча вексель в сумочку.

– Что ж ты молчишь?

– Что же мне вам сказать? Я слышала, что у воров и разбойников есть «каторжная совесть», а у вас нет и ее.

Аня идет к двери, на ходу надевая шляпу.

– Ты придешь? – вырывается у него бешеный крик.

– Конечно, приду, – поворачивает она к нему голову, – только, кто гарантирует мне, г-н Григорьев, что вы будете аккуратно платить.

– Вам придется поверить на слово. Вы придете завтра?

– О нет! Нет! Только не завтра!

– Когда?

– Не знаю… скажу по телефону… потом! – И Аня почти бежит к двери.

– Вот вексель, папа.

– Один, что это?

– Я должна приходить за каждым отдельно.

– Почему, – со страхом поднимается с дивана Роман Филиппович.

– Так, его фантазия…

– А отдаст он остальные?

– Должно быть, отдаст…

Роман Филиппович со страхом смотрит в лицо дочери.

Лицо это бледно, только яркие губы – ярче обыкновенного и сложились в какую-то застывшую гримасу отвращения.

– Это ужасно, Аня. Что за издевательство! Жить под дамокловым мечом! – схватывается за голову Роман Филиппович. – Аня, – робко спрашивает он, – ты не была слишком резка с Григорьевым?

Аня вдруг делает несколько шагов к отцу и, пристально смотря на него, произносит:

– Я была очень любезна, а он необыкновенно почтителен. Моя беседа так понравилась ему, что он желает продлить удовольствие и потому не отдает сразу всех векселей…

Роман Филиппович перебирает вещи на письменном столе и, не глядя на дочь, говорит:

– Однако ты иди скорее к матери, она сердилась… ты там что-то забыла купить… А завтра он отдаст другой вексель?

– Я завтра не пойду.

– Как, Аня! – с ужасом восклицает Роман Филиппович.

– Я завтра не пойду.

– Аня, – вскакивает он, – подумай… как же ты не пойдешь, но тогда… что же значит этот, когда там осталось девять… да если бы даже у него остался один… что ты делаешь со всеми нами?

– Я пойду послезавтра! – почти вскрикивает она и быстро уходит, а Роман Филиппович слышит в коридоре ее взволнованный голос, в котором слышны слезы.

– Паша! Ванну! Скорей мне ванну!

Он съеживается и втягивает голову в плечи.

– Ты невозможно манкируешь своими обязанностями!

– Что такое, мамочка? – спрашивает Аня.

– Лиза сегодня жаловалась, что у нее нет ни одной чистой блузочки, ты забыла их отдать в стирку…

– Ах, мамочка, правда – я забыла.

– А сегодня Лиза принесла по немецкому двойку: ты не просмотрела перевод. Если ты уже взялась следить за ее уроками, то должна исполнять это аккуратно.

– Мама, я ничего не могу поделать с Женей. Когда я запретила ей ходить на скетинг-ринк[39] за дурные отметки, ты сама сняла это запрещение.

– Ты прекрасно знаешь, что я против системы наказаний и наград. Нужно влиять на ребенка иначе, нужно пробуждать в нем сознание своего долга.

– Да, я тебя давно уже хотела просить не пускать Лизу на скетинг.

– Почему это?

– Да потому, что она там сошлась с неподходящей для нее компанией. Какие-то гимназисты провожают ее, назначают свидания, один пишет даже любовные письма, а она на них отвечает.

– Что ты говоришь! Боже мой, как ей это могло прийти в голову!

– Не волнуйся так, мама; если бы я знала, что ты так взволнуешься, я бы тебе не стала говорить!

– Позови ее сейчас ко мне!

– Мама, теперь ты взволнована, не лучше ли просто запретить ей ходить на этот скетинг – как бы в наказание за двойку. Она понемножку позабудет эти глупости, а если ты подымешь историю, она вообразит себя жертвой и назло станет поддерживать глупый флирт… Помнишь, как бывало с Лидой…

– Нет, нет, я это так не оставлю! Зови ее сюда.

Аня заткнула уши.

Как у нее стали плохи нервы теперь. Там, в другой комнате, мама волнуется, кричит, а Лиза рыдает.

Ну, слава богу, кончили. Лиза выходит красная, заплаканная и, проходя мимо Ани, произносит злым, шипящим шепотом:

– Шпионка!

Аня с тоской смотрит вслед толстенькой фигурке с двумя косичками за спиной и вздыхает.

Мать возвращается. Она так взволнована, что руки ее трясутся.

– Это ужасно! Откуда она научилась так лгать? Она все отрицает!.. Да ты уверена в том, что ты мне сказала?

– Я очень раскаиваюсь, мама, что так расстроила тебя.

– Отвечай мне на вопрос… ты сама видела письма?

– Да, мама, мне Оля показывала. Оля – поверенная Лизы.

– Оля! Прекрасно! Взрослая девушка, курсистка и поощряет такую ужасную вещь!

– Полно, мама. Оля хохотала, показывая мне письма…

– Странное отношение! Вместо того, чтобы сказать мне, – смеяться!

– Мамочка, Оля поступила лучше меня – она не хотела тебя расстраивать…

– Оля дома?

– Да не раздувай ты так эту историю. Такая глупость, стоит об этом говорить… Надо было только лишить Лизу возможности видеться со своим воздыхателем.

– Как фамилия этого гимназиста? Надо написать письмо его родителям.

– Брось, мама. Успокойся ты, ради бога, – с отчаянием говорит Аня, смотря на нервно подергивающееся лицо матери. – И зачем я только сказала тебе!

– Зачем сказала? Ты раскаиваешься в своей откровенности! Вот это самое ужасное – эта ваша неоткровенность! Всегда все скрываете!

– Мы бы были откровенней, мама, если бы ты относилась ко всему спокойнее, но, зная, как ты все это принимаешь…

– А как я должна это принимать?! Позови Олю. Как ей не стыдно было скрывать! Сама на педагогических курсах, готовится в воспитательницы… Позови Олю!

Аня идет и зовет Олю.

Теперь подымется история! Что будет говорить Оля, кокетливая Оля, которая чуть не с двенадцати лет вела подобные переписки и теперь флиртует направо и налево!

И, несмотря на это, Аня нисколько не боится за Олю, тогда как постоянно дрожит за нервную, впечатлительную Лиду.

Когда Оля влетает ночью к Ане, будит ее и объявляет, что она «безумно влюблена» или «отчаянно, безнадежно полюбила», – Аня, спокойно улыбаясь, выслушивает признание сестры и спокойно засыпает, прекрасно зная, что эта «безумная любовь» продолжится всего несколько дней и заменится новой «безнадежной страстью» или «на этот раз уже настоящей крепкой любовью».

Сколько раз Оля, с видом нашкодившей кошки умоляла Аню: «Сестричка, милая, ты уж как-нибудь устрой. Я приняла его предложение, а… а теперь не знаю, что мне делать… он мне совсем не нравится. Ты уж как-нибудь выкрути меня… избавь от него».

Не то было с Лидой.

Лида была такой серьезной и сдержанной, никогда Ане не изливалась, но Аня прекрасно знала, что если Лида «не дай бог, влюбится» – быть драме. Один раз она съела все зеленые краски из акварельного ящика Пети.

Правда, она отделалась рвотой, но из записки, написанной ею на имя Оли, оказалось, что причиной этой рвоты была неразделенная любовь к одному студенту.

В другой раз Лида серьезно заболела, узнав, что ее «предмет» женится на другой.

Недаром Аня со страхом и трепетом следила за «поклонниками» Лиды.

За обедом было скучно и тяжело.

Между матерью и отцом были натянутые отношения, хотя они старались не показать этого.

Оля и Лиза дулись на Аню за то, что она их «выдала». Лида была мрачна и ничего не ела.

Все молчали и, когда встали из-за стола, разошлись по своим комнатам.

Аня села за пианино в темной гостиной.

Она играла плохо – больше по слуху.

Ей было тяжело сегодня, как-то тяжелее обыкновенного.

Тяжело быть одной. У них такая большая семья, а все они как-то сами по себе.

Все одиноки и все ищут чего-нибудь вне дома. Отец… Аня теперь всегда вздрагивала при мысли об отце. Они оба избегали друг друга.

А прежде он был единственный человек, с которым она могла говорить откровенно, хотя почти никогда они не сходились в мнениях.

Мать… вот она упрекает детей, что они лгут ей и скрытничают.

Она, Аня, никогда, до последнего времени, не лгала матери, но зато никогда и не шла к ней со своими вопросами и сомнениями. Она пробовала много раз, но с матерью нельзя говорить.

У Варвары Семеновны была «одна правда», и такая узкая правда. Все было разложено по ящичкам, а если какое-нибудь понятие не лезло ни в один из них – она волновалась, выходила из себя и, не объяснив, а может быть, и сама не поняв, расстраивалась.

У нее была такая определенная вера. Раз навсегда она поставила себе жизненные правила и все, что, хотя бы отдаленно, противоречило этим ее понятиям, считала или ненужным, или преступным.

У нее были свои авторитеты в литературе, в искусстве, в науке. Она их приняла раз навсегда. Они были и есть, а остальные «от лукавого».

«Если бы мать была религиозна, – думает Аня, – какая бы из нее великолепная вышла игуменья монастыря. Да, будь она религиозна и воспитай нас в этом направлении, он казалась бы нам „логичной“ в своей нетерпимости, импонировала бы нам, и мы бы слепо повиновались ей».

А теперь?

О, если бы у нее была другая мать! Более грешная, с более широкой правдой!

Вот в эту бы минуту припала бы она к ее груди, рассказала бы все свои муки, все свое горе!

И, может быть, та, другая мать, в ужасе, в отчаянии, но обняла бы ее, как обняла Соню Мармеладову ее мачеха… Раскольников поклонился Сонину страданию. А кто может поклониться ей?

Она не спасает от голода свою семью, а сохраняет ей только «привычную роскошь». Только честь, а может быть, ложное понятие о «чести семьи».

Она, сама не голодная, не презираемая, втайне совершает продажу своего тела.

И нет святого страдания, нет «красоты жертвы».

И этого утешения нет у нее!

Нет даже самого главного: нет обиды и оскорблений, нет грубого, пьяного покупщика. Ее встречают, как царицу, говорят ей о страсти, о любви, о безграничном восхищении…

А вчера пятый вексель ей отдали «даром».

И она дрожит и боится одного. Боится, что отвращение начинает сменяться чувством равнодушия… э, мол, все равно.

А раз все равно, где же заслуга? Где жертва? Где хоть какая-нибудь искра «красоты поступка»?

Хоть бы уйти куда-нибудь! Уйти от этих мыслей, от одиночества в этой любимой большой семье.

– Аня, а Аня!

– Что тебе, Петя?

Петя подсаживается к Ане и обнимает ее за талию.

– Тебе что от меня надо, Петя?

– Почему «надо»? – удивляется он.

– Да так. Когда же ты бываешь ласков со мной, когда тебе ничего от меня не надо? – говорит она грустно.

– Что это ты? – спрашивает Петя. – Я не привык от тебя слышать такой тон.

– Какой тон?

– Лирический… как у Лиды, – насмешливо произносит он.

– Гм… ну что же тебе надо от меня?

– Конечно, денег, chère soeur!

– Ты же недавно получил от отца свои тридцать рублей?

Петя свистит.

– Куда же ты дел в неделю тридцать рублей?

– Ах ты, простота!.. Ты меня уж выручи, Аня: на этот раз мне серьезно очень нужны деньги.

– Откуда же я возьму денег, Петя? Вы все получаете от отца так называемое жалованье – я одна не получаю.

– А из «хозяйственных»?

– У меня это время ужасно мало денег – у папы задержка в получках… я даже задолжала в лавке.

– Черт знает что такое! – вскакивает Петя. – На эту испанку у него есть деньги…

– Петя!

– Да что Петя! – передразнивает он ее. – Послушала бы ты, какую нотацию он мне прочел, когда я вчера сунулся попросить у него денег: и мот-то я, пустой мальчишка. Другие, мол, живут на тридцать рублей…

Я сам знаю, что живут! И я стал бы жить, если бы знать, что эти деньги, как некоторым моим товарищам, присылает бедняга-отец, урезывая себя во всем… при таких обстоятельствах я даже отказался бы совсем от этих денег – кормился бы работой!.. А тут? Я прекрасно знаю, что меня лишают этих денег только потому, что ублажают себя! Сам наслаждается жизнью, тратит тысячи на женщин, а мне отказывает в четвертном билете!..

Я молод, я хочу жить, пользоваться жизнью, а ему пора уже грехи замаливать… Возмутительно!

Слушай, нет ли у тебя хотя десятки?

– У меня нет ни копейки, Петя!

– Э, черт! – И Петя заходил по комнате.

Аня тихо перебирала клавиши пианино.

– Я дома просидел целую неделю, – жалобно заговорил он, – просто сил нет, такая тощища… Все ходят как сонные мухи, а чуть вечер, все разбегутся в разные стороны.

– Отчего ты и сестры не соберете ваших знакомых, как прежде бывало, – ведь было весело?

– Кого можно звать к нам? Ты знаешь маму. Тот пустой, та слишком развязна, у этой платье декольте, тот фатишка… Мама не позволила приглашать сестрам ни Грин, ни Лаевых, ни Розенбаум, потому что нашла их «пустыми кокетками». Такие женщины, как мама, не прощают девушкам, если они красивы и желают нравиться, потому что сами этого не умеют… Ну, сестрицы и стали приглашать «гладеньких в английских кофточках», а мои товарищи и спрашивают: «Откуда у вас такая кунсткамера?» Два вечера проскучали и ходить бросили – не хотят.

Да и вообще, кто у нас бывает? Поневоле все мы стараемся из дому бежать.

Сестрам хорошо – они пойдут к подругам, поговорят, поспорят, потанцуют… А я куда пойду? К товарищам? Сейчас устроится какая-нибудь «вылазка», и нужны деньги. Хочется и в театр, и в ресторан… я так люблю театр…

Он ходит, ходит и жалуется, жалуется…

Ане еще тоскливее от этих жалоб, от этих шагов не знающего, что делать и куда себя девать, брата.

«Да люблю ли я брата? Мать, сестер? Котика люблю: он такой болезненный, жалкий, а остальных?..»

Нет, нет, глупости – просто иногда тяжело и с любимыми существами, когда нет откровенности, нет правды…

– Ты сама подумай, – ноет Петя, – вот теперь вечер… отца нет дома… мать на каком-нибудь заседании, сестры ушли в театр… ты… ты не сердись, Аня, ведь мы с тобой никогда не сходились… всегда были чужды друг другу. Спасибо тебе, ты заставила меня кончить гимназию – без тебя я бы ее никогда не кончил, – помнишь, как ты у меня раз сапоги отняла перед экзаменом, и здорово же тебе попало от мамы. Да, я много тебе крови испортил, я сознаю теперь, что ты мне хотела добра и без тебя бы я вылетел из гимназии, но ведь в то-то время я тебя ненавидел. Ненавидел, как всякого, кто заставлял учиться и мешал моим детским шалостям, да еще одно меня всегда возмущало – «всего на три года старше меня, а командует!» – я тебя терпеть не мог, а побаивался: впрочем, одну тебя и побаивался. От мамы можно было всегда «хорошими словами» отделаться.

Это же естественно, Аня, что мы стали чужие, и не пойду я к тебе со своими горестями и сомнениями, не поделюсь своей радостью.

Аня чутко прислушивалась к словам брата.

– А кого из семьи ты считаешь ближе всех?

– Пожалуй, Олю – и то в воспоминание взаимных шалостей в детстве. Я с Олей иногда откровенен – в пустяках, но не буду же я с ней говорить серьезно.

И ходит, ходит Петя взад и вперед.

У Ани тоска делается еще нестерпимее. Ей самой тяжело, саму давит эта тоска и одиночество, а тут еще «этот» ноет на ту же тему.

Она опускает руку, и ее браслет звякает о клавиши пианино.

– Слушай, Петр, я тебе дам браслет, – говорит она спокойно, – заложи… только теперь поздно; ломбарды закрыты.

– Ничего, ничего, – оживляется он, – я знаю место, где можно заложить… тут… один официант… Спасибо тебе, швестерхен… Право, я сегодня стреляться хотел – такая тоска напала.

– Гм, и ты тоже! – произносит Аня с насмешливой улыбкой.

– Ты что говоришь? – останавливается Петя, ринувшийся уходить.

– Ничего, иди себе с богом.

Он уходит, а она встает и сама начинает ходить из угла в гол.

Читать? Учиться? Да, это все можно.

Мало ли она читала и училась.

Но теперь со всем этим горем на душе до науки ли?

Вот если бы у нее было какое-нибудь призвание, увлечение, как бы она была счастлива.

У нее была когда-то страсть, к музыке, но гимназические занятия и уроки языков отнимали слишком много времени, а ей приходилось учиться больше ее товарок: память у нее была плохая, а всякая, не говоря уже плохая, но посредственная отметка приводила в ужас Варвару Семеновну. Аня знала, что должна кончить с золотой медалью, чтобы не причинить серьезного горя своей матери. Впоследствии Варвара Семеновна понемногу привыкла к единицам, получаемым младшими детьми.

На музыку оставалось так мало времени. Одна известная пианистка, когда Аня была еще в четвертом классе, предлагала Варваре Семеновне взять дочь из гимназии и дать ей «серьезно заняться» музыкой, предсказывая ей «славу», но с Варварой Семеновной чуть не сделалось дурно от одной мысли, что ее дочь будет «девушка, не кончившая даже среднеучебного заведения».

Пришлось пожертвовать музыкой. Она становилась старше – подрастали другие дети – пришлось учиться латыни для брата, вспоминать старое, и время было упущено.

А как она любила музыку! В концертах и опере она чувствовала себя счастливой, хотя оперу она любила меньше – ей мешала сценическая обстановка.

И музыкой она пожертвовала «им» не сопротивляясь.

Отчего же ей теперь кажется, что она никого не любит, кроме Котика?

Ведь ее теперешняя жертва меньше всех нужна именно Котику.

Он еще мал, и вся семейная катастрофа не так тяжело отразится на нем, даже в материальном отношении… неужели она не сможет прокормить его и поставить на ноги.

И она могла бы работать! Разве она не работала всю жизнь?

Девочкой, когда они жили очень скромно, она заменяла прислугу и няньку у детей, а потом – гувернантку, учительницу, экономку.

Отчего это произошло? Отчего каждый в семье жил для себя, требуя, чтобы она жила для него. Целый день она только выслушивала и исполняла чужие приказания.

– Аня, смажь мне горло!

– Аня, распорядись, чтобы обед был из пяти блюд и съезди за вином.

– Аня, очини мне карандаш!

– Аня, сходи в гимназию и объяснись с директором.

– Аня, что за безобразие, ты не сходила за моими ботинками!

– Аня, оденься понаряднее, причешись у парикмахера: мама не хочет ехать, а нас звали на вечер к Семеновым.

И так весь день и каждый день.

А брат и сестры еще прибавляли: «Мы заняты, мы учимся, а тебе все равно нечего делать».

Отчего это происходило? Податлива она слишком или у нее мало характера?

Нет, характера нужно было очень много, чтобы справляться со всеми детьми – заставлять их учиться и хоть немного слушаться.

Нужно было много характера, чтобы отказываться от веселья, удовольствий, целые ночи просиживать у постели заболевших. О, как приходилось иногда ломать себя.

А вот это последнее?

Нет, это делалось из любви, из безграничной любви… а теперь ей кажется, что этой любви нет… Ну, значит, из чувства долга.

А что, если это ложно понятый долг? Может быть… Аня круто поворачивается и бежит из гостиной. Скорей, скорей убежать от одиночества. Ей нельзя оставаться одной, одной со своими мыслями. Она пойдет к Котику, его она «наверно» любит, около него ей будет легче.

Котик сидит в классной у большого стола с двумя товарищами. Вокруг них разбросаны щепки, куски материи; они о чем-то оживленно спорят.

Аня подходит к брату.

Всегда сдержанная, Аня почти со слезами на глазах нежно охватывает стриженую голову брата и прижимает к своей груди.

– Отстань, Аня! Не мешай! – нетерпеливо отталкивает Котик руки сестры. – Мы клеим аэроплан.

Аня садится на стул около стола.

Она замечает, что оба приятеля Котика замолкают, ежатся, очевидно стесняясь ее.

Замечает это и Котик и с досадой говорит:

– Уходи, Аня, ты нам мешаешь!

– Хорошо, хорошо. Я уйду.

У Ани чисто физическая боль в груди.

«Как глупо, что я так огорчаюсь, – думает она, опять уходя в гостиную, – он ребенок, увлекся игрой, он меня любит, это просто совпадение… Но боже, боже, какая тоска и куда деться от этой тоски в этой большой, пустой квартире!»

Господи, неужели она такой человек, что никто не любит ее, никому она не нужна.

Она такая ничтожная и пустая, что в себе самой она ничего не находит.

Не сотвори себе кумира!

А она сотворила себе кумира из своей семьи и вот…

Господи, пойти бы куда-нибудь из этого дома, поговорить бы с кем-нибудь откровенно, не надевая на себя маски спокойствия… Уйти бы куда-нибудь… Хоть куда-нибудь…

Аня остановилась.

Она пойдет за шестым векселем.

Ей будет легче, от сознания, что срок ее освобождения близок. О, тогда будет другая жизнь!

Она опять полюбит всех, не будет того гнета, и она почувствует себя, как каторжник, получивший свободу!

Аня бежит в свою комнату и начинает лихорадочно одеваться.

Да, да, она пойдет туда. Хоть тоску и злость сорвет на этом негодяе. Сегодня она не будет «молчаливо выносить», как всегда.

Она отведет душу – доставит ему удовольствие… ведь он всякий раз просит: «Аня, богиня моя, жизнь моя, оскорбляй меня, проклинай – мне это будет легче, чем видеть твое покорное отвращение, оно сводит меня с ума» – вот я сегодня и буду говорить… Странная личность… животное, а тоже о любви своей говорит! Это он называет любовью! Спрошу его, что это за любовь такая? О, я сегодня буду говорить! Мне даже интересно, что это за особенная у него психология.

– Паша, дайте мне ключ от двери, – говорит Аня, поспешно застегивая пальто, – я вернусь поздно.

– Барина нет дома.

Нет дома! Ну, куда же я теперь пойду: на улице проливной дождь. Опять домой? Ну, нет, пойду по улице.

– Анна Романовна! Я дома, дома! Я велел всем отказывать, но для вас…

– Это хорошо, что вы дома, – вырывается у Ани.

– Вы хотели видеть меня? – тихо и робко спрашивает он.

Она взглядывает в эти глаза, с робкой надеждой устремленные на нее, и отвечает строго:

– Не вас, а кого-нибудь, с кем бы можно говорить не стесняясь, не сдерживаясь, не боясь огорчить и расстроить.

Она бросает мокрую шляпу и муфту и садится в кресло у камина.

– Затушите электричество, так у камина лучше. – Она глубоко усаживается в это мягкое широкое кресло и со вздохом протягивает ноги к огню.

Григорьев колеблется несколько минут и опускается на ковер недалеко от Ани.

Несколько времени оба молчат.

Аня смотрит на огонь. Она всегда любила сидеть у печки или камина – любила это с детства.

Сестры говорили ей, что видят в пламени какие-то фантастические существа – из сказочного мира, но ее детство прошло без сказок. Мать не давала ей их читать, считая это вредным. Сестры – читали. К тому времени, как они подросли, мать изменила свое мнение под влиянием какого-то нового немецкого авторитета по педагогии, да они еще раньше читали их потихоньку.

Сестры читали многое потихоньку, а она была слишком добросовестна: ей и в голову не приходило прочесть что-нибудь запрещенное.

Какое «сухое» было ее детство! Даже игры у нее были все научные.

Может быть, от этого она такая и сухая. Она никогда не влюблялась, как ее сестры, никогда у нее не было желания пококетничать, пофлиртовать; если она замечала, что кто-нибудь из знакомых мужчин начинал ухаживать за ней, она удалялась, избегала… Ей все это казалось таким глупым и пошлым, а потом, когда отец начал «просвещать» ее, – отвратительным.

Мать отняла детство, отец – грезы юности.

Впрочем, это, может быть, было к лучшему, будь она не такая «каменная», как говорят сестры, она может быть не смогла бы сделать то, что она сделала. А если бы она любила кого-нибудь, что бы тогда было?

– Анна Романовна, о чем вы так задумались? – слышит она тихий вопрос.

Она слегка вздрагивает и говорит дерзко:

– Какое вам дело?

Странное чувство какого-то удовлетворения охватывает ее. Она никогда никому не решилась бы сказать дерзость, обидеть… а тут вот захотела сказать и сказала.

Она даже посмотрела с любопытством на Григорьева.

Он сидит на ковре у ее ног и смотрит ей в лицо.

– Мне бы хотелось знать, что вы сейчас думали. На вашем лице промелькнуло столько различных выражений – вы так красивы, Аня, и я вас так люблю.

– Послушайте, Федор Данилович, я, когда шла сюда, хотела вас спросить, почему вы все говорите мне о какой-то любви? Вы, кажется, человек неглупый, можете же вы сообразить, что никто вам не поверит.

– Я знаю, что вы не верите, потому что вы составили понятие о любви по романам для девиц. Но, может быть, вы читали книги для взрослых? Вам никогда не случалось читать, что существует страсть? Страсть, которая готова на все. Эта страсть совершает преступления, но и заставляет прощать их.

– Хорошо, но если объект вашей страсти не хочет, не желает ее?

– Тогда берут то, что хотят, преступлением или силой, а если не удается – умирают.

– Не понимаю.

– Я знаю, что вы не понимаете… Вот я хотел мстить вашему отцу. Он валялся здесь у моих ног, и я торжествовал. Мне было не жаль его, но когда я подумал о его семье, я вспомнил мою мать и решил, что порву векселя и тем кончу всю эту историю: мне довольно было его унижения.

Если бы вместо вас он послал вашу мать, сестер или брата – ведь я бы отдал эти векселя. Но он судил меня по себе – он послал вас!

– Не смейте говорить о моем отце.

– Хорошо, я не буду говорить о нем… Я прекрасно знаю, отдай я вам тогда векселя, вы бы были мне благодарны, хотя в душе считали бы меня все равно мошенником. Вы взяли бы векселя и ушли бы – ушли навсегда – были бы для меня потеряны… а я, пойми, я не мог жить, не видя тебя… мне надо целовать тебя, чувствовать тебя в своих объятиях… последний раз, когда я отдал тебе вексель за одно пожатие твоей руки – думал увидеть на твоем лице хоть искру прощения… Аня, Аня, какую казнь я себе устроил. Я противен, жалок сам себе – и не могу от тебя оторваться… – И Григорьев закрыл лицо руками.

– Федор Данилович, можете вы сделать мне большое удовольствие? Не говорите вы мне о страсти и о любви, имейте деликатность не заставлять меня это выслушивать… Сегодня вы еще приличны, а то иногда вы несете такую… ну, как это выразить – такую «поэтическую порнографию». Можете вы говорить иначе?

– Как же я должен говорить?

– Ну, хоть так, как вы говорили со мной при первой встрече. Вы были купец – я товар, – с насмешкой говорит Аня, – и, уверяю, мне было легче с вами.

– Вам было легче? – спрашивает он, смотря в огонь.

– Да.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему… Я думал, что, говоря правду, я не так буду ненавистен вам.

– Я в эту вашу правду не верю и не понимаю, как можно любить женщину, которая, как я, продает себя за деньги!

– Странная вы, – произносит он, не смотря на нее. – Разве вы не слыхали, не читали, как мужчина жертвует всем: честью, долгом, состоянием женщине, прекрасно зная, что эта женщина не любит, не ценит, может быть, ненавидит его – и одни его деньги нужны ей. Зачем далеко ходить: ваш отец…

– Я вас просила…

– Простите.

Аня сидит молча несколько минут, облокотившись локтями на колени, потом говорит:

– Все это странно и непонятно – и мне кажется таким диким. Если бы я была мужчиной, я не могла бы любить продажную женщину…

– Да понимаете ли вы, что вы говорите! Как вы можете сравнить себя с этими женщинами!

– Да чем же я для вас лучше?

– Боже мой! Вы святая, вы героиня! Вы не верите мне, но ведь моя любовь, по вашей теории, вполне логична. Что же удивительного, что я люблю святую, героиню!

Аня вдруг рассмеялась.

Григорьев вздрагивает: он первый раз слышит смех Ани.

– Какая психологическая путаница! – говорит она задумчиво.

– Если бы вы знали, Аня, в каком кошмаре я теперь живу. У меня на руках большое дело – завод, дело общее с моими братьями – они сделали меня доверенным, – я несу ответственность пред ними… а я не могу ничем заняться, ничего не могу делать, я никуда не хожу… я только люблю вас, Аня… это кошмар… бред.

– От вас зависит прекратить все это – отдайте мне бумаги.

– Никогда!

Аня пожимает плечами.

– Поймите, – снова начинает он, – я не могу жить без вас, а если я отдам вам векселя – я не увижу вас больше… У меня их пять… и еще пять раз я могу целовать ваши губы… ваши плечи…

– Вы обещали мне больше не говорить о вашей дурацкой любви, – резко говорит Аня. – Ну отдайте мне векселя, и я разрешу вам видеть меня на улице, в театре…

– Не могу – это будет еще худшая мука – пусть лучше мои пять векселей! А там хоть смерть!

– Не говорите о смерти – это самое легкое… Когда я собиралась к вам в первый раз – я поняла, что жить иногда труднее.

– Аня, не говорите этого – мне так больно.

– Если вам вправду больно – я очень рада, – спокойно говорит Аня.

– Вы очень меня ненавидите? Я вам очень противен?

– Я очень отупела за это время. Я иду к вам, как к зубному врачу: надо выдернуть зуб – ну и идешь.

Григорьев толкает стул ногой и начинает ходить из угла в угол.

– Не ходите вы, пожалуйста! – с досадой говорит Аня. – Я не люблю, когда около меня ходят, как маятник…

Молчание.

Григорьев подходит к Ане и, бросив ей на колени вексель, говорит задыхаясь:

– Вот вам шестой! Уходите – уходите скорей!

Аня быстро прячет вексель, встает и снова опускается на кресло.

– Нет, я еще посижу у вас: дома уж очень тоскливо.

Он смотрит на нее с удивлением.

– У вас дома какое-нибудь несчастье?

– Нет, слава богу, все благополучно – только… только ужасно скучно – я этого раньше не замечала, а теперь, верно, у меня нервы размотались.

Она опускает голову на руку и опять устремляет глаза на огонь.

– Анна Романовна, могу я предложить вам чаю? Фруктов?

– Что ж, пожалуй, давайте, – равнодушно говорит она, – только, пожалуйста, здесь – у камина.

Аня вернулась поздно.

Вот если бы остальные четыре векселя получить так, как этот.

Пили чай, ели фрукты и говорили… говорили…

Странно – этот человек очень умен, много видел и говорить с ним интересно. Он ничего не позволил себе – только поцеловал ее руку и поблагодарил «за иллюзию счастья».

Не будь этой «любви», она, пожалуй, была бы рада иметь его в числе знакомых, чтобы поговорить с ним иногда… но… но говорила ли бы она с ним так откровенно, так не стесняясь, если бы он был «только» знакомый? Конечно, нет. Многих вопросов они бы и не коснулись…

– Аня, откуда ты так поздно? Уж двенадцать часов, – слышит она голос матери.

Что же теперь делать? Что отвечать? Аня совершенно не умеет лгать.

– Я ходила по папиному делу, – отвечает она, надеясь, что мать не будет дальше спрашивать.

Вот что значит всегда сидеть дома. Сестры возвращаются еще позднее, и никто их не допрашивает.

– Какие нынче дела поручает тебе отец? – спрашивает мать тревожно.

– Нужно было получить одну бумагу…

– Какую?

– Вексель, – с трудом произносит Аня.

– Но почему он тебя послал так поздно?

Надо, надо что-нибудь лгать и лгать, как можно естественнее!

Неужели она этого не может?

– У меня очень болит голова, мама, и я прошлась пешком… с Васильевского острова… Мама, милая, у меня очень болит голова, нет ли у тебя фенацетина? – просит Аня.

Ей бы на минуточку удалить мать, а там она справится с собой, что-нибудь придумает, а так – сразу соврать, как лгут ее сестры и брат, она не умеет.

– Почему это вздумалось отцу посылать тебя так поздно? Разве нет прислуги, рассыльного?

– Я сама вызвалась, мама: мне хотелось пройтись…

Мать смотрит на нее испытующим взглядом.

– Что за секреты у вас с отцом! – нервно пожимает она плечами.

– Право, нет никаких секретов – вот вексель, мама.

Варвара Семеновна взглядывает на вексель.

– Если это так было срочно, – раздраженно говорит она, – отчего ты не отдаешь эту бумагу отцу?

– Я не знала, что папа дома, – я сейчас ему отнесу, – говорит Аня, радуясь, что может избежать дальнейшего разговора.

Бледное лицо Варвары Семеновны вспыхивает.

– Дай мне эту бумагу, я сама отдам отцу и попрошу его впредь не путать тебя в его дела.

Когда мать уходит, Аня стоит несколько минут неподвижно.

А вдруг отец соврет что-нибудь неподходящее… Да и что мама так взволновалась?

Аня решительно идет за матерью.

– Ты мог послать кого-нибудь другого? – слышит она голос матери и делает шаг, чтобы войти.

– Я забыл, что мне бумага нужна завтра рано утром, рассыльный уже ушел, а Аня сама вызвалась. Я не понимаю, чего ты волнуешься.

Аня облегченно вздыхает и идет в свою комнату.

– Мне всегда не нравилось, что ты посвящаешь Аню в свои дела – таскаешь ее везде с собой по опереточным театрам и ресторанам.

– Варя, ты удивляешь меня. Аня взрослый человек – не девочка. Я никогда не замечал в тебе это черты – pruderie[40]. Кажется, ты всегда говорила, что детей нужно воспитывать свободно и не делать из них кисейных барышень. Но если ты переменила свои воззрения, то тебе надо посылать за ними гувернанток по пятам. Они всегда у тебя ходят одни и куда хотят. Я не думал, что вызову такую бурю, послав Аню по делу. Вот Лида еще не вернулась из гостей – отчего же ты напала на Аню?

Варвара Семеновна нервно кутается в свой серый платок.

– Я все-таки прошу, даже требую не путать детей в твои дела! – возвышает она голос.

– Варя! Что за намеки? – с упреком говорит Роман Филиппович.

– Я не знаю, не знаю, – вдруг истерически кричит Варвара Семеновна. – Когда видишь ложь, теряешь веру в самого близкого человека, узнаешь про него чудовищные вещи, невольно в голову приходят… может быть и не основательные подозрения… Почему у Ани был такой смущенный и расстроенный вид? Может быть, ты посылаешь ее не за векселями, а с любовным письмом. Она была всегда твоей любимицей, всегда держала твою сторону… Почем я знаю! Может быть, она покрывает твои возмутительные интриги, носит письма, которые ты боишься доверить прислуге…

– Стыдись, Варя! – поднимается с кресла Роман Филиппович. – Я никогда не ждал от тебя такой буржуазной сцены. Я не мог и до сих пор не могу тебя разуверить: ты больше веришь каким-то кухонным сплетням, чем мне… Пусть будет так – я даже не хочу говорить об этом… но я не могу допустить, что ты серьезно думаешь то, что говоришь. Стыдись! Я, я бы стал просить моего ребенка, мою дочь способствовать моим любовным эскападам?!

– Ах, не знаю, не знаю… я никому теперь не верю! – так громко вскрикивает Варвара Семеновна, что Аня слышит этот крик из своей комнаты и опять бежит к двери.

Она слышит всхлипывание матери и ровный, красивый голос отца – он говорит убедительно и плавно.

Аня отходит от двери.

– Теперь он ее уверит! Ей так хочется поверить! – думает она, и ее губы несмешливо кривятся.

– Тебя просят к телефону.

– Это, Лида, верно из сапожного магазина. Скажи, что я зайду сегодня! – отвечает Аня, считая белье, принесенное от прачки.

– Нет – это какой-то Григорьев; говорит – по делу.

Аня бледнеет. Как он смеет звать ее, когда она здесь, в семье – в доме ее матери!

Аня возмущена, оскорблена, испугана, и голос ее дрожит, когда она спрашивает:

– Что вам надо?

– Это вы, Анна Романовна?

– Да. Что вам надо?

– Я не узнаю вашего голоса.

Она хочет сказать, что он не должен, не смеет говорить с ней здесь, но она боится, что кто-нибудь из домашних услышит ее слова, и, помолчав, резко говорит:

– Говорите скорее, я занята.

– Анна Романовна – моя жена согласна на развод…

– Какое мне дело…

– Аня, я вас умоляю – дайте мне возможность загладить…

Что он – с ума сошел? Понимает же он, что слушать я могу, а отвечать мне нельзя, ведь я не одна в квартире… а он опять говорит о своей идиотской любви… Повесить разве трубку…

– Г-н Григорьев, – говорит Аня растерянно, – я, право, занята…

– Аня, дорогая, придите сегодня…

– Невозможно.

– Ну, дайте мне возможность видеть вас на улице, на минутку…

– Завтра…

– Где?

Дурак! Как она ответит – вон Оля уже суется послушать.

– Завтра зайду сама – вечером; простите – я занята. – И Аня вешает трубку.

Это он мне предложение делает!

Аня трет лоб.

Кажется, по житейскому кодексу ей надо радоваться, скорей соглашаться и… всегда… всю жизнь «выкупать векселя».

Но векселей осталось всего четыре – и потом свобода…

Но ведь по кодексу – жизнь моя испорчена…

А чем она, в сущности, испорчена? Испорчена сознанием всего происшедшего, а этого не поправишь браком.

А «внешним образом» – чем эта жизнь испорчена?

Та же семья, те же заботы повседневные, мелкие, хозяйство, уроки с Женей и Котиком…

Одно только: она не может выйти замуж. Да она никогда и не собиралась замуж.

А если я полюблю?

Это все глупости. Если она полюбит и ее полюбят, она скажет всю правду. Неужели любящий ее человек не оценит ее поступка?

Нет, брак без любви – купля и продажа. Она продала себя, но не навсегда. О, нет, не навсегда.

Там осталось только четыре векселя, и опять она будет жить и дышать свободно и всех любить по-прежнему. Это охлаждение временное. Она сама гадкая, скверная. Да – скверная: она с ужасом замечает, что равнодушие к ней домашних ее злит, обижает, ей хочется им иногда крикнуть: «Да знаете ли вы все, что2 я для вас сделала!»

А мать теперь еще суше и даже враждебно относится к ней, подозревая, что она покрывает грешки отца.

«Да, я покрываю его, но для твоего же покоя, мама!»

– Мне нужно поговорить с тобой об очень важном деле, Аня, но я боюсь: ты еще донесешь маме и выйдет история.

– Ну и не рассказывай.

Аня взглядывает на Олю, усевшуюся на край стола, и снова опускает глаза в книгу.

– Да надо же мне поговорить с кем-нибудь…

– У тебя есть подруги, друзья.

– Конечно, есть. О своих делах я бы и не стала разговаривать с тобой, а это дело семейное, касающееся нас всех.

Оля произносит эти слова очень торжественно, хотя ее поза и нарушает эту торжественность: она сидит на столе и болтает ногами.

– Нас всех? – тревожно спрашивает Аня.

– Да. Папа отказал мне и Лиде в деньгах. А нам нужны платья, скоро бал у Платоновых. Лида с этим помирилась, она теперь так занята своей любовью к этому лохматому музыканту, что помирилась, – ей не до бала, я мириться не желаю, я хочу ехать на этот бал, папа обещал! Платье будет стоит какие-нибудь пятьдесят-шестьдесят рублей.

– Странная ты, Оля. Если папа отказал, значит, у него нет денег.

– А ты, «блаженная», в этом уверена?

– Да, уверена. Даже на хозяйство он мне этот месяц дал очень мало, у нас долги в лавках, и я не могла заплатить жалованье прислуге.

– А скажи мне, куда он девал деньги, полученные за процесс Арнольдсона?

– Процесс еще не кончен…

– Нет, он кончен, это всем известно, и отец третьего дня получил двадцать пять тысяч.

– Третьего дня! Ну, значит, отец не успел вчера дать нам денег.

– Мы с Петей сегодня утром говорили с ним и требовали денег. Он выгнал нас и сказал, что он не даст ни копейки.

Аня бледнеет.

«Что же это, – мелькает в ее голове, – ведь отец, имея деньги, мог выкупить оставшиеся векселя». Дрожь охватывает ее, дрожь негодования.

– Это, наверное, неправда, отец сказал бы мне. Вам он мог отказать в деньгах на удовольствия, но мне нужно на необходимое.

– Послушай ты, – соскакивает Оля со стола, – ты представляешься святой невинностью или ты совсем дура?

– Что такое?

– Разве ты не знаешь, что отец просаживает массу денег на какую-то певичку, наделал долгов, и все деньги наверное уйдут на эту дрянь!

– Господи, да откуда ты-то знаешь это? – с ужасом спрашивает Аня.

– Все знают, все говорят, только вы с мамой сидите за своими педагогическими книжками и ничего не знаете. Это возмутительно! Мы не можем позволить себе пустяшного развлечения, а какая-то публичная женщина получает бриллианты! Нам никогда нельзя воспользоваться лошадьми, а эта дрянь катается по набережной в нашей коляске…

– Я больше этого не желаю! – топает Оля ногой. – Мы с Петей ему сегодня объявили, что, если он будет стеснять нас, мы расскажем маме!

– Ради бога, только не маме! – глухо говорит Аня.

– Конечно, маму жалко, нам не хотелось бы ее волновать, но нельзя же позволить «этой» обирать нас! Мы вчера так и решили: ты должна поговорить с отцом; посоветуй ему не притеснять нас, а не то мы скажем маме. Надо же нам как-нибудь охранять наши интересы. Нельзя же допускать такое безобразие!

– Да, да, Аня, я получил деньги, но, видишь ли, мне пришлось почти все отдать кредиторам. У меня остались пустяки… вот возьми пятьсот рублей… ты говорила, что у тебя там что-то не хватает по хозяйству, да дай это Ольге на платье она там рвется на какой-то бал.

– Отец, – с трудом произносит Аня, – заплати Григорьеву.

– Видишь, дорогая, у меня нет… осталось всего три тысячи, честное слово – три из всех денег и они мне необходимы на одно важное дело… впрочем, я писал уже Григорьеву – он не берет… ему нравится куражиться – мер– завец!

– Как же он может отказаться отдать векселя, раз за них платят деньги?

– Ах, Аня, он может потребовать уплаты при свидетелях, дать знать Сливенко… имя которого на векселях… и вообще все испортит.

– Хорошо, отец, делать нечего, только ты эти три тысячи отдай мне, а то мы опять сядем без денег к концу месяца.

– Невозможно, Аня. Мне нужны эти деньги… у меня дела.

– Отец! Что ты делаешь, – вдруг не выдерживает Аня, – ведь ты дал мне слово и вот опять…

– Это возмутительно! – срывается с места Роман Филиппович. – Есть у вас совесть?! Травят, травят со всех сторон. Родные дети устраивают шантаж! Да что это, наконец! Вы – взрослые и живите сами, как знаете, работайте сами на себя. До каких лет я должен содержать эту ораву, отказывая себе в счастье, в последнем клочке счастья!..

Довольно! Делайте что знаете – я уеду! Мое терпение лопнуло! Что вы от меня хотите?

– Ради бога, тише, тише… – с мольбой твердит Аня, – мама услышит.

– Пусть слышит! И ей я скажу, что не могу терпеть больше! Не могу терпеть ее вечных сентенций, ее нотаций, ее вечного противодействия мне, мне противно ее желтое лицо, ее холщовые рубашки! Ее любовь ко мне!

– Замолчи, отец! – хватает его за руку Аня.

– Как ты смеешь!

– Смею! Сам знаешь, что смею.

Несколько минут они смотрят друг на друга с нескрываемой ненавистью.

– Почему же ты смеешь? – сжимает кулак, но тоном ниже спрашивает Роман Филиппович.

– Сам знаешь, – гордо говорит Аня. – Давай мне эти три тысячи! Мне нет дела, что на них ты покупаешь себе любовь! Я хочу расплатиться с мелкими назойливыми долгами… я хочу отправить маму на юг… Давай!

– Эти деньги мне нужны! Ступай сейчас вон! Довольно!

Аня стоит неподвижно. В ней вдруг сразу словно все упало. Она больше не может кричать, спорить, требовать. Она так устала, так ей хочется покоя, покоя, а лучше бы – смерть.

Она поворачивается и идет к двери.

Роман Филиппович видит ее остановившиеся глаза, ее застывший в страдальческой гримасе рот и схватывается за бумажник.

Отдать ей эти деньги?

Но он тогда не может показаться «туда», он обещал там… Пусть будет, что будет! Сегодня он может целовать эти горящие глаза. Смуглые, душистые руки обовьются вокруг его шеи… Человек живет только один раз!

Аня, шатаясь, дошла до своей комнаты и повалилась на диван. Покоя… ради бога, покоя!

– Аня, на тебя противно смотреть: вечно ты валяешься.

Аня приподнимает голову и бессмысленно смотрит на мать.

– Лицо у тебя заспанное, глупое…

– Я только сейчас прилегла, мама. Тебе что-нибудь надо?

– Ничего мне не надо, но мне просто неприятно смотреть, как ты распустилась за последнее время.

Варвара Семеновна садится у стола.

Лицо ее – бледное, желтое, измученное.

Сердце Ани сжимается мучительной жалостью, она берет руку матери и прижимается щекой к этой худой, горячей руке, но мать отдергивает руку.

– Какая у вас, у всех, скверная привычка подлизываться, когда вам начинают что-нибудь говорить: словно хотите заткнуть рот.

Я пришла тебе сказать, что ты обленилась и распустилась… Раз ты взялась вести хозяйство, так делай это как следует. Я не понимаю, как можно целый день ничего не делать, ничем не интересоваться, ничем не заниматься. Читаешь вот такие глупости… – И Варвара Семеновна с презрением отталкивает лежащую на столе книгу Уэллса. – Все мы чем-нибудь заняты: сестры твои на курсах, брат в университете, ты одна болтаешься без дела…

– Мамочка, – вдруг совсем по-детски вырывается у Ани, – не брани меня, не сердись – поговори со мной о чем-нибудь ласково.

Варвара Семеновна удивленно взглядывает на дочь.

– Что это тебе вздумалось сентиментальничать? Ты всегда ко всем равнодушна.

– Неужели, мама? Я, правда, не ласковая, но иногда мне так хочется приласкаться к тебе и приласкать тебя. Я только не умею, но если бы ты знала, мама, как я тебя люблю.

– Я никогда не требую поцелуев и слов – мне приятнее, чтобы мне доказывали любовь ко мне на деле, я желала бы видеть более внимания к моему комфорту, к моим привычкам. Я не могу этого требовать от других детей – они заняты, но ты, что ты делаешь? Целый день валяешься.

– Да, ты права, мама, я немного запустила хозяйство – я подтянусь, – говорит Аня спокойно.

Она смотрит в лицо матери: как она осунулась, постарела! Стала такая слабая и худенькая за последнее время.

– Мамочка, отчего ты не съездишь недельки на две к тете в деревню – ведь доктор советовал тебе.

– Какие глупости! – пожимает плечами Варвара Семеновна.

– Поезжай, мамочка, – ласково просит Аня.

Варвара Семеновна подозрительно взглядывает на дочь.

– Что это ты – точно меня выживаешь? – насмешливо говорит она, поднявшись со стула.

И Аня чувствует, что мать, измученная своими подозрениями, и ее считает своим врагом.

Она чувствует, что мать все бы простила отцу, только бы он вернулся к ней. «Такая» любовь все прощает, это та же самая любовь, как у отца, как у «того» – чувственная любовь.

Только женщина никогда не сознается в этом. Никогда. Женщина придумает себе тысячу оправданий, чтобы доказать, что ее любовь – одна «душевная» склонность. Мужчина в такой любви сознается открыто. Женщина чище или стыдливее? Но что такое стыдливость?

Разве полная, ясная чистота может быть стыдлива?

Аня помнит, как бонна раз бранила двенадцатилетнюю Лиду. Это было в деревне, был жаркий день. Лида разделась и полезла купаться в речку вместе с деревенскими мальчишками, с которыми она играла. Аня помнит безмятежно чистый взгляд Лиды, которым она смотрела на возмущенную немку, совершенно не понимая, чего та так волнуется.

А теперь Лида стесняется надеть декольтированное платье…

Стыдливость – первое проявление порока, бесстыдство – последнее.

Однако, как она теперь все это анализирует. Прежде такие вопросы казались ей глупыми и ненужными, но теперь она знает, как эта чувственность вертит людьми, как пешками. Сколько жизненных проблем она задает людям.

– Что с вами, Аня, отчего вы такая расстроенная? – спрашивает Григорьев.

– Не спрашивайте меня, – нервно отвечает Аня, – мало ли у меня причин быть расстроенной… Да еще вы! Вы звоните по телефону, не соображая, что я не могу отвечать вам.

– Простите, я не подумал…

Аня наливает себе чашку чаю и подвигает тарелку с сэндвичами.

– Я страшно хочу есть… у нас дома сегодня никто не обедал, а я не могу обедать одна… скучно… За большим накрытым обеденным столом сидишь одна и смотришь на пустые приборы… Кстати, что за глупость пришла вам в голову – сделать мне предложение? Неужели вы вообразили, что я соглашусь на это?

– Я вас так люблю, Аня. – И Григорьев берет ее руку.

– Не мешайте мне есть. Поймите, – продолжает она нервно, – что я только жду минуты освобождения, а вы… Вы, кажется, умный человек в житейских делах и вдруг вам вообразилось, что это мне нужно! Нужна кабала на всю жизнь!

– Кабала?

– Конечно, кабала. Зачем я буду связывать себя? А если я полюблю кого-нибудь?

– Не говори, не говори этого… – хватает он ее руку, – не говори! Не люби меня, мучай, презирай, но не говори, что ты полюбишь другого.

– Отчего же мне и не полюбить? Если я никого не любила до сих пор, это еще ничего не значит. Мне теперь даже удобнее – терять нечего.

– Аня, да есть у тебя жалость?!

– К вам? Конечно – никакой! Почему я буду вас жалеть? Жалели вы меня? Жалеет меня отец? Никому, никому до меня нет дела, даже матери! – И Аня вдруг разражается рыданиями.

– Господи, я не прошу награды за то, что я для них всех сделала, что я выношу для них, но… но всякому человеку хочется ласки, теплого слова, а то – одна, одна – вечно одна! И все кругом чужие. Я перестаю их любить, перестаю уважать!

Аня рыдает, рыдает.

Григорьев робко обнимает ее, и она прижимается к его плечу.

Он гладит, целует ее волосы, а Аня бессознательно говорит, позабыв «что» и «кому» она это говорит:

– Я хочу, чтобы поняли, что я устала, измучилась, изломалась!.. Что он делает с нами! Я боюсь говорить, боюсь настаивать, он теперь ничего не видит и не слышит… он уйдет, а она не вынесет этого! Она любит только его одного – мы теперь для нее не существуем… А мы все отдельно… каждый за себя и против всех!

Я не сумела заслужить любви… ну, пусть, но ведь я чувствую, ведь мне тяжело, тяжело, когда никто не любит!

– А я? – слышит она над собой.

Она отшатывается и краснеет: она машинально охватила рукой его шею.

Аня встает, пьет большими глотками чай и еще вздрагивает.

– Я крепко люблю тебя, Аня, как никого никогда не любил. Если я сам низко упал, это не значит, что я не могу восхищаться тобой и благоговеть перед тобой. Тело и страсть кричат, но сердце и душа понимают все величие твоего поступка. Все беда моя в том, что тело мое – сильнее души моей!

Я преклоняюсь, Аня, перед теми людьми, которые могут победить это проклятое тело. Это святые, Аня. Я не верю моралистам, которые говорят, что всякий человек может восторжествовать над телом. Если они говорят так, то они или лгут, или никогда не знали, что такое власть этого тела.

Одних хранит холодный темперамент, другим просто не бросила судьба поперек дороги женщину, женщину, о которой они бессознательно мечтали всю жизнь, воплощение их грезы, как судьба бросила мне тебя, Аня!

Люби я другую такой любовью, как бы мы были счастливы, и она и я! Даже если бы мы с тобой встретились при других обстоятельствах, ведь могла бы ты полюбить меня?

Он стоит на коленях, сжимая ее руки тонкими красивыми руками, и светлые глаза смотрят с беспредельной любовью в лицо Ани.

– Пожалуй, – машинально говорит она.

– Спасибо, спасибо тебе за это слово, – он осторожно целует ее руку и говорит тихо, – можно, Аня, спросить вас… Мне кажется, что вам очень тяжело живется. Я уже не буду говорить, как совесть мучает меня, не буду говорить, потому что, несмотря на эти муки совести… если бы… если бы пришлось начинать все сызнова, я поступил бы точно так же… Видите, Аня, я вам говорю правду, я хочу вам говорить только правду… Но я замечаю, что еще что-то мучает и огорчает вас… даже, пожалуй, больше… Я вижу, что не один я виновник вашего горя… Аня, я вижу, как вам тяжело, как вы страдаете… и причина… ваш отец?..

– Не надо…

– Простите его, Аня! Вы вот не понимаете, а я… как хорошо я его понимаю!

У меня нет семьи, нет детей, но будь у меня семья, я бы ее бросил для вас, Аня. Будь вы жадным, продажным существом, я бы, может быть, разорил бы их для вас…

– А подделали ли бы вы векселя? – спрашивает Аня, пристально смотря на Григорьева.

– Весьма возможно, даже убил бы, ограбил.

– А продали ли бы вашу дочь? – спрашивает она, наклонившись к самому его лицу.

Григорьев вдруг отшатывается.

– О! – восклицает он, но потом поспешно прибавляет: – Да, да – конечно, и это.

– Благодарю вас, – тихо, со вздохом произносит Аня, закрывая лицо руками. – Благодарю вас за вашу деликатную ложь.

– Нет, нет, Аня, если я мог купить вас, я мог бы и продать… я сознался, что мог бы и убить, и ограбить – мало ли отцов продают своих дочерей богатым мужьям, а у татар калым считается даже вполне законной вещью… Вашего отца даже скорей можно оправдать… честь семьи. Да чем же хуже убийство или грабеж?

– Спасибо еще раз за вашу деликатность, но…

– Какое «но», Аня?

– Вы ею у меня отнимаете последнее, – говорит Аня, прикладывая руку ко лбу и смотря в угол комнаты. – Вы отнимаете у меня «красоту» моей жертвы. Помните, вы сказали как-то, что на вашем месте мог быть отвратительный, грязный старик? А вы… вы молоды и красивы… а теперь вы хотите еще оказаться хорошим человеком, сделавшим, как говорят юристы, «преступление под влиянием аффекта». Вдобавок предлагаете мне жениться… что же остается от моей жертвы? Благоразумный брак? Хорошая партия?

Она смотрит на опущенную голову Григорьева и горько усмехается.

– Какая вы жестокая, Аня. Я не рисовался перед вами: где уж тут рисоваться в моем положении. Мне хотелось бы только немного оправдаться перед вами, когда-нибудь… Мне хотелось бы, чтобы вы поверили в мою любовь к вам…

Хорошо, я сделаю большее, что могу сделать… вам не понять и не оценить моей жертвы, но если бы вы знали, что переживаю я – вы бы поняли, что эта жертва равна вашей. Берите все векселя. Я уеду… надолго… может быть – навсегда… Простите меня.

Григорьев, не смотря на Аню, подает ей конверт.

Аня схватывает его.

Вот она – свобода! Наконец!

Руки ее дрожат от радостного волнения, когда она запихивает бумаги за корсаж.

Григорьев стоит, опустив голову и не смотрит на Аню… Вдруг крепкий поцелуй в щеку обжигает его.

– Это – непродажный! – смущенно говорит Аня и бежит к двери.

Аня словно на крыльях несется домой, она не замечает мелкого дождя и не догадывается взять извозчика – ей кажется, что у нее выросли крылья…

Теперь она свободна, свободна – все спасены!..

Этот ужасный гнет снят! Как только она могла жить целый месяц под этим гнетом! Как хорошо на улице, пахнет весной… да, да, весна близка, вон на западе еще довольно светло, зеленоватая полоска – след заката… Как хорошо, как приятно так быстро. Свободно, свободно идти… Окна освещенных магазинов бросают яркие полосы на мокрую панель. Как это красиво, но отчего панель мокрая?.. Идет дождь, это хорошо – значит, наступает весна… Все под зонтиками… ах, а она свой забыла там… ну ничего – пусть это ему останется на память… очень поэтично… старый дождевой зонтик…

Скорее, скорее домой!

Вихрем она взлетает по лестнице и вдруг останавливается перед дверью…

А с кем она поделится своим счастьем? Кого она обрадует? Отца?

Да, отцу это, конечно, большая радость – он, как и она, получил свободу, но… лицо Ани омрачается: она купила свободу отцу, а мира и покоя в семье она не купит… и там, за этими дверями, та же тоска, отчужденность, страдания матери, и против этого она бессильна.

Все радостное настроение Ани исчезает, она стоит перед дверью – и ей не хочется позвонить и войти в этот дом, где нет семьи, нет любви, нет дружбы.

– Барышня, хорошо, что вы пришли, с барыней очень худо, – говорит горничная, – они что-то говорили с барином, потом пришли к себе и упали.

– Посылали за доктором? – испуганно спрашивает Аня.

– Нет, барыня скоро опамятовалась и не велела.

Аня, испуганная, бежит к матери.

– Ну кто еще там? – раздраженно спрашивает с постели Варвара Семеновна.

– Это я, мама.

– Где это ты пропадаешь постоянно?

– Я гуляла.

– Что же тебе и делать.

…

– Мама, у тебя болит что-нибудь?

– Сердцебиение…

– Позволь послать за доктором.

– Не нужно, ты мне надоела.

…

– Может быть, мне уйти?

– Ах, иди, пожалуйста, если тебе трудно посидеть с больной матерью.

– Нисколько, мама, но я думала…

– Можешь ты помолчать?

…

– Ты, кажется, заснула?

– Нет, мама.

– Тебя берет отец за границу?

– За границу? Куда?

– А почем я знаю – в Париж, что ли…

– Я не слыхала, что папа едет.

– Будто? – насмешливо произносит Варвара Семеновна, но сейчас же со стоном хватается за сердце.

– Я пошлю за доктором, мама, – с испугом говорит Аня.

– Не надо, тебе говорят!.. Дай лекарства.

Варвара Семеновна пьет лекарства, тяжело дыша, и опять опускает голову на подушку.

– Отойди от меня дальше. Что за манера душиться, ты знаешь, я этого терпеть не могу.

Аня хочет сказать, что она не душилась, но соображает, что этот душный запах астриса[41] она, наверное, унесла из квартиры Григорьева, и, вспыхнув, отходит от матери.

Она испугана и недоумевает:

«Что это выдумал отец… какая еще поездка за границу?»

Вот уже второй день Аня не может поговорить с отцом. Он не обедает дома, возвращается поздно. А поговорить нужно. Атмосфера в доме какая-то сгущенная – нудная…

Мать совсем больна, между сестрами какой-то серьезный разлад.

Первый день Аня еще хорошо себя чувствовала. «Я свободна, я свободна», – твердила она себе, она даже пробовала со всеми заговаривать, но у всех было очевидно что-то свое, и все хмурились и молчали.

Аня дала себе слово переговорить с отцом. Она дождется его, она потребует, чтобы он успокоил мать и уговорил ее ехать лечиться, потому что сегодня доктор решительно сказал, что ее необходимо везти на воды.

На этот раз она выдержит характер, настоит на своем, хотя бы он тысячу раз гнал ее вон.

Она уселась с книгой в гостиной у самой двери в кабинет, чтобы не прозевать, когда придет отец, готовая просидеть тут хоть до утра.

Аня читает, а мысли, такие странные мысли, лезут ей в голову, она даже раз отмахнулась от них рукой, как от докучливых мух.

Странные мысли и представления, о которых она прежде не имела понятия… и они как-то сплетаются со строками книги… словно автор нарочно берет эти представления и, разукрасив их своей фантазией, смеясь, показывает Ане какой-то волшебный фонарь…

Прежде она зевнула бы и бросила эту книгу…

– А, ты тут!

Она вскакивает. Это отец. Однако, она так зачиталась, что не слыхала, как он вернулся.

О! Теперь он не уйдет от нее.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сухо начинает Роман Филиппович, не глядя на дочь.

– Поговорить? Это хорошо. Я сама собиралась говорить с тобой.

– Только, пожалуйста, без сцен и без дерзостей, если можешь, – делает он гримасу.

– Я не делала сцен…

– Хорошо, хорошо. Я тебя хотел спросить насчет векселей – сколько «там» осталось?

– Третьего дня мне Григорьев отдал последние.

– Где же они? Отчего ты мне их не отдала?

– Я тебя не видала два дня.

– Принеси мне их сейчас. Слава богу – разделался с этим мерзавцем! О, какой негодяй!

– А чем он хуже тебя? – вдруг спрашивает Аня.

Роман Филиппович вздрагивает и смотрит на дочь.

– Что… что ты сказала? – растерянно спрашивает он.

– Я говорю, что вы одинаково поступили. Ты подделал векселя, чтобы купить себе женщину, а он устроил шантаж. Что лучше, что хуже – пусть судят другие, которые этого не делают.

Роман Филиппович хватается за голову.

– Боже мой, боже мой, и это говорит дочь своему отцу!

– Папа, ведь мы решили говорить без сцен, и ты выслушай меня.

– Я тебя не буду слушать, не желаю, – с азартом топает он ногой, – давай мне бумаги – я еду за границу послезавтра.

– За этой женщиной?

– Да, да, да – за этой женщиной! Довольно! Вы мне все надоели. Да, я еду за ней и с ней, а вы живите как хотите – чаша переполнилась. Я еду… еду… еду, – твердил он, бегая по комнате, – не хочу больше видеть тут, прикладывать компрессы твоей матери и вытирать вам носы. Я еду, и ты не можешь меня удержать.

– Попробую, – говорит Аня гордо. – Я тебе не стану говорить о чувстве долга, не стану просить тебя остаться. Я сама вижу, что наша семейная жизнь никуда не годится и всем нам лучше разъехаться в разные стороны и никогда не встречаться…

Но теперь это невозможно.

Ты должен употребить все усилия, чтобы успокоить маму – она тебе поверит: ты так хорошо лжешь.

– Анна!

– Ты должен, – спокойно продолжает Аня, – дать ей возможность поправиться. Самое лучшее, если ты возьмешь ее за границу и устроишь в каком-нибудь курорте.

– Откуда я возьму деньги?

– У тебя есть деньги на поездку и на них ты возьмешь маму. Слышишь?

– Слышу, моя восхитительная дочка, и удивляюсь вашему нахальству. Как ты смеешь говорить со мной таким тоном.

– Мне не до тона… Когда мама поправится – делай все, что хочешь. Ты прав, мы все взрослые и мы сумеем прокормить себя и маму.

– Милая моя, я слушаю и думаю, что тебя надо запереть в психиатрическую лечебницу, – насмешливо произносит он… – Довольно!! Говорить я с тобой не желаю, у меня дело, и я еду. А тебя прошу молчать и больше никогда не говорить ни слова. Слышишь?

– Слышу. Но я считаю, что маме необходимо дать поправиться и успокоиться, и это я буду требовать.

– Нет, серьезно, она сошла с ума! Иди, иди – ни слова больше!

– Слушай, отец, ведь будь я менее горда и порядочна, я бы могла тебя заставить исполнить все, что я хочу.

Роман Филиппович смеривает дочь презрительным взглядом.

– Я еще раз прошу тебя, отец, сжалься над мамой, возьми ее за границу, успокой ее.

– Я уже сказал, что не хочу говорить с тобой! Пусти меня пройти!

– Нет, я должна исполнить то, что считаю своим долгом… Не сделаешь добровольно – я заставлю тебя.

– Пропустите меня, Анна Романовна, вы доведете меня до того, что я толкну или ударю вас… Пусти, дрянь! Очень жалею, что не порол тебя!

Аня выпрямляется и, пристально смотря на Романа Филипповича, произносит:

– Отец, ты продал меня!..

– Я? Что ты бредишь? Она сошла с ума!.. Ты нездорова, Аня… что ты чувствуешь?

– Берегись, отец! Ты все время делаешь вид, что не знаешь, как я платила за твои векселя…

– Аня! Что ты говоришь! Неужели! Да я убью этого…

– Отец, все эти слова совершенно лишние… я знаю все… я читала твое письмо к Григорьеву.

Роман Филиппович тяжело падает на стул.

– Вот я и прошу тебя, раз уж ты продал меня, так дай мне хоть быть порядочной в других отношениях… а не то, отец, ты заставишь меня тоже сделать подлость… шантаж… Я… я отдам обратно эти векселя и… и пусть Григорьев… О, отец, отец!! До чего ты довел меня!

И Аня кладет голову на крышку пианино, у которого она стоит, и беззвучно рыдает.

– Ты… ты не сделаешь этого, Аня!

– Не сделаю… не сделаю… ты сам знаешь, что не сделаю… Не могу я этого сделать! А должна бы была сделать! Цель оправдывает средства.

Мама была бы спасена! Лишенный прав, в арестантском халате, ты бы уж навсегда принадлежал ей одной… и она была бы счастлива… поехала бы за тобой в ссылку, чувствовала бы себя героиней и была бы счастлива…

Ах, зачем, зачем я жертвовала собой! Для кого? Для чего? Кому это было надо?

– Аня, Аня, прости, прости твоего несчастного отца! Я… я все сделаю… все… – бросается Роман Филиппович к ногам дочери. – Аня, казни меня – я это заслужил, девочка моя, мученица, святая! Прости, словно сразу осенило. Боже мой, в какую бездну я свалился, и ты… ты еще раз спасаешь меня… Идем, идем… я успокою маму, я вымолю у нее прощенье. Аня, детка моя, пойдем к маме…

Аня поднимает голову, она смотрит на отца глазами, еще полными слез, тихо говорит:

– Иди, отец, один, иди сейчас… Это ничего, что ты ее разбудишь, ей это будет лучше всякого лекарства.

– Да, да, иду, девочка! – подымаясь с колен, говорит Роман Филиппович. – Да, я успокою ее. Поцелуй меня, деточка моя милая! Я иду, иду.

Подойдя к двери, он оборачивается к Ане и говорит:

– Кстати, Аня, ты сегодня отдай мне векселя… мне хочется уничтожить скорей это ужасное воспоминание.

Аня сидит и тупо смотрит на письмо, лежащее перед ней на столе. Он его прочла несколько раз и все не может еще прийти в себя.

«Дорогая моя девочка, не подумай, что я не сдержал слова, но ночью я получил телеграмму, которой меня экстренно вызывают в Москву. Дело серьезное и спешное, от которого зависит наше общее благосостояние. Сколько времени меня задержат в Москве, не знаю – может быть, придется съездить в Вену. Меня мучает мысль, что ты можешь подумать, что это дело имеет какую-нибудь связь с поездкой за границу, о которой мы с тобой говорили.

Клянусь тебе, что с прежним все покончено и твой отец стал другим человеком.

Береги маму и Котика. Крепко вас всех целую. Буду писать аккуратно, через месяц увидимся.

Твой отец Р. Травич».

«Прозевала! Надул!» – со злостью шепчет Аня.

Она видела отца только за обедом, а после обеда «ее понесло» с Олей в гости, где она целый вечер играла танцы «pour faire sauter la jeunesse»[42], как с умильной улыбкой выразилась хозяйка дома, усаживая ее за рояль.

Утром она узнала об отъезде отца и нашла это письмо и сто рублей «на твои расходы».

Матери еще хуже, она страшно раздражительна и прогнала Аню от себя.

А в квартире висит тот же мрак, недовольство, отчуждение и вражда.

Комната в полном беспорядке.

Везде валяются книги, белье, туалетные принадлежности.

На полу два раскрытых чемодана, наполовину уложенных.

– Федор Данилович, какое платье из шкафа прикажете складывать? – спрашивает лакей, просовывая голову в дверь.

– Что? Платье? Я потом посмотрю, – говорит Григорьев.

Он стоит неподвижно и смотри на улицу, тонущую в весенних сумерках.

Лицо его осунулось, брови сдвинуты.

– А как прикажете с письменным столом: все бумаги вынимать? – опять просовывается голова.

– Потом, потом… я скажу.

И опять он стоит неподвижно и смотрит в окно.

Дверь скрипит в третий раз.

– Я же сказал тебе… – с досадой поворачивается он и вдруг испуганно вскрикивает: – Аня! Вы? Что случилось?

– Я… я пришла, – начинает она тихо, опустив голову, – я пришла… там… все одна, одна, темно, тяжело… А вы… вы хоть как-нибудь… да любите меня… – говорит она тоскливо, прижимаясь к Григорьеву.

За самоваром

Женя вернулась от всенощной, зажгла лампадку перед образом и набожно перекрестилась.

– Марфуша, ставь самовар! – крикнула она веселым голосом.

Лицо у Жени сегодня праздничное. Завтра «престол» в родном селе, и этот день она привыкла чтить и праздновать.

Она купила закуски, сладкого, велела поставить самовар, и они вместе с Марфушей посвятят этот день воспоминаниям. Марфуша ее землячка.

Сегодняшний день Женя проведет по-хорошему, в свое удовольствие. Женя целых три рубля дала дворникам, чтобы они всем посетителям говорили, что она уехала к тетке.

Она, собственно, собиралась на Пороховые к тетке, но погода такая отчаянная: пурга, вьюга и мороз 15 градусов.

К тетке она съездит потом.

Она не чувствует особенной привязанности к этой тетке, их связывает «интерес».

Женя и тетка хотят открыть чайную. Это они решили еще три года назад.

У тетки домик свой, а Женя должна войти в компанию с пятьюстами рублями.

У ней уже есть четыреста с лишком, и счастливое время близко, но деньги ужасно трудно копить. Ах, как трудно! Расходов бездна: туалеты, извозчики, иногда билеты в театр… А это самое родное село, мало ли туда уходит… Правда, у нее нет родителей, но есть семья брата, чуть не в дюжину ртов; пишут жалобно – как тут откажешь?

Глупые, они не понимают, что, если чайная хорошо пойдет, так и им будет лучше: она возьмет к себе одну из племянниц в помощницы или мальчишку в половые…

Поскорей бы настало это счастливое время!

Ей уже представляется в мечтах чистая чайная, столики под пестрыми скатертями – белые нельзя: очень марко, не напасешься… стойка с самоваром, посудой, закуской и сама Женя за стойкой… хозяйка… пишет счета… Хозяйка… и не какая-нибудь грязная, неуклюжая баба, а она, Женя, хорошенькая, стройная, в модной прическе и красивом белом передничке с кружевами…

О, к ней в чайную будет ходить чистая публика! Уж она будет стараться, чтобы было прилично, по-семейному… дело пойдет хорошо, место бойкое. Чайная на углу вот как торгует, а какая чайная – грязная яма, а у нее будет вроде кафе… Все пойдут: и купцы, и приказчики, и служащие на заводе… и, кто знает, может быть, она и замуж выйдет… разве мало случаев?

А какой она будет хорошей женой! На мужчин других она никогда и не взглянет. Да провались они все, черти!

Женя даже плюнула, что в ее светлую мечту о чайной вдруг проскользнула такая гадость, как «мужчины».

– Евгения Кузьминишна, а тут опять барыня из 52-го номера приходила, – прерывает Марфа Женины мечты.

– Ах, ну чего ей надо? – с некоторой досадой говорит Женя.

– А почем я знаю. Скучно, должно быть. Прислуга Семенихи-то, у которой она комнату сымает, говорит, что как ейный муж денег ей пришлет, она это по театрам, гостей назовет – разливное море… а как все растранжирит, так лежит на диване, папиросы курит и листок читает.

– Ну, в гости бы пошла, что ли, – замечает Женя, заваривая чай.

– А у ей знакомых нет, она из провинции. А эти-то, что к ней ходят выпить да закусить, рази они к себе позовут – самая что ни есть мелкая публика: она на ахтерку учится, так это ее товарки да молодые парнишки. Я уж говорила прислуге-то: «Ваша вон замужняя и надворного советника жена, что же это она себе другой компании не найдет, акромя нашей – нехорошо… ну, какой гость вдруг застанет… Нехорошо».

– Конечно, совсем нехорошо: и ей конфуз, и мне неудобство. А ты вот что…

Но Женя не успела окончить: в кухне раздались шаги и женские голоса.

Один голос резко и быстро что-то говорил по-французски с грубыми ошибками и отчаянным произношением:

– Je vous assure c'est trés interessant[43] – la «психологи» des ces femmes la[44].

Другой голос, низкий, с более правильным произношением, произносит робко:

– Mais si quelq'un nous voit?[45]

– Душечка, будьте выше этого, – отвечает первый голос.

И перед растерянной Женей предстали две женские фигуры.

Та, которой принадлежит резкий голос, дама лет тридцати пяти, очень худощавая, с длинным, сильно накрашенным лицом и с горой локонов на лбу. На ней пестрый японский киримон, и ее желтая шея торчит из ворота, как ручка контрабаса, на ее груди блестит брошка с фальшивыми камнями.

Другая особа – светлая блондинка, полная, небольшого роса, с бледным и одутловатым лицом, маленьким круглым носиком и красноватыми пятнами вместо бровей.

Она оглядывает комнату с брезгливым любопытством и некоторым страхом. Заметив лампадку перед образом, она еще выше поднимает пятна, заменяющие ей брови.

– Мы к вам, душечка! Вот позвольте вас познакомить: моя подруга по драматическим курсам, дочь генерала, Надежда Ивановна Кир…

– Pas de nons, pas de nons…[46] – со страхом восклицает барышня.

– Bon, bon, ma chére…[47] – успокоительно говорит дама в киримоне. – Надежда Ивановна готовится в оперу: у нее прелестный голос, она учится у нас сценическому искусству!.. А, у вас самовар… ну, угощайте же нас, душечка.

– Ах, пожалуйста, пожалуйста, – заторопилась Женя, – сейчас, сию минуту налью.

Она захлопотала у самовара и, желая быть любезной хозяйкой, поспешила завести разговор.

– У меня тоже была одна подруга, – обратилась она к блондинке, – на шансонетку училась, так, говорит, очень трудно.

– Да, приходится много упражняться, но я готовлюсь в оперу, это еще труднее, – с некоторым страхом смотрит блондинка на Женю.

– Я очень люблю оперу, только билеты достать трудно.

– У нас с папой абонемент.

– Вы при родителях живете?

– С отцом, моя мать умерла.

– Да? – с сожалением протягивает Женя. – Очень это грустно потерять мамашу. А сестрицы и братцы у вас есть?

– Ну, что это за разговор, Mesdames! – восклицает дама в киримоне. – Точно мы в гостиной сидим. Я, Евгения Ивановна, pardon, Кузьминишна, я затащила к вам Nadine… я так много рассказывала ей о вас… расскажите нам, душечка, что-нибудь из вашей жизни, из ваших приключений.

– Что же я буду рассказывать? – слегка краснеет Женя. – Какой же интерес вам в моей жизни?

– Дорогая, ваша жизнь полна приключений, случайностей, нам бы хотелось послушать вашу историю, знать ваши чувства, мысли – это так интересно!

Женя как-то сжимается и довольно сухо произносит:

– Ничего даже нет интересного в моей жизни, да и вон они – барышня, и совсем им этого нечего слушать.

– Душечка, я вас понимаю. Ах, как я вас понимаю, вам приходится выносить столько презрения от этих так называемых «порядочных» женщина что вы, конечно, не доверяете нам.

Женя, позвольте мне называть вас Женей, я столько страдала в жизни, я столько видела гнета, тупости, узкости в женщинах вообще, что я глубоко презираю их. Вы сбросили с себя ярмо женщины, и я протягиваю вам руку!

Я широко смотрю на вещи. Я сама ненавижу всякие цепи! Да, я имела достаточно храбрости, чтобы вырваться из провинциального болота, смело сказав: «Я не хочу здесь жить вашей тупой, однообразной жизнью! Мне нет дела до ваших глупых приличий! Я презираю вас!»

Мой муж, родственники, все пришли в ужас!.. Вы думаете, у нас в Загонске меня не считают погибшей женщиной только потому, что я не хочу штопать чулки и стряпать, что я рвусь к жизни и свету, что я ушла на сцену?

О, сцена – моя жизнь! Я, как Нора, бросила даже детей! Я всем сказала: бросайте в меня грязью, мелкие глупые людишки, но я не изменю своем призванию, я сознаю свой талант… Вы знаете, когда я играла Нору, мужчины рыдали. Да, я сказала, что не хочу гнета, я бросила мужа – и пошла на сцену!

– Да, мужья плохие попадаются: вот дядя покойник, бывало, выпьет, так уж тетка бежит и у соседей прячется… мой папаша тоже пил, – со вздохом прибавляет Женя.

– Ах, душечка, лучше бы пил! Пьянство это тоже протест своего рода! Я знала одного актера… мы ему поднесли портсигар – и он тоже сказал мне: «Благословляю вас, вторая Коммиссаржевская – идите – Ибсен ждет вас». Да, так вот этот артист – пил, но его запой был протестом. «Я протестую! – говорил он. И вы, чуткая, должны понять это!» Нет, муж на протест неспособен – где ему: ходит в свою гимназию, дает уроки, а дома тетрадки поправляет…

Да, душечка, вы тоже протестуете! Чем все наши дамы лучше вас? Ну, скажите, что такое брак? Узаконенный разврат; жены – это законные содержанки своих мужей! Вы, вы – выше их! Вы – свободны в своем выборе!

Женя с удивлением взглядывает на даму в киримоне, но возразить не решается, а дама почти истерически взвизгивает:

– Мужчины – подлецы!

– Вот это – правда, – соглашается Женя.

– Мы, женщины, должны быть мстительницами за наше порабощение! За наше унижение… Вы, Женя, должны понять, что такая женщина, как я, не сможет не сочувствовать вам. Я – не тупоумная самка; я – страстная, тонкая натура, и вы должны видеть во мне сестру и друга!

Я понимаю, через какую вы драму прошли… вас соблазнил негодяй…

– Конечно, человек порядочный девушку не собьет… – говорит Женя, нахмурив брови.

– И вы, опозоренная, брошенная… Ну, расскажите же нам все, милочка, не скрывайте – мы ваши сестры, мы все поймем и будем плакать с вами! – И дама схватила руку Жени.

– Право, какая вы. Ну, что там рассказывать… кому охота… глупа была…

– Нет, нет, расскажите, расскажите… вы не поверите, как все это интересно… все… все…

– Ах, боже мой! – с некоторой досадой говорит Женя – Да что же я буду рассказывать?

– Ну, первый ужас, первый трепет, когда вы вышли на улицу, типы мужчин… что они любят?.. как себя ведут с вами? Вы не стесняйтесь, душечка… я все, все пойму… О, я понимаю вас. Скажите, сначала вы искали смерти?

– Конечно, другой раз думала, что помереть лучше… да греха боялась, – неохотно произносит Женя.

– Nadine, обратите внимание на эту детскую веру в Бога, среди всего этого… c'est touchant, n'est ce pas? Душечка, отчего вы стесняетесь? Вы думаете, что мы – глупые барышни? О, нет, нет… я проклинаю свою судьбу, которая загнала меня в тесные рамки – я рождена быть Фриной, Аспазией!.. Один чистый юноша лежал у моих ног и молил о любви! «Дитя, – сказала я ему, – я не могу любить: я презираю мужчин! Я сделаюсь гетерой и буду топтать мужские сердца». Вы, Женечка, не понимаете, как велико ваше назначение; вы должны сознавать его! Вы должны высоко держать голову, вы должны гордо проходить мимо этих женщин, которые, сытые, разъевшиеся, как коровы, рожают и нянчат своих крикливых ребят. Законные содержанки! Фи!

Душечка, говорите же… опишите нам со всеми подробностями, без стеснения, как приходит грубый, циничный мужчина, как все происходит…

– Ай, что вы! При барышне! – в ужасе восклицает Женя. – Да и что это за разговоры. Господи, да самое лучшее не думать, что есть такое на свете…

– Дорогая, да не стесняйтесь… сознайтесь, что вы все же любите… Есть, наверное, человек, которому вы отдали сердце… которому вы жертвуете всем… отдаете последнюю копейку, – и от него терпите и побои, и оскорбления…

– Ну, извините, – гордо говорит Женя, – кота у меня нет… этим, простите, я не занимаюсь – это уж самое последнее дело… Да и что тут мою жизнь рассказывать – что за радость! Скорей бы вырваться. Вот как откроем с теткой чайную, так тогда…

– Зачем чайную? – изумляется дама в киримоне.

– Чайная – очень хорошее дело. Мы с теткой так полагаем, что года через три мы мелочную даже можем открыть, тогда другого племянника из деревни возьму, к торговле буду приучать…

– Мелочная? Чайная? – тянет дама в киримоне. – И вы, вы променяете свою яркую, свободную жизнь на какую-то чайную! Стыдитесь!

– Как это стыдиться? – изумляется Женя.

– Конечно, – пренебрежительно отвечает дама в киримоне, закуривая новую папиросу. – У вас высокое назначение быть мстительницей! Вы должны высоко держать свое знамя! Гордо идти вперед! Презирать! Ненавидеть! Топтать всех в грязь! Я бы на вашем месте заразилась бы известной болезнью и с адским хохотом заразила бы всех мужчин!

Женя даже приподнимается с места.

– Да что вы! – замахала она руками. – Да он домой пойдет… а, может, там дети… ложка… или полотенце…

– А-а! Так и надо, так и надо! Пусть они знают, что есть мстительницы за их разврат, за то, что они не ценят чуткой, изящной женской души, развитого ума, проходят мимо развитой, умной женщины и бегут только за смазливым личиком!.. Нет! Вы не должны, вы не смеете променять вашу жизнь на какую-то глупую чайную! Вы не должны забывать ваше высокое назначение! Вы не смеете! В глазах всех мыслящих людей вы потеряете всякое право на уважение!.. Налейте мне еще чашечку. – Nadine, отчего вы не пьете?

– Je crainds les maladies[48], – произносит бледная девица.

– Bêtiss![49] Ах, как мне обидно, что вы такая неразвитая! – обращается дама в киримоне к Жене, – я вам расскажу мою жизнь. Моя жизнь – роман, и вы поймете, что я родилась быть жрицей любви… но я – жертва родительского и супружеского гнета…

Женя тоскливо поводит глазами по сторонам, а дама в киримоне говорит, говорит, говорит.

– Полина Семеновна, мне пора, – поднимается блондинка.

– Ах, идем, идем, Nadine.

– Pas du tout intéressante[50], – говорит девица, выходя на лестницу и брезгливо вытирая руку, которую пожала Женя.

– Vous avez raison! Какая-то тупица! И вот к таким-то идут мужчины мимо чутких, умных, талантливых женщин! Скоты!

А Женя, проводив гостей, несколько минут стоит неподвижно и потом, тряхнув головой, говорит:

– Ну, Марфуша, видала я всяких! И тех, которые книжки божественные раздают, и тех, которые советуют машинку швейную купить… Но таких… прости господи, еще не видела!

Смешная история

«Друг мой, я звезды люблю,

И от печали не прочь…

Ты же еще мне милей

В тихую, звездную ночь!»

Поет нежный, удивительно задушевный голосок моей воспитанницы Нади.

Я сижу на террасе. Вокруг меня тихая лунная ночь. Передо мной в этом лунном свете блестят вершины гор, чернеет лес по скатам, и заснул маленький старинный городок.

Наш садик, полный цветов, ласково прижался к старинной стене готической церкви.

Сказкой покрыла ночь землю – сказкой казалась мне моя жизнь.

До этого времени эта жизнь была такой серенькой, монотонной.

Безотрадное детство в стенах института, а потом труд.

Работать, чтобы жить, и жить, чтобы работать.

Сначала я куда-то рвалась, о чем-то мечтала, а потом… Вечные заботы о куске хлеба, беганье по урокам, копеечные расчеты, «домашние обеды» и меблированные комнаты. Сначала я привязывалась к своим ученикам, порывалась «отдать им всю душу», – но потом увидела, что душа моя им не нужна, да и трудно отдавать ее четырем ученикам по часу в день.

Я не красива, т. е. я, пожалуй, не хуже многих «умеющих делать себя красивыми», но я никогда этого не умела и не решалась чем-нибудь украсить себя.

Мои попытки в этом роде всегда были неудачны.

Я пробовала завиться, повязать ленточку, но сейчас же пугалась – я казалась сама себе «смешной».

Я дошла до самого «больного» в моей жизни.

Я всегда больше всего боялась быть «смешной». Этот страх у меня переходил иногда в панический ужас.

Товарки мои в институте считали меня гордой и скрытной. Они не понимали, что я готова была бы всем сердцем привязаться к ним – открыть им всю душу – но… я боялась, что надо мной «могут посмеяться»!

Если мужчина начинал обращать на меня внимание, я оскорблялась, всегда подозревая, что надо мной «хотят посмеяться».

Всегда, везде старалась я стушевываться, быть незаметной, всегда молчала, чтобы «не дать повода посмеяться надо мной». А годы шли. Я стала старой девой, и это угнетало меня. Не потому, что я хотела замужества, любви, детей – нет. Я боялась самой клички.

«Старая дева» – существо сентиментальное, восторженное, влюбляющееся во всех встречных – существо, «над которым смеются».

Я стала еще сдержаннее, выработала себе какую-то маску спокойствия, гордости, холодности.

Но и тут я не была спокойна.

А не имею ли я вида манекена? Не «смешна» ли я?

Зеркало мне показывало высокую, стройную девушку, казавшуюся гораздо моложе свои тридцати двух лет, с густыми темными волосами и серыми печальными глазами.

Ах, эти глаза и эти волосы – они были моей мукой!

Они были слишком хороши – и я боялась, чтобы люди не подумали, что я горжусь ими, что я выставляю их на вид, что я кокетничаю!

Волосы еще можно было пригладить, заплести в тугую косу и свернуть на затылке… а глаза? Куда их денешь? Надеть очки – неприятно, у меня зрение хорошее.

Однажды кто-то похвалил мои глаза.

– Ах, нет, – смутилась я, – они у меня часто болят.

Потом, идя домой, я уже мучилась тем, что мою глупую фразу могли счесть за наивничанье, за кокетство, и там – откуда я сейчас ушла – все надо мной «смеются».

Но в эту ночь на террасе я об этом не думала – я была так счастлива.

Счастлива вот уже целый месяц…

Весной я получила приглашение от Софьи Ивановны Титовой сопровождать за границу ее и ее внучку Надю.

Я когда-то готовила Надю в гимназию и до окончания курса была ее репетиторшей. Это, кажется, были единственные люди, которых я «менее» стеснялась.

«Вы, ангел мой, Варенька, уж не откажите мне, – говорила старушка, – совсем чужого человека брать не хочется, а не могу же я бегать с ней по горам, а она уперлась: хочу за границу – что я с ней могу сделать!»

Надя смеялась, прыгала кругом и твердила: «Да что тут говорить. Варенька едет, едет с нами!»

Я поехала с ними, как бы сдавшись на их просьбы, но в глубине души я чувствовала безумную радость.

Моя мечта, казавшаяся мне несбыточной, осуществлялась, сон сбывался наяву. Я увижу Италию и Швейцарию.

Я стала оттаивать.

Рядом с бурными восторгами Нади и удивленными «аханьями» бабушки – я не стеснялась скромно восхищаться.

Еще при переезде из Милана на озера, мы познакомились с двумя художниками, т. е. познакомилась Надя.

Надя была очень бойкая, общительная и веселая девушка. Разбитая «Фияска» с «Кьянти», которым она облила обоих соседей, послужила причиной знакомства.

Надя знакомилась очень скоро и еще скорее дружилась, а совместные прогулки способствовали сближению.

Уже дня через три Порхов и Ленц стали ее «друзьями», и решено было путешествовать вместе.

Мы почти все время проводили вчетвером: гуляли, катались в лодке. В городах осматривали музеи и церкви. По вечерам читали, занимались музыкой, Надя и Ленц пели дуэты.

Простота ли обращения художников, перемена ли обстановки, красота ли окружающей меня природы, веселая, беззаботная жизнь – не знаю, что подействовало на меня, но я вдруг развернулась, оттаяла, ожила. Я говорила, спорила, читала стихи. Я словно вышла из одиночной тюрьмы и вознаграждала себя за вынужденное молчание.

Я так много читала и так много думала, что теперь у меня была просто потребность поделиться всем этим с другими.

В это время я не боялась, что надо мной могут посмеяться – я забыла об этом, потому что Надя и художники слушали меня, соглашались, спрашивали моего мнения.

Не знаю, как это случилось, но мы стали «делиться» во время прогулок.

Надя с Ленцем бегали, скакали, дурачились, а Порхов и я медленно гуляли или сидели где-нибудь во тени и говорили, говорили.

У меня явилась небывалая смелось – я говорила с увлечением, нервно, страстно, я читала вслух любимых авторов, декламировала стихи…

– Варвара Михайловна, я ведь написал ваш портрет, – как-то сказал он, не глядя на меня.

– Что это вам вздумалось? – удивилась я. – Покажите-ка!

– Хорошо, я покажу вам, но только вам.

– Почему только мне?

– Так – это мой каприз.

Он вынул из папки большой кусок картона и подал мне.

С удивлением смотрела я на свое изображение.

Я была похожа, поразительно похожа, но разве это была я?

Разве когда-нибудь на моем лице бывает это выражение страсти, разве у меня бывает такой гордый поворот головы, такая улыбка. И зачем распущены мои волосы?

– Я совсем не такая, какой вы меня сделали, – сказала я, как будто испугавшись и отдавая ему картон.

– Я вас написал такой, какой вижу… когда вы читаете стихи, – ответил он тихо, пряча портрет в папку.

И вот с этого дня что-то легкое, неуловимое засквозило в наших отношениях.

Я сама не решалась дать имя этому. Мне казалось, что слово, название – спугнет что-то тонкое, воздушное, что билось вокруг нас, словно ночная бабочка.

Я почувствовала что-то тревожное, мучительно-радостное – словно таинство какое-то совершалось в моей душе.

Как неопытна я ни была – я стала улавливать в его речах намеки, от которых замирало мое сердце, вопросы, на которые я боялась ответить.

Я замечала, как он всегда старается остаться со мной вдвоем, увести меня от Нади и Ленца, отстать от них во время прогулки. Да, да, надвигалось что-то огромное, хорошее, светлое, я прислушивалась, ждала в сладком страхе…

Таково было мое настроение, когда я сидела на террасе в эту ночь.

Вот, вот… скрипнет калитка в каменной ограде, раздадутся двойные шаги по гравию дорожки – и веселый голос Ленца выкрикнет шутливое приветствие.

И… калитка скрипит.

– «Привет тебе, приют священный», – запевает Ленц, выходя на дорожку, освещенную луной, и за ним в тени тисов я вижу худощавую высокую фигуру, и сердце мое сжимается безумной радостью.

Надя бежит со ступенек террасы и, весело хохоча, что-то рассказывает Ленцу… Мы все усаживаемся в столовой… приходит бабушка… пьем чай… Надя и Ленц болтают и смеются…

Я молчу, мои чувства оглушают меня – я не слышу разговора. Я замерла и едва в тумане вижу его лицо, его глаза, смотрящие на меня с каким-то странным выражением.

Чай убран… бабушка уходит спать…

– Пройдемтесь немного, Варвара Михайловна, – говорит он, – смотрите, какая ночь!

Мы сходим в сад… он предлагает мне руку… мы идем… сетка лунного света скользит по моему темному платью, и рука его тесно прижимает мою руку.

– Если бы вы позволили мне говорить, Варвара Михайловна, – вдруг роняет он едва слышно.

– Говорите, – еще тише, почти одними губами отвечаю я.

– Варя!

Счастье пришло. Оно до того властно схватывает меня, что горло мое сжимается, сердце перестает биться…

Всякий человек, я думаю, хоть раз испытал странное чувство… как будто далекое воспоминание чего-то небывалого, но страшно похожего на настоящую минуту. Кажется, что все это когда-то было так, именно так, во всех подробностях.

И вот, в эту минуту – я ясно почувствовала, – что где-то давно я все это видела.

Этот сад, залитый луной, эту старую каменную стену, колокольню готической церкви, куртины роз перед фасадом старинного бюргерского домика.

Это ощущение было так сильно, что как бы замедлило шаги надвигавшегося счастья.

– Где это я видела? – почти вслух спросила я себя.

В эту минуту из тени деревьев на яркий лунный свет вышли Надя и Ленц. Они, как и мы, шли под руку.

Ярко освещала луна его стройную фигуру, слегка склоненную в сторону его дамы, белое платье Нади и ее длинные белокурые косы, колыхающиеся на этом белом платье.

– Где? Где я это видела?

Вспомнить, вспомнить скорей!

– Варя, милая, – слышу я ласковый голос, – отчего ты молчишь?

О позволь, ангел мой,

На тебя наглядеться… —

вдруг запели Надя и Ленц.

Я сразу вспомнила!

Второй акт Фауста! Да, да – декорация сада – Надя и Ленц – Фауст и Маргарита.

А он? а я? – Марта и Мефистофель.

Мефистофель, объясняющийся в любви Марте, чтобы отвлечь ее внимание и дать возможность тем двум спеть свой любовный дуэт!

Красотка перезрела, —

говорит Мефистофель, подмигнув публике.

Какой-то панический ужас напал на меня – я круто повернулась и бросилась бежать к дому.

– Варя, Варвара Михайловна! – услышала я за собою голос, – умоляю вас, одну минуту…

Но я не останавливалась – я бежала прочь, и мне казалось – Какой-то насмешливый хохот стоял кругом меня.

Хохотали деревья, цветы, хохотал лунный свет, сама луна, песок дорожки хохотал под моими ногами, а там, в глубине сада, корчился от смеха он, Мефистофель, издеваясь над глупой Мартой!

Вбежав в свою комнату, я заперла дверь, упала на постель и от горя и стыда зарыла голову в подушки.

Какую глупую, смешную роль я играла.

Что говорили эти два человека, оставшись наедине?

– Ты сегодня будь понежней со старой девой, чтобы она нам не мешала, – наверное говорил Ленц.

– О-о-х, Ваня! Хорошо тебе петь дуэты с прелестной девушкой, а каково мне возиться с этой сентиментальной дурой! – отвечал, наверно, Порхов.

Я закусила руку зубами.

Не хочу плакать, нет, нет – надо смеяться, смеяться и… я заплакала и засмеялась вместе.

На другой день я уехала рано утром, объяснив свой отъезд телеграммой о смерти тетки, которая умерла уже года три тому назад.

Моя любовь к Порхову обратилась в жгучую ненависть, и когда через неделю после моего возвращения, придя с урока, я нашла у себя на столе его визитную карточку, я злобно стиснула зубы и строго сказала прислуге: – «Скажи этому господину, когда он придет в другой раз, что для него меня никогда нет дома».

Прошло с тех пор лет десять.

Много воды утекло, много изменилось. Бабушка умерла. Надя давно замужем.

Не изменилась только моя жизнь: так же шла она серенькая, однообразная, скудная, – даже, пожалуй, скуднее и однообразнее, потому что «домашние обеды» и меблированные комнаты вздорожали, уроки подешевели, и пришлось их давать больше, урывая время даже у чтения, – где тут читать, когда приходишь такая усталая, что хочется только есть и спать.

Жить, чтобы давать уроки, и давать уроки, чтобы жить.

У других бывают хоть какие-нибудь воспоминания о прошлом.

Пускай теперь в пути темно и вязко,

Но ты весной бродил по мураве.

А у меня? Единственное яркое в моей жизни я не могу вспоминать. И через столько лет лицо мое еще заливается краской стыда.

Однажды, возвращаясь с урока, я села в трамвай.

Дождь хлестал в окна, было сыро, холодно, неуютно. Страшно усталая, без дум в голове, сидела я, сложив руки на ручке мокрого зонтика.

– Варвара Михайловна! Да неужели вы меня не узнаете, а я вас сразу узнал!

Я всмотрелась в лицо моего визави и с большим трудом узнала его. Это был Ленц.

Меня передернуло – эта встреча была мне очень неприятна, и я довольно сухо отвечала на его вопросы.

– А как поживает веселая барышня с длинными косами? Как ее звали-то? Катя или Надя? – спросил Ленц.

– Надя замужем.

– За Нерадовым?

– А вы откуда знаете?

– Боже мой, да ведь я был ее поверенным, сдавал и получал письма к этому Нерадову. Это была тайна! Бабушка так артачилась. Ну рад, очень рад, что любящие сердца соединились наконец.

– А я думала, что вы ее избранник, – насмешливо сказала я. – Вы тогда с нею не расставались.

– Эх, Варвара Михайловна, да это же была стратегия, меня Порхов всегда умолял увести Наденьку подальше, «занять», чтобы остаться с вами наедине: я был не прочь, но когда узнал, что она любит этого Нерадова – знаете, как-то интерес флирта пропал, а Порхов по вас тогда с ума сходил, отчего…

– До свиданья, – поспешно встала я, – мне здесь выходить.

Трамвай остановился, и я вышла.

Вышла я под мелкий осенний дождь, в сумерки серенького осеннего дня…

Смешно? Вы, наверно, смеетесь надо мной?

День и ночь

Die Nacht ist tief, und tiefer

als der Tag gedacht…[51]

– Послушайте, голубчик, не можете ли вы мне помочь?

Яков Семенович опускает лейку и с удивлением смотрит, щурясь от солнца, туда, в конец огорода, где на шоссе за плетнем стоит молодая женщина, окликнувшая его.

Он слегка смущается – у него такой растрепанный вид!

Одет он в русскую рубаху, без шляпы, и вдобавок на нем большой синий передник его матери.

Он старается пригладить рукой свои светлые вьющиеся волосы, и его лицо, красивое, обрамленное молодой бородкой, покрасневшее от усиленного копанья в огороде, еще больше краснеет.

Она, очевидно, принимает его за садовника, потому что еще громче кричит:

– Да помогите же мне! Я вам дам на чай!

Оно в большом нетерпении, и ее маленькая ножка в изящном желтом ботинке нервно постукивает по земле.

– Сейчас! Что случилось? – наконец откликается он.

– Да подойдите же сюда, – не могу я кричать за версту! – еще нетерпеливее кричит она.

Нерешительно приблизившись к плетню, он смущенно повторяет:

– Что ж с вами случилось?

– Ах, да не со мной! Тут недалеко… на шоссе сломалось кресло больного. Ну, знаете, такое кресло на колесах! Да пошевелитесь же вы, ради бога! Что вы стоите, как столб!

Он действительно стоял столбом, засмотревшись на нее.

Засмотреться было немудрено, она очень красива. Той изящной, немного строгой красотой, которая так ему нравилась.

Стройная, почти одного с ним роста, она гордо держала свою красивую голову, отягченную густой русой косой, свернутой на затылке. Эти волосы, разделенные на пробор и обрамлявшие гладкими бандо ее лицо, слегка раскрасневшееся, отливали золотом на солнце.

Простое платье из темного батиста, с красным кожаным кушаком, казалось на ней нарядным туалетом.

Он как-то сразу рассмотрел ее, заметил даже чуть видную царапинку на розовом подбородке.

– Я сейчас иду, – спохватился он, – позвольте мне только взять шляпу.

Сдернув с себя передник, он бросил его в кусты и быстро взбежал по ступеням крыльца.

Когда, вернувшись и отворив калитку, он очутился рядом с незнакомой, легкая усмешка скользнула по ее губам.

– Простите – я, кажется, ошиблась, приняв вас за садовника. – И она искоса взглянула на него.

Ее правая бровь слегка приподнялась и придала ее лицу что-то милое, слегка лукавое.

– О, пустяки… это наш огород… я люблю рыться в земле… это отличная гимнастика.

Он ронял эти фразы, идя с ней рядом и не решаясь еще раз взглянуть на нее.

Яков Семенович не был вообще застенчив, но незнакомка почему-то смущала его.

– Где же тут у вас случилась эта… ваша катастрофа? – поспешил он заговорить.

– Тут, за поворотом. А вы не сердитесь, что я приняла вас за садовника?

– Конечно, нет! – воскликнул он, и вдруг сразу смущение его прошло – она так весело и красиво смеялась.

– Но тот двугривенный, который мне обещан, я требую. Вы должны пожертвовать его на каких-нибудь сирот! Видите, я добр и не требую больше двугривенного за мою услугу.

– Спасибо – вы могли потребовать с меня и больше, потому что я в данную минуту в безвыходном положении! – засмеялась она. – Вот мы и пришли. Боже мой, да где же он! – тревожно оглянулась молодая женщина.

Среди шоссе стояло кресло на колесах, и на нем были небрежно брошены плед и зонтик.

– Арсений Михайлович!

– Я здесь, Вера, – раздался спокойный голос.

В двух шагах от дороги, на камне, сидел господин в сером костюме и в мягкой шляпе.

– Боже мой, как вы добрались сюда? – с беспокойством спросила она, бросаясь к нему.

– Сидеть на припеке, в накренившемся набок кресле было неприятно, с помощью палки я кое-как дотащился.

– Вы могли упасть! – с ужасом всплеснула она руками.

– Да не упал, не волнуйтесь. Где вы так долго пропадали?

– Простите, дорогой, но до дач было далеко – я просила помощи у первого, кого встретила. Я даже приняла за садовника monsieur… monsieur… Она вопросительно взглянула на Якова Семеновича.

– Вакшаков, – поспешно назвался он.

– Я вам очень благодарен, что вы согласились помочь нам, – дотронулся до шляпы господин в сером костюме.

Это был высокий человек, страшно худой, на бледном лице которого, казалось, остались одни глаза, увеличенные еще темной тенью, лежащей вокруг них. Эти глаза были почти страшны под густыми сросшимися бровями, напоминая глазные впадины черепа.

– Никогда не прощу себе, что завезла вас так далеко от дома. Как мы теперь выберемся… Нельзя ли достать экипаж? – обратилась она к Якову Семеновичу.

– Вряд-ли… Да позвольте, может быть, возможно подвязать палку под эту сторону и доехать как-нибудь на двух колесах, – решил Яков Семенович.

Но когда это было устроено и больного усадили, Вера с трудом могла сдвинуть кресло.

– Позвольте, я довезу! – вызвался Яков Семенович.

– Нам совестно затруднять вас… – начала было она, но ее спутник, усмехнувшись, произнес:

– Ну, Вера, делать нечего, придется нам затруднить г-на… г-на Вакшакова, не волнуйтесь, дитя мое, и двинемся.

Яков Семенович оттолкнул исписанный лист, нетерпеливо смял его и бросил в корзину.

Нет, работа не ладится… это его злит.

Он встает, закуривает папиросу и начинает ходить по комнате.

Его злит, что его диссертация, до сих пор писавшаяся с таким удовольствием, так легко, теперь кажется ему тяжеловесной, неинтересной. Каждое утро он усаживается за стол, давая себе слово не думать ни о чем постороннем, не «заботиться о делах, его не касающихся», и работать, работать.

Он себе, как школьнику, задает уроки: «напишу столько-то листов» – и ловит себя на том, что листы эти написаны разгонисто, плохим слогом, что они портят целое.

– Какое мне дело! – говорит он сам себе. – Не все ли мне равно, кем они приходятся друг к другу… Я хожу туда, потому что Шахотин умный человек, а Вера Андреевна хорошо аккомпанирует моей виолончели.

И тотчас ему представилась изящная стройная фигура Веры Андреевны, сидящая за роялем, освещенная светом двух свечей… Теплое, почти неслышное дыхание летней ночи чуть-чуть колеблет пламя этих свечей.

В этом дрожащем свете ее красивое лицо, обращенное к нему в профиль, кажется таким милым и нежным, потому что он не видит чуть заметной складки между бровей, которая придает этому лицу что-то немного жесткое и надменное, а губы ее, обыкновенно гордо сжатые, полураскрываются совсем по-детски.

Иногда, когда он, засмотревшись на нее, сбивается, она взглядывает на него, слегка приподняв одну бровь, отбивая такт ногой.

А когда она ошибается сама, она тихонько вскрикивает «ай!» и закусывает нижнюю губу своими белыми ровными зубами.

Яков Семенович встряхивает головой, чтобы отогнать от себя этот образ.

Ведь он знает ее всего около двух месяцев, но почему же он так привык быть около нее. В тот раз, когда он помог им добраться до дому, Шахотин не отпустил его. Несмотря на все отговорки, заставил выпить чаю, а на другой день он принес свою виолончель, и они с Верой целый вечер занимались музыкой и говорили о музыке.

Эти посещения стали повторяться ежедневно, и если он, из приличия, принуждал себя оставаться дома, то на другой день и Арсений Михайлович, и Вера ласково упрекали его.

Шахотина он знал по имени, у них в Петербурге были общие знакомые. Он слышал, что Шахотин – богатый человек, занимавший крупный пост, ушел в отставку года четыре тому назад, после того, как его единственный сын, мальчик лет семнадцати, был убит во время беспорядков где-то в провинции. О нем сожалели, рассказывали, что тяжелая нервная болезнь лишила его ног.

Но кто была Вера?

В разговоре она как-то упомянула, что она кончила консерваторию и давала прежде уроки музыки. «Кто она? Нанятая сиделка? Нет, она была слишком предана, слишком заботлива…»

«Что связывало ее с этим полумертвым человеком? Неужели материальные блага? А почему бы и нет?» – думал, или старался «равнодушно» думать, Вакшаков.

Бедная учительница музыки могла соблазниться роскошной обстановкой, экипажем, лакеями в ливрее. Бегать по урокам не сладко, а тут, наверно, и духовное завещание… Нет! Какой я подлец! Она не способна на это! Она верно любила его и раньше. Раньше он был здоров, не бросить же его теперь больного. Не осуждать ее надо, а пожалеть, что она, такая цветущая, молодая, связана с этим мертвецом, который эксплуатирует ее чувство долга, а может быть, просто со старческой болезненной страстью вцепился в эту красивую женщину. Развратник!

Яков Семенович вздрогнул от отвращения.

Но образ развратника тоже не подходил к Шахотину.

Его обращение с Верой было ровное, дружеское. Он иногда слегка подсмеивался над ней, называя своей Антигоной. К нему, Вакшакову, он относился ласково и приветливо, интересовался его диссертацией, по вечерам, уходя в свою спальню, просил его посидеть с Верой Андреевной или уговаривал их обоих пойти погулять.

– А что, если он просто добрый, доверчивый человек?

Яков Семенович покраснел при этой мысли.

– Что я! Да отчего же ему не доверять! – чуть не вслух говорит он сам себе. – Почему ему не доверять мне, как всякому другому человеку? Какие глупости лезут в голову! Да и какое мне дело до всего этого?

Но дело, очевидно, было, так как диссертация не писалась, а лучи заходящего солнца, сквозившие через темную листву кленов, говорили: «Девять часов! Через полчаса ты будешь сидеть на террасе за чайным столом, будешь смотреть на белые, нежные руки, словно порхающие между серебром и хрусталем, на эту красивую головку с гладким бандо темно-русых волос… Море там внизу будет тихо шуметь, и в надвигающейся темноте по склону горы зажгутся огоньки дач, утонувших в своих садах».

Яков Семенович схватил фуражку.

– Куда же мы пойдем, Вера Андреевна? – спрашивает Вакшаков, спускаясь за Верой по ступеням террасы.

– Пойдемте, как тогда, на обрыв, – отвечает Вера, накидывая на голову белый шарф.

Он заметил сегодня ее нервное состояние, играть она отказалась, почти все время молчала. Шахотин, видимо, старался развлечь ее, шутил, рассказывал «случаи из жизни», затрагивал то тот, то другой вопрос, а она сидела задумчиво, положив локти на стол и упершись подбородком в скрещенные руки.

Вакшаков так привык к спокойному выражению ее лица, что иногда боязливо взглядывал на ее сдвинутые брови и слегка подергивающийся уголок губ.

Теперь, идя за ней по темной аллее к обрыву, он замечал это волнение в торопливости ее легкой походки, в нетерпеливом движении, каким она схватила концы шарфа, когда порыв ветра крутил их.

– Кажется, собирается буря – ветер все усиливается, – сказал Яков Семенович, чтобы прервать молчание.

– Это хорошо, – произнесла она отрывисто и, словно поправившись, прибавила: – уж надоела хорошая погода.

Они дошли до обрыва и сели на камнях. Ветер все усиливался. Невидимое в темноте море шумело где-то внизу. Вакшаков не различал ее лица, темное платье слилось с окружающим мраком, и только концы ее белого шарфа то изгибались и дрожали в воздухе, то беспомощно опускались.

Вера молчала.

– Не вернуться ли нам домой, Вера Андреевна? Ветрено… а вам, кажется, нездоровится.

– Нет, я здорова… Почему вы меня спросили? – раздался ее голос из темноты.

– Так, сам не знаю, мне показалось. Я привык, Вера Андреевна, к вам, к выражению вашего лица, и вижу, что у вас горе, что вы чем-то расстроены… Боже сохрани – я не хочу расспрашивать вас о ваших тайнах, но, может быть, я мог бы вам быть полезен.

Она коротко и отрывисто засмеялась.

– Помочь вы мне не можете, тайны никакой нет, нет и горя, а есть самая обыкновенная, житейская неприятность… Выходит срок моему паспорту, а муж мне не дает другого.

– Вы замужем?

Опять из темноты послышался отрывочный смех.

– Боже мой, с каким удивлением вы это сказали! Да, замужем, к несчастью своему и этого человека.

– Но ведь вы можете получить паспорт и помимо мужа, ведь, наверное, у вас есть основательные причины, по которым вы его оставили, – пылко заговорил Яков Семенович, – позвольте мне, как юристу…

Она опять слегка рассмеялась.

– Дорогой Яков Семенович, какой вы странный человек! Вы знаете меня всего полтора месяца и уже решили, что я жертва моего мужа. Почему вы не допускаете, что, напротив, он моя жертва? Что же вы молчите? – насмешливо спросила она.

– Право не знаю… но мне кажется, что вы не способны на дурной поступок, – пробормотал он.

– На дурной поступок я, может быть, и не способна, но моему мужу я сделала большое зло, исковеркав всю его жизнь.

– Боже мой, но любовь – это та область, где делают зло самые честные, самые добрые люди только тем, что перестают любить. Но со стороны вашего мужа уже жестоко и не честно лишать вас свободы. – Голос Вакшакова дрогнул.

Он чувствовал, что все его существо тянется туда, в темноту, что он испытывает какую-то страстную нежность к этой женщине, что ему хотелось бы броситься к ее ногам, утешить ее, крикнуть ей: «Я не хочу, чтобы ты была несчастна! Ты так прекрасна – ты должна быть счастлива».

– Обратите внимание, Яков Семенович, как люди несправедливы вообще, – заговорил она не то печально, не то насмешливо. – Вы знаете меня и совершенно не знаете моего мужа. Я вам симпатична, вы дружески сошлись со мною, и вы меня оправдываете, стараясь свалить вину на людей, вам совершенно неизвестных. Это несправедливость дружбы. Если вы когда-нибудь полюбите женщину, вы будете ее оправдывать еще больше. Здесь вы осудили моего мужа, не зная, кто из нас прав, там, даже зная вину этой женщины, вы оправдаете ее за красивые глаза, за локоны, или за что-нибудь подобное.

– Нет, Вера Андреевна, я прощу, а не оправдаю – это разница, – воскликнул он, вставая.

Он сделал к ней несколько шагов, и ее фигура слегка вырисовалась из темноты. Она сидела на камне, согнувшись и вытянув на коленях сложенные руки.

Лица ее он по-прежнему не различал.

– В отношении моего оправдания на вас еще подействовало традиционное понятие о женщине-рабе и деспоте-муже. Мой муж совсем не деспот и очень мягкий, очень добрый человек, но этот сентиментальный взгляд так укоренился, что исключений даже вы не допускаете. – Она засмеялась.

– Как же объяснить то, что он отказывает вам в паспорте – иначе как не деспотизмом или местью? – возразил он, слегка задетый ее смехом.

– Какой там деспотизм! Ему мучительно хочется раз в год взглянуть на меня. Я приеду, он будет валяться у меня в ногах, заставит мою девочку ласкаться ко мне, в надежде, что я соглашусь остаться, и затем даст мне паспорт… на один год, чтобы иметь возможность опять видеть меня.

– Но ведь это шантаж в некотором роде, ведь он вас мучает! – воскликнул Вакшаков.

– Он мучается больше меня. Он страдает все время, я только в эти минуты… раз в год три дня, и то потому, что мне жалко девочку, это ужасно мучительно!

– Отчего же вы не возьмете ребенка себе? Вы – мать! – пылко вскричал он.

Она выпрямилась.

– Яков Семенович, вы удивительно жестоки. Я мать – да. Но он отец. У меня есть моя личная жизнь. У него – ничего, кроме этого ребенка. И что же, я должна отнять у него и это, несправедливый вы человек?

– Но… но можно было пойти на компромисс, – заговорил он слегка смущенно. – Вы могли чаще навещать его или он вас.

– Я не могу! Это свыше моих сил! Он любит меня! Поймите, ведь ужасно, когда не любишь человека, чувствовать на себе эти жадные, влюбленные взгляды, видеть, как все время ищут прикоснуться к вашей руке, к вашему платью. Нет, нет! – вскочила она. – Девушка, соглашающаяся выйти замуж, не может судить, любит ли она мужчину. Я безумно была влюблена в моего мужа – он был женихом другой – моей любимой подруги, он любил ее… Я сделала все, чтобы он полюбил меня. Я добилась этого и искренне под венцом давала клятву в этой любви, и… на другой день я чувствовала к нему отвращение и ненависть. Не думайте, что, выходя замуж, я была наивна! Нет, я все прекрасно знала и хотела этого.

Она опять опустилась на камень и продолжала таким голосом:

– Я боролась с собой – я старалась привыкнуть и кое-как справлялась с собой, пока не полюбила другого. Тут я все бросила и ушла, – страстно вырвалось у нее.

Муж любил меня, просил остаться – тот не любил меня и не звал за собой. А я пошла. Пошла! – каким-то радостным шепотом произнесла она, поднимая лицо к темному небу.

Ветер разогнал тучи, и они бежали, клубясь, с краями, освещенными скрытой где-то за ними луной.

Теперь ее лицо уже было видно ясно, с полуоткрытыми губами, с глазами, глядящими вверх.

Эти глаза светились почти экстазом.

Яков Семенович, как зачарованный, смотрел в это лицо – такое прекрасное при этом скользящем полусвете.

– Вы счастливы? – После долгого молчания спросил он слегка дрогнувшим голосом.

– Да, была. Но не так, как это принято понимать, – вдруг усмехнулась она, поворачивая голову к своему собеседнику.

– Я вижу, вы думаете, что я разлюбила мужа и ушла от него к другому, к любовнику? По традиции. Нет, Яков Семенович, вы ошибаетесь, я не ушла «к другому», а я пошла «за другим», и этот другой никогда не был моим любовником. Он меня даже никогда не любил, никогда не знал о моей любви к нему… Он умер.

– Умер! – воскликнул Вакшаков, словно просыпаясь. – Умер, а я думал… – Он остановился и мучительно покраснел.

– Я понимаю, что вы думали, – насмешливо сказала она. – Вы думали, что Арсений Михайлович? Да многие это думают… Нет, нас с ним свело общее горе. Я познакомилась с ним при очень мрачных обстоятельствах… Мы познакомились с ним на больничном дворе, на котором, за недостаточностью места в покойницкой, были рядами сложены трупы… И два дорогие нам трупа лежали рядом… В последнюю минуту мальчик так крепко прильнул к убитому товарищу, что штык, проткнувший его тоненькую белую шею, вонзился в уже мертвое тело того, кого я любила.

Она вздрогнула и закрыла лицо руками.

– Это были страшная ночь, страшный день, – снова заговорила она глухим голосом. – Мы оба бросились к этим двум трупам. Я рыдала, стараясь стереть засохшую кровь из раны на лбу того, кого я любила, он, без слез, тихонько целовал посиневшие губы и разглаживал слипшиеся белокурые волосы… и когда, когда нам нужно было уходить, мы обнялись и зарыдали вместе.

Вера опять опустила голову на руки, вся освещенная луной, наконец кончившей борьбу с закрывавшими ее тучами.

С этого вечера Яков Семенович перестал бороться со своим чувством к Вере. Он теперь почти все время проводил с нею, совершенно забросив свою диссертацию. Его охватывала какая-то лихорадка страсти, когда Вера была весела, но эта лихорадка сменялась нежным обожанием в минуты ее задумчивости и грусти.

Он иногда не мог отвести от нее очарованных глаз.

Он завидовал Шахотину, завидовал, видя с какой преданностью, заботливостью она следит за каждым его движением, как старается предупредить все желания больного.

С ним, Яковом Семеновичем, она стала еще приветливее после их разговора. Гуляя с ним, она, уже не стесняясь, говорила о прошлом.

– Вы удивляетесь, что я пошла за этим человеком, закрыв глаза, бросив и мужа, и ребенка? Вы его не знали. За ним все шли так, не я одна! Шли рабочие, студенты, пошел и Алеша – сын Арсения Михайловича, он тоже забыл все! И принципы, привитые ему воспитанием, жизнь полную роскоши, и обожаемого отца. Он обожал отца… Если бы вы читали письмо, которым он прощался с ним, уходя из дома. Уходя на лишения и скитания, зная, что в конце концов ему грозит гибель.

И я шла так же. Что я его любила, я сообразила потом, когда уже пошла за ним… Он меня не звал, даже отговаривал. «Вы, женщины, пасуете в самую нужную минуту или выскакиваете раньше времени!» – вот что я слышала от него.

– Как вы его любите! – иногда с горечью вырывалось у Вакшакова.

– Любила, Яков Семенович, – я люблю только память о нем, мертвых нельзя любить.

Вера уезжала на несколько дней к мужу за паспортом.

Эти несколько дней показались ему бесконечными.

Он провел их в обществе Шахотина.

Ему хотелось оставаться тут, в этих комнатах, где все было полно ею, с человеком, с которым он мог говорить о ней.

И он говорил о ней, иногда долго и с увлечением, ходя взад и вперед по террасе, не замечая не то печального, не то иронического взгляда огромных темных глаз больного.

– Вера, этот человек любит вас!

Вера слегка вздрагивает.

Она стоит у окна, в руках у нее белые хризантемы, которые она ставит в высокие хрустальные вазы.

Окно, открытое в сад, уже разубранный в осенние красно-желтые цвета, составляет воздушный, нежный фон ее стройной фигуре в белом платье. Луч солнца ярко золотит ее русые волосы, часть корсажа и, разделенный переплетом рамы, двойным пыльным лучом тянется по комнате.

– Этот человек любит вас, – опять повторил Шахотин, пристально смотря на ее склоненную к цветам голову.

– Я это знаю… он мне сказал это, – говорит она нетерпеливо.

– Что же вы ему ответите?

– Ах, боже мой, конечно, ничего!

– Он хороший человек, Вера.

– Опять! Опять вы меня сватаете? – раздраженно произносит она.

– Как это опять? – спрашивает он, слегка усмехаясь.

– Вы вечно меня сватаете. Вспомните Юркина, Полибина, Ванса.

– Все это были ваши «поклонники». Этот же любит вас – любит серьезно; я вам это опять говорю.

– А вы помните, что я вам тогда отвечала, Арсений Михайлович? – вдруг подняла она голову, пристально смотря на него и опустя руку, державшую цветы.

– Я думал, Вера, что этот нелепый каприз уже забыт вами.

– Забыт? – вскричала она нервно. – Вы решили, что это каприз? Каприз то, чем я живу и для чего я живу! Почему моя любовь к вам каприз, а моя любовь к первому встречному не будет капризом?

– Потому что это неестественно – нельзя любить мужчину-полутруп, нельзя любить больного старика.

Она рассмеялась злым смехом.

– Вы рассуждаете сейчас именно как настоящий мужчина! Мужчина, которому во веки веков не понять женской души, потому что у него только тело. Не помню, кто-то сомневался в существовании души у женщины. А я, Арсений Михайлович, сомневаюсь, что у мужчин есть душа. Не улыбайтесь насмешливо. Мужчина судит женщину по себе. Ему нужно ее тело, ее наружность – те наслаждения, которые она дает ему. И если женщина стара, больна или не может быть ему женой, он с равнодушием или отвращением уйдет от нее. Поймите же, что мы, женщины, любим душой, нам не надо тела, мы любим, ничего не требуя!

Она, говоря это, приближалась к нему и теперь стояла у самого кресла, на котором он сидел.

– Я не буду спорить, – продолжила она презрительно, – что есть женщины развратные, которые любят так же, как любит мужчина, и сами же вы, мужчины, презираете их! Так не судите же всех женщин по этим «женщинам без души». Поймите, что чувственность у нас на последнем плане. Поймите же это, милый, дорогой, любимый, не заставляйте же меня страдать, постоянно навязывая мне то, что мне противно. Я хочу чисто любить. Свято и чисто!

– Это не святость и чистота, Вера, – это извращение, отсюда ваши болезни, отсюда ваша нервность, ваши беспричинные слезы…

– Извращение! Что вы сказали? – вдруг прервала его Вера, отшатнувшись и выронив цветы к его ногам.

По его лицу скользнуло как бы страдание.

– Мне жаль, Вера, что я проговорился, но это, пожалуй, и к лучшему. Мне было слишком тяжело и день ото дня тяжелее. Может быть, вас возмутит и огорчит то, что я вам скажу, но больного, мне кажется, надо лечить и лучше сделать ему операцию, чем… Поверьте, моя дорогая, мне тяжело и больно подвергать вивисекции вашу душу, но что поделаешь. Дольше это тянуть нельзя. Зная причину болезни, от нее легче вылечиться.

Вера стояла перед ним молча, с каким-то не то испугом, не то изумление, смотря ему в глаза.

– …Вы сейчас назвали свою любовь любовью чистой и святой, а я называю ее извращением. Извращения бывают всякого рода, вы это знаете из Крафта Бинга, и вы, Вера, можете чувствовать страсть к мужчине, который не хочет проявить этой страсти по отношению к вам. Вспомните, вы любили вашего мужа, пока он не увидел в вас женщины. Архипов, весь занятый, весь поглощенный своей идеей, так же относился к вам. Будь иначе, вы бы не полюбили его. Ах, как вы его скоро забыли. Как скоро вы полюбили меня, потому что я полутруп, потому что и для меня вы, как женщина, не существуете. Мне иногда хотелось притвориться, изобразить, что я ожил, проявить страсть к вам, чтобы вылечить вас от любви ко мне, но я думал: «она сейчас же уйдет», уйдет разочарованная, «в чистой» своей любви, в погоне за новой такой-же любовью. Бедный, слабый ребенок, вы бы ушли, беспомощная, не приспособленная к жизни, на нужду и тяжелый труд, а я люблю вас, как дочь, Вера, в память тех горьких минут, что мы вместе пережили.

Она вдруг взялась за голову и, дико посмотрев на него, пробормотала:

– Так объяснять… так ужасно, так грязно объяснять!

– Болезнь не может быть грязью – это несчастье, Вера, – просто надо лечиться. Как? Это вам скажет психиатр.

– Нет! нет! Это возмутительно, – вдруг опомнилась она, и бледное лицо ее залилось краской. – Нет, никогда ни одно грязное чувство не пачкало моей любви, никогда я не искала физической близости.

– О чем же я и говорю, Вера! Ваша страсть выражалась в других ощущениях, более тонких: я многое замечал, чего вы сами не замечали за собой.

– Говорите!

– Зачем?

– Говорите, я хочу знать, хочу! – крикнула она, сжимая до боли свои руки.

– Ваше постоянное желание говорить о платонической любви, ваш голос, когда вы читали в книгах о страданиях этой любви, ваш взгляд экстаза, когда я чувствовал себя особенно слабым и больным… Если бы я был холодный наблюдатель-психолог, я бы, может быть, придумал вам более сильные ощущения… Вера, можете вы сказать мне, что одна, ночью, вы не доводили себя до экстаза, рисуя себе картины, как я умираю на ваших руках. Да не только я, вам, верно, грезились и другие мужчины, вереница мужчин, идущих мимо с устремленными вдаль глазами, немых и воздушных, как призраки, с бледной улыбкой смотрящих на ваши страстно протянутые к ним руки.

Вера стояла, опустив голову.

Вдруг она подняла ее, оглянулась, словно проснувшись, и пошла к двери.

– Постойте, Вера, дайте мне сказать вам еще раз. Этот человек любит вас, подумайте об этом – не разбивайте его жизни. Вы вылечитесь – и будете счастливы.

Она подняла голову, опять неопределенно, словно лунатик, посмотрела вокруг.

– А если… если я не хочу выздоравливать… позвольте мне остаться с вами! – произнесла она звенящим голосом.

Но вдруг бледное лицо ее залилось краской. Она взялась за голову и сухо сказала:

– Впрочем, я подумаю… подумаю… о г-не Вакшакове. Завтра скажу.

И она быстрыми шагами вышла из комнаты.

Яков Семенович стоял перед Шахотиным, растерянно вертя фуражку в руках, и спрашивал голосом, в котором звучало отчаяние:

– Неужели она уехала? Так внезапно! Но почему? Почему она оскорбилась моими словами? Я ни на что не надеялся… я просто не мог молчать! – прибавил он с отчаянием.

– Вера Михайловна – женщина нервная и взбалмошная – я знаю ее давно, ее поступки бывают часто странными, но это бегство среди ночи меня самого удивило, – пожал плечами Шахотин, с состраданием смотря на нервно вздрагивающие губы Вакшакова, когда тот беспомощно опустился на стул около стола.

– Я не мог сдерживаться… когда, когда она сказала, что тот, кого она любила, умер, у меня явилась надежда, что она полюбит меня. О, не сейчас, со временем – я ее так любил! – мучительно вырвалось у него.

– Это ваше чувство пройдет – все на свете проходит! – грустно сказал Шахотин.

– Плохое утешение, стереотипная фраза, – резким движением поднял голову Вакшаков.

Вставая, он оттолкнул стул, взял со стола книгу и опять бросил ее.

– Я знаю, что в такие минуты утешения только раздражают, – покорно согласился Шахотин.

– Если бы я знал, почему она так резко…

– Не ищите объяснения поступков ее. Примиритесь с фактом.

Яков Семенович молчал с минуту, потом решительно сказал:

– Я поеду за ней, скажите мне, где она.

– Это будет напрасно – вы только прибавите себе несколько неприятных минут, – поспешно сказал Шахотин.

Яков Семенович подозрительно взглянул ему в глаза, словно какая-то мысль мелькнула у него.

– Скажите, Арсений Михайлович, мне прямо и откровенно: не под вашим влиянием, не по вашей просьбе она уехала?

– Я понимаю вас, Яков Семенович, – вы думаете, что во мне говорит ревность, если не мужчины, теряющего любимую женщину, то больного, не желающего лишится преданной сиделки. Нет, Вера больна, и этот отъезд, может быть, единственный благоразумный поступок за всю ее жизнь. Прочтите это письмо, мне кажется, что, объяснив себе причины, легче переносить последствия.

Яков Семенович как-то нерешительно взял письмо, протянутое ему Шахотиным.

«Вы правы. Вы правы – и это ужасно! Зачем вам с вашей жестокой честностью надо было отнимать мое счастье? Мое больное, бедное счастье? Жесток врач, который лечит сумасшедшего от его счастливых видений! Безумный считает себя царем, гением, богачом, счастливым, блаженным! И его лечат, чтобы сказать ему: „Ты беден, ты ничтожен, убог, ты несчастлив!“ Бог с ним, с таким здоровьем. Но, может быть, я это говорю, как больная?

В наш век, оказывается, можно лечиться у психиатра от любви, как от запоя, и я попробую. Попробую!

Я пойду к психиатру, пусть меня лечат гипнозом, душами, электричеством. Но мне не надо вашего Вакшакова. Если уж, чтобы вылечиться, мне нужен муж, так я пойду к моему мужу. Я ему скажу всю правду, он меня любит, поможет, поймет, поддержит меня нравственно. Я искуплю мой грех против него, я буду жить около моего ребенка. Разве я не права? Вы должны радоваться, что ваши опасения не сбылись, я не наделала глупостей, не ринулась в погоню за новой „авантюрой“. Вы должны быть спокойны и довольны. Вы даже в романах любите благополучные концы.

Радуйтесь, вы поступили в высшей степени корректно и честно. Может быть, впоследствии, я буду благословлять вас, но теперь… Теперь я проклинаю вас! Проклинаю вас, лишившего меня счастья, радости, света!

Милый, дорогой, любимый, простите и прощайте, я мысленно лежу у ваших ног. Я целую их, обливая слезами в этот горький час разлуки. Я рву пополам свою душу. Одна половина моя говорит разумно – он прав, я должны быть ему благодарна, а другая – вся бьется в невыразимом отчаянии и кричит: „Ты убийца, убийца!“ О простите, простите меня, я ведь безумная, это вы сами мне сказали. Прощайте, я постараюсь вылечиться! И вылечусь, если одна моя половина не убьет другую!

Прощайте, милый, дорогой, любимый, прощайте и простите вашу бедную Веру.

P.S. Покажите это письмо Вакшакову – это его отрезвит, я не хочу ему зла».

Примечания

1

Современник. 1912. № 1. С. 371–372.

2

А дальше – толпа (фр.). – Прим. ред.

3

Это такая же работа, как и другие. Нет никакой разницы. У меня родители в провинции (фр.). – Прим. ред.

4

Это уже слишком (фр.). – Прим. ред.

5

Официант, рюмку водки! (фр.). – Прим. ред.

6

Официант, еще водки! (фр.). – Прим. ред.

7

Грусть во хмелю (фр.; букв. – «печальное вино»). – Прим. ред.

8

Официант, счет! (фр.). – Прим. ред.

9

Игра слов. Выражение имеет два значения: 1) любовные шашни (фр.) и 2) покутить, прошвырнуться по ресторанам (фр.). – Прим. ред.

10

Официант, сифон содовой! (фр.). – Прим. ред.

11

Мадам, кушать подано! (фр.). – Прим. ред.

12

Бульвар Сен-Мишель (фр. Boulevard Saint-Michel), сокр. Бульмиш (фр. Boul'Mich'), – одна из главных улиц Латинского квартала Парижа. – Прим. ред.

13

Внешнее кольцо бульваров (фр., имеется в виду les boulevards extérieurs). – Прим. ред.

14

Деликатное авторское сокращение выражения «сукин сын». – Прим. ред.

15

Ваше письмо (фр.). – Прим. ред.

16

Благородная и мудрая дама, король будет ревновать! (фр.). – строка из арии пажа, опера Дж. Мейербера «Гугеноты». – Прим. ред.

17

Мадам страдает? (фр.). – Прим. ред.

18

Ремесло, профессия, мастерство (фр.). – Прим. ред.

19

«Это» плачет! (фр.). – Прим. ред.

20

Высшие финансовые круги (фр.). – Прим. ред.

21

Это меня забавляет (фр.). – Прим. ред.

22

Помни о смерти (лат.). – Прим. ред.

23

Обнаженные (фр.). – Прим. ред.

24

Рубенс, восхитительный Рубенс (фр.). – Прим. ред.

25

Первый любовник (фр.). – Прим. ред.

26

Отдельно (фр.). – Прим. ред.

27

Открытка (фр.). – Прим. ред.

28

Факино (ит. Fachino) – носильщик тяжестей в Италии. – Прим. ред.

29

Экипаж (ит.). – Прим. ред.

30

Мой бог! (ит.). – Прим. ред.

31

Бедненький (ит.). – Прим. ред.

32

Хорошо, очень хорошо, синьора! (ит.). – Прим. ред.

33

Внебрачный ребенок (фр.). – Прим. ред.

34

Я вас проклинаю! (фр.). – Прим. ред.

35

Я всегда несчастлив в любви! (фр.). – Прим. ред.

36

Кошечки (фр.). – Прим. ред.

37

Demi-vierges (от фр. demi – половина, vierge – девственница) – демивьерж, полудевы, неформальное название девушек, которые ведут себя как сексуально опытные женщины по отношению к мужчинам, но еще не вступали в нормальную половую связь. – Прим. ред.

38

Танец апачей (фр.). – Прим. ред.

39

Скетинг-ринк (-ринг) – специальная площадка для катания на роликовых коньках-квадах; первый открылся в Санкт-Петербурге в 1910 году и стал одним из главных увеселительных заведений в городе. – Прим. ред.

40

Показная добродетель, преувеличенная стыдливость (фр.). – Прим. ред.

41

Astris – дорогие французские духи для мужчин и женщин начала прошлого века; их рекламировали как «духи для отважных, дерзких и царственных». – Прим. ред.

42

«Чтобы взорвать молодость» (фр.). – Прим. ред.

43

Уверяю вас, это очень интересно (фр.). – Прим. ред.

44

«Психология» этих женщин (рус. – фр.). – Прим. ред.

45

Но если нас кто-нибудь увидит? (фр.). – Прим. ред.

46

Никаких глупостей, никаких глупостей (фр.). – Прим. ред.

47

Хорошо, хорошо, моя милая (фр.). – Прим. ред.

48

Я боюсь болезней (фр.). – Прим. ред.

49

Глупости! (фр.). – Прим. ред.

50

Совсем не интересно (фр.). – Прим. ред.

51

Ночь глубока, // И глубже, чем думал день (нем., строка из стихотворения Ф. Ницше «О человек…» – «O Mensch! Gib acht…», 1885). – Прим. ред.

Content

Евдокия Аполлоновна Нагродская
Злые духи
Сборник

Феномен Евдокии Нагродской

Злые духи

Гнев Диониса

Рассказы

Чистая любовь

Аня (Семейная мелодрама)

За самоваром

Смешная история

День и ночь

Примечания