В.Б. Гусев

Сто великих приключений на море и на суше

© Гусев В.Б., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Необходимое предисловие

Один бывалый странник уместно заметил: приключения случаются и без путешествий, но не бывает путешествий без приключений.

В этой книге поместились сто самых разных приключений в путешествиях – в разных местах и в разное время.

Путешествиям нет числа. Человечество с первых своих дней путешествует, каждый человек – путник на дороге своей жизни. С ранних лет до поздней старости, так или иначе. И каждое путешествие уже само по себе увлекательное или опасное приключение.

Искатели приключений были всегда и всегда будут. «Нет им числа и вида». Что ими движет? Ради чего они рискуют? Очень хорошо сказал по этому поводу искатель приключений, отважный летчик и хороший писатель Антуан де Сент-Экзюпери: «Хоть человеческая жизнь и дороже всего, но мы всегда поступаем так, словно в мире существует нечто еще более ценное, чем человеческая жизнь… Но что?»

Лаконично и по существу ответил на подобный вопрос великий мореплаватель-одиночка Фрэнсис Чичестер: «Я мог бы дать целых шестьдесят ответов, и каждый из них был бы верен».

Возможно, и наш рассказ в какой-то степени добавит ясности в побудительные мотивы искателей приключений.

В самом деле – чего ради? Ради славы и гордости отечества. Ради славы собственной. Ради научных открытий, пополнения знаниями багажа человечества. Ради спасения попавших в беду. Ради собственной свободы. Ради самоутверждения, зависти, сенсации. Ради обогащения. Ради чистой романтики или холодного практицизма…

Словом, к шестидесяти ответам Ф. Чичестера постараемся добавить и мы с десяток своих. Может быть и не во всем безупречных. Ясно одно: во всех стремлениях всех искателей приключений лежит особенность характера, личности.

Мы не ставили себе широкой задачи и не повторяли уже сказанное до нас о всемирно известных путешественниках. А если и касались таких, то только в том случае, если в этом путешествии случалось какое-нибудь интересное приключение, малоизвестное или прочно забытое.

Путешествия и приключения бывают разные – героические и трагические, курьезные и нелепые, необычные и смешные. Но все они по-своему великие. Даже те, что не остались в благодарной памяти человечества, а сохранились в воспоминаниях всего одного человека – самого путешественника.

В путешествиях, кроме приключений, как правило, совершаются открытия. Они тоже бывают разного качества и значимости, иногда весьма неожиданные.

Одно дело, когда путешественник открывает небывалые, незнаемые им ранее свойства своего характера – ну и флаг ему в руки, кому это интересно? А другое дело – открыл он, положим, остров, или даже целый архипелаг, или вообще континент, либо новый путь среди морей и океанов, лесов и гор – честь, хвала и благодарность потомков.

В наших заметках и записях найдется место для открытий всякого рода, полезных человечеству, либо никому не нужных, кроме самого «открывателя», курьезных и невероятных.

И надо бы сразу оговориться, что так уж от века повелось, что каждое событие в путешествии обзывается покорением. Пространства, времени, препятствий и трудностей на пути. Вот тут мы желали бы разобраться, внести ясность в это спорное понятие.

Возьмем, к примеру, многолетнее покорение Сибири: это присоединение к России новых земель и народов, географические и другие познания, использование природных богатств – сила рек, нефть, золото, алмазы, древесина, пушнина и много всего другого на общую пользу людей и государства.

А вот другого сорта покорение. Пересек, положим, отважный и мужественный человек на небольшой яхте большой океан, сошел на берег, повернулся лицом к морю, воздел руки и провозгласил с торжеством и гордостью:

– Я покорил тебя, океан!

А океан об этом и знать не знает. Он этого «покорения» вовсе не заметил, как и самого «покорителя».

И он что, этот покоритель, познал тайны океанских глубин, законы движения ветра и волн, природу существования его обитателей, освоил на практическую пользу его сокровища? Ведь даже ученые, всю жизнь посвятившие изучению океанов и морей и познавшие многие их тайны и внутренние законы, обогатившие разные морские науки – они никогда не скажут даже в шутку, что они покорили океан. Потому что знают – покорить океан невозможно. Да и нужно ли?

Вот таким покорителям нет числа. Они покоряют океаны, моря, озера, пустыни, горные вершины. Проехал по Сахаре на велосипеде или колесном буере – покорил! Взобрался на белоснежную вершину, положим, Эвереста, наследил там неряшливо, – покорил!

Больше всего покорителей за всю историю путешествий привлекал Северный полюс. Конец XIX – начало XX века – это было, по определению трезвомыслящих ученых и профессиональных мореплавателей, «белое безумие», международное соревнование за овладение Северным полюсом. Сродни будущим калифорнийской и аляскинской золотым лихорадкам. Однако, к сожалению, с бóльшими жертвами, но, к счастью, и с бóльшей пользой. Историю «овладения» Северным полюсом мы вкратце изложим в соответствующей главе, а здесь два слова скажем о современных нам его покорителях.

Вот призадумался иной путешественник, припомнил: «Северный полюс покоряли на собаках, на воздушных шарах, дирижаблях и самолетах, на морских парусных и моторных судах, на подводных лодках, на снегоходах и аэросанях, даже пешком… Стоп! А вот на лыжах никто до полюса еще не дошел, не догадались!»

И пошел «покорять» Северный полюс на лыжах. Покорил. А дальше что? На дельтаплане, на скейте, на воздушном змее, на роликовых коньках, в домашних тапочках?.. И эта тенденция сейчас в моде, поговорим о ней в своем месте. А здесь заметим, что все вот эти покорители – они не холодный полюс покоряли, не горячие пески бескрайней пустыни, не гордые вершины гор – они покорили самих себя. Свои слабости, усталость, малодушие, голод, нездоровье, страх и отчаяние. Что, несомненно, достойно уважения.

Хотя, конечно, стоит ли оно того, чтобы накарябать лыжной палкой на белоснежной вершине планеты: «Киса и Ося здесь были!»

За покорением следует не менее значительный этап – освоение, который закономерно в свою очередь завершается этапом под названием потребление. Собственно говоря, получается так, что открытия в путешествиях совершаются ради потребления. Закономерно, но грустно. Потому что после потребления природе нашей планеты чаще всего остается безжизненная пустота.

Очарованные Севером

«Велика и необычайна притягательная сила Севера».

Р. Пири, американский полярник

Мы начнем наши рассказы и воспоминания о приключениях в путешествиях на «вершине планеты», как называют полярные области их покорители.

Владимир Визе. Покоренный Севером

Известный советский полярный исследователь Владимир Юльевич Визе (1886–1954) заметил: «Первое знакомство человека с Севером началось не сотни, а многие тысячи лет назад». Хотя и сомнительно, но несомненно. Тем более что это утверждает очень авторитетный ученый, академик, лауреат Сталинской премии, Госпремии СССР, участник знаменитой экспедиции Г.Я. Седова к Северному полюсу (1912). Научный руководитель и участник многих полярных экспедиций («Таймыр» – 1921–1922; «Малыгин» – 1924, 1928, 1931; «Георгий Седов» – 1930; «Сибиряков» – 1932; «Федор Литке» – 1934, «Садко» – 1936); в том числе и поисковой для оказания помощи экипажу дирижабля «Италия»; директор научных арктических институтов и ученых комиссий. Неутомимый путешественник и талантливый ученый.

В своих арктических путешествиях В. Визе испытал и пережил множество приключений. Тяжкие – запланированные и неожиданные, зимовки во льдах, голод и болезни, изнурительный труд и смертельные опасности – все это во имя науки, на пользу человечества.

Именем ученого назван мыс (Северная Земля); долго и успешно служило в Арктике научно-исследовательское парусно-моторное судно «Профессор Визе». Им созданы многие научные и популярные труды по океанологии, метеорологии, ледовитости арктических морей и ледовому прогнозированию. Особой строкой отметим работы В. Визе по мировой истории исследования Арктики, которые мы беззастенчиво использовали при создании этой книги.

Экспедиция Г.Я. Седова. В кают-компании «Св. Фоки». В.Ю. Визе – третий справа. 1913 г.

Морские и пешие путешествия в высоких широтах всегда полны опасных приключений, драматичны и часто трагичны. Полной мерой это испытал молодой географ В. Визе в своем первом плавании в 1912 году – на «Св. Фоке» под командованием Г. Седова. (Подробнее об этой печальной экспедиции мы рассказываем ниже.)

Плавание и двухгодичный дрейф жестоко и безнадежно зажатого льдами «Св. Фоки» были очень тяжелы и опасны не только по их условиям. Правительство не нашло средств на экспедицию; Седов организовал ее на пожертвования; поставщики продовольствия поставили на судно некачественные продукты; снаряжение тоже оставляло желать лучшего; изнурительные зимовки, цинга, истощение, далеко не солнечные перспективы без особой надежды на помощь.

Но начальник экспедиции Г. Седов – волевой и мужественный моряк, экипаж – опытен и закален Севером, ученые – молоды и полны горячего желания работать для науки, для будущего освоения северных морей.

Во втором году зимовки Седов с двумя матросами отправился к полюсу – это была его главная мечта и цель жизни. Остальные участники экспедиции продолжили исследования и изучение Новой Земли, совершая долгие пешие походы.

В одном из таких походов геолог Павлов, географ Визе и два матроса пересекли Новую Землю и вышли к Карскому морю. Прибрежная зона покрыта ледяными «потоками», разбитыми глубокими трещинами, коварно скрытыми снегом. В такую трещину угодил Павлов, шедший на лыжах впереди нарт, и провалился на глубину в 15 метров. По счастью до дна бездонной трещины он не долетел и зацепился за ледяной выступ.

Визе принял мгновенное решение. Связали из постромков, ремней и веревок, которыми крепилась поклажа на нартах, длинный канат, сделали на конце его петлю и опустили в трещину. Благополучно вытащили Павлова на поверхность льда, и… экспедиция отправилась дальше. Такое приключение в арктических льдах было самым обычным и довольно частым. Но редко когда обходилось благополучно.

…Время шло, зимовка продолжалась. Запасы угля подошли к концу, отапливали помещение тюленьим жиром, выламывали на дрова переборки, разобрали фальшборт и частично рангоут. Охотились: свежая медвежатина помогала от голода и цинги.

В этих суровых испытаниях закалялся характер молодого ученого и зарождалась его неизбывная любовь к неласковому Северу.

…Вернулись матросы, сопровождавшие своего капитана. Вернулись одни – Седов навсегда остался на своем пути к Северному полюсу.

«Св. Фока» наконец-то вырвался из ледового плена. Но впереди был еще нелегкий путь. Угля для паровых топок не было. Идти можно было только под парусами. Но рангоут сохранился лишь частично. Часть форштевня, стеньги были сожжены за зиму. Однако сумели поставить паруса на остатках мачт. Очень сложно было с таким парусным вооружением пробираться среди льдин и айсбергов – судно плохо управлялось при такой аварийной оснастке, а чтобы избежать столкновения со льдом, необходимо сложно и быстро лавировать, ловить парусами нужный им ветер. Но экипаж – бывалые русские поморы – успешно справился: «Св. Фока» вернулся в Архангельск.

А Визе на всю будущую жизнь остался покоренным суровым, безжалостным и прекрасным Севером.

1932 год. Ледокольный пароход «Сибиряков» делает попытку пройти на восток Северным морским путем за одну навигацию. Научной частью экспедиции руководит В. Визе. Этот героический рейс ему запомнился двумя необычными приключениями.

«Сибиряков» то бодро и уверенно шел чистой водой, делая запланированные научные станции, то настойчиво таранил мощный торосистый лед, то прокладывал себе путь взрывами аммонала. Уже у Чукотского побережья обломились все четыре лопасти винта. Чтобы заменить их, нужно было поднять корму парохода над водой. Капитан «Сибирякова» объявил аврал. Весь экипаж и все научные работники взялись разгружать корму – перетаскивать запасы угля (сотни тонн) в носовую часть. В мешках, в ящиках, в ведрах, на кусках брезента.

Справились – корма поднялась над водой, обнажились обломки винта. Лопасти заменили. Уголь взялись перетаскивать обратно в кормовые угольные ямы.

«Сибиряков» обрадованно получил ход.

Он ровно шел еще несколько суток. А затем – опять тяжелейший лед. Корпус судна испытывал огромное напряжение. В носовой части открылась течь. Ее устранили, но случилось новое приключение – обломился гребной вал. Это уже непоправимо, «Сибиряков» беспомощно застыл, зловеще окруженный торосами.

Прошла тревожная ночь, к утру льды разрядились, и капитан принял решение… поставить паруса! Их сшили из брезентовых чехлов и шлюпочных парусов, раскрепили тросами радиомачты и грузовые стрелы.

Ледокол под парусами пошел. Медленно, трудно управляясь на такой малой скорости, но шел. И вышел победителем к северу от Берингова пролива. И каждый на «Сибирякове» вновь убедился: силу и мощь Севера медленно, но верно преодолевают воля и мужество людей. «Север покоряется тем, кто его любит», – подумал В. Визе.

Но, пожалуй, самое важное и значимое в его творческой жизни приключение – это необитаемый остров Визе…

В 1930 г. ледокольный пароход «Георгий Седов» направился в ходе очередной полярной экспедиции к Северной Земле с расчетом пройти те координаты, где предполагалась неизвестная земля.

Это предположение было высказано и опубликовано в 1924 г. на основании изучения дрейфа паровой яхты «Св. Анна» – драматического и трагического плавания лейтенанта флота Г. Брусилова в 1912–1913 гг. Внимательно рассмотрев сложные и прихотливые зигзаги перемещения судна во льдах, сопоставив их с течениями и ветром, В. Визе убежденно пришел к заключению, что между 78° и 80° с.ш. несколько восточнее дрейфа яхты находится какое-то препятствие, преграждавшее ей движение на Восток. Несомненно – это неизвестная земля. Визе вычислил ее координаты, нанес их на карту Карского моря и смело опубликовал эти данные.

И вот 13 августа 1930 г. капитан «Георгия Седова» В. Воронин спустился с ходового мостика и, зачехляя бинокль, сказал: «Прямо по курсу земля!» Земля, открытая шесть лет назад в тиши рабочего кабинета, за письменным столом.

На следующий день человек, ее открывший, с волнением ступил на каменистый берег. Это был остров площадью 288 кв. км. Несколько позже открыватель скупо и сдержанно описал его: «Остров низменный, из осадочных пород, покрытый скудной тундровой растительностью. Крайне бедна и его животная жизнь. Даже птицы, обычно встречающиеся на арктических островах летом в большом количестве, здесь наблюдались только в единичных экземплярах. Затерянный среди арктических льдов, он производит крайне унылое и безотрадное впечатление».

Но это был его остров…

Такие приключения вовсе не редкость в истории морских путешествий и открытий. Уместно здесь напомнить еще об одном, подобном.

Петр Кропоткин. Мятежный князь

Вторая половина XIX века не отличалась в России вниманием правительства к изучению и освоению Арктики. Но в научных и промышленных кругах вдруг «пробудился интерес к плаванию и рыбным промыслам в русской части Ледовитого океана». Толчок к нему, как не раз уже было в нашей истории, дали успехи иностранцев. Норвежские китобои, к русскому изумлению, на небольших шхунах смело проникли в непроходимое Карское море – в «ледник, постоянно набитый льдом». Они избороздили его во всех направлениях, даже добрались до места давней зимовки Баренца.

Открытия норвежцев, их алчное хозяйствование в наших исконных водах подтолкнули передовую Россию к арктическим исследованиям. Русское географическое общество создало комиссию, чтобы выработать план полярной экспедиции и определить для нее комплекс и диапазон научных работ.

Один из докладов в этой связи готовил секретарь отделения общества Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921).

В своем докладе среди других мер он рекомендовал разведочную экспедицию в район Шпицбергена, где должна, по его мнению, находиться еще неоткрытая земля.

Откуда взялось это мнение? Из творческого изучения материалов доклада о течениях Ледовитого океана, сделанного русским офицером флота бароном Шиллингом; из путешествия Лютке на Новую Землю; из знакомства с общими географическими условиями этой части Арктики. На это же указывали неподвижное состояние льда на северо-запад от Новой Земли, камни и грунт на дрейфующих ледяных полях. И еще из многих других признаков. В частности, от взаимодействия холодного и теплого течений.

Все это вкупе было весьма убедительно для ученых и мореплавателей. Но не для Министерства финансов. Денег на экспедицию не нашлось, хотя их требовалось всего-то около тридцати тысяч. Не такая уж сумма для открытия целого архипелага.

Кропоткин: «Земля, которую мы провидели сквозь полярную мглу, была открыта австрийцами Пайпером и Вейпрехтом». Два года спустя. И названа Землей Франца-Иосифа.

(Кстати, Кропоткин, как и многие его современники – ученые, промышленники и моряки – был уверен в существовании еще одной неоткрытой земли – Санникова. Но о ней, о приключениях вокруг нее скажем в своем месте и в свое время.)

П.А. Кропоткин в 1864 г.

Князь Кропоткин – человек необычайно яркой судьбы. Потомственный военный, путешественник и исследователь неведомых земель, географ и геолог, «особа, приближенная к императору», чиновник особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири, узник Петропавловской крепости и французской тюрьмы, революционер, писатель, «апостол анархизма», ученый с мировым именем. Великий труженик – он не бросал научной работы даже в заключении.

Ему предстояла блестящая карьера. Она началась на костюмированном балу в честь Николая I. Восьмилетний уставший мальчик уснул, положив голову на колени будущей императрицы, и проснулся кандидатом в Пажеский корпус.

Его отец, хороший, добрый и жестокий к «хамскому отродью» человек, имел 1200 душ в трех губерниях. В семье из восьми человек – пятьдесят человек прислуги в Москве и более шестидесяти в деревне. Четыре кучера на двенадцать лошадей, три повара и кухарки для «людей», двенадцать лакеев для прислуживания за столом, без числа горничных и др. Ну, как тут не стать революционером?

Петербург. Пажеский корпус. После выпуска – любой привилегированный полк, а особо одаренным офицерам – назначение камер-пажами к членам императорской фамилии, к государю и к государыне.

«Внутренняя жизнь в корпусе была жалка…» Отношения между «старичками» и «новичками» сродни тюремным. Избиения, издевательства, унижения. «Нравственные понятия в корпусе были таковы, что, чем меньше о них говорить, тем лучше».

Очень скоро Кропоткин попал в карцер «за дерзость». Скука смертная. Он боролся с ней гимнастикой, пел отрывки из опер. А потом… Потом придумал новое занятие, весьма оригинальное: стал учиться лаять по-собачьи. И достиг совершенства. Мог изображать любой лай – грозный, виноватый, трусливый, вой на луну. Мог даже лаять одновременно за двух собак: строгий лай большого пса и робкое ответное тявканье маленькой собачонки.

И это умение впоследствии получило практическое применение в странствиях по неизведанным краям.

…Почтовая лодка идет по Амуру. Темная безлунная ночь. Надо пристать на ночлег возле какого-нибудь селения. А где они, эти редкие, без единого огонька в ночи, селения? Тьма – даже берегов не видно.

– Будь добр, князь, полай немножко.

И достойный потомок славных князей Смоленских оглашает ночные окрестности звонким собачьим лаем.

– А ну-ка, тявкни еще разок.

Наконец, где-то на берегу отзываются собаки. Жилье, стало быть, можно приставать. Правда, порой отзывалась тайга не собачьим лаем, а зловещим волчьим воем.

И в Маньчжурии бывало. Подходили караваном к какому-нибудь селению, и вылетали на чужаков яростные псы. Но стоило только князю рявкнуть грозным рыком – только тех собак и видели!

«В жизни всякое знание может пригодиться», – говаривал Кропоткин.

Кропоткин произведен в фельдфебели Пажеского корпуса, одновременно назначен камер-пажом государя. Началась придворная служба. Лакейство, шпионство, интриги, разврат – разочарование и отвращение. «Пошлость светской жизни тяготила меня». Но и гвардия – это придворные балы и парады. Кирасирский полк Его величества, Преображенский полк, конная гвардия – выбор был широк и значителен.

– Кропоткин всегда со своими шутками!

Он выбрал Амурское казачье войско. Он мечтал о Сибири и Дальнем Востоке. Мечтал романтически и практически. «Там я найду широкое поприще для настоящей деятельности… Мне хотелось путешествий и приключений».

И он их нашел. С избытком. Более 70 тысяч верст по неведомым, девственно диким просторам, на перекладных, на пароходах и плотах, в лодках, верхом и пешим. «С несколькими фунтами хлеба и маленьким запасом чая в переметных сумах, с котелком и топором у седла, с кошмой, чтобы прикрыть ею постель из молодого листвяка… Как мало в действительности нужно человеку, когда он выходит из зачарованного круга условной цивилизации». В этих суровых и опасных походах он осознал человека не властелином природы, а органической частью ее. И положил впоследствии много научных трудов к уважительному ее познанию.

Плавания по Амуру, Уссури, Сунгари, Лене. Горные тропы Саян и Витима, экспедиции в Маньчжурию… Путешествия, труды и приключения.

…Сопровождал по Амуру караваны барж с продовольствием для войск и переселенцев. Соль, мука, солонина, чай. Одна баржа налетела на подводный камень у крутого утеса. Через пробоину хлынула вода, размывая бесценный груз, потеря которого означала голод для многих людей. Нашелся: приказал заткнуть пробоину кулем с мукой. Получилась «пробка» из теста, скрепленная коркой. Вычерпали воду и, с большим риском, перегрузили продовольствие на другие баржи.

…Речная навигация, особенно по мало изученным и коварным рекам, много сложнее и опаснее морской. Особенно с экипажами из случайных, неумелых и постоянно пьяных людей.

Однажды спешил в лодке к месту гибели сорока четырех барж, чтобы организовать спасение хотя бы части провианта. По реке бушевала буря. «Я отливал воду старым ковшом, причем она набиралась скорее, чем я успевал ее вычерпывать». Гребцы надрывались, порой на секунду выпуская весла, чтобы перекреститься. Наконец, к счастью, лодку нагнал пароход. Однако, счастье было не полным – выяснилось, что капитан его допился до чертиков, прыгнул за борт и, спасенный и связанный, лежал в каюте в белой горячке. Кропоткину пришлось заменить его в рулевой рубке. Что ж, русское дворянство всегда отличалось силой духа и ясностью ума. Кропоткин благополучно довел пароход до Хабаровска и сдал его Амурской компании.

Чтобы достойно преодолеть приключение, нужны незаурядное мужество, самообладание, мгновенная находчивость. А порой – лишь остроумие.

Исследовательская (разведывательная) экспедиция в недружелюбную Маньчжурию требовала конспирации. Китайские власти закрыли ее для европейцев. Никто из них до Кропоткина туда не проникал, а который бывал, тот не возвращался. Не допустили бы тем более ни русского офицера, ни российского ученого.

Кропоткин замаскировал экспедицию под торговый караван. А сам стал московским купцом. Без особого труда – он частенько и с успехом играл их в любительских спектаклях. Манеры, говорок, гардероб, ухватки.

– Покорнейше благодарим-с за чаёк. – Садился на краешек стула, выпучив глаза, дул на блюдечко с чаем и грыз кусочек сахара, с которым выпивал три-четыре чашки.

Рисунок П.А. Кропоткина в сибирской экспедиции. Между 1862 и 1865 гг.

Одно только могло его выдать. Как сказал казак из отряда, «их благородие шибко хорошо верхом ездют».

Да, опасность была велика. В случае разоблачения князю – самое малое – грозила отправка в Пекин в деревянной клетке на спине верблюда.

Однако обошлось. Хотя слух впереди каравана бежал: «Какой-то князь Рапотский должен ехать». И какой-то бдительный китайский чиновник потребовал… паспорт.

– Какой-такой паспорт?

– А вот такой – как у меня, – и развернул свиток в полметра, исписанный китайскими знаками сверху донизу. – И печать должна быть.

Вот тут и нашелся Кропоткин – важно представил в качестве паспорта номер «Московских ведомостей» с отпечатанным государственным гербом в названии. Указал на двуглавого орла:

– Хороша печать?

Чиновник взял в руки газету, с уважением спросил:

– Это про вас все написано?

– Все про нас. И тут еще написано, что за все препятствия спрос будет очень строгий.

Путешествия закончились, но приключения продолжались. Физмат Петербургского университета. Научные работы, доклады и сообщения в изданиях РГО, статьи в газетах – высокая оценка в ученом мире. Золотая медаль РГО за отчет об Олекминско-Витимской экспедиции.

Революционная деятельность. Изучение политических идей. Анархизм.

В нашем расхожем представлении анархист – это полупьяный матрос с маузером в одной руке, с черным знаменем в другой, с бомбой за поясом: «Анархия – мать порядка». Кропоткин полагал анархизм передовой теорией, полностью отвечающей интересам трудящихся масс. Равенство, отсутствие угнетения со стороны капитала, бюрократии, государства. «Свобода каждого есть условие свободы всех». Особо подчеркивал: анархия есть нечто большее, чем способ действия или идеал свободного общества, это, кроме всего, философия, как природы, так и общества.

Впрочем, это не наша тема, хотя поиски истины тоже есть своего рода увлекательные приключения.

После Сибири Кропоткин (по А.И. Герцену) живет «во все стороны». Учеба, научная и революционная деятельность, заседания в Географическом обществе, долгие часы в Публичной библиотеке, научные изыскания в области истории и биологии, географии и биологии, общественных знаний, революционная деятельность, светские развлечения. Обобщает материалы Сибирских экспедиций. Начинает исследование причин и характера «великого оледенения» в Европе. И продолжает его уже в Петропавловской крепости.

Начались приключения иного рода и свойства, не менее трудные и опасные.

Нелегальный кружок «чайковцев». Арест. Обвинение: «Принадлежность к тайному сообществу, имеющему цель ниспровергнуть существующую форму правления, и в заговоре против св. особы ЕИВ».

Одиночная камера, допросы. Чтение, научная работа, ежедневные семь верст по камере и гимнастика с тяжелой табуреткой. Дух не сломлен, но силы истощались. Цинга, недостаток свежего воздуха: прогулки по 15 минут через два дня на третий.

Следствие тянется уже два года. За это время в крепости покончили с собой несколько заключенных, многие сошли с ума, скончались от чахотки. Здоровье все хуже и хуже. Старый солдат-часовой пожалел: «Не дожить тебе, сердечному, до осени».

Тюрьма при военном госпитале. Стал поправляться и крепнуть. Мысли о побеге. Друзья и соратники на воле сделали все для этого. Было много планов – серьезных и курьезных. Один из них: в дождливую ночь часовой задремлет в своей будке, два товарища подползут к ней и опрокинут – солдат окажется в мышеловке, а Кропоткин тем временем выпрыгнет в окно, заранее подпилив решетку.

Неожиданно один из солдат шепнул:

– Проситесь на прогулку!

Князь понял, что ему нужно ознакомиться с обстановкой в тюремном дворе – где и какая охрана, где калитка и ворота. И не ошибся. Через несколько дней какая-то дама передала для князя Кропоткина карманные часы. В них находилась крохотная шифровка с планом побега.

Побег состоялся. На прогулке Кропоткин скинул тюремный балахон и бросился в ворота. Растерявшиеся солдаты – за ним, один из них несколько раз пытался достать беглеца винтовочным штыком, но не сумел. Кропоткин прыгнул в пролетку, где сидел «офицер» с обнаженным револьвером, и великолепный призовой рысак, специально для этого купленный, взял с места галопом. Крики, выстрелы! Но только их и видели! Караульный офицер остановил конку и приказал кондуктору отпрячь одну из лошадей, чтобы верхом догнать пролетку. Кондуктор отказался, офицер не настаивал. Побег блестяще удался.

Через несколько времени снабженный чужим паспортом Кропоткин через Финляндию переправился в Швецию. Начались его скитания в эмиграции.

Англия, Швейцария, снова Англия, Франция… Четыре с лишним года в тюрьме по делу анархистов. И опять Англия.

1917 год. Возвращение в Россию, уже в другую, «не по милости монарха, а по воле русского народа», после сорокалетия на чужбинах. Торжественная встреча, многотысячная толпа, дамы с цветами, министры Временного правительства, черные знамена анархистов, почетный караул офицеров Семеновского полка, оркестр, пламенные речи…

Кто же все-таки он, князь Кропоткин? Пламенный революционер, искатель приключений, самоотверженный ученый? Некорректные вопросы. Каждый настоящий ученый, по сути, есть революционер. Завершив одну из своих работ, он произнес знаменательные слова: «В человеческой жизни мало таких радостных моментов, которые могут сравниться с внезапным зарождением обобщения, освещающего ум после долгих и терпеливых изысканий». Самое прекрасное приключение!

Это Кропоткин сказал, когда его логические умозаключения безупречно подтвердились экспедицией австрийцев, открывших землю, которая фактически уже была им открыта.

Юлиус Пайер. Приключения на «Тегеттгофе»

Российское правительство отказалось от исследований области Ледовитого океана к северо-востоку от Новой Земли. Эту задачу первыми начали решать иностранцы.

Экспедицию возглавили лейтенант австрийского флота Юлиус Пайер (1842–1915) и Карл Вейпрехт. Они вышли в море в июне 1872 г. на деревянном пароходе «Тегеттгоф» с запасами продовольствия на три года. Это обычная практика в таких экспедициях, продолжительность которых предусмотреть невозможно – запасы делаются с двойным и даже с тройным перекрытием.

Тот год в Баренцевом море выдался крайне «ледовитым». Уже в августе судно было затерто льдами. Навсегда.

Два года длился этот безвольный, изнурительный для людей и судна дрейф по прихоти льдов, ветра, течений. С наступлением полярной ночи обрушились на пароход зимние шторма, беспощадно сдавливающие льды. Непрерывный грохот льда и треск корпуса. Нередко громадные льдины заползали или обрушивались на палубу. Четыре с лишним месяца люди жили в постоянной тревоге, в ожидании гибели судна, каждую минуту готовые его покинуть, высадиться на лед.

К весне «Тегеттгоф» находился уже много севернее Новой Земли, в водах, которые до них еще не посещались человеком.

Наступило и закончилось лето, не оставив надежды на освобождение ото льда. Зато принесло открытие. Ради таких мгновений и переносят люди небывалые трудности, жертвуя здоровьем и жизнью.

– Земля!

Предположение Кропоткина о существовании неизвестной земли на севере Баренцева моря блестяще подтвердилось. Событие произошло 30 августа 1873 г.

Что это была за земля, отметил Пайер: «суша, состоящая только из снега, голых скал и смерзшихся камней… На земле едва ли мог существовать более печальный и безнадежный уголок… Но нам он казался настоящим раем».

Нисколько не умаляя заслуг открывателей, заметим только то, что оно в какой-то степени было случайным, по воле волн и ветра. Теоретическое же открытие этой земли было сделано на основе долгого, тщательного, рационального научного труда.

Юлиус Пайер в одежде полярника

Обследовать открытую землю не скоро пришлось – следовало ждать четыре месяца до истечения черной полярной ночи.

Вновь потянулись однообразные дни. Усилилась цинга, потеряли одного человека. Начали излечиваться медвежатиной – добыли почти семьдесят белых медведей.

Начались санные экскурсии при пятидесятиградусном морозе, ночами мерзли в палатках. Собак было только три, груженые сани тащили люди. Добрались до северной точки новой земли. По пути собирали образцы горных пород, изучали строение островов и покрывающих их ледников, знакомились с животной жизнью архипелага, заснимали и положили землю на карту. Впоследствии, многими годами позже, выяснилось, что это удалось не точно. Пайер был уверен, что Земля Франца-Иосифа есть два больших массива суши, разделенных проливом. Не заметив, что это архипелаг из семидесяти крупных островов и без счета маленьких.

Во время перехода по одному из ледников каюр с собаками провалились в трещину, заметенную снегом. Пайер помчался в лагерь за веревкой, вернулся через четыре с половиной часа, с помощником. В глубине трещины была зловещая тишина.

Но, к счастью, обошлось. Каюр и собаки задержались в падении на выступе, на глубине двенадцати метров. Вытащили почти замерзшего каюра и всех трех собак.

Между тем стало ясно, что «Тегеттгоф» скован льдами навечно, и выбраться людям из ледяной ловушки можно только добравшись на шлюпках до Новой Земли, где есть надежда встретить русских промышленников.

Шлюпки поставили на сани, загрузили продовольствием (две с половиной тонны) и снаряжением (две тонны). Каждые сани должны были тащить по снегу и льду по пять человек.

В конце мая 1874 г. экипаж простился с судном. Начался неимоверно тяжкий и практически напрасный труд. Предстояло пройти не меньше 250 миль. За первый месяц преодолели милю с четвертью. Позади все еще виднелись мачты покинутого судна. А третья часть продовольствия уже была израсходована. Южные встречные ветры относили лед назад, к северу, с той же скоростью, с какой люди тащили сани к югу.

Через два месяца пути по льдам, мокрому снегу и редким разводьям отошли от судна на… 15 миль. Представлялось наиболее разумным и спасительным – вернуться к пароходу. Отказались от этого из-за опасения не найти его во льдах – тут уж верная гибель.

В минуту отчаяния льды начало разводить, появилась возможность идти на шлюпках, правда, периодически вытаскивая их на льдины и снова тащить на себе.

Но вот в середине августа показалась кромка льдов, а за ней безграничная ширь открытого моря. Пайер записал: «Мы вышли из темной, холодной гробницы для новой жизни». А вот что он написал чуть ниже: «Но, несмотря на всю безумную радость…все же мы не могли без боли подумать о том, что нам теперь навсегда предстоит проститься с застывшим полярным царством, с царством льдов, которые сверкали позади нас во всей ослепительной красоте».

В. Визе к этому добавил: «Полярные страны властно влекут к себе человека, раз побывавшего в них, даже если это пребывание было связано с тяжелыми лишениями». Очарование Севером велико и непреодолимо.

Пошли на шлюпках вдоль западной кромки Новой Земли. Продовольствия оставалось на десять дней. А сил на сколько?..

На южном острове Новой Земли в конце августа 1874 г. увидали две русские промысловые шхуны. «Разместившись на судне “Николай”, обогрелись и ожили».

Да, нелегко дается людям Север.

И еще одно «приключение» экипажа «Тегеттгофа», о котором он, надеемся, не узнал. Один норвежский ученый утверждал в 1930 г., что архипелаг Франца-Иосифа открыт не австрийцами, а норвежскими промышленниками в 1865 г. Это утверждение совершенно неосновательно «и даже не может служить объектом исторических спекуляций».

Вернемся, однако, как замечал В. Визе, «на многие тысячи лет назад».

В священных свитках древних индусов (6–7 тысяч лет до н. э.) тоже говорится о полярной ночи и полярном дне. В священной книге персов описывается некая страна, где зима длится десять месяцев, а лето – только два; и «год здесь кажется как один день и одна ночь». Последнее замечание просто… замечательно: на полюсе, как нам известно, ночь и день длятся по полугоду. И ясно каждому, что эти древнейшие сведения не могут быть измышлениями, плодами народной фантазии, а отражают вполне конкретные знания. В Гомеровой «Одиссее» есть строки о “стране туманов, возле океана, в бесконечной и безотрадной ночи”».

Пифей. «Наихудший лжец»?

Очень древний грек Пифей Массалиот (ок. 380 – ок. 310 до н. э.) был очарован Севером. Так говорили о нем его современники, это отмечали историки наших дней. «Он одержим космической тайной Севера… Его не оставляло наваждение Севера».

Надо сказать, это наваждение в античные времена было едва ли не всеобщим. В нем удачно сочетались практический интерес, мистика и фантастика, мифы и легенды.

Пифей, первый исследователь Северной Европы и Арктики, – небогатый купец, морской торговец.

Однако следует заметить, что именно купцы с самых дальних времен, с изначальной своей деятельности – это отважные и пытливые путешественники. Им все надо заметить, понять и изучить, запомнить и знать – «где какая рыба и почем; за каким морем телушка – полушка».

Самые первые и разносторонние сведения о дальних странах и неведомых народах доставляли из своих плаваний и пеших хождений именно купцы. Такие люди, обладающие огромным интеллектуальным любопытством, влечением к неизведанному и неизвестному, двигали вперед познание мира, связывали страны и вносили новое в быт и культуру народов.

Пифей наряду с этими качествами был дерзким и отважным, но осторожным и рассудительным мореплавателем, а главное – выдающимся географом, астрономом, естествоиспытателем.

Он первым побывал у Полярного круга, которого тогда еще не было, первым сообщил миру о Ледовитом океане. Первым описал полярный день и полярное сияние. Рассказал в своих путевых записях о «морских легких» и «свернувшемся море» – так образно, с его легкого слова, стали называть и называли вплоть до средних веков море, покрытое льдом.

Он настолько живо и ярко описал все увиденное в плавании, сделал такие опережающие его время выводы, что ему не поверили тогда и не верили долгие века, подвергая сомнениям не только им рассказанное, но и само его путешествие.

В свое великое плавание Пифей отправился в 325 г. до н. э. из Массалии (нынешний Марсель) отыскать по поручению и предложению, так сказать, местной администрации и купеческого сообщества выгодные морские пути в страны «олова и янтаря» с тем, чтобы разорвать монополию атлантической коммерции карфагенян. Олово и янтарь попадали в Средиземноморье через третьи руки, и обмен их на железо был не очень выгоден. Требовались, как сейчас сказали бы, прямые связи с поставщиками.

Надо сказать, что мотивы древних мореплавателей имели преимущественно коммерческий характер; наука и географические открытия носили характер случайный, были целью побочной. И нередко пытливые мореплаватели скрывали свои устремления к познаниям новых морей, земель и народов. Тот же Колумб, как позже стало известно, стремился не столько за землями, пряностями и золотом для испанской короны, сколько за славой первооткрывателя.

Маршрут плавания Пифея

У Пифея кроме экономической, так сказать, программы была и широкая научная. Но на пути ее решения предстояло многое преодолеть.

Первое приключение – без потерь пройти Гибралтар, надежно закрытый дозорными судами и береговой стражей Карфагена для прохождения чужеземными мореходами.

Экспедиция Пифея состояла из двух парусно-гребных галер – торговых, а не боевых. Вместительные, широкобортные, прочные и надежные, они в то же время имели меньший ход, чем суда военные. Поэтому расчетливый Пифей выждал темную ночь с попутным ветром, чтобы не плескать веслами, не скрипеть ими в уключинах, и проскользнул в Атлантику, рискуя своими судами, товаром, свободой, а то и жизнью. Взяв курс сперва на запад, пошел потом на север, вдоль побережья – в открытый океан в те давние годы еще ходить не решались. Да и незачем было.

Долгое время галеры шли скрытно, избегая встреч с судами финикийцев и карфагенян, в отдалении от берегов, но не теряя их из виду. Шли пока известным «оловянным путем».

Устье Луары (г. Карбилон), полуостров Бретань, юго-западная оконечность туманного Альбиона. Здесь Пифей закупил олово и, загрузив его на одну из своих галер, отправил в Карбилон, продолжив путь вдоль западных берегов Англии. В опасную неизведанность. Приключение за приключением, открытие за открытием.

От Северной Шотландии Пифей совершил свое беспримерное плавание в загадочную страну Туле. Кажется, до наших дней нет ясности, какая это страна – Норвегия, Гренландия, Скандинавия? Скорее всего – Исландия.

Здесь южных мореплавателей повергли в смятение необыкновенная стужа, невиданные ранее льды, густо-молочные туманы и то самое «свернувшееся море».

Пифей был отважен, но осмотрителен. Описав увиденное и посчитав, что здесь, к северу от Туле, кончалась доступная человеку среда, он решил вернуться в Массалию. И правильно сделал, иначе, вполне возможно, мир лишился бы его великих открытий – из тех, что движут вперед познания человечества.

Пифей писал: здесь ни земля, ни вода, ни воздух не существуют раздельно, а в своего рода смеси, наполняющей «морские легкие».

Что это такое, не установлено учеными и историками до сей поры. Загадка и ныне. Тонкий колышущийся лед, мерно шуршащий на воде, словно дышит спящий сказочный гигант, властитель Ледовитого океана? Или замерзающее море, тяжелые густые туманы, насыщенные снежными крупинками, слой снега на волнах?

Скорее всего – образное поэтическое выражение этого впечатления.

Еще в Массалии Пифей поставил себе задачу узнать: Британия – это остров или часть Европейского материка, и на обратном пути обошел ее кругом, «измерил» ее и нанес очертания на карту в виде вытянутого треугольника.

На южных берегах Северного моря Пифей достиг местности, где волны щедро выбрасывали на берег множество янтаря. И немало подивились южане, узнав, что здешние аборигены расточительно используют драгоценный янтарь в качестве топлива, вместо дров.

Выменяв янтарь на железные изделия, Пифей завершил «коммерческую часть программы» и отправился домой, на родину.

На всем пути – с юга на север и с севера на юг – Пифей вел астрономические, географические и этнографические наблюдения. Несмотря на то, что обе его галеры были тяжело загружены янтарем и оловом, Пифей делал частые остановки, сходил на незнакомые, а порой и враждебные берега, заполнял путевые дневники записями о флоре и фауне, климате и образе жизни, обычаях, особенностях племен и народов, изыскивал возможности будущих торговых сношений, тщательно наносил на пергамент прихотливые линии берегов. Скрупулезно, с дотошливостью настоящего ученого он отмечал все, что казалось ему нужным и интересным.

Чужие моря, чужие берега – великие открытия, полезные сейчас и необходимые для будущих времен.

Одержимость Севером сделала Пифея первым его исследователем.

Пифей установил прямую зависимость между географической широтой и продолжительностью дня и ночи. Убедился, что движение приливов и отливов связано с притяжением Луной водной оболочки Земли. Сделал открытие, что направление на Полярную звезду не является точным указанием на Север. Первым, как мы отмечали, описал полярный день, полярное сияние, вечные льды.

Он обошел всю Британию, и весь мир узнал о том, что это остров, тогда как даже ее коренные обитатели не догадывались об этом. Пифей обрисовал ее конфигурацию и определил ее размеры – конечно, не очень точно, но довольно близко к фактическим. И это сделал Человек за 300 с лишним лет до новой эры!

Многие ученые считают плавания Пифея по смелости предприятия и по результатам не менее значимыми для истории человечества, чем открытия Колумба.

В пути он пережил много приключений, да, собственно, само по себе такое плавание в неизведанное и есть одно большое приключение. Также как и сделанные в нем открытия.

Однако самое большое приключение случилось с Пифеем, когда он благополучно вернулся в Массалию и опубликовал свои путевые записи и впечатления. Когда удивительное и небывалое, чему он был свидетелем и участником, станет обсуждаться и подвергаться сомнениям, не стесняясь в выборе выражений.

Те времена были довольно мрачные, впрочем, они всегда такие. О северных землях и морях ходили самые нелепые слухи и упорно держались самые дикие мифы (многие из них Пифей истребил). Об этом мы подробно скажем в своем месте. И в то же время даже самые правдивые рассказы бывалых мореплавателей вызывали недоверие. Такое же недоверие обрушилось и на Пифея. Причем недоверие – протяженное в веках. Яростнее всех нападал на Пифея географ Страбон: «отъявленный лгун… все сообщения Пифея есть вымыслы… наихудший лжец». (Можно подумать, наилучший лжец почетнее.)

Даже его несомненное плавание вокруг Британии подвергалось сомнениям. Якобы по протяженности во времени оно не могло состояться. В те далекие годы пройденные моряками пути измерялись так называемыми «парусными днями». В расчет бралось время, пройденное за день под парусами. Нелепость этого довода – на поверхности. На «парусный день» выпадали и штили и бурные дни, судно подвергалось влиянию течений, да и частые остановки у берегов, которые делал Пифей, искажали картину.

Позже более объективные исследователи утверждали, что все эти и другие нападки были «профессиональной ревностью… яростной враждебностью кабинетного ученого, потесненного в своих теориях практикой навигатора».

Но мы должны быть признательны оппонентам Пифея: цитируя его с целью дискредитации, они таким образом, сами того не делая, способствовали сохранению в веках добытых им сведений – ведь подлинников время не пощадило.

Однако самое главное приключение Пифея было далеко-далеко впереди, в тумане будущих столетий.

Почти через две с половиной тысячи лет открытия и сообщения Пифея были убедительно признаны достоверными и утвердили за ним славу великого мореплавателя и ученого.

В память и в ознаменование заслуг этого древнего первооткрывателя имя Пифея в 1935 г. Международным астрономическим союзом было присвоено лунному кратеру. Был также издан роман на основе «Бортовых дневников» античного мореплавателя.

Однако сам Пифей об этом вряд ли узнал… Впрочем, это судьба всех, кто опережал время.

Знания человечества о Севере складывались из скудных реалий и размашистых легенд. Холодный, бесконечный, безжизненный, ледяной простор. За гигантской скалой – свободное море, теплый материк, населенный красивыми великанами. Гиперборея. Молочно-белые туманы. Загадочные острова – то возникающие из ничего, то исчезающие в никуда. Волшебные сполохи в черном небе. Белое безмолвие. Вечная тишина. Только шорох замерзших звезд…

В 552 году византиец Прокопиос (ок. 500 – после 565) (или Прокопий), писатель-историк, сопровождавший в походах полководца Велисария, добирается до великой северной страны (скорее всего, это будущая Норвегия) в десятки раз больше Британии, где солнце ни разу не заходит в течение сорока дней, а затем в течение сорока дней господствует над страной длительная ночь.

(Ф. Нансен по этим данным вычислил описываемое место – 68° N. А это уже за Полярным кругом.)

Вот что Прокопиос писал о северном народе: «Он ведет животный образ жизни: не пьет вина, не употребляет чего-либо, даваемого землей, не носит платья из материи».

Своеобразное у византийца представление о животном образе жизни, особенно в том, что касается вина. Что же касается продуктов земледелия, то в этих навсегда замерзших краях произрастает лишь олений мох – нет ни виноградников, ни хлебных полей. Нет там возможностей возделывать лен и хлопок, разводить тутовый шелкопряд. Да и одежда из материи, а не из теплых шкур была бы для этих народов губительна.

Даже просвещенные народы, имевшие своих ученых и мореплавателей, представляли себе далеких северных обитателей в виде фантастическом и пугающем: живут там люди с двумя головами, но с одной ногой, на которой шибко скачут, а также киноцефалы – то бишь с собачьими головами люди; а девы там беременеют от одного глотка воды…

А далее, в восточной стороне, живут люди «самоедь». Ростом не велики (в полчеловека), носы малы, но «резвы велми и стрелцы скоры и горазды… А стрелба ж у них такова: трубка железна, да стрелку ту вкладывают в трубку да бьет молотком… А не говорят… летом живут в море, а на сухе не живут – тело трескается».

А в той же стороне – аки человеки, но без голов, «рты у них меж плечами, а очи в грудях».

Но вот что интересно – не имеют ли такие впечатления какой-нибудь реальной основы? Ведь любые, самые фантастические и невероятные измышления в основе своей какую-то каплю реальности содержат, иначе им не на чем вырастать. (Мы, естественно, не о беременности от глотка воды.) Вот европейцы говорят о киноцефалах, а славяне – о песеглавцах. Стало быть, и те и другие не единожды видали что-то похожее в разных северных краях, одни на Западе, другие на Востоке.

В общем и целом очевидцы-путешественники тех далеких времен отзывались о народах Севера однозначно неприязненно. «Народ этот крайне некрасивый, нечистоплотный и отвратительно пахнущий. Едят они только сырое мясо, делают себе одежды из звериных шкур, с которых волосы не сняты».

Такие впечатления оставил для нас английский путешественник и писатель Варнефрид (720–790), добравшийся до древней Скандинавии и назвавший тамошний народ «скридфиннами» – скользящие по снегу люди – видимо, в Европе еще не знали лыж. «Своим разумом они не отличаются от животных», – добавил.

Ну, это спорный вопрос. Если людям хватает ума и стойкости выживать там, где даже летом зима, где ничего нет кроме льда и снега, делать себе одежду из теплых шкур, употреблять мясо в сыром виде, как лучшее средство от цинги – не повернется язык называть таких людей глупыми животными. А относительно того, что дурно пахнут, что ж, в ледяной стране согреть тазик воды для мытья – это подвиг. Но вот просвещенные европейцы (им современные и даже более поздние) пахли намного сложнее, поскольку свой дурной запах нечистого тела пытались забивать духами и одеколонами. А насчет помыться в тазике – так это только личико и декольте, по большим событиям.

И в более поздние времена, в близкие нам годы не иссякали заманчивые рассказы и россказни о чудесах и тайнах северных земель. Вспомним хотя бы Землю Санникова, которую безуспешно искали много лет и которую разыскал и населил романтически народом онкилонов академик В. Обручев. А таких островов в Северном океане великое множество, и все они имеют свою историю и свои приключения.

Да и до наших дней влечение к высоким широтам не уменьшалось, а становилось для многих исследователей неудержимой страстью.

И то сказать: Запад уже скучен. Что там может быть неожиданного в «цивилизованной» Европе? Юг романтичен, но уж слишком жарок, ленив и неряшлив. К тому же романтика южных морей в далеком прошлом. Все острова и земли давно открыты, туземцы выходят в море не на каноэ с парусами из циновок, а на пластмассовых лодках с мощными американскими моторами, прекрасные островитянки с алыми цветками в волосах танцуют «хулу» на эстраде, а не под пальмами в лунную ночь. Восток? Восток – дело тонкое, но он теряет свою экзотику стремительным сближением с Западом. С его «ценностями».

А вот Север… Север все еще непочат, суров и загадочен, трудно доступен и полон неизведанного. И непередаваемо красив. Нетронутое человеком белое безмолвное величие.

История освоения Севера – это драматическая летопись поражений и побед, яростной конкуренции и искренней взаимопомощи, жестокого эгоизма и самопожертвования. Величия духа и низости предательства.

Какого огромного количества жертв стоило человечеству изучение Севера. Сколько трагических судеб, мужества и упорства. Сколько погибших кораблей и несбывшихся надежд.

И сколько побед!

А сколько мрачных тайн и трагедий сокрыто в глубине тяжелых волн океана, под вечно плывущими глыбами льда и снега, в неизвестных, случайных зимовьях на замерзших навечно островах.

Мы постараемся рассказать об этом. О великих полярных мореплавателях, о незаслуженно забытых и вовсе неизвестных первых морепроходцах Арктики. Об экспедициях удачных и не очень, о пропавших навсегда. О героическом, трагическом и даже о курьезном.

О беззаветных тружениках ледовитого моря.

Великие путешествия ведь не только великие открытия новых земель и морей, новых путей на планете. Это еще и величие силы и духа, ума и воли. Покорение не только пространств, но и собственной слабости, отчаяния и голода, нездоровья и безмерной усталости. Неуверенности в себе и страха неизбежности…

Необходимое отступление

Взаимоотношения человечества и Арктики также можно разделить на три условных этапа или, точнее, эпохи: открытия, освоения и потребления. Накопленные веками знания, полученные трудом, лишениями, жизнями мореплавателей, землепроходцев и ученых, ныне в полной мере служат делу извлечения и получения уникальных природных богатств Севера. Но разделение это крайне условно – открытия не завершаются раз и навсегда, процесс этот перманентный и будет, скорее всего, длиться до тех пор, пока будет жива наша родная многострадальная планета. То же относится к освоению – форма его будет изменяться с внедрением все новых и новых технологий, методов изучений, средств достижения результата. Самая страшная пора – потребление северных ресурсов. Как везде, так и на Севере, человек ведет себя на новых территориях как завоеватель. С одной стороны, он вроде бы рьяно трудится для будущих поколений, а по сути, ведет себя как солдат, которому на три дня отдали захваченный город.

Богатства Севера человек начал прибирать очень давно. И так в этом преуспел, что в самых богатейших регионах Ледовитого океана избил всех китов, уничтожил всех северных оленей, поставил под сомнение существование моржей, тюленей, нерп. В одно время спохватились и в территориях Шпицбергена на какое-то время установили лимиты на некоторые виды добычи, а уже в наше время полностью прекратили китобойный промысел. Это охотничий, зверовой промысел, а сколько урона нанесла Северу алчная добыча сокровищ его недр – нефти, угля, редких металлов. Как оправдать те следы на девственно чистых просторах Северного океана, которые оставляют после себя «покорители» Севера – экспедиции, всякого рода станции и опорные пункты – горы мусора, с уничтожением которого природе не справиться и веками – железо, пластик и прочая ядовитая дрянь.

Очень тревожно. В последнее время активизировалась работа на Севере. А что это значит, мы уже знаем по тому, что сделано с нашими главными океанами. Они загажены и не просто мусором, а мусором ядовитым, неисчезающим, гибельным для всего живого в этих наших прародителях. А великие реки? Они дурно пахнут, периодически исчезают и вот-вот исчезнут навсегда. Но человечеству этого мало. Загадив свою планету, оно лезет гадить и дальше. Околоземное пространство уже опасно для космических станций – столько в нем скопилось хлама «великой космической деятельности» человека, далеко не «сапиенс».

Тревожно. Человек неразумный весьма и постыдно неряшлив. В отличие от птиц и зверей человечество гадит в собственном доме. Страшно подумать, что ждет Север нашей планеты в ближайшие годы освоения и потребления. Даже в годы куда менее интенсивной эксплуатации полярных областей на их просторах остались навсегда незаживающие раны – следы жизнедеятельности тернового венца природы.

Поэтому от этих грустных тревог и бесполезных сожалений вернемся в те времена первых взаимоотношений человека и Севера, когда они сходились в единстве и борьбе противоположностей на девственно чистых просторах при взаимном уважении и практически равных возможностях.

Отар. Бесстрашный

Бедный плывет за добычей, богатый – за славой. Так говорят викинги в своих сагах. И несомненно – первые славные географические открытия на Севере сделаны ими. Вестфольдинги (западные люди в прямом переводе), дети фьордов, потомки бога Вотана. Племя богов. «Мир принадлежит тому, кто сильнее». Не отсюда ли взялся нацизм?

Впрочем, это не наша тема.

Викинги – морские разбойники и профессиональные воины. Отрядами в несколько десятков мечей они брали и подчистую выгребали крупные европейские города: «Мы не воруем, а отнимаем».

Викинги – дерзкие мореплаватели и неутомимые землепроходцы. Они могут грести тяжелым веслом от рассвета и до заката, от полуночи до полудня. Они могут проходить своим мерным волчьим шагом, не снимая стальных доспехов, до ста миль за сутки, неделями обходиться без пищи, крепко спать на жестком днище своего драккара или на голом холодном камне. Им не страшны ни люди, ни звери. Ни жара, ни холод. Викинги не боялись сурового и жестокого моря. Они считали себя его детьми и верили ему. А больше всего верили в себя. Они бродили по всему свету, по волнам океана, не боясь потеряться в его просторах. Они читали путь по звездам, у них были свои тайны в навигации. До сих пор никто не разгадал секрета их «солнечного камня», который задолго до китайского компаса безошибочно указывал викингам путь к цели и обратную дорогу домой.

Викинги – прекрасные корабелы. Суда викингов – драккары – совершенны по своей конструкции и мореходным качествам. Изящные и прочные обводы обеспечивают им легкий ход под веслами, устойчивость и остойчивость под парусом. Они приспособлены как для сложного плавания во фьордах и шхерах, в прибрежных скалистых водах, так и в открытом океане.

Эти искатели приключений и легкой наживы, занимаясь чудовищным разбоем, сделали ряд очень значимых, выдающихся географических открытий в полярных областях. Они открыли Гренландию и Северную Америку, основали колонию в Исландии, которая в темные Средние века стала светочем культуры.

Викинги – отважные воины и расчетливые купцы, открыватели и завоеватели земель, покорители народов. Им неведом страх необозримого и непознанного…

Скальды поют о страшном царстве Утгарды, где обитает злой бог Локи. Сюда, в бездонную яму, без конца сливается море. А и в самом деле – море извечно течет мимо земли фьордов на север. «Вся вода из рек, питающих море, тоже уходит на Север и никогда не возвращается». (Гольфстрим, однако.)

Король Гаральд Древний (начало IX в.), отважный викинг и опытный покоритель морей, желая узнать, куда течет море, заплыл далеко на север. Безлюдные берега, тревожное море, все ускоряющее свой бег к пропасти. Драккар короля едва не был увлечен в Утгарду. Судно развернулось в обратный путь, гребцы едва справлялись с течением; помог северный ветер. Гаральда не испугало море – викинги бесстрашны, но они и расчетливы. Рисковать без шансов на успех не в их правилах.

Викинг Отар оказался более настойчивым и решил дойти до края земли фьордов (870–890), не страшась беспощадного стремительного потока.

Драккар – корабль викингов из Осеберга

…Викинги расчетливо, вдумчиво, опытно собирались в дальнее плавание. Они знали: успех любого дела зависит от его добротной подготовки.

Драккары Отара все ниже оседали в мутную морскую воду от тяжести погружаемых запасов. Грузили прежде всего оружие, доспехи, вывешивали за борта боевые щиты. Хороший запас тетив и охапки стрел для луков, пращных ядер, метательных копий. Полный набор инструментов для починки оружия, судов, порванных ветром парусов. Запасы вяленого мяса оленей, соленой рыбы, тюленьего жира, муки. Тюки и бочки с товарами на обмен.

Викинги настойчиво добивались своих целей не только торговлей и мечами, но и жестокими пытками. Без пыточных орудий на морской разбой не выходили, и в этом деле изощрены были не менее, чем в морском, торговом и ратном. Цитируем: «воронки для пытки водой, смолой и горячим маслом. Иглы и крючки для ногтей, наборы клещей для вырывания из тела кусков мяса, вытягивания жил и ломания ребер; пилки и долота для костей, решетки для поджаривания, тиски для пальцев рук и ног и головы; специальные ножи и плоские деревянные клинышки для сдирания живой кожи».

Все это пригодится в пути, в чужих неведомых землях, где на века останутся в людской памяти страшные дела пришельцев в железе и рогатых шлемах.

…Сброшены причальные канаты из китовой кожи, разом опустились на воду длинные весла, отошли черные драккары от скалистого берега и скрылись в туманной и мрачной морской дали…

Черные драккары Отара осторожно шли вдоль берегов в кильватер, на три полета стрелы один от другого.

Незнакомые воды. Обильные стадами синих китов, тупорылых кашалотов, бесчисленными лежбищами моржей, рев которых заглушал порой шум прибойной волны.

Берега неприступные, изрезанные фьордами и шхерами, опасные. Иные скалы, скрытые водой, выбегали далеко в море, и только зоркий глаз кормчего оберегал днища драккаров от возможных пробоин. Потому, из разумной осторожности, шли чаще на веслах, чем под парусом – так надежнее и вернее в управлении судном.

Уводить драккары мористее практичный Отар не хотел. Его не столько интересовала мифическая яма Утгарды, сколько незнакомые берега, их полезная обитаемость. А это – новые данники, даже рабы, сокровища новых земель – меха, драгоценная кость, речной жемчуг.

Упорно, как волк по кровавому следу, шли и шли к таинственному Северу. Шли одинаково – и днем, и светлой ночью. Одна смена гребцов в работе, другая отдыхает. Шли и шли…

По правому борту – сурово – злобные берега, уродливые скалы, сумрачные провалы ущелий, грозный прибой. С расселин сползают в море льды и плывут ледяными горами на страх мореплавателям, на погибель судов.

А земля мрачна и пустынна. Места для обитания богов и духов. Злых и беспощадных.

Давно миновалось то место, которого достиг Гаральд Древний и не решился идти дальше, опасаясь черной ямы Утгарды, куда изливается море. Не было здесь никакой ямы. Просто усилилось течение, а в один из узких фьордов в сильный прилив море и впрямь изливалось, ровно в бездонную пропасть. Отлив возвращал эти воды в море.

Отар был смел, но осторожен. Он не хотел рисковать своими людьми, драккарами и будущей добычей. В удобной бухте он высадился с десятью викингами, поднялся на высокие скалы. Тучи птиц взмыли в небо, закрывая солнце. С высокого мыса, содрогавшегося напором вспененных волн, открылась тайна Утгарды: море неистово, со звериным ревом врывалось в чудовищной глубины фьорд. Но выпить море ему не под силу. Однако и зрелище было страшным и не каждому по силе.

Это приключение кануло в прошлое без следа. Очередное ждало Отара на палубе – верный кормчий шепнул ему, что назревает бунт, викинги отказывались плыть дальше – туда, где кончается море и исчезает земля. Они в зловещем молчании, наклонив головы, стучали рукоятями мечей в свои щиты, ждали.

С верными людьми Отар железной рукой подавил бы бунт, но неизбежно потерял бы на этом воинов и гребцов.

Викинги были отважны, но суеверны. Отар расчетливо и коварно сыграл на этом.

Отар развязал священный мешочек с рунирами – белыми палочками каждая со своим знаком, накрылся с головой плащом для общения с Вотаном.

Тревожное молчание нависло над людьми.

Отар отложил в мешочек руниры, грозящие бедой и опасностью, откинул плащ и бросил на камень те, что обещали удачу в пути и в конце его.

Кормчий поднял палочки и громогласно разъяснил их смысл:

– Несомненный. Успех. Ждет. Смелого!

– На борт!

Но вот через три дня и три ночи ветер и течение повлекли драккары на восток. Обогнули (первыми в мире) северный край земли фьордов и пошли на юг за бесчисленными стадами китов, моржей и тюленей. И через пять дней пришли к устью большой реки. Это была Северная Двина.

Драккары Отара прошли морем Баренца вдоль Мурманского берега и вошли в Белое море. Пришли, стало быть, на Русь.

И здесь Отара и его дружину ожидало самое бесславное, даже позорное приключение.

У ярла Отара было много побед: на дальних берегах и в дальних странах, над своими соотечественниками, над морями и океанами. И с полной уверенностью в очередной победе он ступил на богатые и мирные земли русичей.

Действия викингов по захвату земель и народов предварялись примитивной, но результативной разведкой – пытками первых схваченных местных обитателей. Получив таким образом нужные сведения, Отар разграбил и сжег несколько поселений простодушных биарминов. Узнал от пленников, что здешние земли и воды небывало богаты и щедры, и приступил было к их обычному опустошению. С одновременным наложением дани на напуганных небывалой напастью жителей.

Но не вышло веселое приключение. Викинги получили жестокий отпор собравших силы биарминов и новых поселенцев, породнившихся и подружившихся с ними – пришельцев с новгородских земель.

Новгородцы с одинаковым умельством работали плотницким и боевым топором, рогатиной на зверя и копьем на воина; биармины же владели древним тайным знанием отравлять стрелы неминуемым ядовитым зельем.

Потеряв едва ли не половину дружины, запалив погребальный костер, побежденные викинги спешным шагом рванулись к морю, теряя и теряя людей на этом пути, подгоняемые мечами и дубинами.

Стоя на носовой палубе драккара, уходящего в туманную даль Белого моря, глядя на потрясающих оружием непобежденных, Отар с невольным уважением промолвил:

– Они оказались сильнее меня.

Так и должно быть. Поморяне сражались плечом к плечу, друг за друга, за своих близких и за свою землю. Викинги бились, хоть и умело, каждый за себя, каждый для себя.

Тем не менее этот поход вестфольдинга Отара очень высоко значим в истории северного мореплавания. Он открыл путь из Норвегии в Белое море – по сути, это первый этап освоения Северо-Восточного прохода (из Атлантики в Тихий океан). Но об этом речь впереди.

Напомним только, что Отар, бродячий пират и купец, разбойничал еще долго. «Положил в мешок» немало городов Европы. А потом исчез на семь или восемь лет. Считается, что именно он первым пересек Атлантику и проводил «разведку» на берегах Америки. Если это так, то в рамках истории и географии это самое великое его приключение.

Добавим для полноты картины: викинг Отар не только открыл путь на восток – он распахнул туда двери своим соотечественникам, которые не столько торговали с нашими предками, сколько грабили и убивали их беспощадно и безжалостно.

920 год, устье Северной Двины. Явился с дружиной Эйрик Кровавая Секира – «убил множество народа, опустошил страну и взял несметные богатства». Соль, меха, шерсть, железо, бивни мамонтов и моржей, речной жемчуг – викинги ничем не гнушались, забирали у местных жителей даже домашние обиходы.

Сын Эйрика Гаральд Серый плащ также совершил долгое плавание в богатые земли (965 год) и разбойничал там по примеру отца. В исландских сагах изящно сказано: «блестящий меч свой окрасил в кровавый цвет».

И внук Эйрик (нач. XI в.) от деда в разбоях не отставал и в грабежах не уставал.

Какой-то викинг, Торер Собака (1026 г.), в устье Северной Двины начал с мирной торговли, а заменил ее грабежами. Кстати, излюбленная викингами тактика – выгодной торговлей провести глубокую разведку – где, что и сколько – и взять все это вооруженной рукой.

И долго еще навещали викинги богатейшие места на Беломорье, где «совершали великие дела, грабя и убивая».

Правда, в свое время получили достойный отпор, когда местные биармины объединились с пришлыми новгородцами. Жестко и убедительно надолго отбили охоту разбойничать.

Все эти плавания викингов отмечены еще и тем, что в горле Белого моря драккары на обратном пути, обремененные грузом добычи, задерживались сильным приливным течением. Тот же Торер Собака вынужденно ожидал смены бурного течения на отливное. В 1222 году дружинник норвежского короля Ивар с Залива, совершив очередные «великие дела», лишился корабля в горле Белого моря из-за сильного течения и водоворотов.

Нашим поморам стремительные приливно-отливные течения были хорошо известны, они их учитывали и приноравливались к ним, но тем не менее горло Белого моря до 1922 года именовалось «кладбищем кораблей». А затем специальная советская гидрографическая экспедиция составила атлас течений, который обезопасил навигацию в опасных местах Беломорья.

Робин Базза. Взор к небесам

Здесь будет вполне уместно нарушить хронологию нашего повествования рассказом об отважном плавании искателя приключений Робина Баззы, нашего современника.

Викинг Отар, как нам известно, прошел со своей дружиной на своих драккарах вдоль всего западного побережья будущей Норвегии, обогнул ее с севера и вошел в Белое море.

Робин Базза через тысячу с лишним лет прошел этим же путем на старенькой гребной лодке. Он не искал новых земель, не делал великих открытий. Он искал «одиночества, общения с природой, познания настоящей жизни». Путешествие ради приключений. Что ж, он полной мерой получил то, к чему стремился.

Драккары викингов, даже по нашим временам, вполне мореходные и надежные суда. Отработанные поколениями, воплотившие в своей конструкции вековой опыт и мастерство северных корабелов. Они ходили на веслах и под большим парусом. В далекой древности едва ли не первыми пересекали Атлантику. Были остойчивы под крутой волной и штормовым ветром, хорошо и легко управлялись.

Лодка, на которой прошел полярными морями Р. Базза, была малой копией древнего драккара (5,5 м). Те же «обоюдоострые» нос и корма, те же приемистые обводы, то же расчетливое соотношение длины и ширины. Но без мачты и паруса.

Строили их когда-то на Шетландских островах. Туда и отправился будущий викинг, чтобы заказать такую лодку. Однако на весь архипелаг нашелся только один мастер, да и тот имел заказы на годы вперед.

Лодка (семидесяти лет от роду) нашлась в сарае пожилого фермера, давно им позабытая. Была она изрядно потрачена гнилью и временем, с пробоинами в бортах и днище. Изрядно пришлось потратиться и на приведение ее в порядок. В такой порядок, чтобы лодка выдержала суровое плавание в суровых морях – в высоких северных широтах – и отвечала бы относительной безопасности плавания в них.

Робин закрепил вдоль бортов блоки пенопласта, чтобы увеличить остойчивость лодки и способность возвращения на ровный киль при опасном крене и опрокидывании. Поставил на днище три водонепроницаемые переборки, уложил на них настил – это было спальное место, а под ним – укладка продовольствия. Натянул поверху брезентовый тент небольшой высоты, около полуметра. Не очень удобная «рубка», не совсем комфортная, но ниже уже некуда, а выше нельзя – увеличится парусность.

Особое внимание – спасательному оборудованию: надувной плот, капковый спасательный жилет, аварийный радиопередатчик, сигнальные ракеты и фальшфейеры, водоотливная помпа. В носу установил тоненькую мачту, на топе которой закрепил отражатель для радаров встречных судов.

Подготовив лодку, Робин стал готовить самого себя. По полной программе: восьмимесячные тренировки, 500‐мильный пеший поход по Исландии, ежедневные пробежки с десятью килограммами груза за спиной, ежевечерние отжимания на руках, по 50 раз.

Р. Базза вышел в свой рейд из Леруика и взял курс на Норвегию. Это где-то двести миль. И, по сути, этот переход стал испытанием лодки и гребца.

Приключения начались сразу. Пенопластовые блоки для «самовосстановления» лодки оказались бесполезными. Да и ненужными: загруженные снаряжение и продовольствие надежно играли роль балластного киля. А люки в настиле безнадежно протекали. Пришлось все продукты расфасовывать в полиэтиленовые мешки; их получилось 300 штук.

Робин Базза перед выходом в море. 2015 г.

Приступ морской болезни. Такой жестокий, что Робин выбросил плавучий якорь и залег под тент.

Излечил его налетевший шторм. Опасность и тяжелый труд – лучшее средство от морской болезни. Трое суток подряд Робин бросал весла только для того, чтобы работать на помпе – волнение достигало восьми баллов, и лодку постоянно заливало. Трое суток он питался только шоколадом и бренди.

Когда волнение и ветер немного стихли, Робин бросил плавучий якорь и попытался уснуть. К счастью, не успел. Якорь оторвало, лодка стала бортом к волне. «Об этом страшно вспомнить… Я не раз обращал взор и мольбы к небесам».

Но все кончается. Или прерывается. В том числе и шторм. Робин на веслах, гребет непрерывно, по 12–17 часов. Нормально питается и получает от природы те впечатления, ради которых пришел к ней. «Великолепные закаты, окрашивающие небо сполохами малинового и пурпурного цвета». Полная тишина, лишь плеск весел. Полное одиночество, которого так ощутимо не хватает человеку в современном мире.

В конце второй недели плавания показались скалистые берега Норвегии. Вот уж, как говорится, веслом подать. Но путешествий без приключений не бывает. Северо-восточный шквал, вынеся лодку в открытое море, превратился в трехдневный шторм. Лодку понесло на юг, и Робин всерьез опасался, что ее выбросит на датский берег.

Он потерялся в море, шторм не давал возможности определиться. Оставалось терпеливо ждать.

К вечеру третьих суток Робин увидел вспышки света на горизонте: маяк на острове Утсира (Норвегия, к счастью).

Двенадцать часов он греб к острову, оставалось совсем до него немного, но не осталось уже сил. Робин бросил весла и уснул.

Следующим днем – еще 10 часов гребли, и уставшая лодка касается носом причала.

День отдыха, пополнение запасов пресной воды, замена весел, мелкий ремонт судна – и снова в море. Курс – на Нордкап, северную оконечность Норвегии.

Несколько дней ясной и тихой погоды. Робин, не бросая весел, любуется морем и скалистыми берегами. Лабиринт фьордов, шхер и рифов. Красиво, но неизбежно опасно даже в спокойные дни.

И вдруг пал на море непроницаемый туман – густое молоко, где не углядеть опасности. Робин заблудился. Трижды он чудом избегал столкновения с рифами. Туман поглощал звуки, и плеск волны о коварные скалы мог быть услышан только в последнее мгновенье от гибели.

Лишь к вечеру ветер развеял пелену тумана. Робин пристал к берегу и переночевал у костра. Отдыхая от ярких впечатлений «настоящей жизни».

…День за днем. Против волн, ветра, изнеможения. «Очень мерзну. Пальцы рук сводит от усталости, ноги ноют от неподвижности». Иногда, на пределе, бросает весла и сидит неподвижно, сгорбившись, без мыслей в голове и без чувств в сердце. «Тебе это надо?»

Выходит, что надо. И не каждый, кто подобное испытал, ответит на главный вопрос: «Зачем? Ради чего?» Человек многое не может объяснить. Даже то, что глубоко в себе.

Вблизи Полярного круга несколько изменил режим плавания. Предпочитал идти ночью. Во-первых, по ночам стихает северный бриз – основной противник. А кроме того, по ночам почему-то меньше каботажных судов; и они лучше заметны своими ходовыми огнями.

Пересек Полярный круг, скромно отметил это событие глотком бренди.

Все больше затрудняют плавание приливные и отливные течения. Порой из узкого фьорда стремительно выносится поток, словно мощная горная река. Отбрасывает лодку в открытое море, сбивает с генерального курса.

Усталость нарастает, копится в организме. Короткий, беспокойный и тревожный сон не дает восстановить убывающие силы.

Но море великолепно, скалы величественно и причудливо прекрасны под огромным северным небом. Мерно дышит волна, плавно колышет неспешно идущую лодку. И так же неспешно, чисто и просторно, думается среди неба и моря.

След на воде недолго держится, зато в памяти людей остается на века и тысячелетия. Сколько прошло здесь кораблей до него и сколько пройдет после. Страх перед неизвестным, трудности и опасности в пути, волны и ветер – это противники, но не преграды упорству и мужеству.

Плещет волна, играют солнечные лучи на белоснежных гребнях, тревожно кричат чайки. А нос лодки с шуршанием режет зеленую воду, за кормой растворяется во времени неверный след.

Совсем немного остается до цели: сколько-то тысяч гребков. И вовремя заметил Робин стремительно набегающий с севера шквал. По правому борту – неприступные скалы, там не укрыться, там вдребезги разобьет безжалостный прибой беспомощную лодку и не сжалится над моряком.

Небо и море на севере уже слились в единое черное марево, уже доносится угрожающий гул ветра и шум набегающего вала. В последние мгновения Робин разглядел узкую щель в монолите скал – крохотный фьорд.

Лодка скользнула туда, как мышка в норку. И пошла подальше от буйства моря в глубину скал.

Вовремя. Сзади послышался гулкий удар, и взлетела на невозможную высоту над скалами первая прибойная волна. Казалось, что под этими ударами не устоит каменный берег. «Взор к небесам».

Наверное, у каждого человека в жизни случается что-то яркое, что остается в его памяти до последних дней.

Кто-то написал хорошую книгу, кто-то нашел клад, кто-то сделал научное открытие, кто-то женился на богатой красавице, кто-то увидел северное сияние.

А кто-то три месяца сидел на веслах и прошел 1600 миль от Шетландских островов до мыса Нордкап. И это было самое яркое в жизни Робина Базза. Оно навсегда оставило мозоли на его ладонях и гордость в сердце.

На юг через север

Дальний путь не самый долгий…

Что может быть романтичнее наших представлений о великих морских путешествиях прежних далеких лет! Но как же иначе? Шаги в неведомое, загадки и тайны, непредсказуемые и неизбежные опасности, открытие новых путей, земель и народов, необычных явлений природы – новые взоры на нашу планету. Аромат и привкус отваги, авантюризма, мужества. Кристально чистые, бирюзовые днем и опаловые на закате, воды океана, по которому плывут под белоснежными парусами смелые люди с кристально чистыми помыслами и мечтами – а что там, за горизонтом, какие откроются чудеса в небывало сказочном мире?

Но не все так просто и мило. В этих великих плаваниях корысти, жестокости и коварства куда как больше чистой романтики. Правда, знающие люди уверяют, что, к примеру, великий Колумб тщательно скрывал свою истинную и искреннюю страсть к открытиям новых земель, маскировал ее прозаическим стяжательством, более понятным королям и торговцам. Да и не он один. Все-таки героические дела редко совершаются из-за денег. И в расчете на благодарность. Разве что в памяти потомства.

Колумб… Открыл Америку?

Конец XIV и начало XVI века. Эпоха великих географических открытий. Героическая, трагическая и весьма плодотворная. Ее начал Христофор Колумб, он же открыл и Америку.

«Америка – часть света, открытая Х. Колумбом и названная по имени А. Веспуччи». Который, кстати, тоже не знал, что это – Америка.

И кто только ее не открывал!

Древние берберы, арабы, египтяне, карфагеняне, кельты, валлийцы и финикийцы, шотландцы и ирландцы, рыцари-тамплиеры и викинги, даже инопланетяне (есть и такая версия). И все эти открытия сделаны за тысячи и более лет до Колумба. И, строго говоря, он открыл не Америку, а так называемую Вест-Индию, населенную индейцами.

Открывали Америку и после Колумба. Америго Веспуччи, Педро Алонсо Ниньо, Алонсо де Охеда, Висенте Яньес Пинсон, Родриго де Бастидас, Васко Нуньес де Бальбоа, Хуан де ла Коса, Гонсалу Коэлью. Да и Колумб, собственно говоря, открывал острова, архипелаги, а до побережья Южной Америки добрался только в третьем плавании. И, кстати говоря, есть сведения, что плыл он в Вест-Индию не вслепую, а имел какую-то старинную карту, сделанную задолго до него.

Словом, долгое время не было полной ясности в этом вопросе, и мир, наконец, решил пальму первенства оставить Колумбу. В общем-то, справедливо.

«Колумб Америку открыл!» Честь ему, хвала и слава. Однако сердитые люди говорят, что лучше бы он ее не открывал. В этом случае в свое время неоткрытие Америки оградило бы ее коренное население от ужасных бедствий, а в наши дни от жестоких амбиций и всемирного диктата.

Ну, это в какой-то степени спорно, но бесспорна слава Колумба как великого мореплавателя и первооткрывателя.

Он, как известно, пересекал Атлантический океан восемь раз (считая туда и обратно), и это во времена «скромных» каботажных плаваний в виду берегов.

Колумб открыл много островов и великих рек, обогатил Испанию, а за ней и всю Европу, землями, рабами, золотом, пряностями и другой достославной добычей. Главная из которых – познание, расширение кругозора.

Но, едва затихли споры о Колумбе как о первооткрывателе, начались прения о нем как о великой личности.

Кто же он был на самом деле? Бескорыстный и отважный исследователь? Самоотверженный ученый? Жестокий колонизатор? Алчный стяжатель? Чего только историки и писатели не наговорили в его память!

Немного напомним о тех его делах и приключениях, которые либо уже подзабылись, либо мало кому известны.

В любом деле труднее всего приходится начальнику экспедиции, руководителю предприятия, командиру отряда, капитану корабля. Он больше других работает и меньше других спит, он думает, решает и отвечает за всех и за каждого, за порученное ему дело. Он должен держать подчиненных и исполнителей твердой рукой и сильной волей, говорить, когда надо, горькую правду и умело, когда надо, солгать. Он должен быть решительным и беспощадным, добрым и неуступчивым. Гибким, но не сгибаемым. На корабле он первый после Бога.

Таким, похоже, и был адмирал Христофор Колумб. Ведь на его кораблях служили самые обычные матросы, из простого люда. Не романтики, не исследователи, глупые, невежественные и суеверные, упрямые и вспыльчивые.

Что для них это плавание? Ежеминутный риск, изнурительный и опасный труд, скудное и однообразное, несвежее, мягко говоря, питание, тухлая вода. Унижения и оскорбления, наказания и побои. Неизвестность, обостренная нелепыми мифами и россказнями. Враждебная стихия, готовая в любое мгновенье повергнуть в мучения или гибель. Слабая надежда обогатиться и вернуться домой.

Понятно, что в таких условиях плавание проходит под постоянной угрозой неповиновения и бунта. Матросов начинает одолевать желание, пока еще не поздно и есть силы и пресная вода, повернуть к родным берегам, нарастает недовольство, овладевает страх…

Первое приключение Колумба в первом плавании началось недели через две после отплытия.

«Плывем и плывем. А куда и сколько еще плыть? И чем кончится океан? Дырой, куда изливаются его воды?»

Росли недовольство и страх, нетерпение повернуть к родным берегам. К знакомому морю, к привычному небу.

Колумб вовремя уловил эти мрачные настроения, пообещал первому, кто увидит берег, кучу денег и шелковый (или бархатный) камзол. И пошел на прямой подлог – начал отмечать в судовом журнале не фактически пройденное за сутки расстояние, а значительно меньшее. И так, чтобы слышала команда, сетовал: «Медленно идем, плетемся». Это подбадривало экипаж – что же, не так уж далеко мы забрались на Запад. Надо будет – легко вернемся. А сам адмирал вел свой личный дневник с подлинными цифрами.

Колумб совершил много открытий. Одно из них, пожалуй, не менее важное, чем открытие новых земель. Он открыл ценные лечебные свойства тропических фруктов. Открыл случайно, собственно, как и саму Америку.

Цинга… Страшный враг всех мореплавателей, и не только полярных. Опасная болезнь, не менее опасная, чем рифы, мели и ураганы. Бывали трагические случаи, когда она губила целые экспедиции.

В одном из своих плаваний, где-то возле Венесуэлы, Колумбу пришлось высадить на безымянный остров несколько больных матросов. Вконец измученные, они сами попросили адмирала дать им возможность спокойно умереть на суше.

Через несколько месяцев, возвращаясь в Европу, Колумб приказал бросить якорь возле этого острова, чтобы пополнить запасы пресной воды. Не успели матросы сойти на берег, как к шлюпками выбежали из зарослей их товарищи, живые и отменно здоровые.

Колумб назвал этот остров Кюрасао. По-португальски – остров здоровья. Щедро производящий волшебный витамин «С».

Колумб сделал еще одно важное открытие – открыл путь в будущую Америку беспощадной, алчной и жестокой своре конкистадоров (завоевателей с испанского). Если и шло это нападение под флагом обращения диких народов, но не секрет, что суть его: истребление, ограбление, порабощение. Что творили «носители западной культуры» в новых землях, хорошо известно. Об этом много сказано до нас и много лучше сказано. Добавим только, что способы и методы колонизации Америки вызвали даже беспокойство королевского двора. И, к сожалению, жестокие бесчинства, зверства по отношению к аборигенам велись не без прямого участия Колумба. Так или нет, теперь уж нам вряд ли станет известно. Хотя многие историки склоняются к тому, что первооткрыватель Америки был не столько исследователь, сколько расчетливый предприниматель, жаждущий не только славы, но и богатства. «Истинный рыцарь веры» говорил открыто, что золото – это «совершенство. Кто им владеет, тот может совершить все, что пожелает, и способен даже вводить человеческие души в рай».

Золото европейцы сперва выменивали у аборигенов на «побрякушки и безделушки», а войдя во вкус, обложили их непомерной данью – золотом и хлопком. Ну и добавили несчастным до комплекта неведомые им прежде болезни – оспу, сифилис, корь, которые в этих условиях получали характер эпидемий.

Был Колумб и первопроходцем иного рода. Предложил властям для удешевления освоения новых земель высылать туда преступников «на льготных условиях». Например, приговоренные к смертной казни, отработав на плантациях или рудниках два года, получали помилование. Идея пришлась по вкусу и была подхвачена и развита.

Но все же, все же… Многие исследователи полагают, что Колумб не был подлинным стяжателем и истязателем. В угоду двору он якобы скрывал свое истинное лицо – увлеченного путешественника, исследователя и изучателя, для которого главная цель – открытия и искреннее стремление к расширению знаний для человечества.

Самое же тяжкое приключение Колумба – это его арест и длительное заключение. Есть данные, что из Америки в Европу его доставили в кандалах. Другая версия – он был арестован уже в Португалии. В части обвинения значилось, что Колумб «человек жестокосердный и неспособный управлять новыми землями». А по сути, ему вменялось то, что значительная часть золотого потока из Америки (из Индии) не миновала его карманов. Что, в общем-то, весьма сомнительно, так как скончался великий мореплаватель и изыскатель едва ли не в нищете.

Колумб был помилован, и уже тяжко больной совершил свое последнее плавание в открытый им Новый Свет. Вряд ли стяжатель решился бы на такой подвиг. Тем более что это плавание ни самому адмиралу, ни испанской короне ничего особо материального не принесло. Кроме новых полезных географических наблюдений.

Но кто может сравнить ценность экономической и научной «добычи»?

Открытую Колумбом эпоху плодотворно обогащали его великие последователи. Васко да Гама открыл путь в Индию вокруг южной оконечности Африки, Фернандо Магеллан первым обогнул южную оконечность Америки, «Колумб Австралийского материка» Абель Тасман открыл Австралию как новый материк. И так далее.

А что, собственно, далее? А далее начался форменный разбой – «занялась заря капитализма». Грабеж и обогащение, порабощение и истребление туземцев – огненной водой, неведомыми ранее болезнями, огнем и мечом, насаждением чуждых обычаев, верований, образа жизни. Первоначальное накопление, торговая война, жесточайшая конкуренция. Западная Европа охвачена алчными устремлениями.

Открытие Нового Света, новые пути в Индию и Китай, захват неисчислимых богатств подняли над миром две сильные морские державы – Испанию и Португалию. Они, говоря современным языком, монополизировали мировой океан, перекрыли другим странам все пути в Индию, Китай и Америку.

Высадка Колумба в Америке. Художник Джон Вандерлин. 1847 г.

Папа Александр VI вскоре после открытия Америки издал буллу, согласно которой мировой океан делился на две части: западную для Испании и восточную для Португалии. Нелепо? Но тем не менее… В 1494 году демаркационная линия, намеченная Папой (примерно по 30° меридиану), была официально признанной. Словом, для других стран пути в Индию и Китай были закрыты – либо воюй, либо ищи другие пути. А они были – в воображении пока и в прожектах: по северным кромкам Евразии и Америки.

Сейчас, конечно, трудно сказать – кому именно первому пришло в голову добраться до Индии по «Застывшему морю» – так обозначался на картах XV века Северный Ледовитый океан. Скорее всего, идея зародилась либо в Англии, либо в Голландии – они обладали хорошим флотом и более других страдали от испано-португальской монополии. Достоверно известно, что многие иностранцы той порой заинтересованно расспрашивали северных русских: как, мол, там, подальше на Восток – далеко ли ходили и много ли там чистой воды в морях? Словом, идея созрела, задача поставлена, можно решать.

Решение это длилось сотни лет…

Джон Кабот. Итальянский англичанин

Поиски новых путей в Новый Свет велись, как мы уже замечали, настойчиво и упорно. Некоторые из них, например, поиски Северо-Западного и Северо-Восточного проходов (Атлантика – Тихий океан – Атлантика), с нынешних позиций представляются не только романтичными, но и наивными: путь в Индию можно проложить через Северный полюс. Тогдашние представления о высоких широтах полярных областей были сказочно мечтательны. За ледяными скалами и ледяными полями – Гиперборея, теплый материк; люди необычайного роста, девушки, которые беременеют от глотка воды – обогнуть его по свободному ото льда морю – и вот уже Индия, рукой подать.

Более реально смотрел на дело отважный и результативный мореплаватель Джон Кабот (ок. 1450–1498).

Что нам о нем известно?

Изначально он – Джованни Кабото, итальянец, искатель новых земель и приключений. Что его потянуло на Север? Та самая загадочная и непостижимая сила, что влекла во льды, снега и туманы массу людей с горячей южной кровью. Многие итальянцы, например, прославились своими мужественными путешествиями и плаваниями в северных морях и в Северном океане. Нам понятны устремления норвежцев, наших поморов, веками осваивавших суровые края и находивших цель своей жизни в поисках и открытиях, в борьбе за новые пространства – суровые, жестокие, но, в общем-то, привычные и понятные. Но что заставляет людей из благодатных теплых краев, богатых природой, солнцем, где можно безбедно проживать с южной беспечностью, покинуть их ради скитаний в ледяном холоде, в постоянном риске, в неприютности, где каждый шаг стоит больших сил и упорного мужества?..

Джон Кабот с сыновьями. Гравюра с фрески XVIII в.

Тем не менее. В 1490 году Кабот перебрался в Англию, где вскоре получил от английского короля Генриха VII патент на право плавания под английским флагом «для открытия новых земель». В те времена такой патент означал, что его обладатель является профессиональным путешественником и открывателем, заслужившим это звание несомненными в том успехами. Почетная и полезная бумага.

Северно-западный путь в Азию Джон Кабот начал искать еще в 1497 году – организовал, возглавил и осуществил экспедицию, которая эту свою главную задачу не решила, но попутные ее исследования внесли свой вклад в географическое освоение Арктики.

Строго говоря, Джона Кабота можно по праву назвать и первооткрывателем Америки. Причем в те же годы, что это сделал Колумб. Только тот открыл Америку с юга, а Кабот с севера, достигнув через Атлантику острова Ньюфаундленд, где сделал всякие открытия и, в частности, открыл пролив между западной оконечностью Ньюфаундленда и островом Кейп-Бретон, назвав его, естественно, своим именем. Пролив, шириной 93 километра, соединяет залив Св. Лаврентия с Атлантическим океаном и с января по апрель доступен только судам ледокольного типа, да и весной по нему плавают лишь небольшие айсберги.

В 1498 году Джон Кабот организовал еще одну морскую экспедицию к берегам Северной Америки. В этом плавании принял участие его двадцатилетний сын Себастиан, о котором речь идет ниже.

Себастиан Кабот. Капитан Врунгель?

Себастиан Кабот (ок. 1475–1557), флибустьер по духу и авантюрист по сути. Вообще говоря, этой категории неуемных людей человечество многим обязано. В том числе – и великими географическими открытиями. Совершенствованием навигации дальних плаваний, приемов морского боя, особенно абордажного, консервированием продуктов для длительного хранения, средствами борьбы с цингой и многим другим.

Себастиан Кабот слыл в Англии «великим полярным авторитетом». Впрочем, что там Англия – вся искушенная в науке и путешествиях часть человечества даже в XIX веке великолепно заблуждалась, считая его «знаменитым мореплавателем» (Норденшельд) и «отцом полярных исследований» (Гельвальд).

Был Себастиан Кабот ловок и убедителен, тонкий психолог. Считая, что самый реальный путь в Индию – это Северо-Восточный проход по северной кромке Европы и Азии, сумел в этом убедить нужных и полезных людей. Заразить их своей идеей и направить на ее реализацию. Хотя этот самый проход еще не существовал. Имелся только в воображении сторонников проекта Кабота. Сведения о воде и суше за Полярным кругом были смутны и недостоверны, в сплошном тумане незнания. Однако сторонники проекта этот туман легко развеяли наивной убежденностью в том, что нужный пролив для северного плавания в Индию и Китай обнаружится в нужное время в подходящем месте. Нашел же Магеллан, когда нужда достала, такой пролив на юге. Найдется и на севере.

Себастьян Кабот. Гравюра 1824 г.

Лондонские верхи, в восторге от проекта Кабота, организовали общество с многословным названием: «Общество купцов-изыскателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений неведомых и доселе морским путем непосещенных». Широко размахнулись английские негоцианты – купечеству это свойственно. Но размахнулись, как увидим вскоре, весьма дальновидно.

Для обеспечения экспедиции был собран значительный капитал и избран руководителем ее знатный лорд Хью Уиллоуби. Правда, он не был моряком, но имел познания в военном деле и представительную внешность. К счастью, помощником начальника стал опытный и талантливый моряк Ричард Ченслер.

Себастиан Кабот составил для экспедиции подробнейшую инструкцию, очень дельную и деловую. Но для всех провожающих было неожиданно и удивительно, что сам организатор и вдохновитель экспедиции остался на берегу и, прослезившись, помахал отплывающим батистовым платочком. Впрочем, ему, видимо, хватало славы прошлых лет, былых героических плаваний. Прежних приключений на море.

Приключений? Самое большое приключение Себастиана Кабота – это то, что… не было у него в прошлом никаких приключений. Он не совершал полярных плаваний и даже не бывал в полярных странах, не делал в путешествиях великих открытий и не совершал во имя них никаких подвигов.

А как же его труды, красноречивые воспоминания и животрепещущие рассказы, овеянные романтикой мужества, стойкости и упорства? А никак! Себастиан Кабот выдавал за свои все плавания и открытия, сделанные его отцом Джоном Каботом (ок. 1450–1499), в самом деле отважным и результативным мореплавателем, открывшим (правда, уже после викингов) северо-восточную Америку. А сынок его – в некотором роде капитан Врунгель британского розлива. Правда, в молодости Себастиан участвовал в одной из экспедиций отца в Северную Америку (1497–1498) в качестве пассажира.

(Кстати, в истории путешествий и открытий это далеко не первый случай так называемого вранья. Были и покруче, мы об этом скажем в своем месте.)

Однако сказанное выше нисколько не умаляет заслуг и достоинств Себастиана Кабота в качестве организатора славных дел других мореходов. К тому же, он, в общем-то, был выдающимся ученым, внесшим неоценимый вклад в развитие мореплавания. А в частности, Кабот настоял, чтобы капитаны экспедиционных судов ввели в обиход судовые журналы и вели их подробно и аккуратно в течение всего срока плавания, независимо от всех обстоятельств. Вот как приводит этот пункт инструкции И.Ф. Крузенштерн: «Ежедневные записи о путешествии должны вести также купцы и всяк, кто только в состоянии сие делать. Особливо же должны штурмана и лоцмана означать ежедневно в продолжение всего путешествия в журнале своем все, что по их части заслуживает хотя некоторого уважения, как то: курс корабля, наблюдаемые высоты солнца и луны, направление и положение берегов, вдоль коих будут идти, силу морского течения, прилива и отлива, ветры и проч. Штурманам и лоцманам предлежит также ведение записок о картах, астролябиях и других инструментах».

Без преувеличения можно сказать: это было гениальное по своей пользе решение. Сколько накапливалось знаний (история, география, астрономия, метеорология, навигация), сколько раскрыто тайн, найдено решений, введено в потребление способов и методов в повседневном деле управления кораблем. Да нет числа полезностей от этого нововведения в практику мореплавания.

После экспедиции Уиллоуби ведение судовых журналов стало обязательным на кораблях всех стран. Заметим попутно, что нынче кроме судового журнала существуют вахтенный журнал, журнал радиостанции, шканечный, навигационный журнал, компасный, машинный журнал боевых действий и др.

Кстати, что интересно, одним из пунктов инструкции Кабот запрещал на борту сквернословие и азартные игры. «Никакая божба и употребление неблагопристойных слов, равно, как и карточная игра и метание костей не должны быть терпимы». И это крайне разумная превентивная мера. Женщина на борту, взаимные оскорбления, карты могли приводить к жестоким ссорам, а там и к бунту. Бунты на судах того времени – довольно частое явление. И уж поистине бессмысленны и беспощадны.

И еще кстати. По некоторым источникам, С. Кабот все-таки совершал дальние плавания: к берегам Северной Америки, к восточным берегам Южной Америки во главе испанской экспедиции.

Хьюго Уиллоуби. Хотел как лучше…

Май 1553 г. Экспедицию Уиллоуби провожали торжественно и шумно, говорят, даже сам престарелый Кабот лихо отплясывал на набережной. Оно того стоило – ведь это была первая в мире экспедиция Северо-восточного прохода. И, как часто бывает, своей главной задачи она не решила, но сделала очень важный шаг в развитии полярного плавания и мировой торговли.

Вспоминает очевидец: «Разукрашенные корабли салютовали пушечными выстрелами. Матросы, одетые в небесного цвета костюмы, бурно прощались, взобравшись на ванты и марсы, со своими друзьями и родственниками». Благосклонно взирал на толпы народа сэр Уиллоуби, празднично одетый в шелка и бархат: пышный кружевной воротник, пузырчатые штаны с бантами и туфли с пряжками. Самые «лучшие и удобные» наряды для плавания в северных морях.

Хьюго Уиллоуби (? —1554) не имел опыта морских плаваний, а тем более – в северных морях, но почему-то считается полярным мореплавателем. Хотя был скорее искателем приключений по складу характера и самоуверенным лордом по своему положению. А море к таким авантюристам сурово. Не прощает ни ошибок, ни легкомыслия.

Дневник Уиллоуби сохранился. «24 августа увидели землю. Мы думали пристать к ней и спустили шлюпку, но подойти к берегу не удалось вследствие мелководья. Здесь находилось много льда. Земля казалась необитаемой. Широта 72°».

Экспедиция не удалась. Не задалась с самого начала. Сперва из-за противных ветров «топтались» возле Англии, а затем сильный шторм у берегов Норвегии разогнал суда; два судна под флагом Уиллоуби, обогнув северный край Норвегии, пошли, как и намечалось, на восток. Ченслер на судне «Благое упование» двинулся туда же, своим путем.

Суда Уиллоуби достигли, по одним сведениям, острова Колгуев, по другим – Новой Земли, некоторое время шли на север, а затем вернулись, встретив на пути непроходимые льды, на Мурман, где Уиллоуби принял решение о зимовке. В историю освоения Севера она вошла как первая (для большой экспедиции) и едва ли не самая трагическая. «Время года позднее (конец сентября), погода плохая: мороз, снег и град, точно уже наступила холодная зима, мы сочли за лучшее зазимовать здесь», возле этих необитаемых и неприветливых земель.

С места стоянки Уиллоуби послал матросов в разных направлениях в надежде разыскать жилье и местных жителей. Но впустую.

Мороз, снег, цинга – глубокая безнадежная зима. Оба экипажа (63 человека) погибли.

На следующий год погибшую экспедицию обнаружили наши промышленники. Двинская летопись: «Нашли на Мурманском море два корабля на якоре, а люди на них мертвы, а товаров на них много». Судовой журнал, который вел Уиллоуби, о причинах гибели экспедиции ничего не сказал. Хотя в этих широтах зимой достаточно для этого одного холода. Во всяком случае, люди на зимовке не голодали. Когда в следующем году англичане забирали корабли, к чести наших поморов все оказалось не тронутым. «Возвращено, – писал современник и участник событий, – и спасено много съестных припасов и товаров».

Была сделана попытка доставить суда Уиллоуби в Англию, но на пути оба они пропали без вести. Не отдало их море, говорят моряки.

«Все великие открытия делаются по ошибке». Закон Янга

Часто бывает: человек ставит себе задачу, а в процессе ее решения получает совсем иной результат, к которому вовсе не стремился, даже абсолютно не связанный с первоначальной установкой, а то и прямо противоположный ей. Такое случается с творческими людьми – с учеными, писателями, путешественниками.

Корабли Хью Уиллоуби в полярных морях. Гравюра 1876 г.

В самом деле, тот же Колумб вовсе не искал Америку, он знать о ней не знал, он искал путь в Индию, а разыскал, по сути, великий континент. Или Амундсен – вышел в море, чтобы покорить Северный полюс, а вместо него совершенно неожиданно покорил Южный. Ученый хотел открыть фтор, а открыл бром. Таких примеров масса, остановимся на одном из них, малоизвестном широкому читателю.

В этом плавании тоже совершилось мирового значения открытие, но вовсе не то, ради которого оно затевалось. И помимо этого оказалось кое в чем весьма знаменательным в истории мореходства, в его развитии.

Ричард Ченслер. Открыл Россию…

А «Благое упование» под командой Ричарда Ченслера (?—1556) благополучно достигло в 1553 году устья Северной Двины. И состоялась встреча с русскими, оказавшаяся полезной обеим сторонам на столетия вперед.

В ту пору Иван IV Грозный находился в сложном положении. Торговые связи с Западной Европой были затруднены – как говорится, «шведы заедают, крымский хан на Изюмском шляхе безобразничает», Польша дорогу со Смоленска перекрыла. И поэтому появление английских купцов во главе с королевским послом (так представился Ченслер) оказалось очень кстати и своевременно – появилась возможность «прорубить окно в Европу» через Север.

Иван Грозный повелел срочно доставить Ченслера в Москву и оказал ему самое лестное внимание. Правда, Москва англичанину не очень глянулась: «Город в целом больше, чем Лондон с предместьями. Но она построена очень грубо и стоит без всякого порядка». Но самое яркое впечатление (после пышности царского двора и дворянства) осталось у него от русского солдата. «Нет под солнцем людей столь привычных к суровой жизни, как русские; никакой холод их не смущает, хотя им приходится проводить в поле по два месяца в такое время, когда стоят морозы и снег выпадает больше, чем на ярд… Удивительна их выносливость… Много ли нашлось бы среди наших хвастливых воинов таких, которые могли бы пробыть с ними в поле хотя бы месяц? Я не знаю страны, которая могла бы похвалиться такими людьми». И далее Ченслер очень практично мечтает о том, чтобы нашлись бы люди обучить русских солдат строю и искусству цивилизованных войн, то, принимая во внимание степень власти государя, выносливость его народа, скромный образ его жизни и малые военные расходы (ибо государь солдатам жалованья не платит), то «двум самым лучшим и могущественным христианским государям было бы не под силу бороться с ним».

Прием Ченслора в Москве Иваном IV. Миниатюра Лицевого летописного свода. XVI в.

Но это мы заметили попутно. Главное в «посольстве Ченслера» – установление дипломатических и торговых отношений между Москвой и Англией. На полтораста лет северный морской путь стал основной торговой магистралью, связавшей Западную Европу с Россией.

Доклад Ченслера в Лондоне вызвал поспешную активизацию в «Обществе купцов-изыскателей». Была тут же организована и снаряжена новая экспедиция в Белое море. Английский король тоже прекрасно понял все выгоды торговых отношений с Россией. Утвердил Устав исключительного права торговли для «Общества…» как в России, так и в других странах, лежащих на север, северо-восток и запад от Англии.

Ричард Ченслер не открыл северный проход в Индию и Китай. Но он сделал открытие не менее значимое для мировой экономики – открыл для Англии Россию.

Для «Общества…» стало главной задачей не изыскание этого пути, а торговые отношения с Московией. Потому впоследствии оно стало называться и развиваться под именем «Московской Компании».

А проходы стали искать другие. Потому что Северный морской путь нужен был всем – России, Европе, Англии, Америке.

Стало быть, в Индию и Китай возможны два пути. Кроме, конечно, традиционного кружного, монополизированного. Один путь – вдоль ледяных берегов неведомой Руси (так называемый Северо-Восточный проход); другой – вдоль диких берегов Северной Америки (проход Северо-Западный). Правда, высказывалось еще третье намерение – напрямик через Северный полюс, но это направление благоразумно и объективно отпало. Стало доступным лишь с развитием воздухоплавания и авиации.

«Покорение» Северо-Западного прохода безуспешно длилось в течение четырех столетий. За эти годы не менее ста экспедиций (в основном английских и итальянских) совершали попытку за попыткой, которые очень дорого обходились – многие из них исчезали бесследно – и люди, и корабли.

Но человеческое упорство побеждает многое, в том числе и упорство суровой природы.

Упомянуть тех, кто преодолевал в этих поисках льды и морозы, голод и болезни, совсем не просто. Назовем немногих из них – и это не самых достойных, потому что достойны благодарной памяти и уважения все они: и преодолевавшие, и преодолевшие.

Среди них есть имена известные, прославленные и незабытые. Есть имена, которые помнят лишь те, кто, так или иначе, причастен к великому делу покорения полярных областей.

Мы отдадим дань памяти и тем, и другим, но конечно, очень далеко от полного списка.

Северо-Западный проход

Как отмечалось, первыми (на 200 с лишним лет раньше) были попытки отыскать северный путь из Атлантики в Тихий океан по краешку Северной Америки.

Приведем, как говорится, навскидку несколько примеров.

Начнем с начала XVII века.

Генри Гудзон. Пропал без вести

Гудзон Генри (ок. 1550–1611), английский полярный мореплаватель. Настойчиво совершил четыре путешествия с целью отыскать Северо-Восточный и Северо-Западный проходы из Атлантического океана в Тихий.

Как отмечалось ранее, в XVII веке лондонские и амстердамские купцы были крайне, даже жизненно заинтересованы в изыскании новых морских путей в богатые редкостями страны Тихого и Индийского океанов в обход испано-португальских монополий. Они и снарядили корабль Гудзона, на котором он рассчитывал пройти с Тихий океан через Северный полюс. Кстати, не единственная такая попытка на протяжении столетий. Сейчас это делается легко и непринужденно либо по воздуху, либо (что, кажется, чаще и проще) под водой.

Гудзон в 1607 году искал проход между Гренландией и Шпицбергеном. Он поднялся довольно высоко (80° 23´ с.ш.), но далее путь ему закрыли сплошные ледяные поля, преодолеть которые парусному судну было невозможно.

На следующий год экспедиция Гудзона попыталась найти путь к Северному полюсу между Шпицбергеном и Новой Землей. И вновь неудачно.

Третье плавание (1609 год) – под флагом голландской Ост-Индской компании. Эта монопольная торговая компания возникла из слияния конкурентов и вскоре стала мощным средством нидерландской буржуазии для создания колониальной империи. Возглавлялась коллегией из 60 директоров и имела первоначальный капитал в 6 млн 500 тыс. флоринов. Получила монопольное право торговли и мореплавания в Ост-Индии. Понятно, как необходим был для нее более короткий и независящий от конкурентов путь в Южную Азию. Тем более что компания уже пустила хорошие корни в Ост-Индии, основала колонии, фактории, крепостные сооружения и пр. и др. Стало быть, на Гудзона очень рассчитывали – он обязан был разыскать новый путь северным проходом.

Гудзон прошел Баренцевым морем к Америке, где обследовал ее северные берега, открыл устье реки, названной его именем, поднялся по ней на 250 км – собственно, насколько позволяла ее судоходность благодаря морским приливам; сделал описание течения, русла и берегов. Со временем река Гудзон стала важным звеном в водной системе, связывающей Нью-Йорк с внутренними районами Америки.

Северо-Западный проход так и остался неоткрытым. Потребовалась очередная экспедиция. В это плавание Гудзон отправился, взяв на корабль своего сына. И был настроен очень решительно.

В 1610 году он прошел на Запад севернее Лабрадора, между материком и Баффиновой Землей, открыл большой Гудзонов залив, протяженностью с юга на север в 1400 км. В южной части залива судно намертво сковали льды. Началась зимовка. Она была трудной. Впрочем, легких зимовок не бывает. Гудзон с понятным нетерпением ждал весны, чтобы продолжить плавание и отыскать-таки неуловимый и необходимый Северо-Западный проход. Но его экипаж с нетерпением ждал весны вовсе по другой причине.

Люди измучились. Вынужденным бездельем, холодом и неуютом. Постоянной темнотой. Снаружи снег и лед, внутри иней и сосульки, копоть и грязь. Продовольствия, правда, хватало. Да что за продовольствие? – солонина, сухари… Может, именно тогда у матросов появилась вынужденная привычка барабанным боем колотить сухари о край стола – выбивать из них червей. Впрочем, кажется, в северных плаваниях черви в сухарях не заводились.

Подспорьем была охота на тюленей – это и мясо, и топливо, и свет в плошках. Зато воды хватало – нужно было только наколоть льда и растопить его в баке.

Но все кончается. В том числе и полярная зима.

Судно освободилось. Гудзон был полон стремления продолжить плавание в неизвестность. И не заметил перемены в настроении экипажа. Угрюмость сменилась решимостью. Никто из матросов не испытывал, подобно капитану, желания плыть куда-то, а не домой: к теплу, безопасности и сытости.

Когда Гудзон сообщил о продолжении розысков, команда взбунтовалась.

Это не редкое явление в дальних плаваниях. Люди устают не только физически, но и морально, болеют не только телом, но и душой. Тесное пространство, одни и те же лица, надоевшие безмерно, одни и те же шутки, одни и те же склоки, вспышки злобности из-за мелочей и вообще без повода. Скудная и однообразная пища, неизбежная цинга, неопределенность в будущем, постоянное чувство опасности и безысходности. И виновного во всех бедах измученным людям искать не надо.

Последнее путешествие Генри Гудзона. Художник Дж. Кольер. 1881 г.

И еще одно обстоятельство. Если капитан видит впереди какую-то важную цель, то у команды такой, укрепляющей душу и тело, цели нет. К тому же, нередко сердце капитана греет надежда на успех, а за ним – слава и достаток. А матросам даже удачное окончание плавания ничего особого не сулит – убогое жалованье и прозябание. (По этой, кстати, причине многие бунтовщики, прежде вполне благонамеренные, пополняют ряды «берегового братства», становятся морскими разбойниками.)

Бунт на корабле – это отчаянная попытка сменить плохое на хорошее, безнадежность на надежду. И отомстить виновнику всех бед – капитану. А точнее, как говорится, сорвать на нем зло.

Гудзон, его сын и несколько верных капитану членов экспедиции были безжалостно высажены в шлюпку. Туда же спустили анкерок с водой и кое-какую провизию. Оттолкнули шлюпку веслом. Гудзон сидел на кормовой банке, поднял голову. Над фальшбортом корабля – истощенные, чумазые лица с жестоким блеском глаз.

Гудзона охватило отчаяние. Каким оно было, нам не дано узнать. Страх перед неизбежной гибелью? Сожаление, что увлек сына в это несчастливое плавание? Или обида на несбывшееся? Цель экспедиции не достигнута, капитан потерял судно и экипаж. И надежду…

В следующем году были предприняты попытки несколькими кораблями отыскать Гудзона, но они не дали результатов. Без вести пропал. Но на картах Земли остались навсегда – Гудзонов залив, Гудзонов пролив и река Гудзон.

Джеймс Кук. Три великие ошибки

Джеймс Кук (1728–1779), очень знаменитый мореплаватель. За кормой его кораблей три кругосветных плавания, открытие множества островов, заливов и проливов, Большого Барьерного рифа, попытки найти Южный материк – словом, морская гордость Великобритании. Да и всего мира.

Выйдя из семьи бедного крестьянина, Кук прошел все этапы морской службы, где с течением времени и дел обнаружил в себе талант мореплавателя, который складывается из борьбы противоположностей. Отвага и осторожность, умение настойчиво размышлять и принимать мгновенное решение, не подчиняться обстоятельствам, а использовать их, способность предвидеть и сомневаться, учитывать опыт предшественников и критически его оценивать, сочетать в себе жесткость начальника и заботливость к соратникам.

Кук плавал помощником капитана на торговом судне, служил в британском военном флоте в Семилетней войне, руководил гидрографическими работами на севере Атлантики. Выполнял секретные поручения британского адмиралтейства. Плавания Кука в Тихом океане в основном были организованы адмиралтейством для захвата новых земель и покорения народов британской короне. И что особо интересно – Кук плавал (так считается) не вслепую. А руководствуясь картами, захваченными англичанами у испанцев при взятии Манилы, на которых были нанесены острова и земли, проложены маршруты от западных берегов Южной Америки к архипелагам близ Австралии, Новой Зеландии и Новой Гвинеи. Эти карты были секретно переданы Куку британской администрацией.

Джемс Кук. Художник Натаниэл Дэнс-Холланд. Около 1775 г.

Первые две экспедиции Кука нас сейчас не интересуют, хотя они были плодотворны и насыщены открытиями.

Вторая экспедиция замечательна тем, что ее главной целью указывалось открытие южного материка. Если он, конечно, существует – общего мнения на этот счет не было ни у географов, ни у мореплавателей. Мнения были противоположные.

После долгого плавания и важных открытий Кук, безуспешно поискав шестую часть света, сердито заявил: «Южный материк открыть невозможно!»

Что ж, у великих людей даже ошибки великие. И последствия от них немалые. Поиски Антарктиды прекратились почти на 40 лет. До той поры, когда ее открыли в беспримерном плавании Беллинсгаузен и Лазарев.

Третья экспедиция Кука (1776 г.), снаряженная для поисков Северо-Западного прохода и захвата земель в северной части Тихого океана, известных британскому адмиралтейству, успехом не увенчалась. Дж. Кук озвучил и вторую свою ошибку: «Северо-Западный проход не существует!»

Его корабли «Решение» и «Открытие» (под командой Чарльза Клерка) прошли вдоль западного берега Канады, возле Аляски и Камчатки. Несколько раз Кук, казалось, был близок к победе. Но всякий раз вместо искомого прохода оказывался либо длинно вытянутый залив, либо устье реки.

Помимо отыскания Северо-Западного прохода целью экспедиции было описать берега Северо-Западной Америки. Надо заметить, что задолго до Кука это было сделано русскими мореплавателями Евреиновым, Лужиным, Берингом, Чириковым и другими. Сверяя свои карты с картами, которые показали ему при встрече русские капитаны, Кук был поражен их точностью и не отказался внести исправления и уточнения в свои описания.

Некоторые морские историки, признавая бесспорность открытий, сделанных Куком в южных морях, все-таки склоняются к тому, что все крупные архипелаги Полинезии и Меланезии, Австралийский материк и Новая Зеландия были открыты до Кука испанскими, португальскими и голландскими мореходами. «Незаслуженная честь открытия давно уже открытых земель».

Корабли Кука «Резолюшн» и «Эдвенчур» в заливе Матавай (Таити). Художник Уильям Ходжес. 1776 г.

В третьей экспедиции Куку предписывалось в случае невозможности пройти из Берингова пролива в Баффинов залив «отправиться на отыскание Северо-Восточного прохода».

Выйдя в Чукотское море, Кук не смог существенно продвинуть корабли ни вдоль побережья Аляски, ни по сибирскому берегу и, решив отложить эти попытки, отправился на зиму в теплые южные моря. Там он открыл Гавайские острова, где и был убит туземцами. Что ж, нередкая судьба первооткрывателей. Особенно в южных морях.

Часто в шутку (неуместную, на наш взгляд) спрашивается: «За что аборигены убили Кука?» И многие давали странный ответ: «Он был слишком добр к ним». Это факт. Кук был исключением в этом плане для своего времени и своих соотечественников. Он видел в туземцах таких же людей, как и «белые», он постоянно и строго напоминал экипажу обращаться с ними дружелюбно, не обижать, не оскорблять и не обманывать. И ни в коем случае, даже при грозной опасности столкновения, не применять оружие.

Может, это его и погубило. Может, это и была его третья большая ошибка. Не нам судить – ни то время, ни тех людей.

Чарльз Клерк. Упорство и мужество

К сожалению, о Чарльзе Клерке (? —1779), ближайшем помощнике Кука, нам очень мало известно. Но мы знаем точно: это был мореплаватель с высоким чувством долга и несомненного личного мужества. И потому не можем не вспомнить о нем с восхищением.

Когда Кук, оставив север, отправился на юг, командование экспедицией Северо-Западного прохода принял на себя Клерк. Корабли этой экспедиции назывались (в переводе) довольно обещающе: «Решение» и «Открытие». И если решение Клерка, тяжело больного туберкулезом, было мужественным – он повел корабли в полярные воды, губительные для его жизни края, то открытие – печальным, несостоявшимся. Отыскание Северного морского пути сложилось еще более неудачным, чем предыдущее.

Чарльз Клерк. Художник Н. Дэнс. 1776 г.

Клерк пошел вдоль берегов Аляски, но ледовая обстановка не позволила ему дойти даже до Ледяного мыса. Клерк направился на запад, к Сибирскому берегу, но и здесь ждала неудача – дальше мыса, названного Куком Северным (с 1935 года он мыс Шмидта), пройти не удалось.

Разочарованный, измученный болезнью, Клерк бросил дальнейшие попытки, назвав эти поиски «делом сумасшествия», и отправился к берегам Камчатки. Болезнь его смертельно обострилась. В Петропавловске-на-Камчатке ему был поставлен памятник. Еще одна жертва непокоренным морям и океанам, непознанным путям.

В Англии результаты экспедиции Кука и Клерка оценили как несомненное и окончательное доказательство невозможности прокладки Северного морского пути между Атлантическим и Тихим океанами и практического его использования. «Изыскания этих мореплавателей уничтожили пустые умозрения и положили преграду напрасным дальнейшим поискам». Категорично, но в корне неверно. Так было не раз на всех путях человечества, во всей истории его развития и продвижения вперед. Сколько решающих людей решительно ставили окончательный крест на прогрессивных попытках в науке и технике, в истории и географии, в литературе и живописи – да во всех проявлениях новых знаний, чувств и мыслей. К примеру, на создании летательных аппаратов тяжелее воздуха, вечного двигателя, космических кораблей, на поисках новых путей в морях и океанах, мифических островов и земель Санникова, Андреева, Джиллиса, Харриса. Даже в кабинетной науке сколько направлений признавалось ошибочными и бесперспективными, а проходило время (и иногда очень даже малое), и человечеству открывался новый путь через закрытую было навсегда дверь.

Пытливым и упорным, очарованным Севером, слово «нет» не становилось преградой.

Джон Росс. Неугомонный искатель

Джон Росс (1777–1856), английский исследователь ледяных просторов с горячим сердцем искателя приключений и творца открытий.

В поисках Северо-Западного прохода проявил потрясающее упорство. Две экспедиции, четыре зимовки, тяжелейший пеший переход в глубь материка, шлюпочный поход в несколько месяцев, а в итоге им сказано: «Я не открыл Северо-Западный проход. Это выше человеческих сил».

В 1818 году руководил экспедицией по отысканию Северо-Западного прохода. Не отыскал его, но сделал много географических открытий в Канадском архипелаге, собрал хороший научный материал.

Неутомимый путешественник. Уже в солидном возрасте, когда бывалые морепроходцы бороздят моря и океаны на картах и по атласу, вновь воспылал задачей открыть Северо-Западный проход, он не терпел незавершенных дел. Адмиралтейство в экспедиции ему отказало.

Но выручил лучший друг, американский король виски.

– Я дам тебе денег, но с условием: на твоем корабле должна быть паровая машина. – Прекрасная реклама, первый пароход в истории арктических плаваний!

1829 год. Пароход «Виктори», прекрасное снаряжение, запас продовольствия на три года. Вместе с Джоном отправляется его племянник Джеймс Росс, со своей задачей, с которой он блестяще справился.

И все бы хорошо, если бы не паровая машина, которая невероятно затянула плавание. Мало того, что без конца ломалась, так еще и покалечила своего механика. Во время первой зимовки от нее с облегчением избавились. Тем не менее она свое черное дело сделала – в этот год искать проход в Тихий океан уже было поздно. Наглухо вокруг «Виктори» сомкнулись беспощадные льды.

Они не выпустили судно и весной. Но Росс-старший не привык расточать время впустую. Помимо научных наблюдений стал профессионально изучать обычаи эскимосов, их нелегкий и мудро налаженный быт. Доверием и вниманием заслужил их уважение, особенно, когда изготовил для охотника, потерявшего ногу, деревянный протез.

Эскимосы отвечали добром и помощью. Сопровождали молодого Росса во внутренние районы материка, снабжали англичан свежим мясом – оленей, мускусных быков, тюленей. Словом, вторая зимовка тоже прошла благополучно, тем не менее Джон Росс доверил дневнику тайную мысль: «Больше никаких экспедиций до конца жизни». Он, видимо, мрачно предвидел ближайшее будущее.

…«Виктори» подняла паруса, освободившись из ледового плена. И радостно пошла со свежим ветром. День, два, недели – свежий ветер превратился в жестокий шторм. Волны нещадно били в борта обломками льда. «Виктори» пошла к берегу. Ветер упал, ударил мороз и снова сковал море.

Капитан Росс впервые встречается с туземцами залива Принс Реджентс 18 августа 1818 г.

Третья зимовка. Тяжелая и голодная. Без помощи эскимосов, без свежего мяса, на скудном рационе – Джон Росс приказал строго экономить продовольствие. В эту зимовку тоже не удалось вырваться из западни.

Бунт – не бунт, но команда потребовала оставить судно и двинуться пешком в глубь материка, где можно рассчитывать на помощь эскимосов.

Росс вспылил. За сорок лет морской службы он командовал тридцатью кораблями – и ни один из них не потерял! И все-таки уступил: сейчас речь шла не о судьбе судна, а о жизни людей.

Как только позволила ледовая обстановка, погрузились в шлюпки, добрались до материка, вконец измученные. Высадились на берег, сложили из камней кое-какую хижину. Началась четвертая зимовка. Полярная ночь, пурга, голод, холод, болезни – отчаянье. Многие не выдерживали, молча уходили на гибель в снегах. Оставшиеся в живых, ютясь в продуваемой ледяными ветрами хижине, где было не теплее, чем снаружи, требовали от Джона Росса порубить для обогрева шлюпки. Он запретил…

Близилось лето, отступала черная ночь, становилось светлее, появилась надежда.

– Мы выберемся к жизни! – сказал Росс и приказал готовить шлюпки. Ему повиновались с благодарностью и радостью.

Вышли в море. Изможденные, в лохмотьях, поседевшие и беззубые, они то гребли, напрягая последние силы, то, поставив парус, бессильно лежали, бездумно глядя в безразличное к ним небо.

Шли месяцы, шло к концу лето.

Несколько раз мелькали на горизонте паруса, но их не замечали, и паруса снова уходили за горизонт.

– Мы выберемся! – повторял старик Росс.

Их подобрало китобойное судно. На его борту Джон Росс узнал, что его экспедиция давно считается погибшей и розыски ее прекратились.

«Никогда больше!» – поклялся старый полярный волк. И семидесяти лет от роду возглавил спасательную экспедицию на поиски пропавшей экспедиции Джона Франклина. Так-то…

Росс-младший. «Эребус» и «Террор»

Джемс Кларк Росс (1800–1862), участвуя в шести арктических экспедициях по отысканию Северо-Западного прохода, совершил массу географических открытий, в том числе открытие Северного магнитного полюса и моря в Антарктике, названное его именем. Но Северо-Западный проход и ему не покорился.

Известный английский полярный исследователь. Как говорится, и северо-полярный и юго-полярный. Его арктических экспедиций мы лишь слегка коснемся, хотя в дело изучения Арктики это большой вклад.

1819–1827 – Росс участник нескольких путешествий в составе полярных экспедиций У.Э. Парри по отысканию Северо-Западного прохода.

1829–1833 – участие в экспедициях Джона Росса (напомним, это его неугомонный дядя). Во время одной из них он совершил беспримерный санный поход и открыл Северный магнитный полюс.

Вообще говоря, полюсов у планеты Земля много. Об этом мы поговорим в своем месте. Сейчас речь о магнитном полюсе, который, как не сразу выяснилось, с географическим полюсом не совпадает. И даже периодически меняет свою «прописку».

Полярные моряки давно обратили тревожное внимание на то, что по мере продвижения на север стрелка магнитного компаса ведет себя неустойчиво и разница между ее направлением и направлением к географическому полюсу начинает возрастать. Это явление – не только интерес для ученых, но и в первую очередь забота для мореплавателей, так как делает навигацию в северных морях вблизи Северного полюса не только более сложной, но и опасной. Нередко, доверяя компасу, навигаторы платили за это доверие гибелью судна, а порой и всего экипажа.

Джемс Кларк Росс. Художник Дж. Вайлдмен. 1834 г.

Ученые очень сложными (и не очень надежными) вычислениями определили местонахождение магнитного полюса Земли где-то на северном побережье Канады.

Джемс Росс поставил задачу разыскать и точно установить, где находится этот загадочный полюс. У него были для этого все возможности – опытный полярный моряк, капитан дальнего плавания, специалист в области земного магнетизма. Дядя Росс был уверен в нем – и не ошибся.

Экспедиция Росса-племянника беспримерна по своему осуществлению. Полна подлинного героизма, самоотверженности, упорства. Большую роль в ее успешном проведении сыграл тот факт, что англичанина сопровождали эскимосы. Им, конечно, никакого дела до магнитного полюса не было, но природные качества – доброта и отзывчивость, приспособленность к условиям северной природы, вековой опыт выживания в ее неласковых объятиях – во многом определили победу Росса.

Весь этот маршрут не просто преодолевался, Джемс Росс постоянно проводил измерения специальным прибором – их были сотни. И вот на одном из полуостровов Канадского архипелага магнитный полюс был установлен. На этом месте Джемс Росс насыпал холм. И установил английский флаг. Вполне возможно, этот холм не исчез и в наше время. Хотя магнитный полюс имеет свойство перемещаться, и за ним теперь ведется постоянное наблюдение.

Так что путешествия и приключения в полярной Арктике – это прежде всего наука и непрерывный труд. До сих пор – героический.

В 1839–1843 годах Джемс Росс совершил три плавания в Антарктику на судах «Эребус» и «Террор». (Хорошие названия для мирных исследовательских судов).

В первом плавании Росс открыл море, названное его именем. Это окраинное море Тихого океана, глубоко вдающееся в материк, частично покрытое мощным шельфовым ледником. Северная часть – плавучие льды. Море «обитаемо» – множество птиц, самых разных, обилие рыбы в ледяной воде, тюлени, в том числе и тюлень Росса.

Корабли «Эребус» и «Террор» в полярных широтах. С картины 1847 г.

Двигаясь к югу, Росс достиг 78° ю.ш., а далее – ледяная стена – ледяной барьер Росса. Уникальное величественное сооружение природы высотой в 50 метров и протяженностью 950 км. Средняя толщина льда – 200 метров. Внешняя часть этого грандиозного ледника (до 40 км) находится на плаву. Он постоянно движется к Северу со скоростью 3 метра в сутки.

На острове (Росса) Джемс Росс обнаружил два вулкана и назвал их именами своих кораблей. Вулкан «Эребус» – высшая точка Антарктиды – свыше 4 тысяч метров. Его вулканический конус имеет четыре кратера; самый большой из их – диаметром 85 метров – действующий среди вечных льдов и безмерного холода!

Во втором плавании Росс еще ближе подобрался к Южному полюсу – по тому времени дальше всех его предшественников и сделал ценные научные исследования. Издал в 1847 году большую книгу в двух томах «Путешествия с открытиями и достижениями в Южных и Антарктических районах в течение 1839—43 годов», «написанную им самим».

В общем, как говорится, хорошо отметился в Антарктике: Земля Виктории, море Росса, остров Росса, пролив Росса, мыс Росса, бухта Росса (эти три, правда, в Канадском Арктическом архипелаге), Ледяной Барьер Росса, два вулкана. Что ж, по заслугам и честь.

Джон Франклин. «Я его покорю!»

Английский путешественник и полярный исследователь Джон Франклин (1786–1847) с четырнадцати лет в море, в дальних плаваниях.

В 1818 году Д. Бьюкен организовал и возглавил полярную экспедицию для очередной попытки перебраться из Атлантики в Тихий океан «напрямую» – через Северный полюс, между берегами Гренландии и Шпицбергена, на небольшом судне под названием «Трент». Командовал судном Франклин. Не добрались ни до Тихого океана, ни тем более до полюса. Однако попытка была героическая, как и все подобные плавания.

Неизведанный Север, загадочный и суровый, все больше манит на свои просторы пытливого англичанина. В 1819–1822 годах он возглавляет сухопутную экспедицию по изучению северного побережья американского материка. Экспедиция чисто научная (не ради достижения и славы первооткрывателя), и не случайно, по зову ума и сердца, Франклин в 1825–1827 годах предпринимает новое дерзкое путешествия по северу Канады и Америки. Во время которого экспедиция достигла мыса Барроу – это без малого самая западная точка Аляски. В этих путешествиях Франклин обследовал значительные пространства северных берегов Америки и у Большого Невольничьего и Большого Медвежьего озер, по течению Макензи и других рек этого района. Того самого, где спустя десятилетия будет свирепствовать золотая лихорадка – романтическая и жестокая. Романтическая по книгам и воспоминаниям у камина, жестокая и алчная – по жизни и существу.

В 1836 году опытный и успешный путешественник, умный организатор с твердой рукой и непреклонной волей получает назначение, как почетное, так и трудное с немалыми опасностями – губернатором Тасмании. Это, если кто забыл, остров у юго-восточного побережья Австралии. В ту пору богатый реками и озерами, густыми лесами, в основном из эвкалиптов и миртов, вечнозеленых буков и сосен, обширными субальпийскими лугами и саваннами. Щедрые на полезные ископаемые недра: медная руда, железо, свинцово-цинковые руды, каменный уголь, олово, серебро и, конечно, золото.

Экономическое освоение и развитие колонии сдерживалось недостатком рабочих рук. Тем более что население острова почти на 70 процентов состояло из ссыльных. Кто-то из этого «трудового элемента», получив земельные наделы и работу, трудился усердно, стремясь получить свободу и прощение. Они, как правило, получили ссылку за мелкие кражи, совершенные из-за нищеты и бесправия. А кто-то не стремился к исправлению, и здесь, за морями и океанами, не менял своих преступных наклонностей.

Так что губернатору пришлось управлять куда как более сложным делом, чем полярными экспедициями и кораблями. Но, судя по тому, что Франклин незаменимо исправлял свои многотрудные и весьма разносторонние обязанности без малого семь лет, справлялся он с ними успешно.

Но вот однажды, когда на остров пришло очередное судно из Европы, Франклин от его капитана узнал, что Северо-Западный проход все еще не найден.

– Как! – воскликнул он с возмущением и досадой. – Таинственный проход еще не покорен! – И принял мгновенное решение довести это важное предприятие до конца.

Деятельный и энергичный человек, Франклин не терпел незавершенных дел, даже если они не были его личными делами. И безотлагательно снарядил полярную экспедицию на знаменитых «Эребусе» и «Терроре». Цель экспедиции (1845 г.) – непременно открыть Северо-Западный проход.

Цель не была достигнута. Все участники экспедиции погибли. Где и как – долгое время оставалось очередной тайной Севера. На поиски с надеждой спасти людей были брошены большие силы. Одна только Англия отправила 50 спасательных экспедиций, были привлечены все суда и корабли, действующие в районах, близких к предполагаемому району гибели «Эребуса» и «Террора». Был собран большой и ценный научный материал по географии и геологии Канадского Арктического архипелага.

Джон Франклин. Литография XIX в.

Некоторые следы экспедиции Франклина были обнаружены лишь спустя десять лет английским исследователем Арктики Ф. Мак-Клинтоком (1819–1907). Причем далеко не сразу. В первой розыскной экспедиции Мак-Клинток открыл два острова, обследовал восточный берег острова Короля Уильяма, но экспедиции Франклина не обнаружил. Это удалось ему во время плавания на судне «Фокс», на северо-западном берегу острова (1857–1859).

Вообще говоря, вызывает восхищение это полярное братство. Не оставлять в беде, отдать все силы (а часто – и жизнь) на розыски, на выручку, на помощь. А если помощь уже запоздала и бесполезна, отдать последний долг, закрепить в памяти потомков своего соратника. Сложить на месте его гибели в безлюдных, безмолвных, бескрайних просторах суровый памятник из диких камней или ледяных глыб.

Настойчивостью в розысках пропавшей экспедиции отмечен в истории освоения Арктики англичанин Роберт Мак-Клюр (1807–1873). Сперва он участвовал в экспедиции Дж. Росса, а затем (1850–1854) руководил экспедицией самостоятельно. Прошел через Берингов пролив в Северный Ледовитый океан, открыл острова и проливы. А затем совместно с экспедицией Э. Белчера на санях вышел в море Баффина. Считается, но далеко не всеми, что таким путем Мак-Клюр завершил открытие Северо-Западного прохода. Первенство в этом деле объективно принадлежит не ему.

Адольф Грили. «Черная страница»

Журналисты трагедию экспедиции американца Адольфа Грили назвали «черной страницей в биографии Арктики». Вообще говоря, таких страниц в истории географических открытий великое множество. И не только в Арктике. Однако экспедиция Грили в этом отношении особенно показательна. Показательна в том, как не надо в поспешности и небрежности организовывать такие предприятия, набирать для них случайных людей с равнодушием к их судьбе в ледяных просторах и оставлять их без помощи на неизбежную гибель.

Экспедиция Грили проводилась в рамках Первого международного полярного года (август 1882—август 1883) с целью комплексного исследования полярных областей и горных ледников.

Пароход «Протей» высадил ее участников в заливе Леди Франклин (Земля Элсмира). Руководитель полярной экспедиции Адольф Грили – не ученый, не опытный полярник, не лейтенант флота, а лейтенант… кавалерии. Кто-то кому-то его рекомендовал. О предстоящей исследовательской работе он имел весьма отдаленное представление. Но ему в помощь выделили ученого – специалиста по изучению стран и климата… тропического пояса. Основной рабочий состав – тоже не полярники и не моряки, привычные к трудным условиям севера и моря, а… солдаты пехоты.

Соорудили станцию – построили барак и назвали его «Форт Конжер», начали работы – пешие экспедиции, в которых полной мерой хлебнули все «прелести» Крайнего Севера. Жестокие морозы, снежные бури, коварные трещины во льду, куда безвозвратно проваливались сани с продовольствием.

Трудно шло время. Голодно, холодно, болезно. Бессмысленно и бесполезно. Летом не пришел корабль со сменой и продовольствием. Уныние сменилось отчаянием.

Запасы экспедиции (еще одна нелепость) были рассчитаны на одну зимовку. Но самая главная беда, приведшая к трагедии, – это бездарное руководство людьми.

Успех любого общего дела, а уж особенно полярной экспедиции, во многом (если не во всем) зависит от внутренних взаимоотношений. Дружелюбие, взаимопомощь, бытовое внимание и забота каждого о каждом, терпимость, уважение, порой самоотверженность – есть основа для повседневного существования, преодоления бед и трудностей, решения поставленных задач и благополучного завершения зимовки, плавания, путешествия. Такой нравственный климат определяется в первую очередь личными качествами руководителя, начальника, капитана судна. Он должен понимать каждого подчиненного, он должен быть одновременно строг и доступен, умен и терпелив, заботлив и беспощаден, груб и тактичен, решителен и смел. Он должен уметь предусматривать и предотвращать возникающие конфликты, не обижая и не унижая их стороны.

Участники Арктической экспедиции (А. Грили в центре). 1881 г.

Лейтенант кавалерии Адольф Грили, видимо, этими качествам не обладал. Он не мог вселить в своих людей уверенность и стойкость, участливым словом поддержать слабого и строго упрекнуть грубого, не мог проникнуться чувством ответственности за каждого в отдельности и за всех вместе. Но главное – он не мог объединить людей общностью дела и пониманием его нужности. Да он и сам был от этого дела далек: кто-то неосмотрительно ему поручил, а он неосмотрительно согласился.

Люди были сломлены трудностями, голодом, болезнями, безнадежностью. Росла взаимная неприязнь, гибельная в таких условиях, а начальник неумелыми действиями и попытками жесточайшей дисциплины увеличивал взаимное неудовольствие и распри. Он даже приказал расстрелять одного из солдат, когда тот признался в краже тюленьей шкуры, из которой должны были сварить суп.

Пошла вторая зимовка, а корабля все не было. Грили решил оставить форт и перебраться южнее, где капитан «Протея» должен был заложить резервный склад продовольствия.

Отправились на небольшом паровом катере, оставив на берегу собак, лодки, часть продовольствия. Вскоре катер зажали льды. Пеший поход отнял у людей последние силы. Изголодавшиеся, измученные, отчаявшиеся добрались до склада. Он был пуст. Нашли только записку капитана «Протея», где он сообщал, что судно погибло. «Будьте отважны, не теряйте надежды».

Но надежды не осталось. Люди поняли, что они брошены и забыты. Экипаж «Протея» спасло китобойное судно, и никто из них не озаботился судьбой Грили и его людей.

Оставался один выход – идти дальше на юг. Здесь Грили допустил еще одну ошибку, роковую – не обратился за помощью к эскимосам, такая возможность была. Но Грили посчитал это своим унижением. Он не любил эскимосов: «Они неотесанны, нечистоплотны, вороваты… Я мог потерять свое лицо… Эти дикари не способны понять стоящие перед нами великие исследовательские задачи, они были бы только помехой». Похоже, он и сам не очень глубоко проникся стоящими перед ним задачами.

Идти дальше не было сил. А предстояла еще одна зимовка, третья. Кое-как из обломков скал соорудили жалкую хижину, где предстояло провести зиму. В лучшем случае – двести пятьдесят дней, а продовольствия могло хватить, тоже в лучшем случае, лишь на сорок…

Закончился Первый международный полярный год. Завершили работу около пятидесяти экспедиций, участники которых благополучно вернулись на Большую землю.

Об экспедиции Грили не было никаких вестей. Тревогу подняли журналисты, взбудоражили общественное мнение. С опозданием на два года власти решили послать спасательное, розыскное судно «Тетис». После долгих поисков была найдена хижина, где трагически завершилась экспедиция Грили.

Возле хижины – трупы. Внутри – в ужасном состоянии – семь человек. А в составе экспедиции их было двадцать шесть.

Люди умирали один за другим: от голода, холода, болезней, кончали самоубийством.

Из дневника Грили: «После полудня мы съели гуляш из последних кусков ремня, смешанных с лишайниками и мхом…» Следующий день: «…немного лишайников и рукавицы из тюленьей кожи. Последние».

Мы не будем здесь приводить ту картину, что увидели в хижине матросы с «Тетиса», она слишком страшна. Приведем лишь один штрих. «Остекленевшие глаза, отвалившаяся челюсть… Покалеченный или обмороженный, без ступней и кистей рук, к культе правой руки привязана ложка».

Лейтенант Грили со временем стал генералом. Наверное, были у него в жизни и другие заслуги, кроме экспедиции в Первый международный полярный год, нам это неизвестно. Кажется, он даже имел имя авторитетного полярника.

Руаль Амундсен. Достойный потомок викингов

«Я отправлюсь к берегам Канады, пройду из Атлантического океана в Тихий и покорю Северо-Западный проход».

Р. Амундсен

Руаль Энгельбрехт Гравнинг Амундсен (1872–1928), штурман, капитан дальнего плавания, великий полярный исследователь, покоритель Северо-Западного прохода, покоритель Южного полюса, первый гражданский летчик Королевства Норвегии.

Без сомнений и оговорок он был великий путешественник. Можно сказать, образец для подражания и объект для хорошей (полезной) зависти. Успех его предприятий обеспечивался многими факторами, но прежде всего – тщательной и всесторонней подготовкой. Поставив цель, Амундсен ни в чем не допускал лихорадочной поспешности, а шел к ней ровным, твердым и упорным шагом викинга. Шаг за шагом, день за днем, годами. Девиз: «Все подготовить, все предусмотреть, ни перед чем не отступать». И еще: «Пусть не первый, но я это совершу».

Но этот подвиг он совершил первым: покорил Северо-Западный проход на крошечном, не первой молодости одномачтовом судне «Йоа» с экипажем в шесть человек.

Он все подготовил и все предусмотрел – от иголки до пироксилина, от продовольствия до выбора судна и подбора экипажа, справедливо полагая, что какая-нибудь упущенная мелочь не крупнее наперстка может привести экспедицию к гибели.

Он ни перед чем не отступил – ни на суше, ни на море. Хотя порой казалось, что трудностей на берегу много больше, чем в океане. Подготовка к плаванию изнурительней, чем само путешествие.

Так или иначе, но Амундсен своими руками привел в порядок судно для жестких северных условий. Сам занимался обеспечением снаряжения и продовольствия в условиях крайне ограниченных средств. Амундсен еще не был настолько знаменит, чтобы его известность способствовала созданию и укреплению деловых связей.

Первое приключение в покорении Северо-Западного прохода случилось уже в порту: в экспедицию Амундсен ушел тайком. Ему не хватило денег, чтобы полностью рассчитаться с одним из поставщиков продовольствия. Тот пригрозил, что добьется наложения ареста на яхту. А это означало значительную задержку с выходом в море. Что крайне нежелательно для решения исследовательских задач. Потомок викингов поступил неожиданно с решимостью его предков: попросту отдал швартовы темной ночью, справедливо рассудив (будучи уверенным в успехе), что победителей не судят.

Амундсен в полярной экипировке. 1899 г.

Впрочем, вернувшись с триумфом из экспедиции, Амундсен узнал, что эту проблему сразу же решил великий Нансен. Его слово много значило в деловых и научных кругах. Он видел в Амундсене достойного сына Норвегии, будущего неутомимого, неустрашимого и расчетливого покорителя Севера и Юга. «Это прирожденный завоеватель».

Нансен договорился с кем надо, кого надо убедил, у кого надо заручился поддержкой и кому надо заплатил, будучи также уверенным в успехе экспедиции, как и ее руководитель.

Плавание было трудным. Впрочем, в полярных морях оно другим и не бывает. Преодолели льды, туманы, штормы, мели, победили вспыхнувший на борту пожар; зимовки, жестокие трудности морского и пешего пути. Сомнения…

Надо отметить, что все до единой экспедиции Амундсена никогда не ограничивались лишь чисто престижной целью – достичь! Все его экспедиции носили научный характер и внесли огромный вклад в освоение и познание высоких широт. Как северных, так и южных.

Плавание для поиска Северо-Западного прохода тоже не было самоцелью. Перед экипажем стояли конкретные задачи: картографическое описание исследуемых земель, метеорологические наблюдения, этнографические ознакомления. И главное – измерение магнитного полюса Земли.

Амундсен вел «Йоа», как и его предки, по солнцу и звездам. Ведь в полярных широтах магнитный компас недостоверен в своих показаниях, попросту говоря – врет. Весьма образно об этом сказал В. Пикуль: «Компас в высоких широтах очень точно показывает, в каком году вышла замуж бабушка капитана». И чем ближе к Северному полюсу, тем больше врет компас. Поэтому определение точки магнитного полюса очень важно для северных навигаций, тем более что он все время перемещается – медленно, но постоянно.

Зимовка… Зимовки в таких плаваниях – обычное дело. Как льды и туманы. Их нельзя предвидеть, но и невозможно избежать. Каждый капитан, каждый начальник экспедиции должен быть готов к зимовке – материально и психологически. От этого зависит жизнь каждого члена экипажа, каждого участника похода.

Зимовка «Йоа» возле о. Принца Уэльского прошла благополучно, успешно, с большой пользой. Была отработана вся намеченная научная программа, решена главная задача экспедиции – определено положение северного магнитного полюса, собран огромный этнический материал. За время зимовки Амундсен установил дружеские и деловые связи с эскимосами и активно осваивал их опыт по выживанию в полярных условиях. Он научился строить снежные иглу, эскимосы подсказали ему идею оборудовать палатки трубчатым входом, сберегающим тепло внутри них – в его будущем походе на Южный полюс такие палатки превосходно служили для отдыха и ночлега при температуре по Цельсию до 40° и ниже.

Здесь же Амундсен оценил преимущества меховой одежды над шерстяной, освоил изготовление нарт без гвоздей, а лишь креплениями ремнями. Причем эскимосы научили его выбирать для этого «правильные» ремни» – те, которые не по вкусу собакам.

Карта арктических экспедиций Амундсена

Здесь же Амундсен оценил этих неоценимых помощников северных людей – эскимосских собак. Неприхотливых, сильных, выносливых, преданных до последних сил. И здесь же он с горечью признал необходимость жестокого отношения к ним – когда собаки умирают на ходу в упряжке, чтобы спасти человека, когда в путь берут собак с запасом – чтобы было чем кормить их сородичей, когда другого корма не будет.

Здесь он соорудил мини-обсерваторию, здесь он убедился, что лучшее средство против цинги и в борьбе с полярной ночью – это постоянная работа.

Позже не раз, вспоминая эту свою первую, по сути, экспедицию, Амундсен повторял, что не ошибся в выборе судна. Оно гораздо маневреннее большого, что очень важно при плавании во льдах, и его осадка позволяет избегать посадки на мель там, где она для большого судна неизбежна.

Много недоумений и усмешек вызывала даже малочисленность экипажа. «Эй, капитан, экономишь на харчишках?» Но и тут Амундсен не ошибся. Малочисленный экипаж на зимовке всегда можно занять работой, здесь люди дружнее и лучше понимают друг друга. «Я всегда знаю, что у каждого на уме и на сердце. И на что способен каждый».

В этой экспедиции заложилось все главное, что впоследствии обеспечивало Амундсену неизменный успех в самых трудных путешествиях, в самых опасных приключениях.

Амундсен прекрасно понимал, что завоевать Северо-Западный проход дело не легкое, с размаху его не сделаешь. После первой зимовки приходилось решать – что далее? Обстановка ледовая крайне неблагоприятна. Пытаться пройти через мощные льды или зимовать снова?

Тут сработал главный принцип путешественника – торопись медленно. Амундсен изучал многие материалы множества северных экспедиций и не однажды делал бесспорный вывод: многие полярные трагедии объяснялись спешкой. Он не хотел рисковать ни людьми, ни судном, ни теми наработками, которые уже сделаны.

Было решено оставаться на вторую зимовку и продолжить научные работы. Северо-Западный проход ждал своих покорителей четыреста лет, подождет еще годик.

В августе 1905 года крошечная «Йоа» завершила свой путь из Атлантики в Тихий океан.

Это было событие! И, кроме того, в ученых кругах наработки экспедиции получили очень высокую оценку.

Энн Девисон. Первая в мире

«Угон» судна, подобный описанному в предыдущей статье (и по причинам и по обстоятельствам), был совершен в середине прошлого века вполне респектабельной английской четой.

Вообще говоря, такие приключения далеко не редкость в истории мореплавания, они случались сплошь и рядом. Наравне, в какой-то степени, с угоном автомобиля на суше.

Одно из них уместно и в нашем повествовании. Замечательное тем, что побудило удивительную женщину сделать морские приключения смыслом и содержанием ее непростой и нелегкой жизни.

Она была первая в мире женщина, в одиночку пересекшая Атлантический океан на яхте. Наша современница.

Зачем она это сделала? Чего ради?

В одной из книг довольно невнятно было сказано, что Энн Девисон «надеялась в морских странствиях обрести душевное равновесие и понять глубину и смысл жизни».

Ничего не можем сказать о глубине и смысле жизни, но душевное равновесие ей в самом деле крайне требовалось.

Энн Девисон (1913–1992) росла в семье художников, с неистребимой тягой к приключениям. Чуть повзрослев, заявила, что станет жокеем – это в чопорной среде чопорной Англии тридцатых годов! Увлеклась парусным спортом, успешно участвовала в регатах малых судов. Очередная страсть – гоночные автомобили; затем – спортивные самолеты. Лицензия пилота, служба в почтовой авиации.

Вышла замуж за летчика, яхтсмена, искателя приключений. Купили небольшой аэродром для перелетов внутри страны на малых самолетах. Бизнес мог оказаться весьма устойчивым с учетом растущей популярности такого способа перемещений в ограниченных пространствах. Но дело прервала и погубила война: государство конфисковало для нужд обороны аэродром со всеми службами и аппаратами.

Занялись фермерством, но разорились. Остались в тисках долгов и кредитов.

Фрэнк (муж) предложил:

– Покупаем яхту и отправляемся в Океанию. Там другие люди, другая жизнь.

Энн горячо его поддержала.

Денег едва хватило на покупку подержанной яхты. Ремонт ее и подготовка к плаванию долги не уменьшили. И настал день, когда супругам было объявлено:

– Завтра вы должны погасить такой-то кредит. В противном случае яхта и все ваше семейное имущество будут конфискованы.

Добропорядочные и законопослушные искатели приключений призадумались. И решили… удрать! От долгов и кредиторов. В другую жизнь, к другим людям. А точнее – на острова Вест-Индии: там, как известно, действует с давних времен закон – не выдавать на расправу беглых должников.

В оставшиеся часы спешно загрузили яхту и глубокой ночью, в тиши и без огней, отдали швартовы, скрылись в ночной тьме. Приключение в духе авантюризма.

На выходе из Ла-Манша ударил жестокий шторм. Яхта, не получившая полного ремонта, не устояла. Корпус дал течь, сорвало перо руля, судно потеряло возможность управляться, стало беспомощным под волнами и ветром. Океан безжалостно добивал ее.

Энн Девисон на яхте перед отплытием через Атлантику. 1952 г.

Спасательный плотик, четырнадцать часов неравной борьбы, с исчезающей надеждой. Сердце Фрэнка не выдержало.

С этого мгновения океан стал ее врагом. «Я брошу ему вызов! Я должна победить его!»

…Работа на верфи, работа над книгой. После выхода второй книги Энн полностью погасила долги, купила небольшой шлюп и вышла в море. Покорять океан. Бросила ему вызов в память о муже.

Рассказывать о ее плаваниях, видимо, не нужно – о них писала она сама, писали и другие. Трудности, борьба и опасности, одиночество и отчаяние, бессменные вахты, известность, слава.

И вместе с тем: «Немало выпало страшных дней, но больше было великолепных».

Она не покорила Океан, она подружилась с ним.

Петер Фрейхен. Писатель в пути

Петер Фрейхен (1886–1957) – известный датский писатель, исследователь Арктики, путешественник. Вся его жизнь в пути: Гренландия, Аляска, Гудзон, Северная и Южная Америка, Арктика и Сибирь. На лыжах, на собаках, на судах, пешим ходом, в лодках и на льдине.

По образованию он филолог, по призванию искатель приключений; ученый и деятельный гуманист. Искренний друг полярных эскимосов.

Одно время северо-запад Гренландии усиленно посещали китобои, затем началась многолетняя «полюсная» эпопея Пири. Благодаря этим событиям эскимосы обзавелись ружьями, инструментами, хозяйственной утварью и предметами бытового обихода – вышли, так сказать, на новый, более высокий уровень существования.

Но – киты ушли из этих вод, Пири достиг Северного полюса, интерес «белых» к этому району постепенно угас. Эскимосы оказались в бедственном положении. Все, что они в свое время получили от «белых» (заработали, точнее) износилось, пришло в негодность, поломалось и потерялось. А вернуться к первобытному обиходу, к забытым способам охоты на суше и в море, к традиционному изготовлению предметов первой необходимости в суровом и беспощадном быту они уже не могли. (Типичная история, когда «белые люди» в корыстных целях вмешиваются в жизнь самобытных народов, ломают их вековой уклад, а потом, удовлетворив свою алчность, бросают их на произвол судьбы.) Назрела гуманитарная катастрофа. «Дары белых» оказались бесполезными – зачем нужно ружье без патронов, керосиновая лампа и примус без керосина?.. Наступали голод, холод, тьма.

Петер Фрейхен. 1920‐е гг.

В это критическое время (1912 г.) на помощь к эскимосам пришли Петер Фрейхен и Кнуд Расмуссен, тоже полярник и тоже ученый. Тоже честный и неравнодушный человек. То, что отказалось сделать датское правительство, сделали два друга – организовали поселение Туле на полуострове Хейс в заливе Мелвилла с торговой факторией и научной станцией. Возглавил факторию Фрейхен.

Он прочно поселился в Туле. Он, в отличие от большинства «белых», крепко подружился с эскимосами, проникся глубоким уважением к этому мужественному самобытному народу, сумевшему достойно выжить в суровых условиях Севера, в единении со скупой природой, частью которой сумели стать и умело пользовались ее скудными, но благодетельными дарами.

Фрейхен стал настоящим другом этому одинокому народу, глубоко изучил их особую культуру, быт и нравы, тонкости взаимоотношений, верования и обычаи; восхищался первобытной мудростью, с которой они приспособились к окружающему неласковому, а то и враждебному миру и умело, изобретательно обеспечивали свою жизнь всем необходимым – пищей, жильем, одеждой, оружием, освещением.

Фактория, которой управлял Фрейхен, спасла этот народ от вымирания. И они полюбили его, породнились с ним, даже в буквальном смысле – Фрейхен женился на эскимоске и был вполне счастлив в этом браке. Мудрая, любящая, тактичная женщина, она во всем поддерживала его и помогала стать частью своего народа.

Жизнь Фрейхена в Гренландии имела оттенок бегства от цивилизации к природе, от конкуренции между людьми капитализма к добрососедским отношениям. «Моя жизнь в Гренландии устраивает меня гораздо больше, чем какая-либо другая… Я убежал сюда, в дикую страну, вместо того, чтобы добиться положения среди равных мне на родине».

Фрейхен разумно принял образ жизни эскимосов, их бытовые отношения и обычаи, привык к их экзотической пище, даже находил в ней вкус деликатеса. Полупереваренный палтус из желудка пойманного нарвала (рыба в пикантном соусе), его протухший хвост (желтовато-зеленый цвет и острый вкус), тюленьи кишки, из которых выдавливают содержимое и удаляют внутреннюю твердую оболочку (очень вкусно), мороженые яйца. Их отогревают в ладонях, облупливают и с удовольствием грызут, как яблоки.

Он привык к темноте полярных ночей, долгому времени тьмы и зимнего одиночества. «Место замечательное, и у меня не было желания, которого я бы не мог здесь удовлетворить».

Он полюбил этот народ, деликатный и непосредственный, мужественный и стойкий к невзгодам, из которых, по сути, состояла вся их трудная жизнь в постоянном однообразии холода и тьмы, в непрерывной борьбе за нее. Настоящие мужчины и наивные искренние дети. Они считали себя мудрее белых: «Недостойно человека собираться большими толпами и стрелять друг в друга. Лучше помогать друг другу в добывании пищи и жить в радости». И с горечью, искренне признавались: «Мы научились жить, как белые, не стесняясь есть пищу, которую не добывали сами».

Эскимосы тоже полюбили Фрейхена, звали его Питá и с уважением говорили о нем: «Пита – это человек, который думает за весь народ».

– Все они были моими друзьями, самыми лучшими, каких я когда-либо имел.

Так или иначе, но годы, прожитые в Туле, были, наверное, самыми счастливыми в жизни Петера Фрейхена. И здесь же он пережил, пожалуй, самое значительное свое приключение.

Ему пришлось взять на себя ответственность за жизнь пятерых китобоев, отбившихся от своего судна.

История в тех краях обычная. Промысловая шхуна спустила на воду охотничьи шлюпки. Пошла охота на морского зверя.

Туман! Известный арктический туман, непроницаемый, на несколько дней. В шлюпке было двенадцать человек. Гребли наугад – компас в этих широтах бесполезен, стреляли из ружей – только эхо отражалось от айсбергов. Измучились, вытащили лодку на лед, устроились лагерем. На следующий день рядом опрокинулся айсберг, разбил их льдину, поломал лодку, убил семь человек. Пятеро оставшихся продолжали бороться. Без продовольствия, даже без спичек. Да и зачем они без топлива, на обломке голой льдины. Кое-как починили шлюпку, уменьшив ее в размере. Двое гребли, трое вычерпывали воду. Каждые полчаса вытаскивали шлюпку на лед – дольше она не могла держаться на плаву.

К счастью, их заметили вдали зоркие глаза в Туле. «Китобои порешили, – вспоминает Фрейхен, – передать свою судьбу в мои руки. Я должен был нести ответственность за их будущее». Обеспечить пищей, теплой одеждой, попытаться вернуть их на судно. Если это не получится летом, китобои останутся в Туле до той поры, когда можно будет переправить их на юг на санях. И кормить все это время, а ведь в Туле все запасы подошли к концу, а корабль запаздывал, а может и вовсе не прийти.

Петер Фрейхен прекрасно понимал, что путешествие к острову Тома, где можно застать какое-нибудь судно, связано с большим риском, и нужно успеть его сделать, пока залив не запрет льдом до следующего лета.

Фрейхен был не из тех людей, кто отступает перед трудностями и опасностью, кто может оставить в беде ближнего. Он взял на себя эту экспедицию, в которой проявились все его лучшие черты: упорство и мужество, самоотверженность и тактичность, северный опыт.

В путь отправились на его шлюпке. Девять человек – Петер Фрейхен, пять китобоев, трое эскимосов. Два легких каяка, чтобы охотиться по дороге, высматривать тюленей и отыскивать протоки, по которым меж льдинами могла идти шлюпка.

В первую очередь Пита оказал медицинскую помощь одному из путешественников, сломавшему ногу. Соединил поломанные кости, забинтовал ногу влажной тюленьей кожей. Она быстро «схватилась», затвердела и зафиксировала перелом не хуже гипсовой повязки.

Путешествие началось. Шли на веслах, ставили парус, когда айсберги не перекрывали ветер. А когда чистая вода закрывалась, вытаскивали тяжелую шлюпку на лед и тащили ее волоком. Один из эскимосов бежал впереди с каяком на спине, порой спускал его на воду и отыскивал новый проток.

Налетел шквал. На шлюпку стали набрасываться льдины, одна из них содрала часть обшивки – лодка дала течь. Заложили пробоину шкурой и два эскимоса сели на нее, чтобы поплотнее прижать к обшивке.

Шли долго на веслах. Мыс Йорк. Здесь повезло: стойбище эскимосов. Правда, ни одного мужчины здесь не было – все на охоте, остались «на хозяйстве» только женщины. Что, впрочем, китобоев ничуть не огорчило. Напротив – они вознамерились задержаться подольше, пользуясь щедрым (во всем) гостеприимством эскимосок. Пита сурово настоял, не откладывая, двигаться дальше – время опасное, остров Тома могло наглухо закрыть льдом, и ни один корабль к нему не придет. До следующего лета.

Починили шлюпку, немного отдохнули, нехотя и ворча двинулись дальше. К следующим приключениям. Ожидать их не приходилось.

Медведь. Благодушно нежился в воде, лежа на спине. Один из охотников изготовил гарпун, но медведь нырнул и напал сам, едва не опрокинув шлюпку. Фрейхзен убил его выстрелом в голову и прыгнул за борт спасать эскимоса, который выпал из шлюпки и ушел под лед.

Плавать эскимосы не умеют. Да и зачем им это умение? Одно дело – в меховой одежде сразу не утонешь, а другое – в ледяной воде долго не поживешь…

Лед был не очень толстый и очень прозрачный – было видно, как эскимос колотит его снизу ногами, пытаясь пробить дыру к воздуху. Когда Петер оказался рядом, тот судорожно ухватился за него и едва не утопил. К счастью, он скоро захлебнулся и потерял сознание. Сам, едва не теряя сознания, из последних сил Петер вытащил эскимоса из-подо льда и вынырнул с ним на поверхность.

Эскимоса благополучно откачали, а из медведя устроили тут же, на льдине, обильный пир. Сырая медвежатина – изысканное, но опасное блюдо. Впрочем, в те времена трихиноз был, видимо, еще не сильно распространен по Гренландии. Обошлось…

Пока доедали медведя, лед сплотился, наглухо и, казалось, очень надолго закрыл путь. Безвыходно и безысходно. Но добрые эскимосские духи оказались сильнее. Неподалеку дрогнул громадный айсберг и тронулся в свой путь, прокладывая замечательную протоку для шлюпки. Долго шли за «лидером». Потом он стал намертво и, как позже вспоминал Фрейхен, безмятежно простоял на этом месте несколько лет.

Мучительные переходы – то по льду, то по воде. Два дня валил густой тяжелый снег, отлеживались в шлюпке, натянув над ней парус. Все спали. Хуже всех спал Фрейхен – постоянно сгребал с паруса снег, чтобы не придавило спящих.

Грянула оттепель. Тащили шлюпку по снежному месиву, измучились беспредельно. С грохотом упал айсберг – побежали по льду трещины. Оставив шлюпку, пошли разведать водный путь. Вернулись к большой беде: рухнувшая ледяная глыба убила эскимоса (того самого, которого Фрейхен вытащил из-подо льда) и раздавила шлюпку. Кое-что из одежды и ружье удалось спасти. Но без лодки путь предстоит еще более долгий и изнурительный.

Среди китобоев был один американец, его занесла сюда тяга к приключениям, которые он вскоре назвал «злоключениями» и грозился написать о них душераздирающую книгу. И мрачно добавлял: «Если живым отсюда выберусь». Норвежцы и датчане были покрепче. Но и они со временем стали сдавать. Капризы, раздражения, упреки и придирки к человеку, который взялся спасти, без преувеличения, их жизни. Им надоело мясо, им хочется молока, хлеба, овощей и фруктов. Путь к спасению оказался слишком долгим и трудным. А кто выбрал этот путь? Единственный белый в этой стране холода и мрака. Взял на себя груз ответственности, оставил свои дела, отдал свою лодку. И в благодарность – недовольство и упреки.

Фрейхен мудро выбрал линию ответного проведения: не стыдить здоровенных мужчин, не обвинять их в слабости, а напротив – сдержанно похваливать за мужество, с которым они переносят трудности. На какое-то время такая оценка их стойкости к невзгодам и трудностям пути, к лишениям помогла.

А вот эскимосы ничуть не печалились, они были в своей среде, помогали своему «белому» другу и людям его племени; без устали гребли, взбирались на айсберги, высматривая путь и добычу, охотились, обустраивали стоянки, «готовили» пищу. И весело смеялись, когда кто-нибудь падал в воду. Что за беда? Ведь не зима, и зачем переодеваться в сухое, если через день-два одежда на тебе и так высохнет.

Единственное, что они не могли понять: зачем и куда стремятся эти хорошие «белые» люди? Ведь есть мясо – и тюленя, и медведя, – есть запас вкусных мороженых яиц, теплые шкуры для ночевок на льду, время от времени есть и женщины. И зачем сердиться на лучшего друга эскимосов?

Без лодки положение путешественников еще более осложнилось. Лед все время находился в движении, постоянно на пути оказывались трещины. Переплывали их на маленьких льдинах – гребли прикладом ружья и голыми руками. В одном месте эскимосы из такой льдины соорудили «паром» и, перетягивая ее, переправили всю группу. Однажды в качестве такого «парома» поочередно использовали тушу подстреленного Фрейхеном медведя.

А путь все осложнялся и осложнялся. И все более осложнялись отношения внутри группы. Китобои придирались к каждому неосторожному слову, критически реагировали на каждое решение – не для пользы дела, а ради пустого спора и нелепых упреков. Дипломатия Фрейхена исчерпалась. Дошло до того, что его нагло обвинили в легкомысленном отношении к «свалившейся на него ответственности». А ведь, по сути, именно сами китобои свалили на него эту ответственность – за их благополучное возвращение на корабль. Однажды один из них даже набросился на Фрейхена с кулаками, но, получив достойный отпор, смиренно извинился.

Фрейхен принял мудрое и предусмотрительное решение: продолжать движение к острову Тома, благо он был уже в виду, тремя разными группами. Чтобы избежать пустых споров и разногласий при выборе наиболее подходящего пути.

На острове, по решению и настоянию Фрейхена, сложили из камней хижину, законопатили стены мхом, покрыли шкурами. На самой высокой скале установили постоянный наблюдательный пункт.

Потянулось томительное ожидание. Потеряли счет дням. Но не теряли надежды. И она сбылась! Вдали, среди айсбергов и туманов, показались две шхуны.

Поблагодарив со слезами Петера Фрейхена, китобои пошли им навстречу, щедро пообещав компенсировать ему утрату шлюпки и потраченные время и силы.

– Как только доберемся до корабля, вышлем на берег продовольствие, патроны, спички, табак!

Но обещания своего не сдержали, не смогли: капитаны торопились – льды вот-вот отрежут выход в открытое море.

Помахав им, когда они добрались до корабельных шлюпок, Пита почувствовал пустоту в сердце. Эскимосы тоже горевали. Но не за себя, а за таких замечательных парней, которые вынуждены возвращаться в страну, где нет ни льдов, ни снегов, нет китов, медведей и тюленей, за которыми можно охотиться.

Петер Фрейхен разделял эти чувства. Он медленно направился к хижине. Ему еще предстояло возвращаться в Туле…

Он еще много будет путешествовать. Но это приключение в заливе Мелвилла останется для него самым памятным. Потому что здесь он преодолел не только суровость и капризы природы.

Северо-Восточный проход. СМП

Освоение Северо-Восточного пути началось русскими полярными мореходами XVI–XVII веков, а также участниками Великой северной экспедиции. Это освоение шло отдельными частями на протяжении многих лет, но оно подготовило условия для серьезных попыток пройти из Атлантики в Тихий океан вдоль суровых северных просторов России.

Вообще говоря, идея отыскания Северного морского пути принадлежит не англичанам и не голландцам. В 1525 году Дмитрий Герасимов, посланник великого князя Василия Ивановича, высказал обоснованное предположение, что море на севере имеет «огромное протяжение». И если держаться его правого берега, то «можно добраться на кораблях до страны Китая».

Несомненно, об этой прозорливой идее знали и голландцы, и англичане. Несомненно, знал о ней и итальянец Себастьян Кабот, вполне возможно – и голландец Виллем Баренц. Он, пожалуй, одним из первых руководил плаваниями, цель которых – «через северные моря проникнуть в Китай и Японию».

Виллем Баренц. Рыцарь Арктики

Виллем Баренц (1550–1597), голландский мореплаватель, родился в простой семье, стал искусным навигатором и капитаном. Он очень многое знал о плаваниях в северных морях.

Первая экспедиция (1594 г.) по северу на восток не удалась. Баренц решил обойти Новую Землю с севера, так как знал, что ее проливы, как правило, забиты льдом. Открыл остров, где были обнаружены два деревянных поморских креста (наши здесь уже давно побывали, и не раз). У мыса Ледяной уже открылся проход в Карское море, но команда взбунтовалась: поворачивай назад!

Через год пошла вторая флотилия из шести судов, груженных товарами. Правители Голландии знали несговорчивый и упрямый характер Баренца и назначили капитаном некоего Корнелиса Ная, а Виллема – штурманом. В Карском море Най приказал возвращаться без результата. «Богу не угодно, чтобы мы продолжали наш путь, и надобно отказаться от предприятия… Мы сделали все, что от нас зависело, чтобы проникнуть через Северное море в Китай и Японию, как было предписано в инструкциях». Эту «реляцию» Баренц подписать отказался, но флотилия возвратилась в Голландию.

Однако сила его характера, убежденность в достижимости цели, настойчивость и красноречие склонили сенат Амстердама послать третью экспедицию. Причем за открытие Северного морского пути была назначена премия в 25000 гульденов.

Однако Баренц шел в море не за богатством и не за славой. Его называли рыцарем Арктики. Бескорыстным и самоотверженным. Но ему и в этот раз отказали в командовании. И, как выяснилось, напрасно.

Экспедиция (1596) направилась к Новой Земле. Ее участники уже увидели свободное ото льдов Карское море. Но в тот же день, как и опасался Баренц, с севера нанесло лед. Судно попало в ловушку, неизбежна зимовка.

Льды тоже «устраивались на зиму». Подвижки, торошение, сжатие. По оплошности не успели снять руль с петель, его сорвало и расщепило. Через день проломило поднявшейся льдиной борт. К счастью, выше ватерлинии. Баренц, предвидя неизбежные опасности, приказал покинуть судно.

Виллем Баренц. С портрета XVII в.

Переправили на берег продовольствие, вино, запасную одежду и парусину. Из запасов рангоута соорудили хижину, начались новые труды, трудности и лишения.

Десять месяцев длилась зимовка. И все эти изнурительные месяцы тяжело больной Баренц до конца своих дней не теряет мужества, веры и надежды сам, поддерживает их и укрепляет в товарищах. Он ведет наблюдения, постоянно производит астрологические вычисления (определения географических координат, сделанные им простейшими инструментами, до сих пор поражают своей точностью). Под его руководством измеряются глубины, берутся пробы грунта, ведутся дневники.

В июне 1597 года Баренц умер. «Смерть Вильяма Баренца, – записал в дневнике один из участников экспедиции, – причинила нам немалое горе, ибо он был нашим главным и незаменимым руководителем».

Спутники Баренца вернулись на родину. По окончании зимовки они пошли на шлюпках к южному берегу Новой Земли, где им встретились русские поморы. Накормили, помогли и доставили на материк, в Колу, где в то время находилось голландское судно.

Карта Новой Земли 1601 г., созданная по результатам экспедиций Баренца

В 1933 году зимовка Баренца была обследована советскими полярниками (об этом мы скажем в своем месте), найденные вещи экспедиции доставили в Музей Арктики в Ленинграде.

Суда, идущие мимо зимовки Баренца, салютуют в его память. Она будет вечна. Как Баренцево море.

В России всегда находились люди, которые умели смотреть вперед для ее пользы. Они были среди императоров и министров, среди промышленников и ученых. Среди простых великих людей.

Освоение северных областей и морей ставил большой задачей государь Петр Великий. После него главным инициатором русских полярных экспедиций для открытия и изучения Северо-Восточного прохода стал М.В. Ломоносов: «Между протчими (морями) Северный океан есть пространное поле, где усугубиться может Российская слава, соединенная с беспримерною пользою, через изобретение Восточно-северного мореплавания». Для его открытия он организовал и обеспечил несколько полярных экспедиций.

Василий Чичагов. Неудачник?

Василий Яковлевич Чичагов (1726–1809) есть русский полярный мореплаватель, даже адмирал.

В 1765 году Ломоносов отправил три корабля через Северный океан от Шпицбергена к берегам Северной Америки и далее на Запад, через Берингов пролив к Камчатке. Начальником экспедиции был назначен В. Чичагов.

Ломоносов был уверен, что «Сибирский океан в высоких широтах в летние месяцы от таких льдов свободен, кои бы препятствовали корабельному ходу». Распространенное и устойчивое заблуждение многих лет: «пишут же землеписатели, что буде кто не близ берега морем, но далеко в акиане плавати будет, может пройти в Китай».

Такую же экспедицию (на двух судах) возглавил Дж. Франклин, тогда еще просто лейтенант королевского флота.

Обе экспедиции, кроме получения некоторых научных наблюдений, главной цели не достигли. Экспедиция Чичагова «содержалась тайно, в крайнейшем секрете», поскольку преследовала не только научный интерес, но и возможные политические и экономические связи с Америкой.

В.Я. Чичагов. Литография XIX в.

Плавание оказалось неуспешным. Чичагов, встретив к северо-западу от Шпицбергена тяжелые непроходимые льды, вернулся в Архангельск, на что в Адмиралтейств-коллегии было выражено грубое неудовольствие: «рано вздумали о возвратном пути… Чрезмерный страх понудил возвратиться». Однако постановили «покушение повторить на следующий год». Второе плавание (1766 г.) выдалось не успешнее первого. Чичагов в оправдательной записке отметил: «…Хотя за непреодолимыми препятствиями не могли достигнуть до желаемого места, однако по довольному осмотру открылась невозможность, в чем не остается сумнения».

Что ж, отрицательный результат – тоже результат. В Петербургском университете пришли к заключению, что «ныне никому уже на мысль не придет, чтоб еще предпринимать путешествие по Ледовитому морю».

Свое хорошее в этом было – раз и почти навсегда отказаться от бесплодных попыток проложить путь через полюс, а сосредоточить будущие усилия и средства на изыскание пути реального.

Дополним к биографии В. Чичагова, что во время русско-шведской войны (1788–1790 гг.) он успешно командовал русским флотом в двух морских сражениях – в Эландском и Ревельском.

Уместно здесь упомянуть и другого Чичагова, прямого потомка Василия Яковлевича. Павел Васильевич (1767–1849), тоже адмирал, товарищ министра и министр морских сил. Участник войны двенадцатого года. Вообще, человек и деятель был не лучших качеств. Интриган и угодник ко двору, он зачем-то всячески притормаживал развитие русского флота, даже добился отстранения от активной деятельности выдающихся флотоводцев Ф.Ф. Ушакова и Д.Н. Сенявина.

Словом, тоже в своем роде искатель приключений. В 1812 году «прославился» неумелым командованием, не смог использовать выгодное положение армии, чтобы отрезать путь к отступлению остаткам наполеоновского войска.

Оставил армию с конфузом и в 1813 году навсегда скрылся во Франции. Правда, в отставку был уволен лишь в 1834 году.

Всякие приключения случались в истории…

Были в этом плане экспедиции О.Е. Коцебу (1788–1846). Он участвовал в кругосветном плавании И.Ф. Крузенштерна (1803–1806), руководил (1815–1818) экспедицией «Рюрика», еще одна кругосветка на «Предприятии», а затем плавание вблизи Аляски, где открыл ряд островов и залив, но не открыл Северо-Восточный проход. Были и другие попытки, но результативным и победительным оказалось плавание шведа Н. Норденшельда (1832–1901).

Необходимость изыскания Северного морского пути с запада на восток хорошо понимали не только политики, ученые, но и многие деловые люди – из тех, кто смотрит в будущее, не обделяя настоящее. Таким был мудрый торгово-промышленник А.М. Сибиряков, который сумел заинтересовать нужные круги и организовать серьезную экспедицию на восток. Все материальное ее обеспечение взяли на себя Сибиряков, Диксон и шведский король.

Нильс Норденшельд. Упорная «Вега»

Нильс Адолф Эрик Норденшельд (1832–1901) был опытным путешественником и мореплавателем. Хорошо изучил Сибирь, Карское море и был увлечен идеей пройти на судах вдоль всего северного побережья Европы и Азии.

Экспедиция была очень хорошо подготовлена. Пароход (зверобойный) «Вега», вспомогательное судно «Лена». Для их снабжения углем до устья Енисея – сопровождение двумя грузовыми судами. Экипаж, как сейчас бы сказали, интернациональный: шведы, датчане, русские, итальянец. Это, кстати, обычная практика в полярных плаваниях, особенно сопряженных с научными исследованиями. На «Веге» и «Лене» собрались геофизики, ботаники, зоологи, гидрограф – словом, мощный научный коллектив.

Лето 1878 года в ледовом отношении сложилось чрезвычайно благоприятно. Суда шли чистой водой. У Диксона расстались с сопровождением.

В августе «Вега» салютовала из пушки мысу Челюскина. Норденшельд восторженно записал: «Мы достигли великой цели, к которой многие стремились в течение столетий – стали на якоре у самой северной оконечности Старого света». (Норденшельд, наверное, сильно огорчился бы, если бы узнал, что здесь уже побывали русские суда еще в XVII веке).

О том, какое значение приобретали подобные плавания, ясно хотя бы из того, что нередко суда экспедиции шли по воде, изображенной на картах в виде суши.

В сентябре «Вега» уже шла на Восток одна – «Лена», согласно плану экспедиции, вошла в дельту Лены и вскоре прибыла в Якутск. Этот маленький пароход совершил историческое плавание и еще много лет (даже после тридцатых годов прошлого века) трудился на великой сибирской реке, имя которой носил.

А «Вега» шла дальше. В начале сентября началось образование молодого льда. Все чаще встречались тяжелые льды, перемычки между которыми разбивали топорами и лопатами. Взрывание льда порохом результата не дало. В конце сентября «Вегу» окончательно затерло льдом. Норденшельд был в отчаянии – зимовка неизбежна, чтобы избежать ее, не хватило буквально нескольких часов. До Берингова пролива оставалось всего 200 километров!

Что ж, зимовка в таких плаваниях практически неизбежна. Как снег зимой.

Она прошла благополучно, в научных трудах и изысканиях. На берегу была даже сооружена изо льда магнитная обсерватория.

Как только вскрылся лед – это произошло в июле, – «Вега» продолжила плавание и через два дня достигла крайней северо-восточной оконечности Азии. Северо-Восточный проход был впервые из одного края в другой пройден одним судном!

Норденшельд был серьезный ученый, ему не нужны были сенсации, и практические результаты своего исторического плавания он не преувеличивал. И высказывался о них очень осторожно и объективно. «Результат нашего опыта можно резюмировать следующим образом. Морской путь из Атлантического океана в Тихий вдоль северных берегов Сибири может быть пройден в течение немногих недель на приспособленном для этого пароходе, с экипажем из опытных моряков. Но в целом этот путь, насколько нам сейчас известен режим льдов у берегов Сибири, едва ли будет иметь действительное значение для торговли».

Шведская почтовая марка, посвященная Норденшельду

Для того времени, в тех условиях он был прав. Однако прошло совсем немного времени, и советские мореплаватели и ученые доказали обратное. Северный морской путь был освоен и сыграл огромную роль в экономике и обороне Советского Союза…

А «Вега» пошла в обратный путь, уже без приключений, кругом: Индийский океан, Суэцкий канал, Средиземное море, Стокгольм.

Как бы с учетом мнения Норденшельда попытки пройти тем же путем надолго прекратились. И возобновились русскими исследователями.

Особый толчок к серьезному вниманию на Северный морской путь российское правительство получило в связи с русско-японской войной. Появилась необходимость отправить балтийскую эскадру на Дальний Восток. Но путь вокруг мыса Доброй Надежды слишком велик (18 тысяч миль) и труден не только географически, но и политически. Всерьез задумались: а нельзя ли эскадре пройти северным путем? Многие мореходы и ученые-гидрографы считали это возможным. Однако почти полная неисследовательность этого пути, отсутствие опорных точек и баз, метеообеспечения показали всю проблематичность такой переброски боевых кораблей. Эскадра «пошла к месту своей гибели Южными морями».

Д.И. Менделеев по этому поводу: «Если бы хотя десятая доля того, что потеряли при Цусиме, была затрачена на достижение полюса, эскадра наша, вероятно, прошла бы, минуя и Немецкое море и Цусиму».

Убедившись в большом стратегическом значении Северного морского пути, приступили к серьезному изучению условий мореплавания вдоль северных берегов Сибири. Предусматривалась постройка 16 геофизических станций на берегах и островах полярных морей, а также работа трех исследовательских морских отрядов в составе двух судов каждый. На верфях Невского судостроительного завода заложены два ледокола – «Таймыр» и «Вайгач». Их корпуса имели такие обводы, чтобы при сжатии суда выдавливались на лед. Считалось, что такие обводы первым использовал Ф. Нансен при постройке своего знаменитого «Фрама». Но более верно то, что великий норвежец позаимствовал их у судов наших поморов – кочей и лодей. И первый в мире ледокол (русский) тоже скопировал с них свой нос, что позволяло ему наползать на лед и обрушивать его своим весом.

Не все, конечно, было сделано, что предусматривалось, но некоторые реальные шаги дали право адмиралу В.П. Верховскому в записке морскому министру утверждать, что «через два года русские отряды и эскадры боевых судов будут ежегодно делать переходы Ледовитым океаном во Владивосток».

Но до этого было еще далеко и трудно…

Яков Санников. Охотник и… ученый

Ради ясности и логики в изложении дальнейших этапов изыскания Северного морского пути следует вернуться немного в прошлое. И сказать необходимые слова о тех людях, что своим трудом и мужеством, может быть, даже не сознавая этого, прокладывали пути для будущих изыскателей, для своих последователей.

Годы рождения и смерти Якова Санникова неизвестны. Зато известны годы сделанных им открытий. А больше всего известна легендарная Земля Санникова. Загадочная и романтичная.

В энциклопедиях о Санникове сказано: промышленник, исследователь. В данном смысле промышленник есть тот, кто добывает средства к существованию охотничьим промыслом. Чтобы охота была добычливой – «места надо знать». Морской зверь мигрирует, меняет районы обитания, здесь исчезает, там появляется. Охотник постоянно в поиске, его пуще, чем волка, ноги кормят. И голова.

Современная карта Новосибирских островов

Исследователь… Оно так: практически каждый северный охотник тех лет вольно или невольно, по уму или по сердцу, добывая средства к жизни тяжелым, сложным и опасным ремеслом, становится открывателем земель, островов, проливов, составляя их описание для пользы других людей, для потомков.

Санников в своих походах, участием в экспедициях исследовал Новосибирские острова, делал свои открытия, помогал делать открытия другим путешественникам и ученым.

В 1800 году открыл и описал остров Столбовой, где обнаружил множество старинных деревянных крестов – несомненное доказательство того, что остров уже издавна был известен русским мореплавателям и часто ими посещаем.

В 1805 году Санников открыл остров Фаддеевский. Два года (1808–1810) провел в экспедиции М.М. Геденштрома по съемке и исследованию Новосибирских островов. В 1810 году пересек остров Новая Сибирь с Юга на Север, сделав его описание. В 1811 году вместе с землемером Пшеницыным обошел остров Фаддеевский и установил, что он соединяется с островом Котельным низменным песчаным пространством. Грамотными, научно подготовленными были охотники на Русском Севере.

В 1811 году Санников сообщил, что к северу от о. Котельный он заметил остров. Несколько раз пытался добраться до него, но всякий раз мешали льды, туманы, разводья.

Участник экспедиции барона Э. Толля, абориген по имени Джергели, уверял, что этот остров он видел семь раз, но ни разу на нем не был, однако страстно мечтал на нем побывать. Так и говорил: «Раз наступить ногой – и умереть!» Что ж, у каждого свой Париж. Сам барон Толль видел эту загадочную землю дважды – в 1886 и в 1893 годах, нанес ее на карту с конкретными координатами.

Многие признавали ее существование. И видели Землю Санникова многие. Но многие не видели даже когда проплывали «по ней» и «над ней» пролетали. Легенда держалась долго. Порой кажется, что навсегда.

Однако, однако… Несмотря на многолетние усиленные поиски острова морскими и воздушными судами, обнаружить его не удалось.

Советскими экспедициями на ледоколах «И. Сталин» и «Ермак» (1937), на ледокольных пароходах «Садко» и «Г. Седов» (1937–1938), многократными полетами было окончательно установлено, что Земля Санникова не существует.

По мнению некоторых ученых и исследователей, она была разрушена морем и исчезла, как и другие острова, сложенные в значительной мере из ископаемого льда. Есть и другое мнение – за остров был принят гигантский айсберг, они часты в этом районе океана и, садясь на мель, могут простоять на ней годами.

Острова, подобные Земле Санникова, существовали и существуют во множестве. Их называют проблематическими, они мерещились многим полярным исследователям. Одно время предполагали, что эти земли – миражи. Но мираж не дает многократно свои картинки, растянув их к тому же по времени. Так, Землю Санникова видели разные люди на протяжении ста лет.

В конце концов, их природу установили, придя к единому мнению. Это мощные плавучие ледяные острова. Такая льдина долго и неспешно перемещается по морям Северного океана, пока не сядет где-нибудь на мель. И тут она устраивается прочно и надолго. Ее осваивают перелетные птицы, иногда моржи, тюлени и медведи. Ее замечают мореплаватели и наносят на карты, давая имена. Бывает даже, что такая льдина покрывается наносным грунтом и одевается скудной растительностью.

А потом, через двадцать или двести лет, она может, потеряв за эти годы часть своей толщины, сняться с мели, стронуться с места и вновь начать дрейфующее плавание, пока не разрушится солнцем или волнами. Либо где-то пристроится к материковому льду…

«А все-таки она существует!» – горячо уверял главный герой книги В. Обручева «Земля Санникова».

Василий Обручев. «Она существует»

Владимир Афанасьевич Обручев (1863–1956), советский геолог и географ, Герой Социалистического Труда, академик. Неутомимый путешественник и научный труженик.

Экспедиции в нынешнюю Туркмению, пески Кара-Кумов, где выяснил происхождение этих песков и нашел способ их закрепления. Изучение Ангары и Байкала, исследование золотоносного района в бассейне р. Витим. Путешествия по Китаю, Центральной Азии: степи, пустыни, горные хребты, Забайкалье. Три экспедиции в Джунгарию – неизученные области в Западном Китае.

В итоге – широчайшие геологические исследования, около 1000 научных трудов (24 тыс. печатных страниц). Пятитомная «История геологических исследований Сибири», открытие месторождений. Преподавание, литературная деятельность. Фантастика в его художественно-познавательных книгах очень научна и реальна. Все приключения в природе убедительны, потому что автор сам их испытал: ледяные холода, изнуряющие жаром пустыни, тропические ливни, бураны и смерчи, неожиданные опасности. Фантастические предположения и гипотезы научно обоснованы и безупречны без доказательств. И, надо полагать, академик В. Обручев в глубине души и всем сердцем оставался верен существованию романтической Земли Санникова.

В.А. Обручев. Начало 1930‐х гг.

Его книга, в общем-то, не очень фантастична. Были онкилоты, которых куда-то вытеснили воинственные чукчи. Были перелетные птицы, стремящиеся на север. Есть в Арктике и вулканы. До сего времени живы легенды о живущей где-то возле полюса гигантской птице эксекю. Вполне надежный и реалистический исследователь М. Геденштром видел у туземцев ее страшные когти. Правда, другие ученые, биологи, зоологи и палеонтологи считают такой коготь рогом ископаемого носорога. Словом, идея В. Обручева вполне состоятельна и многое объясняет. Более того, его слово в науке дорогого стоило и много весило. Книга о Земле Санникова настольно научно и художественно убедительна, что во многих молодых (и не только) ученых сердцах породила уверенность в ее несомненном существовании и горячее желание отыскать ее в просторах океана. И идти дальше – дорогой исследователей и изысканий. Убедительно вовремя и точно сказанное слово.

Удивительно и то, что сам автор книги даже в 1946 году, когда никаких сомнений в отношении несуществования острова не было и в помине, в своем официальном заявлении, даже опубликованном, утверждал: «Я продолжаю думать иначе. Я считаю, что Земля Санникова существует…» И далее приводил доводы, убедительные и неоспоримые на его взгляд. Видимо, очень трудно расставаться с идеей, с гипотезой, с мечтой и верой.

Мир все-таки покоряется мечтателям и романтикам. Так или иначе, но Земля Санникова существует, по крайней мере в прекрасной книге, где ее история никаких сомнений не вызывает. И в сердцах тех, кто стремится к открытиям не ради славы, а ради знаний и истины.

Лейтенант Колчак. Мореплаватель

Откроем первую страницу романтически-фантастической книги академика В.А. Обручева «Земля Санникова».

Торжественное заседание ученого общества. Аудитория, затаив дыхание, слушает доклад руководителя экспедиции, снаряженной для поисков пропавшего в ледяных просторах Арктики барона Э.В. Толля и его спутников, намеревавшихся убедиться в существовании «гипотетической и проблематической», легендарной Земли Санникова.

Докладчик – мужественное лицо, обветренное полярными непогодами… флотский мундир лейтенанта с золотыми пуговицами и орденами – подробно описал летовки и зимовки, героический семимесячный поход на вельботе, то по воде, то по торосам; описал найденную экспедицией стоянку Толля с вещами и документами, прочел его последнюю записку о дальнейшем пути – и сделал категорический вывод о гибели экспедиции Толля, а также о том (и столь же категорично), что Земля Санникова не существует.

Сколько раз мы перечитывали эту книгу, но ни разу не задумывались – а кто такой этот мужественный докладчик с орденами и золотыми пуговицами? А ведь это лицо вполне реальное и исторически значимое. Не менее чем сам барон Толль.

И ведь ответ-то – на поверхности: это лейтенант Александр Васильевич Колчак (1874–1920), будущий адмирал и Верховный правитель России. Но здесь он нам не интересен в этих качествах. Тем более что в них он мало вызывает симпатий. Даже напротив и более того: Антон Деникин или Алексей Толстой весьма нелестно о нем отзывались: «мировой рекламист, истерик с манией величия и пристрастием к кокаину». Да и сам Александр Васильевич высказался откровенно о своем участии в Гражданской войне: «Мы начали как святые, а закончили как бандиты».

Нам интересен Колчак (и в этом уважаем) как ученый, полярный исследователь, самоотверженный искатель приключений. Об этом он сам очень подробно рассказал на допросах в Иркутской губернской ЧК. И здесь мы изложим некоторые сведения, взятые из протоколов его допроса.

Надо сказать, что Колчак вел себя при этом мужественно и достойно, отвечая на вопросы Следственной комиссии вполне искренне и с исчерпывающей полнотой.

…Из Морского корпуса Колчак вышел 19 лет, с отличием, вторым по результатам. Первые плавания – крейсер «Рюрик», крейсер «Крейсер», броненосец «Петропавловск», произведен в лейтенанты.

Во время плавания увлекся океанографией и гидрологией. Имел научные успехи, отмеченные наградами, премиями, званиями. Получил предложение от известного русского полярника барона Э.Ф. Толля принять участие в северной полярной экспедиции в качестве гидролога.

Экспедиция завершилась неудачей, барон Толль с несколькими соратниками остался на острове Беннетта, связь с ними была потеряна. В 1926 году вышла книга академика В. Обручева о Земле Санникова, которую искал Э. Толль. И вполне объяснимо, что морской офицер, возглавивший поиски пропавшего барона Толля, не был в ней назван по имени. Как можно положительно оценивать человека, который оставил не только научный след в морях Арктики, но и кровавый след в истории?

И далее, довольно долго, в воспоминаниях и повествованиях о трагическом и героическом освоении Северного морского пути Колчаку не находилось места – лишь упоминание вскользь и неприметно. Даже такое определяющее событие, как создание ледокольных транспортов «Таймыр» и «Вайгач», построенных и испытанных его тщанием, отмечалось без его имени.

В 1908 году для освоения морского пути из Тихого океана в Атлантический вдоль побережья Сибири было решено построить два судна ледокольного типа. Проект экспедиции и требования к конструкции судов разработал Колчак. Он сразу отверг строительство ледокола типа «Ермак», назначенного ломать лед – такая активная борьба чаще всего обречена на долгие неудачи. Нужны суда с прочным корпусом, способным выдерживать давление льда и его удары, а также с обводами, как у «Фрама», чтобы при сжатии судно не разрушалось, а выдавливалось на лед. При экономическом ходе (не более 8 узлов) такие суда имели бы автономность до 12 тысяч миль.

Такими и получились «Таймыр» и «Вайгач». Они были спущены на воду и ушли на Дальний Восток с капитанами Колчаком и Матисеном. Это тот самый капитан, что командовал «Зарей» Толля.

Весной 1910 года экспедиция выполняла задачи по обследованию Берингова пролива и мыса Дежнева.

Задания были выполнены, Колчак работал главным образом по специальности – океанография и гидрология.

Продолжить участие в северных экспедициях ему уже не пришлось – отозвали в столицу, продолжить работу в морском Генеральном штабе для скорейшего проведения судостроительной программы. Это тоже была идея и организация работы по ней самого Колчака, искренне озабоченного слабостью российского флота, который обновлялся и пополнялся судами без учета конкретных в них потребностей.

А далее – войны, мировая и Гражданская… Но это не в нашей теме.

Не в нашей компетенции оценивать и научные, и боевые заслуги Колчака. Скажем два слова о судах, которые он благословил на покорение арктических вод и земель.

«Таймыр» и «Вайгач» по своему определению были все-таки не ледокольные суда, а научно-исследовательские. Они не прокладывали во льдах пути для транспортных судов, а выполняли в основном научные работы в областях будущего Северного морского пути и внесли свой вклад в его освоение.

В 1912 году они продолжали гидрографические исследования к западу от Колымы до устья Лены. И вместе с тем экспедиции предлагалось по их выполнению, «если позволит состояние льдов, следовать далее на запад» вплоть до Александровска-на-Мурмане (ныне Полярный). Помощник начальника экспедиции в ее описании отмечал эту цель: «собрать материал по астрономии, гидрографии, лоции, гидрологии, геодезии и зоологии и все это увенчать сквозным проходом в Петербург». Не слабая, как говорится, программа.

Участники северной экспедиции на «Заре». Крайний слева – А.В. Колчак. 1900–1901 гг.

На мысе Челюскин стало ясно, что сквозной проход в одну кампанию осуществить не суждено – тяжелые, непроходимые льды. В октябре «Таймыр» и «Вайгач» ошвартовались во Владивостоке.

На следующий год судам опять были поручены гидрографические работы по описанию восточных и северных берегов полуострова Таймыр и, опять же, – «при благоприятных условиях совершить сквозное плавание» к европейским берегам.

Все участники экспедиции мечтали о том, что на этот раз возвращения во Владивосток не будет…

Барон Толль. Пропал без вести

Уместно заметить, что барон Толль Эдуард Васильевич (1858–1902), русский полярный исследователь, был дружен с Нансеном и связан с ним общими устремлениями. И взаимными поддержками в деле изучения и покорения Севера.

Вообще говоря, это было своего рода полярное братство. Полярники могли быть соратниками, чаще всего бывали соперниками, но как только одному из них грозила опасность и требовалась помощь – делалось все, что нужно: люди, средства, суда и свои жизни. Вот есть такие профессии, где нельзя иначе. А может, это профессия отбирает таких людей?

В свое время Толль на острове Котельный заложил продовольственные склады на случай гибели «Фрама» в его знаменитом дрейфе, закупил для Нансена несколько упряжек собак.

А теперь, по рекомендации Нансена, его друг и создатель великого «Фрама» Колин Арчер подготовил для полярного плавания Толля шхуну «Заря», бывший китобой.

Толль был твердо убежден в существовании Земли Санникова. Оставалось только ее найти, ступить на нее ногой открывателя и уверенно нанести на карту Арктики.

Барон Толль верил в Землю Санникова настолько, что поставил вопрос об ее отыскании перед Академией наук. Привел убедительные доводы. Добился организации специальной Русской полярной экспедиции. В ее задачи входило, конечно, не только обследование Земли Санникова, если таковая будет обнаружена, но также исследования Новосибирских островов и выход в Тихий океан Беринговым проливом. Экспедиция была хорошо оснащена и оборудована, с запасом продовольствия на три года.

Участники экспедиции на борту шхуны «Заря». Э.В. Толь – во втором ряду третий справа. 1900 г.

В ее составе находился лейтенант Колчак. Все офицеры имели научные специальности. Такое полезное совмещение было широко принято на Севере.

Из Петербурга «Заря» вышла 21 июня 1900 года, в конце сентября была вынуждена в Карском море стать на зимовку в бухте, имя которой дал Нансен в честь строителя «Фрама». И в Карском море, во время перехода, и весь период зимовки велась научная работа, делались санные экспедиции.

В августе 1901 года льды вокруг «Зари» пришли в движение, и шхуна двинулась к Новосибирским островам. Однако поиски Земли Санникова пришлось отложить из-за очень плохой видимости.

«Заре» удалось еще продвинуться к северу. Но и здесь – никаких признаков земли, а только непроницаемый туман.

В сентябре 1901 года возле Котельного «Заря» стала на вторую зимовку. Начались стационарные научные работы, съемка и описание островов, экспедиции и экскурсии.

Между тем у начальника экспедиции Э. Толля и командира «Зари» начались серьезные разногласия. Настолько серьезные, что барон отстранил Коломейцева от командования судном и под благовидным предлогом (доставка почты в ближайшее селение) отправил на берег. Командование «Зарей» принял гидрограф Ф.А. Матисен (1872–1921), впоследствии организатор и руководитель гидрографических экспедиций арктического побережья Сибири.

В июне 1902 года барон Толль, астроном Зееберг, промышленники Горохов и Протодьяконов вышли на остров Беннетта провести рекогносцировку. За ними в условленные дни должна была прийти «Заря».

Однако – неблагоприятная ледовая обстановка, вынужденный ремонт машины, беспомощный дрейф… После второй неудачной попытки подойти к острову Беннетта капитан «Зари» Ф. Матисен, имея ограниченный запас угля, отказался от снятия с острова людей и увел «Зарю» в бухту Тикси. Это, считается, стоило жизни Толлю и его спутникам…

Другая часть экспедиции с «Зари», которой руководил лейтенант Колчак, вышла к устью Лены, где ее подобрал вместе с коллекциями и другими наработками пароход «Лена» и доставил в Якутск.

В Петрограде Колчак подробно изложил все события плавания и зимовок, положения работ и выразил встревоженность в отношении судьбы Толля, Зееберга и двух каюров. Колчак твердо настаивал на немедленном снаряжении спасательной экспедиции.

«Заря» находилась в бухте Тикси, разбитая и покинутая. Снаряжать другое судно – непросто и недешево, тем более что надежды на благополучное возвращение Толля еще оставались. Быстрая и решительная помощь, на которой настаивал Колчак, не получалась. Тогда он предложил обследовать окружности Беннетта на шлюпках. Предложение было воспринято скептически и оценено, как безумное. Но когда Колчак предложил лично взяться за предложенное предприятие, согласие было получено, и Академия дала ему «полную свободу и обеспечила средствами и возможностью это выполнить».

Поиски вели две партии. Одна из них, под начальством Колчака, добралась на вельботе – где по льду, где водой, – до острова Беннетта. Здесь под грудой камней нашли бутылку с запиской Толля и с планом острова, сделанного его рукой.

Вообще говоря, этот столбик, сложенный из камней, гурий он называется – принятая у полярников практика оставлять сообщения для соратников, для поисковиков, а то и для потомков. Своеобразный почтовый ящик.

Через несколько дней, ориентируясь по плану, Колчак обнаружил хижину, построенную Толлем из плавника, оставленные в ней коллекции, набор научных инструментов и документы. Среди них – подробная записка для Президента Академии наук в С.-Петербурге.

Назвать этот документ запиской не повернется язык. Даже в этом коротком описании сжато оформился отчет о проделанных работах. Среди них – обследование со съемками островов Котельного и Фаддеевского, подробное описание геологического строения острова Беннетта. Палеонтологические находки – древесная хвойная растительность, кости мамонтов и других четвертичных животных. Названы и живущие обитатели – белый медведь, оленье стадо, два вида гаг, кулик, снегирь, пять видов чаек. А главное, что хорошо ложилось в идею Земли Санникова, – это пролетные птицы: орел, летевший с юга на север, сокол – с севера на юг, гусиные стаи.

И грустная фраза в конце страницы: «Вследствие туманов земли, откуда прилетели эти птицы, также не видно было, как и во время прошлой навигации Земли Санникова».

Записка завершалась так: «Отправимся сегодня на юг. Провизии имеем на 14–20 дней. Все здоровы. Э. Толль». Координаты и число – 8.XI.1902.

Колчак понял: Толль «решился на отчаянный шаг – идти на юг в то время, когда уже наступили полярные ночи… когда двигаться совершенно почти невозможно ни на собаках, ни на шлюпках, ни пешком». Лед еще недостаточно крепок и находится постоянно в движении.

Обе группы еще проверили склады, которые были заложены для Толля – все было на них цело, никаких признаков посещения их бароном Толлем. «Факт его гибели стал несомненным».

Спасательная экспедиция завершилась. Земля Санникова не была обнаружена; человек, который настойчиво искал ее, остался навечно в Арктике.

Экспедиция Толля вопрос о существовании Земли Санникова не разрешила. И только в конце тридцатых годов, после плавания советского ледокола «Садко», других судов и самолетов было установлено, что Земли Санникова не существует. А жаль…

Вилькицкий-младший. Отважен и настойчив

Экспедицию 1913 года (и следующие за ней) возглавил Борис Андреевич Вилькицкий (1885–1961), ученый мореплаватель, потомственный гидрограф-геодезист – его отец А.И. Вилькицкий руководил в свое время Главным гидрографическим управлением в Российской империи.

Вилькицкий-младший унаследовал настойчивость ученого и отвагу северного моряка. Он не опускал рук при неудаче, был упорен и последователен в решении исследовательских задач.

Все запланированные гидрографические работы были произведены, сделаны новые открытия (несколько островов, в том числе Северная Земля), но – сплоченные льды, невзломанный лед, сплоченный тяжелый лед, сплошной ледяной покров… Мечта не сбылась. Потеряв надежду, экспедиция снова направилась во Владивосток.

По пути бросили якоря возле северного берега острова Беннетта, где отправилась партия за коллекциями барона Толля. Были найдены четыре ящика и корзина с образцами пород. Понятно, что лейтенант Колчак в свое время забрать их не смог.

Поставив на берегу деревянный крест, прикрепили к нему медную памятную доску с именами Толля и его спутников. И сколько таких крестов стало памятными вехами на трагическом и героическом покорении Севера.

По сути говоря, ледокольные суда «Таймыр» и «Вайгач» под руководством Б.А. Вилькицкого стали базой гидрографических экспедиций в Северном Ледовитом океане.

1914 год. Главной целью экспедиции ставится задание пройти Северным морским путем из Тихого океана в Атлантический. Все остальные работы предписывалось считать второстепенными и производить лишь в том случае, если они не мешают выполнению основной задачи.

Это путешествие выдалось еще обильнее приключениями.

Снова как обычно – многолетние тяжелые льды, когда приходилось освобождаться при помощи водолазных и взрывных работ. Поломка винта на «Вайгаче». Давлением льда «Таймыр» получает пробоину. Затем он попадает меж двух сходящихся ледяных полей – его сдавливает, приподнимает и кладет на борт. Еще мгновенье – и неизбежная гибель судна вместе с экипажем. Именно в это мгновенье напор завершился, «Таймыр» стал на ровный киль. Однако лопнули тринадцать шпангоутов, покорежена обшивка, разрушены и потекли четыре водонепроницаемые переборки. Что-то смогли исправить своими силами.

В сентябре оба судна были окончательно затерты льдами. «Таймыр» снова едва не погиб, опять спасли мгновения, в которые переменился ветер, и льды отступили от его помятых бортов.

Началась зимовка. Сложная, с некачественным и однообразным питанием, при плохих бытовых условиях, цинга. И постоянная опасность от ветра и льда. Двое – лейтенант и кочегар – скончались от болезней.

Но зимовка – это не вынужденное безделье, научные работы продолжались, делались экскурсии на ближайший берег. В конце июля начали опиливать и взрывать лед вокруг судов. Вскоре лед взломало, суда получили движение.

Невезучий «Таймыр» во льдах и туманах сел на камни, пропоров днище. «Вайгач» снял его с камней, пробоину заделали, плавание продолжилось. И завершилось 16 сентября 1915 года в Архангельске. Трехлетнее усилие увенчалось победой – Северо-Восточный проход был пройден на всем протяжении.

Научные работы экспедиция выполнила, но вопрос о возможности плавания по Северному пути положительного разрешения не получил. Более того – громадные усилия и большое время, которых стоил сквозной проход, привели большинство специалистов к мнению, что «Северный морской путь для практического мореплавания использован быть не может».

Но, как давно известно, мужеству и настойчивости предела нет.

Б.А. Вилькицкий. 1913 г.

Что касается «Таймыра» и «Вайгача», то судьба у них разная. «Вайгач» погиб в 1918 году, сев на камни в Енисейском заливе. «Неудачник» «Таймыр» еще не одно десятилетие исправно нес свою нелегкую службу.

Б.А. Вилькицкий эмигрировал в 1920 году.

Экспедиция Джорджа Де Лонга

О зимовке в полярном паке хорошо читать у камина в уютном доме…

Дж. Де Лонг

Север беспощаден. Не прощает ни ошибок, ни слабости. Тропики тоже не сахар для белого путешественника. И если он гибнет в джунглях, то очень скоро от него не остается ни следа. А Север может долгими годами, даже столетиями, хранить во льдах своих покорителей. Словно не будучи уверенным в том, что они сохранятся в благодарных сердцах потомков.

Вот и соратники ставят в их память каменные туры, либо кресты из плавника или лыж на том месте, где полярный исследователь завершил свое последнее путешествие. Если это место доподлинно известно…

Когда-то французский гидрограф Г. Ламбер проповедовал идею свободного ото льдов, открытого полярного моря – так называемая «сибирская полынья» – и предлагал плавание к Северному полюсу со стороны Берингова пролива. Задуманная им экспедиция не состоялась, Ламбер погиб в 1870 году во время осады Парижа. Проект Ламбера подхватил американский меценат Г. Беннетт и выделил средства на его осуществление. Начальником экспедиции был назначен лейтенант Дж. Де Лонг (1844–1881), опытный и отважный северный мореплаватель.

Достичь полюса он вовсе не рассчитывал «открытым полярным морем», а надеялся на морское течение, которым покинутые, брошенные и разбитые к северу от Берингова пролива суда неизменно уносились на Север. Де Лонг полагал, дрейфуя со льдами, достичь максимально высокой широты и с этой точки отправиться на полюс на собачьих упряжках.

Для экспедиции была подготовлена к ледовым условиям прочная паровая яхта – бывшая «Пандора», которую Де Лонг переименовал в «Жаннетту».

В начале июля 1879 года «Жаннетта» вышла из Сан-Франциско, а уже 5 сентября ее свободное плавание окончилось навсегда – ее затерло льдами чуть севернее острова Врангеля.

«Всюду лед, – записал Де Лонг. – Он имеет такой вид, будто никогда не вскрывался и в будущем никогда не вскроется».

Начались сжатия. Стиснутое двумя большими льдинами (около 15 метров толщиной), судно получило значительный и надолго крен. Насколько сложно существовать с ним в помещениях и на палубе, нетрудно представить. Но трудно переживается.

При очередном сжатии яхта получила течь. Началась нескончаемая откачка. «Вода входит с той же быстротой, с которой мы ее выкачиваем», – записал Де Лонг.

Работа помп требовала угля, а его запасы были невелики, но выкачивать воду вручную – на это Де Лонг не мог решиться. Он был уверен, что рано или поздно экипажу предстоит пеший переход по льду до берегов или к полюсу. Значит, нужно было беречь силы людей. С этой целью и для экономии угля находчивый инженер Мельвилл соорудил ветряк, приводивший в действие насосы.

Первая полярная зима миновала. Экипаж «Жаннетты» был здоров. Судно неспешно и переменчиво дрейфовало, окруженное льдами. За год оно сместилось по прямой всего на 150 миль – есть от чего затосковать. Де Лонг, как он пишет, испытывал разочарование, стыд и унижение. «Проходит второе лето, а мы ничего не выполнили».

В сентябре, наконец-то, судно выпрямилось, все зимовщики почувствовали огромное облегчение – привыкнуть к «накрененному» существованию было невозможно.

Дрейф продолжался, настала вторая полярная ночь, а в июне внезапно случилось сильнейшее сжатие. Де Лонг предусмотрительно распорядился выгрузить на лед продовольствие, сани, шлюпки и все другое, необходимое для перехода к сибирскому берегу.

Джордж Де Лонг. Гравюра 1904 г.

И он не ошибся: через два дня «Жаннетта» хрустнула под беспощадным давлением льда и мгновенно затонула. А еще через пять дней потерпевшие крушение двинулись в путь. Пять саней и четыре шлюпки. Трое саней тянули собаки, все остальное – люди.

Идти, положим, налегке по ледяным и снежным просторам – ох, как тяжело и трудно. А через полыньи и торосы, в мокром и мягком снегу по пояс, и тащить за собой груженые сани, и толкать перед собой тяжелые шлюпки – это какое же требуется мужество, упорство, стойкость!

Через неделю Де Лонг взял координаты. И не поверил сам себе от ледяного разочарования. Дважды перепроверил и перевычислил наблюдения. Ошибки не было – за недельный изнурительный переход экспедиция оказалась на 28 миль севернее исходной точки: течение коварно вершило свои дела. Это чудовищно по несправедливости: с величайшим трудом проходить за день одну милю и терять три!

Де Лонг всю тяжесть этого «открытия» взял на себя, ни с кем из членов экспедиции (кроме Мельвилла) ею не поделился.

Со временем противное течение иссякло, и путешественники вышли к острову, который назвали именем Беннетта – своего рода традиция: давать открываемым островам имена меценатов и спонсоров.

На острове устроили стоянку для отдыха и его обследования. Были собраны коллекции (в том числе бурый уголь), проведена серия ежечасных наблюдений для определения элементов приливно-отливной волны, застрелены «лишние» собаки, из самых слабых на корм сильным.

В дальнейшем пути появились разводья и продвигались попеременно шлюпками и санями.

К дельте Лены шли тремя шлюпками. Настал шторм, настала ночь, шлюпки разделились и в темноте и волнении потеряли друг друга.

Шлюпка Де Лонга шла к берегу медленнее других, под веслами – ветер сломал мачту и сорвал ее вместе с парусом. У берега – мелководье, пришлось бросить шлюпку и все, что в ней было, перетаскивать на берег на себе. Полторы мили в ледяной воде и неоднократно. Все четырнадцать человек были крайне ослаблены, почти у каждого отморожены пальцы ног.

На месте высадки оставили почти всю кладь и, взяв продовольствия на трое суток, двинулись на юг. Шли очень медленно. Двух наиболее сильных матросов Де Лонг послал вперед на поиски местных жителей. В конце сентября осталась последняя банка консервов и одна собака. В начале октября паек состоял из ложки спирта и ложки глицерина с горячей водой. В середине октября были съедены два сапога.

Ослабевшие люди умирали один за другим. Записная книжка Де Лонга сохранила страшные записи, которыми он отмечал ежедневно гибель своих товарищей. Она была найдена рядом с его останками – видимо, у Де Лонга уже не было сил после последней записи убрать книжку в карман. Страшная трагедия…

Матросы, посланные вперед, вскоре встретили охотников якутов. Попытались объяснить им, что нужно идти на помощь их товарищам, но якуты не поняли и повели их за собой, в поселок. И здесь они встретились с инженером Мелвиллем, который благополучно привел вторую шлюпку (в ней было 10 человек), встретил туземцев, они накормили и фактически спасли потерпевших крушение.

Мелвилл тут же снарядил экспедицию на поиски Де Лонга. Он нашел место его высадки, оставленные здесь судовые журналы, хронометр, спальные мешки и другие вещи. Но разыскать последний лагерь Де Лонга ему в этот раз не удалось. Мелвилл выехал в Якутск, где спешно организовал новую поисковую партию. И в конце марта 1882 года последний лагерь Де Лонга нашел. Там были обнаружены останки Де Лонга и его спутников. Все они были без сапог.

Мелвилл похоронил их на небольшой горе, позже названной Американской. Большой крест из плавника, где вырезаны имена погибших, и английская надпись: «Памяти 12 офицеров и матросов полярного парового судна “Жаннетта”, умерших от голода в дельте Лены в октябре 1881 года». В сороковых годах прошлого века этот памятник еще стоял на Американской горе.

В 1883 году останки Де Лонга и его товарищей были переправлены в Америку.

Мелвилл предпринял также тщательные и безрезультатные поиски третьей шлюпки несчастной «Жаннетты». Где она погибла со своим экипажем – в этом уже сомнений не было – так и осталось неизвестным.

Надо заметить, что в Америке через два года со времени выхода «Жаннетты» из Сан-Франциско очень обеспокоились ее судьбой, и правительство отправило на поиски две экспедиции. Кроме того, было поручено также произвести розыски еще одной, находящейся в пути экспедиции, и охранному судну. Разыскивали и третью шлюпку.

«Жаннетта» затонула, погибли 20 членов ее экипажа. Но как это часто бывает, даже после гибели суда и люди оставляют полезный след, какую-то крупицу знаний, подсказку для решения вековой загадки природы.

«Жаннетта» затонула к северо-востоку от Новосибирских островов. А через три года эскимосы сделали в Гренландии замечательную находку. На плавучей льдине нашли несколько предметов, явно принадлежавших экспедиции Де Лонга. Там были записи, одежда с мешками и другое.

Эта счастливая находка показала, что льды от Новосибирских островов дрейфуют через Полярный бассейн к Шпицбергену и Гренландии, а затем выносятся в Атлантический океан.

Все это и навело Ф. Нансена на мысль использовать дрейф полярных льдов для достижения высоких широт Арктики и, возможно, Северного полюса. Но это, как говорится, совсем другая история, и ей место в отдельной главе.

Три капитана

«Бороться и искать, найти и не сдаваться». Эти слова английского поэта Теннисона стали девизом для поколений самоотверженных романтиков.

Драматическую историю двух капитанов – Татаринова и Григорьева – у нас знают, наверное, все. Если уж не по книге Вениамина Каверина, то по двум хорошим фильмам. Только мало кто знает, что подлинная шхуна звалась не «Святая Мария», а «Святая Анна», и что капитаном ее был не Иван Татаринов, а Георгий Брусилов.

Но если точнее, образ капитана Татаринова – собирательный. В нем воплотились характеры и судьбы трех русских северных капитанов – Георгия Брусилова, Владимира Русанова и Георгия Седова. И, кстати, штурман «Святой Анны» Валериан Альбанов в романе В. Каверина стал штурманом Климовым, также как и его прототип, покинувший дрейфующую во льдах шхуну. И сохранивший для современников и потомков бесценные материалы экспедиции.

«Бороться и искать…»

Эти очарованные Севером капитаны вышли в море практически одновременно (июль – август 1912 года) с одной целью, и судьба их оказалась одинаково трагичной.

Владимир Русанов. Маленький «Геркулес»

Владимир Александрович Русанов (1875–1913?) отправился в свою очередную экспедицию на Шпицберген, где он должен был обследовать залежи каменного угля и подготовить обоснованные предложения по их использованию. Геологические работы были проделаны успешно на пространстве свыше тысячи километров; обнаружены в четырех местах каменноугольные месторождения и поставлены здесь заявочные столбы в пользу России. Один из этих заявочных столбов был обнаружен в 1925 году советской полярной экспедицией на судне «Персей», где находилась геологоразведочная партия «Русский Грумант».

Экипаж «Геркулеса» невелик. Сам начальник экспедиции был больше ученый, чем моряк. То же и капитан судна А.С. Кучин (океанограф), который недавно вернулся из плавания «Фрама» Амундсена в Антарктику, где исправлял обязанности штурмана. На борту находилась и молодая жена Русанова студентка Сорбонны Ж. Жан. И несколько матросов. Словом, команда небольшая и дружная.

В.А. Русанов (справа) на Новой земле

Завершив работы на Шпицбергене, Русанов вышел к Новой Земле и оставил в становище в Поморской губе записку странного и неожиданного содержания.

«Телеграмма начальника экспедиции В.А. Русанова, оставленная на Новой Земле в самоедской колонии Маточкин Шар 18 августа 1912 года с просьбой отправить ее, когда представится возможность, по назначению.

…Иду к северо-восточной оконечности Новой Земли, оттуда на восток. Если погибнет судно, направлюсь к ближайшим по пути островам… Запасов на год, все здоровы. Русанов».

Это была последняя весть от экспедиции; она пропала навсегда. Следы ее, печальные, были обнаружены лишь через двадцать с лишним лет советскими полярниками.

Как оказалось, Русанов, отправляясь на Шпицберген, имел и свой, секретный план – пройти Северо-Восточным проходом до Берингова пролива. Это, как мы отмечали, давняя мечта многих северных мореплавателей о сквозном плавании из Атлантики в Тихий океан.

Скрытность в данном случае вполне оправдана: Русанов опасался обвинений в легкомысленности. И для этого, казалось бы, нашлись обоснования. Парусно-моторный бот «Геркулес», несмотря на громкое имя, имел всего 65 тонн водоизмещения. Впрочем, успех морского предприятия не зависит от размеров судна. Амундсен, если помните, прошел Северо-Западным проходом на судне еще меньшего размера. Да и каравеллы Колумба были невелики. Впрочем, на своего «Геркулеса» Русанов, как это ясно из его записки, не очень надеялся. Тем не менее – рискнул.

Вообще, эти полярные мореходы удивительные, какие-то особенные люди. Какое мужество, какая уверенность в себе – уходить в неизведанное и очень опасное не на день, не на два, а порой на годы. Туда, где даже летом – зима. Человечество должно гордиться ими. И хранить их дела в благодарной памяти.

Удивительное совпадение – уместно вспомнить. Русанов скрыл от всех главную цель своей экспедиции. Направился к ней на свой страх и риск. И в том же году точно так же поступил Амундсен: оповестив весь мир о том, что намеревается покорить Северный полюс, отправился с точностью наоборот – покорять Южный.

Что ж, люди, страдающие одной манией – жаждой открытий, – довольно часто поступают одинаково: бороться и искать, найти и не сдаваться.

Парусно-моторный кеч «Геркулес» экспедиции В.А. Русанова. Около 1912 г.

Авантюрным плавание «Геркулеса» назвать никак нельзя. Русанов был сильный и опытный полярник, патриот своего дела и своей Родины. Сердце его тревожила обида. Исконно русские земли, открытые поморами острова и архипелаги алчно захватывали и хищнически использовали ненасытные викинги. Работая несколько лет подряд (с 1907 до 1911 г.) на Новой Земле, он с грустью и возмущением замечал: «Печальная картина на русской земле! Там, где некогда в течение столетий промышляли наши русские отважные поморы, теперь спокойно живут и легко богатеют норвежцы».

То же он переживал и за Шпицберген (Грумант, по-нашему). А что сейчас мы имеем на Груманте, об этом лучше не думать и не говорить.

Нужно здесь только заметить, что в отношениях между покорителями и открывателями разных стран всегда, несмотря на яростную конкуренцию, существовало взаимопонимание, взаимоподдержка и выручка вплоть до самопожертвования. Есть глубокая разница между покорителями и потребителями.

Время покорителей прошло. Они сделали все, что могли. Иные сделали и больше. И теперь больной вопрос – как потребители распорядятся тем, что им досталось чужим трудом и жертвами? На всеобщее благо или на благоденствие немногих?

Иногда обыватель, узнав о чьем-либо подвиге, стоившем совершившему его жизни, лениво, с чувством мещанского превосходства спросит: «И зачем ему это надо?» И как объяснить такому ленивому уму и холодному сердцу, что это надо не тому, кто совершил, а тем, ради которых он это сделал. Пусть достигнутое вчера еще не проявилось пользой сегодня, но будущее беспощадно и неотвратимо: оно воздает по сделанному и героям прошлого и подлецам.

На поиски Русанова были отправлены спасательные экспедиции, но без результатов. И только в 1934 году что-то прояснилось.

Моторно-парусный бот «Сталинец», проводивший гидрографические работы в Карском море, обнаружил на малом островке столб из плавника с вырезанной надписью «Геркулес». Чуть позже на другом острове были найдены предметы, несомненно принадлежавшие участникам экспедиции Русанова: мореходная книжка одного из матросов, серебряные часы с инициалами другого, визитные карточки зоолога экспедиции. Здесь, на прибрежном песке лежала истлевшая одежда, буссоль, фотоаппарат, ружейные патроны.

В 1936 году остров был обследован более тщательно. Найдены ножи, обоймы для браунинга, патроны, пуговицы, медные деньги. И главное – почтовые расписки и автограф Русанова.

Все эти находки кое-что сказали о последней экспедиции Русанова. Несмотря на исключительно тяжелое состояние льдов в Карском море в 1912 году, «Геркулесу» удалось проникнуть далеко на северо-восток, где около берега Харитона Лаптева он зазимовал и, скорее всего, был раздавлен льдами. Русанов и его спутники направились пешком на Енисей, где могли рассчитывать на помощь. Отправились двумя группами – обычная в таких ситуациях практика: первые, кто выйдет к людям, смогут направить помощь другой группе. Но не случилось. Север беспощаден. Даже к тем, кто им очарован.

Георгий Брусилов. След «Пандоры»

В том же, 1912, году из Санкт-Петербурга вышла шхуна «Святая Анна» под командованием лейтенанта флота Георгия Львовича Брусилова (1884–1914?) с задачей пройти по Северному морскому пути, проводя научные наблюдения и занимаясь зверобойным промыслом. Совмещать эти два занятия (хотя они и были взаимополезны) приходилось, конечно, не от хорошей жизни.

По некоторым сведениям, Нансен говорил в связи с этим событием Амундсену:

– Русский полярник Брусилов вышел на судне из Архангельска с целью достичь Северного полюса, но я думаю, что он туда не доберется. Он плохо подготовил экспедицию, и она обречена на неудачу.

Брусилов не планировал достичь Северного полюса – неизвестно, откуда это взял Нансен, видимо, из ревности, – но в отношении плохой подготовки он оказался отчасти прав, особенно с точки зрения продовольствия. (Вспомним эти трудности у капитана Татаринова.) Надо объективно и с уважением признать, что все норвежские экспедиции, не в пример многим нашим, оснащались очень хорошо, первоклассно, на добротной экономической основе.

Но что касается судна, оно было выбрано Брусиловым безошибочно.

«Святая Анна» – паровая шхуна, изящная красавица с внутренней отделкой наподобие богатой прогулочной яхты – была тем не менее построена англичанами для плавания во льдах и несла исправно свою нелегкую службу. За годы северных навигаций она не раз меняла свое имя (что, кстати, не добрая у моряков примета) и даже в одно время называлась «Пандорою». Вот это как-то загадочно. Ведь по мифологии – немного припомним – Пандора была первой женщиной, «обликом подобной богине», созданной Гефестом как орудие отмщения за похищенный с неба огонь. Пандора дословно – всем одаренная. Оно так и было: одарена красотой, коварством, лживостью, любопытством, красноречием. Словом, как заметил бы иной женоненавистник, типичная женщина во всех ее многогранных проявлениях, дурных и не очень. Вот она и отличилась. Об этом все знают: вскрыла по женскому любопытству сосуд или ящик, который подарил ее мужу Зевс (видимо, не без умысла) и в котором содержались все людские пороки и беды человечества, выпустив их на волю. Испугавшись того, что натворила, Пандора захлопнула крышку, но было уже поздно – осталась в ящике одна только надежда, да и та под замком.

Г.Л. Брусилов. Около 1912 г.

И вот странно – в истории мореплавания много встречается судов и кораблей, носивших имя этой роковой женщины. Отчего же так?

Ну, положим, можно понять, когда «Пандорою» называют военное судно – отмщение кому-то за когда-то проигранное морское сражение. А научное судно с таким именем? Оно что, олицетворяет любознательность исследователей? В Южных морях, тоже помнится, плавало спасательное судно «Пандора». Это как понять? Последняя надежда?

Мы склонны здесь объяснить это имя дословным переводом – всем одаренная. Словом, шхуна красива, быстроходна, послушна, прочна и надежна.

Так или иначе, но бывшая шхуна «Пандора» в конце концов оказалась российским судном «Святая Анна» и вышла в море, чтобы опять-таки пройти из Атлантического океана в Тихий северным краем России.

В сентябре «Святая Анна» пробилась в Карское море через непреодолимые льды, а в октябре ее безнадежно затерло возле западного берега Ямала. Начался ледовый дрейф и трудная зимовка.

Холод, промозглая сырость в помещениях, тяжесть в душе и страх неизвестности. Неизбежная жестокая цинга, как правило, следствие некачественного питания. Болели практически все, пришлось даже сократить вахты до двухчасовых. Тяжелее всех болеет командир шхуны Г. Брусилов. «Ходить и двигаться совсем не могу… Часто заговариваюсь… Команда опасается, что я вовсе не встану… Сделали список (копии) всех документов, хранящихся у меня».

Все время за больными самоотверженно ухаживает Ерминия Жданко, исполнявшая на борту обязанности врача. Как она попала на шхуну, нам неизвестно, но участие ее спасло экипаж. «Наша барышня», ласково и благодарно называли ее матросы.

Но весна все-таки наступила, отступила все-таки полярная ночь. Началась охота и рыбная ловля. Свежее мясо пошло больным на пользу: полярники считают его лучшим средством от цинги. За один весенний месяц экипаж добыл 25 медведей. Жарили медвежатину, коптили впрок колбасы и селедок. Стали выздоравливать и крепнуть. Надежда, бывшая зимою под замком, вырвалась и весело порхала над шхуной.

А шхуна все еще в ледовом плену, уже севернее 78‐й параллели. Экипаж делал все, чтобы ее освободить – лед взрывали, пилили, вырубали канал, по которому продвигались на два-три десятка метров… Бесполезно. Запись в вахтенном журнале от 18 августа: «Сегодня потеряли надежду на освобождение и начали готовиться ко второй зимовке».

С продовольствием было плохо, угля для машины и отопления оставалось критически мало, закончился керосин для освещения. Износилась одежда и обувь. Безнадежное уныние охватило экипаж.

Брусилов приказал для экономии тепла всему экипажу перебраться в кормовую каюту, наглухо закрыть палубные люки и засыпать их снегом, собрать весь горючий материал. Разобрать на топливо переборки. Пошить одежду из запасной парусины и обувь из тюленьих шкур. Для освещения приспособили плошки с тюленьим и медвежьим жиром.

Штурман Валериан Альбанов. Роковые разногласия

И все бы ничего, но между командиром Георгием Брусиловым и штурманом Валерианом Альбановым (1881–1919) начались серьезные разногласия, доходившие до ссор. Такое на судне недопустимо. В конце концов по личной просьбе штурмана он был отставлен капитаном от исполнения своих обязанностей. А через некоторое время испросил разрешения построить каяки и нарты с тем, чтобы, покинув шхуну, отправиться на землю пешим ходом. Брусилов не возражал, понимая, что оставшегося продовольствия на весь экипаж для долгой зимовки недостаточно.

Вместе с Альбановым «Святую Анну» оставили тринадцать матросов. Однако через три дня, испробовав все «прелести» пешей ходьбы через полыньи, ропаки и торосы, трое матросов вернулись на шхуну.

83° с.ш. На борту «Святой Анны» остались тринадцать человек. В темноте и холоде небольшой каюты. Чуть дрожит красноватое пятно жировой «коптилки». Всюду по бортам и подволоку лед и иней. Сырость неистребимая. Духота. Краска с обшивки отстает и висит лохмотьями. Изможденные люди. Тоска и безнадежность…

Судьба судна и участь его экипажа навсегда остались неизвестными. Скорее всего, шхуна была раздавлена льдами и затонула.

Север беспощаден.

В.И. Альбанов

Альбанов упорно шел к Земле Франца-Иосифа. Почти четыре месяца. Что довелось пережить ему и его спутникам на этом страшном пути, описать невозможно. Любые, самые точные и горячие слова будут лишь слабым отблеском тех тяжелых испытаний, которые выпали на долю одиннадцати русских моряков. И ведь они не просто шли по льдам и снегам, они тянули и толкали груженые нарты, возле которых падали в полнейшем измождении, не имея сил подняться. Альбанов порой был вынужден поднимать матросов кулаками – не со зла, а для их спасения.

Но самым тяжелым стали не торосы, не размокший снег по пояс, не груженые нарты, а предательское смещение льдов к западу, прочь от желанной спасительной земли. Многие падали духом: «Зачем идти? Все равно погибать. Зря только маяться перед смертью». И только воля и мужество Альбанова заставляли людей все-таки тащиться вперед, но все медленнее, апатичнее и с полной безучастностью к своей судьбе.

Добрались до земли. Запасы продовольствия на всех: 2 килограмма сухарей, 200 граммов сушеного мяса и килограмм соли. Спасли гагачьи яйца, немного оправились, двинулись дальше. Разделившись на две группы – одна пешком по леднику, другая на каяках вдоль берега. Несколько раз на них нападали разъяренные клыкастые моржи. Голод, цинга, безмерная усталость, люди в ужасном состоянии. Стали гибнуть один за другим. Партия, которая шла берегом, затерялась навсегда.

Даже Альбанов, человек необычайной воли, стал сомневаться – достанет ли сил добраться до цели?

В густом тумане каяки разошлись. Поднялся ветер, развел волну. Альбанов и матрос Конрад вытащили каяк на льдину. Заснули сном, похожим на смерть. Проснулись в воде – льдина под ними раскололась. Но каяк уцелел. Добрались до какого-то островка, развели костер, на который пошло все, что могло согреть – обломки нарт, лыжи, сожгли даже бинты из аптечки.

Когда стих ветер, снова сели на весла. Гребли весь день. И достигли-таки мыса Флора, где нашли хижину и продовольствие. Другой каяк, видимо, затонул во время шторма.

Дошли из одиннадцати человек только двое – штурман Альбанов и матрос Конрад. Только они остались в живых из всего экипажа «Святой Анны». У мыса Флора их подобрал «Святой Фока». Он возвращался без своего капитана Г. Седова, но спас Альбанова и его спутника.

Шхуна «Святая Анна» на реке Неве, возле Благовещенского моста в Санкт-Петербурге, перед началом экспедиции Г.Л. Брусилова. 1912 г.

Трагический дрейф «Святой Анны» не был бесполезен. Конечно, это была не совсем научная экспедиция, но свой вклад в изучение и освоение северных морей она внесла.

Предусмотрительность Г. Брусилова (копии документов) оказалась весьма полезной – Альбанов доставил в Россию судовой журнал и записи научных наблюдений. Были получены ценные сведения о крайней северо-западной части Карского моря, где до этого не побывало ни одно судно. Производившиеся измерения глубин дали картину рельефа дна этой части моря. Да и сам последующий анализ дрейфа «Святой Анны» позволил сделать интересные заключения о взаимовлиянии постоянно действующего здесь течения и господствующего ветра. Да, Север открывает настойчивым и самоотверженным свои тайны, но берет за это очень большую цену…

Найти и не сдаваться…

(О третьем капитане, Г. Седове, – рассказ в своем месте.)

Михаил Бритнев. Приключения ледокола

Шли годы, шли корабли. Много лет прошло и много кораблей. Ледяные моря, суровые берега, спящие под вечными снегами острова. Сполохи, синие тени, тишина…

Пройти Северным морским путем даже за одну навигацию вовсе не значит его освоить. Освоить – это значит организовать и отладить регулярную навигацию, обеспеченную надежными судами с опытными экипажами, научно-техническое сопровождение, береговые службы, связь и безопасность людей и судов.

Первое слово в этом деле должны были сказать и сказали ледокольные суда, которые, надо заметить, с большим трудом пробили свой путь через льды равнодушия, непонимания, невежества.

Идея ледокольного флота и первое ее воплощение принадлежат России.

Известно: судоходство в полярных и заполярных водах ограничивалось ледовыми полями, нагромождениями ропаков и торосов, достигавших порой 20‐метровой высоты.

Существующие суда как-то приспосабливали к этим условиям. Совершенствовали форму корпуса; например, русские поморские суда и тот же знаменитый норвежский «Фрам» имели такие обводы, которые способствовали при сжатии «выдавливать» судно на лед, не повреждая его. Всячески укрепляли борта, меняли их форму на более устойчивую к натиску льда. Паровые машины, появившиеся на судах, намного расширили возможности ледовой навигации. Независимость от направления, да и силы ветра в какой-то степени, свободное маневрирование, которое позволяло выбирать для судна оптимальное перемещение между льдинами, таранное продвижение ударами форштевня – все это дало огромные преимущества. Однако специальных судов для более-менее свободного плавания во льдах не было. А они были очень нужны. Правда, не все это понимали. Особенно те, от кого зависели возможности их создания. И прежде чем первые ледоколы ударили полярный лед, им нужно было пробивать вековой сословный лед недоверия, косности, непонимания и равнодушия, недальновидности государственных мужей.

Но вот – первая ласточка, сделавшая весну. В 1864 году кронштадтский купец и судовладелец Михаил Осипович Бритнев (1822–1889) переоборудовал свой небольшой паровой катер «Пайлот» в первое в мире ледокольное судно. Испытания его привлекли внимание не только моряков и ученых, но и досужей публики. Новое в истории северного мореплавания судно «набегало на прибрежный лед и ломало его своим весом».

Почтовая марка России, выпущенная в память 200‐летия со дня рождения М.О. Бритнева, инженера-судостроителя, изобретателя первого в мире ледокола. 2022 г.

– Ледолом! Ледоход! – тут же оно получило правильное название. (Не так, как, например, русские парусные моряки обозвали первый пароход «чертопхайкой».) – Ледокол!

Собственно говоря, какой-то особой переделки не потребовалось – Бритнев изменил форму носовой части корпуса, уподобив катер старинным поморским судам. Когда их затирало в ледяном поле, отважные поморы единым усилием экипажа выталкивали коч или лодью на льдину и тащили их волоком до ближайшей полыньи. Так же и «Пайлот» Бритнева набегал на лед и обламывал его своим весом.

Бритнев, не откладывая, построил второй, более мощный ледокольный пароход под задиристым названием «Бой».

Вскоре в России были построены портовые ледоколы для Николаева, Владивостока, а также ледокол с кормовым и носовым винтами для обслуживания переправы через озеро Байкал.

В шустрой Европе вмиг подхватили русское изобретение. Чертежи ледокола купили у Бритнева немцы, датчане, шведы, канадцы и американцы.

Степан Макаров. «Ермак»

Первым оценил возможности ледокола адмирал Степан Осипович Макаров (1848/49—1904). «Этот маленький пароход сделал то, что казалось невозможным: он расширил время навигации (от Петербурга до Кронштадта) осенью и зимой на несколько недель».

Адмирал Макаров, опытный флотоводец и судостроитель, океанограф, большой ученый-корабел (тактика броненосного флота, проблемы живучести кораблей), руководитель двух кругосветок, смотрел дальше всех. Предложил построить мощный и прочный ледокол для навигации в северных ледовитых морях. И более того, предполагал организацию научного исследования Ледовитого океана для регулярного грузового пароходного сообщения с Обью и Енисеем.

Кроме того, Макаров был уверен, что на ледоколе можно дойти до Северного полюса «и составить карты всех не описанных еще мест Северного Ледовитого океана».

Более того, содержание большого ледокольного судна на Ледовитом океане будет иметь и важное стратегическое значение: «при нужде можно передвинуть флот в Тихий океан кратчайшим и безопаснейшим в военном отношении путем».

Какая мудрая предусмотрительность, какая точная прозорливость в будущие времена.

А далее – какая государственная тупость! Макаров подает в правительство докладную записку со всеми своими выкладками. Встречает резкое осуждение проекта. Начинается блуждание идеи во льдах бюрократии. Управляющий Морским министерством был категоричен. Приведем здесь полностью его резолюцию на докладной записке Макарова.

«Может быть, идея адмирала Макарова и осуществима, но так как она, по моему мнению, никоим образом не может служить на пользу флота, то Морское министерство никоим образом не может оказать содействие адмиралу ни денежными средствами, ни тем более готовыми судами, которыми русский флот не так богат, чтобы жертвовать их для ученых, к тому же проблематических задач».

Что ж, мы знаем: во все времена и весьма нередко бывает, что государственными делами управляют люди некомпетентные в них, близорукие, ограниченные. Случайные.

Идеи Макарова горячо поддержал Менделеев. Пробили ассигнования на постройку первого в мире тяжелого ледокола под именем покорителя Сибири.

Первое плавание «Ермака» – из Англии, где он был построен, в Петербург, а затем пробное плавание в полярных льдах в районе Шпицбергена – до 78°5´ N. Вообще говоря, фактически все плавания «Ермака» были всесторонними его испытаниями и практическими наработками для развития в ближайшем будущем «ледоколостроения».

С.О. Макаров и ледокол «Ермак»

Макаров тщательно «доводил» ледокол до нужных полярным плаваниям параметров. «Ермаку» укрепляли корпус, наращивали обшивку, сняли носовой винт. Каждое плавание добавляло что-то первенцу ледокольного флота полезное, нужное, новое.

Однако «Ермак» был невезучий. Такое нередко случается с кораблями и судами. Тем более что «Ермак» был первым в своем роде. Вспомним хотя бы, как «летали» первые самолеты. Так или иначе, но каждое плавание «Ермака» увеличивало число его противников. Некий адмирал писал министру финансов С.Ю. Витте, что ледокол «совершенно не пригоден не только для проложения пути к полюсу, но даже и для научных операций в более низких широтах».

«Ермак» был отозван в Балтийское море и занимался зимней проводкой судов, застрявших во льдах. Макаров продолжал улучшать его конструкцию. И добился экспедиции к Новой Земле, где «Ермак» едва не остался на зимовку из-за тяжелого состояния льдов. Это плавание еще больше подорвало доверие к идее Макарова о применимости ледокола для проникновения в центральную часть Арктики. «Ермаку», как полярному исследовательскому судну, было окончательно отказано в доверии: «“Ермак” – негодное судно, как по замыслу, так и по исполнению, чтобы совершать полярные плавания и открыть полюс». Лишь один Макаров оставался ему верен. И в него верил. Однако его идея о применении ледоколов в Арктике была скомпрометирована. Тем не менее к ней вновь горячо присоединился Д.И. Менделеев. Вплоть до того, что был готов лично отправиться на «Ермаке» к Северному полюсу, а затем к Берингову проливу. Он тоже разделял всеобщее заблуждение тех лет о чистых полярных водах в центре океана. Но был совершенно прав, придавая большое экономическое и оборонное значение освоению Северного морского пути.

Со временем малоудачные полярные плавания «Ермака» рассеялись и развеялись. Российский и советский ледокольный флот убедительно показал свою силу, полезность, необходимость. И надо ли здесь называть наши мощные красавцы «Ленин», «Арктика», подводные атомные крейсера? А вот вспомнить добрым словом заслуженных «старичков» будет вполне уместно и справедливо.

А что до «неудачника» «Ермака», так он оставался в полярном строю до 1963 года. Участвовал в Ледовом походе Балтфлота в 1918 году, в работах по эвакуации станции СП-1 (1938 год), в проводке судов через льды на Балтике (1941–1945 годы). Заслужил орден Ленина.

Адмирал Макаров, как известно, командовал в начале русско-японской войны Тихоокеанской эскадрой в Порт-Артуре и погиб на броненосце «Петропавловск», подорвавшемся на мине.

Корабли капитана Воронина

Кто не знает, к примеру, Ольгу Бузову или Анастасию Волочкову? Или поближе к нашей теме – Дмитрия Шпаро или Федора Конюхова? Их знают все. А кто знает знаменитого капитана ледокольного флота Владимира Воронина?

Что ж, какие времена – такие и герои. Правда, известность и даже слава часто бывают разного качества.

Владимир Иванович Воронин (1890–1952) – капитан советского ледокольного флота. Под его командой ходили «Сибиряков», «Челюскин», «Ермак», «И. Сталин». Участник спасения экспедиции У. Нобиле, многих знаменитых полярных плаваний, начальник китобойной флотилии «Слава».

Сложно водить фрегаты в южных морях. Тропики – беспощадная сырая жара, тайфуны и цунами, коварные рифы, безжалостные пираты и жестокие туземцы. Но много труднее и опаснее водить пароходы в морях северных, заполярных. Где «круглый год зима, остальное – лето». Полярная ночь, безумный холод, который осиливает даже железо. Снежные заряды, неожиданные мели, молочной непроницаемости туманы. В стальные борта бьют не только крутые валы, но и многотонные ледяные громады. Постоянная реальность безвыходного дрейфа среди льдов по воле волн и ветра, не редкость – голод и цинга. Север беспощаден. Иное судно приходит в порт назначения (если приходит) сплошной глыбой льда, внутри которой живы и работают люди и механизмы.

Вот в таких условиях водят корабли северные капитаны – люди мужественные и отважные, опытные и мудрые. Готовые и к долгой недвижимости ледового плена и к принятию мгновенного спасительного решения в критическую минуту для людей и судна.

В.И. Воронин. 1930‐е гг.

Ледокол «Сибиряков»

Для первой советской экспедиции Северо-Восточным проходом был зафрахтован ледокольный пароход «Сибиряков». Суда этого типа вообще-то не являются вполне подходящими для такого сложного плавания, в основном из-за недостаточно мощного корпуса. Однако весна 1932 года достаточно определенно обещала благоприятный в ледовом отношении навигационный сезон. «Сибиряков» вполне мог справиться с поставленной задачей.

(Немного ранее мы несколько затронули легендарный рейс «Сибирякова», однако расскажем о нем подробнее.)

Возглавлял экспедицию проф. О.Ю. Шмидт, крупнейший советский ученый и государственный деятель, один из организаторов освоения Северного морского пути, дрейфующих станций. Научной частью руководил В.Ю. Визе. Командовал судном капитан ледокольного флота В.И. Воронин. На борту также находилась группа научных работников – прокладывая путь на Восток, «Сибиряков» выполнял и научную программу.

Уже тогда для ледяных походов широко применялась авиация, на палубе исследовательского судна находился небольшой самолет ледовой разведки. Радиус его действий обычно был не очень велик, но вполне достаточен, чтобы оценить ближайшую ледовую обстановку и выбрать для судна оптимальный курс.

По плану в экспедиции «Сибирякова» тоже должен был участвовать самолет, но, как говорится ныне, не срослось. Самолет вылетел в Архангельск, однако на р. Онеге сделал вынужденную посадку из-за неисправности в моторе. Мотор заменили, самолет пошел догонять уже вышедшего в море «Сибирякова», но опять не срослось, авария на Белом море. Экспедиция оказалась без воздушной ледовой разведки, что впоследствии нехорошо сказалось на ее ходе, на судьбе ледокола.

«Сибиряков» вышел из Архангельска в конце июля 1932 года и до Северной Земли шел практически все время чистой водой, делая только время от времени запланированные научные станции. Но здесь, на достигнутой «Сибиряковым» крайней северной точке, начались тяжелые торосистые льды; сделали очередную океанографическую станцию, и капитан Воронин взял курс на юго-юго-восток, предполагая выйти в полосу чистой воды. Не раз он огорченно вздыхал, сокрушаясь отсутствием ледовой разведки – уж так бы она была кстати, так бы облегчила поиски свободного прохода к конечной цели экспедиции.

В полосу чистой воды вошли, но с каждой милей она становилась все уже, и вскоре «Сибирякову» пришлось форсировать ударами ледяное поле. Толщина льда здесь достигала полутора метров, но ледокол пока с ним справлялся. С огромным трудом. Временами Воронин был вынужден прибегать к помощи аммонала. Впрочем, взрывы в сплошном льду помогали мало – они делали лишь круглое отверстие в ледяном покрове, но не давали трещин. Тем не менее шли. И дошли до Чукотского побережья. Здесь их встретили мощные торосистые льды, сидевшие в воде на 4–5 метров. Но «Сибиряков» шел. Прокладывая себе путь аммоналом и ударами корпуса.

И вдруг – стоп, машина!

– Владимир Иванович, – доложил вахтенный, – лопасти винта полетели. Все четыре!

Воронин знал, что на чистой воде «Сибиряков» имел бы ход и на обломках лопастей, но в сплоченном льду…

Выход был один – снять разрушенные лопасти и поставить новые, запасные. А как? Под водой ведь работать немыслимо. Воронин принимает решение: поднять корму ледокола над водой. Метра на три-четыре.

Аврал! Весь экипаж, все научные работники разгружают корму судна, перетаскивая запасы угля (400 тонн) и продовольствия в носовую часть. Сделали, корма ледокола поднялась над водой. Заменили многотонные лопасти. Судно снова получило ход.

Большой удачей была маловетреная погода. Сильное волнение оказалось бы губительным – ведь носовая часть ледокола находилась практически вровень с поверхностью моря.

Измученные люди вновь занялись углем и продовольствием. Судно стало на ровный киль. Воронин объявил всем участникам экспедиции благодарность…

Какое-то время «Сибиряков» шел легко и уверенно. Но опять – сплоченный и тяжелый лед, опять обломалась одна из лопастей, в носовой части образовалась течь (таранить многолетний лед даже ледокол не может безнаказанно); самое ужасное – обломился гребной вал. Судно осталось вообще без винта. Потеряло возможность самостоятельного движения, отдано во власть ветров и течений.

И что интересно – люди того времени не испугались за свою судьбу, за свои жизни. Больше всего их встревожил реально возможный срыв задания экспедиции. И капитан Воронин был уверен в своих людях.

Начался тягостный и непредсказуемый дрейф. Когда направление его становилось нежелательным, отдавали якорь. Правда, под напором льда он держал плохо, льдины наваливались на якорную цепь – их приходилось взрывать.

Наконец, в один прекрасный день льды вокруг «Сибирякова» разредились, и Воронин приказал… поставить паруса. Их спешно сшили из брезентовых чехлов и шлюпочных парусов. Дополнительно раскрепили мачты, которые для этих целей на ледоколе вовсе не предназначались.

Ледокол под парусами. Удивительно и странно. Впрочем, на море в критических обстоятельствах и не такое случается.

«Сибиряков» получил ход – со скоростью в пол-узла. Это меньше, чем километр в час. При таком малом ходе судно совершенно не слушалось руля, следовательно, лавировать меж льдин было невозможно. Льдины в таких случаях оттаскивали паровой лебедкой, заводя на них тросы, или взрывали.

Упорно и настойчиво шел «Сибиряков» к своей главной цели. Тяжело и трудно шел. И вышел победителем на чистую воду к северу от Берингова пролива.

Впервые в истории Северо-Восточный проход был пройден в одну навигацию. В два месяца и пять дней. Четыре столетия северные мореплаватели мечтали об этом.

У кромки льда «Сибирякова» взял на буксир вызванный по радио траулер «Уссуриец». Доставил в Петропавловск-на-Камчатке. Здесь – теплая и торжественная встреча, радиограмма из Москвы. Сталин, Молотов и Ворошилов горячо поздравили «участников экспедиции, успешно разрешивших историческую задачу сквозного плавания по Ледовитому океану в одну навигацию. Успехи вашей экспедиции, преодолевшей неимоверные трудности, еще раз доказывают, что нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевистская смелость и организованность…»

Все участники экспедиции «Сибирякова» были награждены.

После ремонта ледокол южным путем вернулся в Мурманск. Капитан Воронин простился с ним. Но не с морем…

Неледокольный пароход «Челюскин»

Поход «Сибирякова» имел исключительное значение в деле освоения Северного морского пути. Задача государственной важности – научная, экономическая, перспективная. А как показали события Великой Отечественной войны – и стратегическая: в скором времени Северным путем пойдут конвои из Америки с грузами танков, автомашин, истребителей, стратегических материалов и продовольствия.

В правительстве прекрасно это значение понимали. После похода «Сибирякова» по указанию Сталина было создано Главное управление Северного морского пути. Основная задача – «проложить окончательно морской путь от Белого моря до Берингова пролива, оборудовать этот путь, держать его в исправном состоянии и обеспечить безопасность плавания по этому пути».

И было совершенно ясно, что осваивать его должны не тяжелые ледокольные суда (их роль вспомогательная), а самые обычные – только тогда можно будет считать Северный морской путь приемлемым и надежным. И освоенным.

Капитан Воронин в Дневнике: «Я знаю, как мне будет трудно вести это суденышко через арктические льды».

Да, «Челюскин» был далеко не ледокол. Конечно, не развалюха, как сейчас кое-кто утверждает, но корпус, хоть и усиленный дополнительными креплениями, слабоват; широкоскулый, из-за чего носовая часть подвергалась сильным ударам льда и, как выяснилось в пути – пароход плохо слушался руля, что осложняло управление им во льдах, где хорошая маневренность судна – главное условие для его продвижения и безопасности среди плавающих льдин. Что ж, Северный морской путь должен служить не только и не столько ледоколам.

В июле 1933 года «Челюскин» вышел из Ленинграда и прибыл в Мурманск, где добавочно загрузился углем и экспедиционным грузом. Из Мурманска – во Владивосток.

Несколько дней «Челюскин» шел так называемым изъеденным льдом. Получил вмятины корпуса, повреждения нескольких шпангоутов, с обшивки были срезаны тридцать заклепок, открылась течь в носовой части. Чтобы исправить эти повреждения, судно нужно было разгрузить. Воронин вызвал на помощь ледокол «Красин», который был назначен обслуживать экспедицию. На него перегрузили уголь, корпус «Челюскина» «приподнялся», занялись ремонтом. Затем «Красин» вывел «Челюскина» на чистую воду. Звучит несколько двусмысленно, но такова ледовая терминология.

Море Лаптевых. Сильный шторм. Крен парохода доходил до 53°. При выходе из пролива Санникова – густой туман, мелководье. Капитан Воронин распорядился спустить на воду катер, который шел впереди «Челюскина» с промерами глубин.

Новые повреждения, новые вмятины на обшивке корпуса, появилась и усиливалась течь.

Дневник капитана Воронина: «Как трудно идти среди льдов на слабом “Челюскине”, к тому же плохо слушающемся руля».

Почти на всем своем трудном пути «Челюскин» пользовался как путеводителем данными ледовой разведки, которую проводил для него летчик М.С. Бабушкин. Он постоянно находил для него проходы в непроходимых торосистых полях.

Как отмечено в энциклопедиях, М.С. Бабушкин (1893–1938), советский полярный летчик, Герой Советского Союза. Участник спасения экипажа дирижабля «Италия», розысков С.А. Леваневского, совершавшего перелет Сан-Франциско – Москва, героически обслуживал высокоширотные экспедиции ледовыми разведками на малых самолетах. Погиб при катастрофе самолета.

Самый тяжелый этап экспедиции – плавание в Чукотском море. В ледовую разведку Бабушкин вылетел вместе с Ворониным: повсюду тяжелые льды. С этого момента «Челюскин» борется уже не просто со льдами, а за свою жизнь. Записи в судовом журнале все драматичнее: лопнули несколько шпангоутов, сломана лопасть винта, в обшивке корпуса срезаны заклепки, усилилась течь, зажат льдами, дрейф на юго-восток. «Челюскин» намертво стал у берегового льда. И самое обидное – мимо него, совсем недалеко лед с большой скоростью несет к Берингову проливу. Как раз туда, куда стремился пароход, где была свобода на чистой воде, к Владивостоку. Шесть бессонных и без отдыха суток весь состав экспедиции героически трудился, чтобы вырваться из неподвижных льдов. Взрывы, лебедки, даже околка льда пешнями – все было напрасно.

«В миле от нас, – с горечью записал капитан Воронин, – лед сплошной лавиной несло в Берингов пролив, а нас окружала неподвижная ледяная пустыня».

Неожиданная подвижка льда, полынья по курсу, снова аврал, подрывные работы – «Челюскин» на свободной воде. Впереди торосистые льды на 3 метра над водой. Блуждание в различных направлениях, беспомощный дрейф. Большие по силе взрывы, опять повреждения корпуса. Чистая вода, снова ледовый плен. И снова дрейф обратно в Чукотское море, на север. На выручку «Челюскину» пошел ледокол «Литке», но пробить льды, окружавшие его, не смог.

Началось сильное сжатие льдов. На случай гибели судна капитан Воронин и начальник экспедиции О.Ю. Шмидт распорядились выгрузить на лед из трюмов запасы продовольствия на четыре месяца. Сжатие прекратилось, «Челюскин» уцелел, продовольствие погрузили обратно, но предусмотрительно оставили на палубе, укрыв брезентами.

Началась зимовка в дрейфующих льдах.

Сжатие продолжалось. «Были слышны удары, как пушечные выстрелы, – записал в Дневнике капитан Воронин, – сильный скрип льда… Я чувствовал опасность». Для наблюдения за колебаниями льда были установлены приборы, за показаниями которых постоянно наблюдали капитан и геофизик.

Надо полагать, что Воронин чувствовал не только опасность, но и ответственность за доверенных ему людей, за имущество, за судно. И потому последовавшая вскоре гибель «Челюскина» практически не стала катастрофой.

Подвижки льда продолжались и становились все более грозными и настойчивыми. Резкий нордовый ветер, безжалостные удары льда в корпус. Сильнейшее сжатие. На судно надвинулся огромный торосистый вал.

Вспоминает об этом О.Ю. Шмидт: «Льды перекатывались друг через друга, как гребешки морских волн. Высота вала дошла до 8 метров над морем. Был отдан приказ о всеобщем аврале и немедленной выгрузке на лед аварийного запаса. С привычной организованностью и дисциплиной люди стали на свои места».

Лед наступал. Рвалась стальная обшивка, с треском вылетали заклепки. Левый борт сорван от носового трюма почти до кормы. Прорвало подводную часть корпуса, вода хлынула внутрь. «Челюскин» погибал.

Выгрузка на лед шла быстро, лихорадочно, но без малейших признаков паники. «Она показала прекрасные качества коллектива».

Новым напором льда прорвана обшивка в носу, он стал быстро погружаться. Кормовой трюм, отделенный водонепроницаемой переборкой, удерживал судно на плаву. Но это ненадолго.

Эвакуация почти завершена. Часть команды оттаскивает грузы подальше от гибнущего судна, чтобы оно не увлекло их за собой в последнюю минуту. С носовой палубы сняли самолет.

Воронин распорядился отдать тали и найтовы, которыми крепились все палубные грузы – они останутся на плаву, когда «Челюскин» уйдет под воду, потом их вытащат на лед, и все это пригодится – впереди зимовка на льдине.

«Челюскин» дает последнюю радиограмму, радист снимает рацию.

Воронин командует:

– Покинуть судно! Все на лед!

Нос «Челюскина» стремительно погружается. Капитан последним покидает судно. «Через две секунды “Челюскин” навсегда скрылся в морской пучине».

Корабль «Лагерь Шмидта»

Что такое для капитана потерять свое судно, знает только он сам. На всем пути из Мурманска на Восток ледяными морями каждый удар в борт, каждый зловещий скрежет, каждый напряженный стон шпангоутов больно отзывался в сердце капитана. Для него судно – живое существо, чувствующее и боль, и усталость. Как мучительно оно напрягается, преодолевая штормовой ветер, ледяные поля, властное течение. Как изнуренно бьется уставшая паровая машина, как лихорадочно вибрирует винт, потерявший лопасть. Как трудно пароходу оставаться на плаву под тяжестью безжалостного льда, охватившего весь его корпус, до клотиков мачт.

И что должен чувствовать капитан, когда его судно, побежденное стихией, скрывается в черной глубине ледяных вод.

Капитан Воронин, потерявший судно, получил под свое командование другое – большое, неуправляемое, ненадежное. Но с экипажем, палубным и трюмным грузом, со всем необходимым жизнеобеспечением.

Многие из зимовщиков – и в шутку, и всерьез – называли поначалу приютившую их льдину островом Робинзона, но когда укрепилось название «Лагерь Шмидта», корабль получил свое имя.

Отто Шмидт. Величественный человек

В Большой советской энциклопедии знаменитых людей по имени Шмидт отмечено около двадцати человек. Все они оставили свой добрый след в разных отраслях науки, в литературе, живописи, педагогике, революционной деятельности. К сожалению, спроси сейчас современника на эту тему, и он ответит, не моргнув глазом: сыновья лейтенанта Шмидта – Коля и Вася, Бендер и Балаганов. Хорошо хоть, что сам лейтенант Шмидт хранится в нашей памяти…

Отто Юльевич Шмидт (1891–1956) среди других однофамильцев никогда не потеряется. Кто-то может вспомнить его портрет или фотографии: обильная борода, лихие усы, густые полуседые волосы над высоким лбом и мудрый пытливый взгляд, проникающий в тайны мироздания. Широчайших научных интересов был этот человек. Специалист в области математики, астрономии, геофизики, исследователь Арктики. Академик, Герой Советского Союза. Он умел и успевал все. Ученый, вице-президент Академии наук СССР, организатор и директор Института теоретической геофизики, заведующий Госиздатом, начальник Главсевморпути, основатель и главный редактор Большой советской энциклопедии, множества научных журналов и сборников, член целого ряда советских и зарубежных научных обществ. Председатель экспертной комиссии Коммунистической академии по присуждению премий имени В.И. Ленина.

Нам интересна более всего экспедиционная деятельность Шмидта в Советской Арктике.

1929 год – руководитель экспедиции на ледокольном пароходе «Г. Седов», организовавшей на Земле Франца-Иосифа научно-исследовательскую станцию. Можно сказать, это был один из первых шагов к поступательному изучению и освоению Арктики.

1930 год – снова на «Г. Седове», снова Земля Франца-Иосифа, а затем обследование западного берега Северной Земли.

О.Ю. Шмидт – начальник Главсевморпути. 1936 г.

1932 год – руководство экспедицией на ледокольном пароходе «Сибиряков» – впервые прошли за одну навигацию из Архангельска в Тихий океан.

Как и на палубе «Челюскина», Шмидт держал в своих руках общее, научное и, так сказать, политическое руководство, сознавал свою ответственность за исход экспедиции, за жизнь и здоровье доверенных ему людей.

В номере первом стенгазеты «Лагеря Шмидта» (орган ячейки ВКП(б), судкома и ВЛКСМ) помещен рисунок Ф. Решетникова, где запечатлен стихийный митинг первого дня на льдине. В морозной дымке – наспех поставленные палатки, груды еще не разобранного имущества, спасенного с «Челюскина», и люди, над которыми возвышается монолитная фигура Шмидта: он говорит краткую энергичную речь. Рядом с рисунком разместилась ее запись:

«Мы на льду. Но и здесь мы – граждане великого Советского Союза. Мы и здесь будем высоко держать знамя Республики Советов. А наше государство о нас позаботится. Мы можем быть уверены, что наше спасение будет организовано с большевистской энергией и быстро и успешно завершено.

Весь коллектив челюскинцев показал во время катастрофы исключительную выдержку, дисциплину и организованность. Так же мы будем жить, и работать и дальше. Весь мир следит за нами. Покажем же как, даже в такой исключительной обстановке, работают советские граждане под руководством своего правительства и коммунистической партии».

В те, уже далекие, времена слово партии, гордость гражданина СССР многое значили. Но не менее весом был и пример большевика и руководителя. Шмидт в любом деле всегда был первым. Всегда ровен и спокоен, выдержан и решителен в критические минуты.

А жизнь на льдине налаживалась упорно и находчиво. И вскоре пошла как на палубе корабля. Были назначены постоянные вахты. Дневные – у места гибели «Челюскина». В первые дни здесь постоянно всплывал палубный груз. Бревна, доски, шлюпки, мешки, ящики, чемоданы, фанера, войлок, палатки. Бочки с керосином, бензином, нефтью. Теплая одежда, продукты. Все это было ценно и бесценно.

Как только в мутной воде среди обломков льдин появлялось что-нибудь ценное и бесценное, вахтенный объявлял аврал, и зимовщики вылавливали из моря добычу, порой радостно приветствуя: «Бочка сливочного масла! Ящик свечей! Медный котел!»

Ночную вахту нес «человек с ружьем». Это на случай незваного гостя – умки или появления «незваной» трещины, чтобы своевременно поднять тревогу и обезопасить спящих людей.

В спешке последних часов «Челюскина» выбрасывалось на лед и оставалось в беспорядочных грудах множество самых разных вещей. Воронин распорядился наводить среди них порядок. Здесь – склад топлива, вот тут – стройматериал, там – продовольствие, одежда и много всего, что вмещали в себя трюм и каюты «Челюскина».

Особо требователен был Воронин к строительству жилого барака, упрямо называя его кубриком.

– Палубу утеплить фанерой и войлоком. Засыпку снегом снаружи увеличить. Хлебопекарню из палатки – вот в этот угол: всю Арктику не обогреть. Над фонарями приладить полочки, рукавицы сушить.

Барак освещался самодельными бензиновыми горелками, керосиновыми фонарями, свечами и плошками.

– Это все хорошо, – недовольно сказал Воронин, – но жечь топливо для освещения круглыми сутками… надолго ли его хватит? И вообще, друзья, это не подлодка, где экипаж постоянно обходится без дневного света. Нужны иллюминаторы.

– Так стекол же нет, Владимир Иванович, – возразил фотограф.

– Это у вас-то нет? А два ящика фотопластинок разве не стекла?

Вопрос решился. С фотопластинок смыли эмульсию да еще на «складе» нашлись пятилитровые бутыли. Для них связали рамы, в каждую из них вставили по четыре бутылки, зазоры запаклевали и промазали глиной. Когда вставили «иллюминаторы», в бараке стало веселей.

Штурманским инвентарем льдина была вооружена, как любое судно дальнего плавания. Воронин систематически определял ее координаты и наносил на карту прихотливый дрейф ледяного корабля под именем «Лагеря Шмидта» И ежедневно передавал радисту метеосводки для Большой земли и самолетов. Сообщения о состоянии льда, видимости, прогнозов.

Капитан вникал даже в такие дела, которыми занимались повара, контролировал их работу и снимал пробу с каждого «блюда». Постоянно напоминал:

– Ребята, лед для приготовления пищи берите только старый. Молодой лед, годичный, он соленый.

О.Ю. Шмидт вспоминал: дисциплина в лагере была очень крепкая, без нарушений. Челюскинцев сплачивали дружба, общее дело, уверенность в победе. Какие бы задачи ни приходилось решать на льдине, не было случаев недовольства или разногласия.

Первая радиограмма, отправленная Шмидтом сразу же после гибели «Челюскина»: «Аварийная, правительственная. Москва, Совнарком – Куйбышеву. 13 февраля в 13 часов 30 минут “Челюскин” затонул, раздавленный сжатием льдов…» И далее – лаконично, в спокойном деловом тоне о принятых мерах и положении.

Радиограмма № 2: «Мы живем хорошо и будет терпеливо ждать…»

В.В. Куйбышев, председатель правительственной комиссии по спасению экспедиции, сделал сообщение:

«Экспедиция во главе с т. О.Ю. Шмидтом проявила исключительную организованность и мужество во время гибели судна. Все необходимые меры предосторожности были приняты, не было растерянности и паники. Экспедиция в полном порядке сошла на лед, обеспечив себя необходимыми запасами меховой одежды, спальных мешков, палатками, запасами продовольствия…»

Добавим для полноты биографии: в 1937 году Шмидт руководит экспедицией по организации дрейфующей станции «Северный полюс». Великое событие в масштабах не только СССР, но и всего мира – открылась постоянно (до наших дней) действующая система изучения Северного Ледовитого океана, получения постоянной информации о его состоянии, изменениях, перспективах.

Пароход «Челюскин», зажатый льдами. 1933 г.

В 1938 году Шмидт проводит не менее значительную операцию по снятию персонала станции со льдины.

Золотая Звезда Героя СССР, три ордена Ленина и других орденов и медалей «без числа», по творческим заслугам. Величественный человек, назвал его кто-то из современников.

Правительственной комиссии предстояло решить множество сложных задач по спасению челюскинцев.

Доверия особого к авиации еще не было, особенно в северных условиях. Нужно создать базовые аэродромы; запуск и эксплуатация моторов шли с большими трудностями. Погодные условия постоянно менялись. На аэродроме ясно, над лагерем – низкая облачность. И, наоборот: на льдине солнечный день, аэродром накрыл густой туман.

Вначале в планах комиссии было отправить с материка собачьи упряжки. Но тут «против» оказалось много больше, чем «за». Льдина постоянно дрейфует – найдут ли ее каюры? Собакам требуется корм, и на обратный путь, кстати. Вывезти сто с лишним человек, снаряжение, продовольствие, оборудование и припасы – для этого понадобится огромный обоз. Да и дорога не гладкая. Идти своим ходом?

До побережья Чукотки всего 140 км – казалось бы, не так уж много. Но это не шоссе и даже не проселок. Вздыбленные глыбы льда, трещины, провалы меж ропаками, засыпанные глубоким снегом, полыньи, разводья, пурга, мороз. А сколько нужно взять с собой продовольствия! И тащить волоком хотя бы одну шлюпку и несколько саней с детьми и больными.

Правильное решение – ждать самолеты, подготовить и держать в готовности аэродромы на льдине. То же решение было принято и комиссией – подготовить самолеты и летчиков, имеющих хороший опыт полетов в Заполярье.

Челюскинцы были единодушны и убеждены. А Воронин заметил:

– Корабль покидают только тогда, когда гибель его совсем рядом и неминуема.

О ледяном дрейфе челюскинцев много писали и, наверное, о нем еще помнится. Останавливаться в подробностях на этом мы не станем.

Добавим только, что и сам ледовый дрейф, и операция по вывозу экспедиции на материк показали всему миру, каких людей всего за 20 лет создала, вырастила и воспитала советская власть. Честь и хвала большевикам! Что бы о них теперь ни говорили…

Ровно два месяца длился этот теперь уже легендарный дрейф. Два месяца «Лагерь Шмидта» был кораблем капитана Воронина.

Он вспоминает свою последнюю ночь на льдине. «Вымыл посуду и все аккуратно прибрал в палатке, оставив по поморскому обычаю запас продовольствия и вещей, необходимых человеку, который бы вдруг оказался заброшенным на эту льдину. Мне хотелось, чтобы лагерь Шмидта, даже покинутый его обитателями, не был похож на хаотические лагери иностранных экспедиций, какие мне приходилось видеть хотя бы на острове Рудольфа».

Воронин, как и положено капитану, последним покидал свой корабль. Со спасательного круга, что стоял возле его палатки, он срезал кусок полотна, на котором было написано «Челюскин», и, бережно его свернув, убрал во внутренний карман. «Эту ленту я имел потом счастье в незабываемый день, 19 июня 1934 года, на Красной площади подарить организатору нашего спасения, великому и мудрому Сталину».

Воронин взобрался в самолет. «Низко, низко, над самым лагерем сделал Молоков прощальный круг. Приветливо вился по ветру алый флаг, оставленный нами на вышке в лагере».

Выступая на торжествах в Кремле, Воронин так завершил свой тост:

– Честь и слава нашим родным героям-пилотам, успех которых окрыляет нас, полярников, зовет к новой борьбе за освоение Великого северного морского пути.

…Капитан Воронин водил еще много кораблей; командовал флотилией, в которой у него были и китобои, и рефрижераторы, сейнеры, вспомогательные суда. Но ледяной корабль «Лагерь Шмидта» остался в его жизни самым главным…

Неприятное отступление

Рейс «Челюскина» – это рейс мужества. Дрейф «челюскинцев» на льдине – подвиг. Эвакуация лагеря самолетами – героизм.

На следующий день после гибели парохода была создана Правительственная комиссия для оказания помощи «челюскинцам». Мобилизованы все виды транспорта для эвакуации людей на Большую землю: собачьи упряжки, самолеты и дирижабли, аэросани, мощный ледокол «Красин». Центр тяжести спасательных операций – самолеты.

Тем временем в лагере на дрейфующей льдине сложилась суровая, но четко организованная жизнь. Полнокровная, надо сказать – очажок советского быта. Построено и оборудовано жилье (бараки, утепленные фанерой палатки), научные лаборатории, «радиорубка». Постоянно расчищались аэродромы, ремонтировались посадочные полосы, велась обширная научная работа – ледовые, гидрологические и метеорологические наблюдения (все научное оборудование и приборы были успешно разгружены с «Челюскина»). Работали политические и научные кружки, огромным спросом пользовалась спасенная «библиотека» из пяти книг, регулярно выпускалась стенгазета «Не сдадимся!». Нам довелось ее видеть – в цвете, заметки аккуратно написаны от руки – полное впечатление, что писались не на льдине, а за редакционным столом. Она была насыщена деловитостью, оптимизмом, задорным юмором. Постоянно держалась радиосвязь с Большой землей.

Работали дружно, изобретательно, с огоньком, не чувствуя себя оторванными от страны и, тем более, обреченными. Нельзя без восхищения и уважения рассматривать фотографии и рисунки художника Ф. Решетникова, сделанные в лагере. Одни подписи к ним очень многое говорят: «Первая ночь в лагере. Пурга», «Первый митинг», «Трещина на льду, разорвавшая барак», «Расчистка шестого аэродрома», «Заседание бюро ячейки ВКП(б)», «У окна из фотопластинок», «Знамя республики Советов над лагерем Шмидта».

Словом, подвиг «челюскинцев», героизм летчиков молодой полярной авиации, вся организация спасательных работ и их проведение явили миру совершенно небывалые прежде социальные отношения. Была создана новая историческая общность – советский народ. Новый государственный строй, основанный на подлинном равенстве, взаимоуважении и коллективизме. Истинном патриотизме.

Но вот что интересно – интересно как клубок змей в затхлой яме. Почему-то кое-кто уже в наше время увидел в челюскинской эпопее совсем иное. Дурное, подлое и жестокое. Якобы само плавание было организовано не с научно-практическими целями, а с тем, чтобы отвлечь внимание народа от нарастающих репрессий (о которых, надо заметить, в те великие годы советский народ и знать не знал). И якобы специально для плавания в суровых и жестких условиях Арктики был выбран старый ржавый пароход, который должен был рассыпаться при первом же столкновении с первой льдиной. И якобы Шмидт и Воронин заранее запланировали эту катастрофу.

Весь мир восхитился – ну, может, кто-то и поневоле, а в основном искренне – подвигом «челюскинцев». Вот как-то двусмысленно (с восторгом или осуждением) высказался Бернард Шоу: «Что вы за страна? Полярную трагедию превратили в национальное торжество!» Ну, ладно, это чужой нам человек, и сказано это было давно.

А вот не так давно в том же смысле и более определенно высказался наш человек, «Московский комсомолец»: «Не было бы счастья, да несчастье помогло. Гибель парохода “Челюскин” и почти невыполнимая задача спасения оставшихся на льдине членов его экипажа и пассажиров спровоцировали (мы не могли не подчеркнуть эту нелепость) в СССР небывалый подъем патриотических чувств». Что-то все-таки с вами не то, ребята. Вам хорошо бы ответил Ю.С. Кучиев, старейшина ледокольного флота, Герой Социалистического Труда, кавалер многих трудовых и боевых наград, в том числе – и ордена Ленина, капитан ледоколов «Ермак», «Сибиряков», «Малыгин», «Красин», капитан атомоходов «Ленин» и «Арктика»:

– Северный морской путь был нужен стране. И его прокладывали патриоты.

И никто их на подвиги не «провоцировал».

Не так давно, выступая в печати, он подтвердил и укрепил эти слова: «Героика Советской державы в Арктике была великим благом для России, и все лишения, трудности и подвиги были оправданны и необходимы, потому что это было нужно Отечеству». И еще он жестко добавил в адрес нашего телевидения: «Не духовным пигмеям судить о титанах».

А оно нынче отличается не в лучшую сторону: чего ни коснется – либо переврет, либо обгадит. К тому же безнаказанно.

«Катастрофа “Челюскина” была неизбежна. Ненужное напряжение сил. Неоправданный риск. Искусственные трудности. Слишком большая цена» – и прочий обидный и оскорбительный бред.

Зачем нужны были искусственные трудности? В Арктике и естественных – в избытке. Да разве в Арктику идут на прогулку? Разве полярники других стран – шведы, норвежцы, американцы, итальянцы – не рисковали, не шли с напряжением сил? Вся история освоения Арктики – как отечественная, так и мировая – это история риска и опасности, напряжения и преодоления. Побед и поражений.

Молодой ведущий передачи снисходительно-насмешливо вещает о наших полярниках: «“Сибиряков” шел на большевистском упорстве». Так и было. А какое сейчас он предложил бы упорство? Рыночное? На нем далеко не уйдешь.

Кажется, тот же ведущий увидел что-то зазорное в том, что победители, рисковавшие жизнью во имя достижения необходимой стране цели, подняли на Северном полюсе Государственный флаг СССР.

А какой флаг они должны были поднять?

Да ведь это традиция. Все, кто достигали полюсов, оставляли там флаг своей страны, да и не только страны. Над чем же тут хихикать? И при чем здесь большевистская пропаганда?

Ну, ладно, ведущий, журналист. Что с него взять? У него конкретная задача. Но очень неприятно и непонятно по совести, что известный и уважаемый полярник поддержал его насмешливость и добавил к ней свое недоброе слово о большевистской пропаганде. Забыв, видимо, что и он сам водружал флаг нынешней России на СП-32 в 2002 году. А это чья пропаганда?

Да, ребята, вам никогда не понять людей того времени. А ведь это ваши предки. Они и трудились, и воевали ради своей страны, ради вашего будущего. И должны вспоминаться не с усмешками и небрежением, а с благодарностью и уважением.

И уже не так давно в каком-то многосерийном телефильме (кажется, о Великой Отечественной войне) высказывалась мысль о том, что правительство СССР не запросило помощи для спасения «челюскинцев», потому что рядом с их лагерем вмерзла в лед баржа с репрессированными.

А дальше – еще больше: «Челюскин» потому и не справился с поставленной задачей, что якобы тянул за собой эту самую баржу.

Верно кто-то заметил: правду может сказать даже дурак, а толково соврать – для этого надо что-то иметь в голове кроме гнилой соломы. Здесь явно не тот случай.

Откуда взялась эта баржа? Зачем ее волочили через льды и туманы за тысячи миль? И как же в этой промерзшей барже выжили эти обреченные репрессированные?

Нелепо, злобно и глупо. Да и зачем было бы Советскому Союзу просить помощи у США, когда он к той поре располагал самой мощной в мире дальней и полярной авиацией, самыми умелыми пилотами. Мы сами – и успешно – участвовали в спасении, например, экспедиции У. Нобиле. Наши рекордные перелеты потрясали мир мужеством летчиков и возможностями самолетов. И мы бы стали просить?

Но вот вопрос главный: зачем эта ложь? И вопрос болезненный: как могут творить ее потомки тех славных и чистосердечных людей?

Впрочем, это все та же пошлость из той же долгоиграющей подлости: «Ничего не было! Ни трудовых, ни боевых подвигов, ни созиданий, ни достижений – все они совершались насильно, под гнетом большевиков, под дулами смершевских автоматов и под угрозой жестоких репрессий. Были только страх, бесправие и калоши для Африки». Однако пройдут годы, и появятся в мире и останутся людям на века красивые легенды о волшебной исчезнувшей Стране Советов. Как еще об одной несбывшейся мечте человечества. О погибшем советском народе – творце того, чего никогда не было?..

А «Челюскин» что ж? Как ни глумись, а Северным морским путем за одну навигацию и без помощи ледоколов он все-таки прошел. Всего чуточки ему не хватило в Чукотском море до Берингова пролива. И свой исторический героический вклад в великое дело освоения северных путей он внес достойно, на века. За ним пошли другие. И нынче, надо полагать, во главе мощных северных караванов незримо идет, устало попыхивая, старенький «Челюскин» под рукой славного капитана Воронина.

Все дальше – на Дальний Восток

Трудами, самоотверженностью, жертвами продвигалась Россия сквозь льды, шторма и туманы Северо-Восточным проходом, прокладывая Северный морской путь. И так же героически и трагически, параллельно этому движению, покорялась Сибирь, осваивались земли и прибавлялись народы на Дальнем Востоке и Аляске.

И на этом пути тоже были свои мореходы и землепроходцы, свои герои и подвиги, приключения и открытия, потери и находки. И нельзя не вспомнить, нельзя забывать, что здесь, неотделимо от общих дел, творилось будущее России.

Семен Дежнев. «Противу встречного ветра»

Семен Дежнев (Семейка Иванов Дежнёв) (ок. 1605–1672/73), выдающийся северный русский мореход, вообще путешественник, искатель и изыскатель. Бесстрашный и энергичный. Из тех неугомонных, кто, по словам А.И. Герцена, «перешли на свой страх океаны льда, а там, где осели, закипала жизнь».

Родился Семен Иванов вроде бы в поморском поселении Пинеге, по другим сведениям – в Великом Устюге. Родом, как говорится, из крестьян, однако почему-то (по судьбе) подался в Сибирь, поступил казаком на государеву службу. Оседлый по роду и предкам, стал первопроходцем и покорителем земель, рек и морей. Тобольск, Енисейск, Якутск. Из Якутска ходил Дежнев в район Яны и Индигирки. По Индигирке проплыл до Северного Ледовитого океана. Затем морем на Восток до устья Колымы, где основал Нижне-Колымский острог. Напомним и уточним: острог – это не только тюрьма, окруженная стеной. Изначально острог есть деревянное укрепление в пограничной полосе Русского государства. В Сибири они появились в XVII–XVIII веках и были, по сути, воинскими гарнизонами. Многие из них развились впоследствии в крупные поселения и даже города.

Нижне-Колымский острог стал отправной базой великого морского путешествия Дежнева. Цель его – поиски лежбищ моржей и достижение реки Анадырь, о которой имелись только слухи да сведения бывалых людей. Экспедиция, как все они в те времена, была торгово-промысловой. И как все они в те времена – изыскательской, вольно или невольно. Всегда в их составе находились люди, цель и стремление которых были много выше и полезнее коммерческих. Дежнев в этой экспедиции находился, как говорится, представителем государственной власти. Прямо говоря, был сборщиком ясака. Но стал, по сути, ее руководителем и первооткрывателем новых земель и новых о них знаний.

Лето 1647 года не принесло удачи – устье Колымы перекрыли тяжелые льды, не дали кочам выйти в море.

Летом 1648 года экспедиция вышла в повторное плавание, уже на шести кочах. На Анадырь отправилась ватага «охочих людей» под началом Семейки Дежнева, чтобы в тех далеких и неведомых землях пополнить государеву казну дорогими мехами да моржовой костью. И «для прииску новых землиц».

Известно, любое нужное и великое дело не обходится без интриганов, завистников, ревнивцев. Так было всегда и везде, в любые времена и в любых местах: что в дворницкой, что при дворе, что в студеном море. Следом за Дежневым шел коч Герасима Анкудинова с его «разбойными людьми». Герасим был человек своевольный, алчный и жестокий. Ко всему – завистливый смутьян и кляузник. В Нижне-Колымске доставало от него бед, склок и неурядиц. Все ему почиталось не так, всякого стремился поучить, а не получалось – то и напакостить. Особо Дежнева донимал, даже отписывал самому государю челобитные, в которых всяко поносил Семейку и хаял. Мол, и мореход-де он не справный, и службу несет нерадиво, а на Анадырь вместо Дежнева следует его, Анкудинова, ясачным сборщиком послать и сулил бесстыдно: «а я, государь, прибыль тебе добрую соберу. С новых неясачных людей возьму ясаку до семи сороков соболей».

Приказчик Федор Попов в день отплытия наказывал Дежневу: «Гляди в его сторону, Семейка, в оба глаза. Кабы зла не сотворил». Усмехнулся в ответ Дежнев: «Я ему так сотворю, что боле не захочет».

Маяк-памятник Семену Дежневу на мысе Дежнева

Три месяца шли удачно чистым морем, с попутным ветром. Коч, хоть и надежное, доброе судно (брало до двух тысяч пудов да людей без числа), но против ветра ходить не умело. При противных ветрах приходилось отстаиваться у берегов, ожидая попутных, а ежели вдали от них, то вытаскивали коч на льдину.

Вообще снаряжены и оснащены для дальнего плавания добротно и запасливо: несколько якорей, не менее трех парусов («ветры для них страшные, раздирные»), канаты и снасти, полный инструмент для всякого ремонта, скобы, гвозди. Случись что – помощи ждать не придется, сами со всем управлялись. Для рыбной ловли, поездки по мелководью на берег, для стаскивания коча с мели на палубе крепились лодки – однодеревки. Словом, хорошее судно, однако вести такое бурным морем, забитым льдом, требовалась немалая отвага и большое мастерство, слаженность экипажа.

«Возля коряцких берегов» набросился жестокий шторм. Два коча погибли – один опрокинуло, другой разбило. Ватажники с них добрались до берега. Тут их встретили воинственные коряки и безжалостно побили. Первые потери в пути…

Восточные ветра, неприветливые безжизненные берега. Крутой каменный мыс, который двести с лишним лет спустя Норденшельд назовет мысом Дежнева. Пролив, где сошлись воды двух океанов – Северного и Тихого.

Опять внезапный жестокий шторм. «У Большого Каменного Носа разбило судно служивого человека Ерасима Анкудинова со товарищи». По некоторым сведениям, они сумели выбраться на берег, но вряд ли смогли там выжить без пищи, оружия, без всякого припаса – в диких и скудных местах, да еще и среди агрессивных чукчей. Стало быть, не собрал Анкудинов «семи сороков соболей», не утешил свою ревность к сопернику.

Кочи Дежнева упрямо шли на юг, на «Анадырь реку». Но до нее еще было далеко. Люди измучились, кочи потрепаны, паруса в заплатах – нужен отдых и ремонт. На Чукотском мысу стали лагерем, занялись охотой, починкой кочей.

Едва с ней управились, напали на ватажников чукчи. Народу на кочах не хватило отбиться, пришлось выходить в бурное море. А оно их «разнесло без вести». Много позже узналось, но не достоверно, что один коч под рукой Федора Попова добрался до Камчатки, а другой (предположительно) унесло на Аляску.

Судно Дежнева потеряло руль, коч выбросило на берег где-то возле Олюторского полуострова. И пошли далее пешим ходом, «холодны и голодны, наги и босы», однако до Анадыря добрались. Здесь Дежнев отправил часть людей на поиски кочевников; безрезультатно, через три недели они вернулись, обессиленные, изможденные. Вернулись только трое.

Отплыли из Нижне-Колымского острога с Дежневым девяносто человек, а осталось из них всего двенадцать.

В верхнем течении Анадыря они сложили острожек – первое русское поселение в этих землях. Началось с него освоение восточной оконечности Азии. И подступы к Северному морскому пути.

Колумб открыл Америку. И можно сказать, что вторично ее открыл русский мореход Дежнев – показал своим плаванием, что она есть самостоятельный материк.

Анадырский острог стал для Дежнева базой для дальнейших изысканий в бассейне Анадыря. Здесь он открыл богатые лежбища моржа в Анадырском заливе, организовал его промысел. Но не это главное. Главное открытие в том, что экспедиция Дежнева нашла пролив между Азией и Америкой, проложила морской путь вокруг Северо-Восточной Азии; подробно описал Дежнев Чукотский полуостров и реку Анадырь. До сих пор ученые восхищаются тем, как точно и тщательно, верно и исчерпывающе сделаны им описания новых земель, морей и рек, заливов и поселений с достоверными сведениями о них. А ведь он не был ученым и из всех навигационных приборов имел только компас, с помощью которого безупречно определил местоположения своих открытий. Совершенно достойно отметило советское правительство талант русского самородка-путешественника, учредив в 1948 году премию имени С.И. Дежнева, присуждаемую Географическим обществом СССР за лучшие труды и исследования по географии Северо-Восточной Азии.

Именем Дежнева названы мыс – крайняя его оконечность, бухта в Беринговом море, хребет на Чукотке, населенный пункт на Амуре.

Григорий Шелихов. «Колумб росский»

В энциклопедии сказано: Шелихов Григорий Иванович (1747–1795) – русский купец-предприниматель. А кто такой купец? Долгое время было о нем твердое предубеждение: пузатый купчина, лакомый до жизненных благ, бессердечный к ближнему. Всучить гнилой товар, обсчитать, отпустить в долг и навсегда закабалить не особо имущего. Подешевле купить, подороже продать. Может, отчасти оно и так, но в нашем мнении купцы – это передовые люди в государстве, несущие в него социальный и экономический прогресс. Настоящий купец есть ученый и исследователь, мореплаватель и первопроходец, человек многограмотный, многознающий, знаток чужих сердец и устремлений, умелый руководитель и дотошный исполнитель. Нередко – самоотверженный ради общего блага.

Примером такого купца был Григорий Иванович Шелихов. В 1775 году он основал купеческую компанию, которая занималась пушным и зверобойным промыслом на островах северной части Тихого океана, в северо-восточной части Азии, на Аляске. Одновременно с этими делами Шелихов проводил разностороннюю исследовательскую работу, постоянно организовывал в этих районах русские поселения, обучал аборигенов ремеслам и земледелию. В 1784 году совершил плавание из Охотска к американским берегам. Отчет об этом плавании был издан в Петербурге.

Но главное достижение Шелихова – создание и учреждение знаменитой Российско-американской компании. Как это было и чего стоило, постараемся осветить.

Шелихов не был коренным сибиряком, он добрался до Охотска из Курской области (Рыльск) «попытать счастья». Но он очаровался этими безмерными просторами, суровыми морями и богатейшей, почти нетронутой природой, мужественными своеобразными насельниками и полудикими аборигенами. Он, может быть, раньше и глубже, чем большие государственные люди, проникся заботой о закреплении этих земель за Россией, за хозяйским использованием их щедрых богатств.

Для начала Шелихов строит корабль, набирает людей из местных охотников и зверобоев и отправляется «на знаемые и незнаемые острова для производства пушного промысла и всяких поисков и заведения добровольного торга с туземцами».

Плавание было долгим и щедрым на невзгоды и лишения и щедро же их оплатило. Судно вернулось через четыре года с трюмами, до палубы набитыми драгоценными грузами – шкуры морских бобров и котиков, голубые песцы, моржовая кость и китовый ус.

Крепко стал на ноги новый купец Шелихов, нужно расширяться, дело должно расти – только тогда от него будет ощутимая польза людям.

Странный купец – думает и заботится не о своем кармане, а смотрит далеко вперед: разведывать и обживать новые земли, строить поселения, порты, искать руды, расширять морскую торговлю. Все для потомков.

Шелихов строит три корабля с хорошими именами: «Архистратиг Михаил», «Три святителя», «Симеон-богоприимец и Анна-пророчица». Корабли вышли из Охотска. На борту «Трех святителей» – Шелихов вместе с женой и детьми. Обогнули Камчатку, поднялись к Командорским островам, где намечалась зимовка. «Архистратиг Михаил» затерялся в штормовом море, так и не отыскался. Зимуют на острове Беринга. Долгие зимние месяцы тянутся голодно и холодно.

На второй год плавания (1784) открылся близ берегов Аляски большой и приветливый остров Кадьяк, богатый реками с гор, лесом, дичью и зверем. Шелихов решил заложить здесь базу, от которой и дальше развивать и изучать острова и берега Аляски.

Начали строиться, поставили дома, отгородились от лесов засеками – судя по дальним дымкам, остров обитаем, и как бы не пришлось обороняться.

Пришлось. Отбили вооруженных копьями алеутов, но жестоко преследовать не стали: Шелихов прозорливо решил установить с островитянами мир и дружбу. Через толмачей объяснил, что воевать чужие земли не хочет, а хочет жить вместе, в доверии и довольстве. Одарил, чем мог, и вождей и воинов. И вскоре раскосые аборигены уже старательно помогали перетаскивать из леса к строительствам срубленный лес.

Марка СССР, посвященная Григорию Шелихову. 1991 г.

Однако коварство диких народов Шелихову было известно, и он решил закрепить возникшее добрососедство невинным «колдовством». Узнавши, что они поклоняются солнцу, Шелихов заявил, что он сам силен, как и их боги, и может вызвать солнечный свет даже ночью. Для этого организовал некоторое представление.

На корабле у Шелихова был фонарь Кулибина. Этот великий русский механик и изобретатель с многосторонними талантами был силен во многих областях знаний, в том числе и в оптике. Он изготавливал и шлифовал собственным способом редчайшие стекла для микроскопов, зрительных трубок и телескопов. Этот фонарь при самом слабом источнике света давал мощный световой поток. Фактически это был прожектор, и, кстати, он успешно использовался для освещения мастерских и судов, устанавливался на маяках.

…Галиот «Три святителя» стоял довольно далеко от берега. Один из матросов, по указанию Шелихова, взгромоздил фонарь на верхушку мачты. Когда ночь вступила в свои права и стала непроницаемой, Шелихов дал ему сигнал из пистолета. И в черном небе засияло маленькое, но пронзительно яркое солнце. «… Дикие с криком и страшными волнениями упали на землю и стали ему молиться». И с той поры между островитянами и пришельцами не возникало никаких недоразумений, а просьбы Шелихова исполнялись с готовностью и охотой. Впрочем, для их же пользы.

Русские колонисты вооружили наиболее сообразительных алеутов плотницкими топорами, научили рубить избы, разделывать лес на доски и брусья, вскопали и засадили огороды, развели коз и свиней, обучили этим делам островитян и все время ощущали их помощь и доверие. На острове появилась школа, где детишки обучались русскому языку, русской грамоте и счету.

Шелихов провел на Кадьяке около двух лет. Обследовал остров, описал его природу и особенности, быт и нравы островитян. Открыл немало новых островов, заложил поселения на Аляске. Он сам и его люди стремились прочно обосноваться на этих отдаленных и крайне нужных местах для пользы отечества.

Вскоре Шелихов понял, что своими силами им то огромное дело, что начали, не завершить – нужна помощь государства. Шелихов отправился на Русь. Императрица заинтересовалась представленными ей картами, описанием новых земель, обустройством поселений и дальнейшими планами предприимчивого и энергичного купца. Она наградила его шпагой с драгоценным эфесом и золотой медалью с надписью: «За усердие к пользе государственной распространением неизвестных земель и народов и заведения с ними торговли». И это было все, государственной поддержки Шелихов не получил. Вернувшись к своим делам, он решает объединить всю торговлю, промышленную и культурную деятельность русских за океаном путем создания мощной «Соединенной американской компании».

За несколько лет было сделано Шелиховым очень много. Но хотел он сделать много больше.

В его планах – создание цепи мирных поселков от Аляски до Калифорнии, где поселенцы и индейцы будут пахать землю, разводить скот, заниматься ремеслами, добывать руду и плавить железо. «Детские училища умножить, – наказывал соратникам Шелихов. – Ребят американских учить плаванию, арифметике и морской науке… Алеутов кормом самих и жен со всяким удовольствием питать сыто, обувать и одевать, как русских». Так и просится сравнение с тем, как осваивали Америку «культурные» европейцы.

Шелихов был мечтатель. Но мечтатель реальный и деятельный. Он мечтал построить в Америке город Славороссию, столицу русских владений. И, кстати, вот уже вовсе не «по-купечески» – площади города уставить обелисками знаменитых ученых, моряков и землепроходцев. Он мечтал о широкой экспедиции для исследования всего севера Америки и начал готовить ее. Он мечтал связать Петербург с русскими владениями в Америке кругосветным морским путем. Мечтал снарядить у берегов Аляски корабль и отправить его к Северному полюсу.

Он очень далеко вперед и по-государственному мыслил и видел будущее России. Как жаль, что талант и предприимчивость, истинный патриотизм и деятельная энергия, прозорливость и знания редко совпадают с возможностями их использования из-за отсутствия реальной власти на государственном посту.

Великие дела Шелихова после него не заглохли, не пришли в упадок, не прекратились, а расширялись, укреплялись и росли. Он воспитал и взрастил соратников, достойных его имени и памяти.

…На островах и материке – десятки русских крепостей и поселков. Десятки кораблей на рейде порта Ново-Архангельск. В Калифорнии процветает колония форт Росс. Обширные плантации конопли для выделки лучших в мире корабельных канатов, земли прекрасно обработаны, заняты пшеницей, картофелем, овощами. Лесопилки, верфи, мельницы, солеварки, кузни.

Русские колонисты успешно торгуют с Китаем, Чили, Соединенными Штатами, с островами и архипелагами южных морей.

И все это богатство вместе с огромной территорией, где положили труды и жизни самоотверженные россы, за бесценок проданы в 1867 году. «Впрочем, это уже совсем другая история».

В городе Рыльске, далеком не только от моря, но даже от больших рек, воздвигнут памятник моряку в старинном камзоле.

В Иркутске на памятнике Шелихову выбиты слова поэта Дмитриева: «Не забывай, потомок, что росс – твой предок был и на востоке громок».

Александр Баранов. Достойный преемник

Александр Андреевич Баранов (1746–1819) – первый главный правитель русских поселений на северо-западных берегах Америки.

Каргопольский купец, деловой и энергичный предприниматель. Организовал, содействуя развитию пушных промыслов, ряд экспедиций в Аляске, проводил поиски полезных ископаемых. Человек широких интересов, неутомимый труженик на пользу Отечества и к его славе.

Северо-Восточная компания, созданная Шелиховым, была позже преобразована в Российско-Американскую. Наследником всех прав на компанию стал камергер Николай Петрович Резанов, поскольку был женат на дочери Шелихова. Долгие годы (почти 30 лет, с 1790 года) компанией, по настоянию ее основателя, управлял Баранов. И управлял так успешно, что стал не менее популярен в этих краях, чем Шелихов. Все время в движении – мыслями, чувствами, делами. На острове Кадьяк – главное поселение россиян в Америке – создал медеплавильное производство; на побережье начал разработку каменного угля, строил верфи и корабли. Постоянно на берегах заливов и прилегающих островов закладывал новые русские поселения. Расширяя торговые связи в Тихом океане, снаряжал экспедиции по обследованию берегов и островов этого бассейна, наладил активную торговлю с Калифорнией, Китаем, Сандвичевыми островами, а также с крупными европейскими поселениями в Северной Америке.

Продолжая «национальную политику» Шелихова, Баранову удалось наладить добрые и взаимно плодотворные отношения с аборигенами. В свое время Шелихову пришлось в ответ на враждебность эскимосов осуществить что-то вроде карательной экспедиции. В результате ее были жертвы, были пленные, но в конце концов дружественные отношения показали обеим сторонам свои явные преимущества над враждебными. Баранов от всего сердца и трезвого ума развивал их. Хотя порой возникали локальные вспышки противодействия. Баранов отважно принимал боевое участие в неизбежных схватках и заслужил уважение еще и как воин, причем не только у своих людей, но и у самих эскимосов. После нескольких схваток они прониклись к нему мистическими чувствами, прозвали на свой лад – «Сломанная стрела». Эскимосы, подвластные суевериям, трепетно и послушно относились к «чудесам». Шелихов зажигал в небе фонарь, Баранов надевал под кафтан кольчугу… Политика при освоении новых земель и присоединении народов должна быть мудрой, чуткой и гибкой.

Такие люди, как Шелихов и Баранов, «вписали последнюю страницу к… затяжной истории открывания Америки, в которую… был сделан Колумбом первый и нечаянный шаг» (А.И. Герцен).

Именем Баранова назван один из крупных островов архипелага Александра. Этот архипелаг (больше тысячи островов и скал) открыт русским мореплавателем Чириковым и имеет много разных имен в своем составе – Адмиралтейства, Принца Уэльского и др. После смерти Баранова «Российско-Американская компания» дала крупным островам архипелага русские наименования – Баранова, Чичагова, Куприянова и др.

А.А. Баранов. Портрет 1818 г.

Степан Крашенинников. По Камчатке

Степан Петрович Крашенинников (1711/13—1755) – выдающийся русский исследователь Камчатки – родился в Москве, в семье солдата. Получил хорошее образование: Славяно-греко-латинская академия, академический петербургский университет. Путешественник и ученый, патриотический общественный деятель, соратник Ломоносова в борьбе против иностранного засилья в Академии наук, горячо и резко выступал против антинаучных взглядов по вопросу о происхождении русского народа, защитником просвещения и культуры, боролся за процветание отечественной науки.

Нам он более интересен как ученый путешественник. Участник второй Камчатской экспедиции, изучатель природных богатств, географии и народов Сибири, ботанические экскурсии в Петербургской губернии.

Кстати, именем Крашенинникова названы остров, мыс и гора.

Сейчас экспедицию, подобную Камчатской, назвали бы Звездной. Начальник – В. Беринг, его помощники – Чириков и Шпанберг; в составе морских отрядов – Малыгин, Овцын, Прончищев, Челюскин, Лаптевы; в академическом отряде – Милляр, Гмелин, Стеллер. И среди них – студент, будущий исследователь Камчатки Крашенинников.

Задачи, поставленные экспедиции, были выполнены блестяще. Собранные ею материалы стали ценным научным вкладом в изучение огромной части Сибири, соседних с нею стран и окружающих ее океанов и морей, Аляски и Алеутских островов.

В 1737–1741 годах Крашенинников совершил пять маршрутов по Камчатке. Материалы своих путешествий оформил в научные труды: «Описание камчатского народа», «О завоевании Камчатской землицы» и ряд других.

С.П. Крашенинников. Портрет начала XIX в.

В 1745 году Крашенинников – адъюнкт Академии наук; в 1750 – профессор натуральной истории и ботаники, член Академического и Исторического собраний академии.

Напряженная научная деятельность. Завершен капитальный труд «Описание земли Камчатки», который стал первым в русской и мировой научной литературе исследованием Камчатки, осветив ее географию, естественную историю, быт и языки местных народов и их истории. «Описание земли Камчатки» по праву считается образцом комплексного страноведческого описания малоисследованной территории, образцом русского литературного языка того времени и научного подхода к проблеме.

Крупной научной заслугой Крашенинникова является описание быта ительменов, давшее ценный материал для изучения первобытного общества. Это глубокая по содержанию и фактуре историческая работа, важнейшая страница в изучении малых народов, в истории становления человечества.

Нам мало известно, кто такие ительмены и каково их место в ряду других древних народностей Камчатки. По переписи 1926–1927 годов их насчитывалось всего 814 человек. Крашенинников подробно осветил их строй, быт, особенности. И так образно вел исторический рассказ, что он интересен не только узким специалистам, но каждому, кто неравнодушен к познанию.

«Камчатская огнедышущая Гора». Иллюстрация из книги С. Крашенинникова «Описание земли Камчатки». 1755 г.

Общественная жизнь ительменов того времени представляла собой пережитки матриархата и отзвуки тотемизма. У них была выработана веками своя технология (неолитическая) обработки кости и камня, требующая не только навыков, терпения, но и своего рода художественного вкуса. То же относится и к их гончарному промыслу.

Основное занятие, связанное с жизнеобеспечением – рыболовство, примитивное, основная снасть – острога. Некоторое значение имели охота и собирательство съедобных дикорастущих растений. Жилища тоже примитивные, сезонного характера: зимой ительмены жили в землянках, крытых ветками и дерном, летом – в шалашах на сваях. «Транспортные средства» тоже по сезону: летом – лодка-долбленка, зимой – собачья упряжка.

В первой половине XVIII века эта народность подвергалась жестоким отношениям со стороны царской администрации, полное бесправие, притеснения и унижения. Ительмены, забитые и запуганные, тем не менее неоднократно бурно восставали. Что жестоко подавлялось властями. Такое отношение к ним, а также эпидемии оспы привели к резкому сокращению численности этого населения, которое когда-то занимало весь полуостров.

Крашенинников также отметил благотворное влияние на культуру и быт аборигенов в результате длительного общения с русским народом. Они научились плести рыболовные сети, получили железные инструменты, ружья. Освоили новые отрасли хозяйства – огородничество и скотоводство, стали рубить избы. Постепенно смешавшись с русским населением, стали особой народностью – «камчадалами». Да, русская колонизация куда как гуманнее и плодотворней, чем европейская.

Геннадий Невельской. Пытливый упрямец

История Сахалина не проста. С давних лет и долгое время географы и моряки всего мира справедливо считали Сахалин островом. Однако, если мы помним, в 1787 году Лаперуз ошибочно пришел к выводу, что он соединяется узким перешейком с материком и является не островом, а полуостровом. Несколько раз, общаясь с островитянами, Лаперуз просил их рассказать об их земле. Гиляки охотно и очень точно рисовали наконечниками копий на песке очертания Сахалина и всякий раз в северной его части соединяли с материком тонкой линией. Иногда – пунктирной.

Лаперуз решил, что это или отмель или мель между устьем Амура. Решил проверить и убедиться, пошел вдоль западного берега Сахалина на север. Вскоре промеры глубин показали сперва 30, а затем 16 метров. Опасаясь посадить суда на мель, Лаперуз выслал шлюпки. Через 10 миль лоты показали уже 5 метров, а впереди увиделась отмель и не чувствовалось никакого течения, словно шлюпки шли не проливом, а заливом. Стало быть, решил Лаперуз, Сахалин не остров, а полуостров, соединенный с материком отмелью, которая покрывается водой во время прилива, и вход в Амур недоступен, устье реки заперто мелью.

К такому же выводу пришел позже (1793 г.) и англичанин Браутон. Карты, составленные Лаперузом и Браутоном, где Сахалин изображался уже не островом, а полуостровом, Татарский пролив – заливом, были отпечатаны морскими министерствами Франции и Британии и приняты для руководства на военных и торговых кораблях для всего мира.

Намеревался проверить это утверждение и И.Ф. Крузенштерн в 1805 году. «Надежда» обошла остров («полуостров») с севера и пошла вдоль его западного побережья к югу. История повторилась – глубина пролива стала уменьшаться; шлюпка, посланная под командой одного из офицеров, вскоре вернулась. Офицер доложил: глубина не более трех саженей, вода в этом месте пресная.

Г.И. Невельской. Гравюра 1876 г.

Не очень добросовестно было проведено это обследование пролива, но на его основании Крузенштерн записал в отчете: «Испытания, учиненные нами, не оставляют теперь ни малейшего сомнения, что Сахалин есть полуостров… вход же в Амур по мелководности его лимана недоступен для больших кораблей».

Вот и стал остров Сахалин полуостровом. На шестьдесят лет. Нашелся смелый человек, который выступил против мнения великих авторитетов и взялся доказать правильность старинных русских карт, где Сахалин был островом. Это сделал (исправил географическую ошибку) русский морской офицер Геннадий Иванович Невельской (1813–1876), адмирал, выдающийся исследователь Дальнего Востока.

Окончил Морской кадетский корпус, где отличался в учебе и разносторонне образовался. Сверстники прозвали его Архимедом. Много позже его стали называть с еще большим уважением Отцом Дальневосточного края.

Пройдя с успехом офицерский класс, Невельской получил чин лейтенанта флота и почти 20 лет водил корабли в Балтийском, Северном и Средиземном морях, дослужился до капитан-лейтенанта и мог получить новое, очень престижное назначение. Но оказалось, все эти годы молодой офицер мечтал о Дальнем Востоке, изучал все доступные сведения о Сахалине и Амуре, прикидывал более рациональный сухой и речной путь (главным образом по Амуру) для сообщения с Камчаткой и Аляской. Решение этого вопроса было очень важным и для экономики, и для политики.

Надо напомнить, что на Дальний Восток из Европы добирались либо кружным морским путем, долгим и опасным, через полсвета, либо по сухопутью, лошадьми и оленями. Этот путь был тоже долгим и опасным, к тому же крайне тяжелым для преодоления. На нем гибли люди и грузы – при переправах, в болотах, в диких лесах. Все это очень осложняло снабжение русских поселенцев всем необходимым для жизни. Даже военные гарнизоны испытывали трудности не только с продовольствием, но и с боевыми припасами. А богатства этого края весьма привлекали алчных чужеземцев.

Но главная идея – Невельской, вопреки устоявшимся знаниям и авторитетам, был уверен, что Сахалин – это остров, что Амур судоходен, и надеялся «на месте» найти этой идее подтверждение. Несмотря на убийственную резолюцию Николая I на одном из докладов: «Весьма сожалею, вопрос об Амуре, как реке бесполезной, оставить…»

В силу этих причин Невельской попросил назначения его капитаном небольшого транспортного судна – бригантины «Байкал», которое готовилось к отправлению из Кронштадта в Петропавловск-Камчатский.

Просьба Невельского была удовлетворена, в сентябре 1848 года «Байкал» вышел из Кронштадта, благополучно совершил переход на Дальний Восток (в рекордный, кстати, для того времени срок – менее, чем в девять месяцев) и после разгрузки направился к восточным берегам Сахалина. Началась Амурская экспедиция (1849–1855) в Татарском проливе, в низовьях Амура и на Сахалине.

«Байкал» Невельского пошел по следу «Надежды» Крузенштерна. Это был трудный путь. Судно прочно село на мель. Шестнадцать часов экипаж самоотверженно боролся за него. Разгружали, заводили якоря, пытались снять с мели, буксируя его шлюпками. Справились. Пошли дальше. Невельской пустил впереди «Байкала» шлюпки; постоянные промеры глубин, поиск проходов, снова мели, течения, ветер. Вышли, наконец, к месту, где Лаперуз, Браутон, Крузенштерн и др. обозначили перешеек, и убедились, что его не было. Вместо него – пролив шириной около 10 километров и с глубинами от 6 до 14 метров. (Пролив, открытый Невельским, оказался самой узкой частью Татарского пролива. Это, наверное, единственный на планете пролив, названный двумя именами: в южной широкой части он Татарский, в северной узкой – Невельского.)

Невельской доказал, что, следуя Татарским проливом, с юга в лиман Амура могут входить суда с осадкой до 15 футов, а из Охотского моря – с осадкой до 12 футов.

«Байкал» с победой вернулся в Охотск. Невельскому поручили организовать зимовку для торговли с местным населением – гиляками. На побережье Охотского моря он не нашел удобного места для порта и поднялся по Амуру на 100 километров, где заложил город и порт (Николаевск), поднял русский военный флаг и объявил, что «весь Приамурский край с островом Сахалин составляют российские владения». По сути, без всякой дипломатической волокиты закрепил за Россией ее исконные права на земли, издавна открытые русскими людьми.

Но приключения на том не кончились. Когда Невельской прибыл с докладами в столицу, министр иностранных дел Нессельроде принял его не с поздравлениями, а с возмущением: самоволие, превышение власти. Невельского за «дерзкие действия» ожидало разжалование в матросы.

Однако Николай I оказался умнее и дальновиднее своего министра: «Там, где поднят российский флаг, он уже опускаться не может».

Именем Невельского названы (кроме пролива) мыс, залив, гора и город на Сахалине.

Александр Сибиряков. Щедрый золотопромышленник

Александр Михайлович Сибиряков (1849–1893) – человек государственного ума и склада натуры. Образованный (учился в Цюрихе) предприниматель, энергичный и щедрый меценат, практический ученый, путешественник.

Большие его заслуги – в деле организации и финансирования полярных экспедиций, особенно успешного сквозного плавания Северо-Восточным проходом, осуществленного шведским полярным исследователем Норденшельдом (об этой экспедиции мы упоминали ранее).

На средства Сибирякова была организована и снаряжена знаменитая Якутская (Сибиряковская) экспедиция в 1894 году, предпринятая Русским географическим обществом. По своим масштабам и результатам она стала выдающимся начинанием в этнографическом изучении Якутии. Собран богатейший материал по антропологии и языку, экономике и общественному строю, материальной и духовной культуре русских, якутов, чукчей, юкагиров, эвенков. И огромная доля в ее результатах принадлежит Сибирякову. Не секрет – любое подобное предприятие обеспечивается его организацией и оснащением. Здесь нет мелочей, любой недосмотр может обернуться неудачей, провалом, а то и трагедией. Предусмотреть нужно все – от большого до самого мелкого. Впрочем, мелочей здесь нет. И диапазон необходимого чрезвычайно широк: продовольствие, одежда, научное оборудование, оружие, средства передвижения и обеспечения жилищно-бытовыми потребностями, медикаменты. Все это и многое другое необходимо предусмотреть и обеспечить. В истории путешествий немало примеров, когда из-за отсутствия, положим, коробки спичек или катушки ниток прерывалась работа или случалась катастрофа. Мы уже не говорим о поставке некачественных продуктов, больных ездовых собак, неисправных приборов – такое случалось не раз, и расплачивались за это участники экспедиции здоровьем, дополнительными трудностями и лишениями, а порой и жизнью.

Без преувеличения: успех экспедиции процентов на семьдесят обеспечивается ее подготовкой и оснащением, а все лавры на семьдесят процентов достаются ее непосредственным исполнителям.

Не то у Сибирякова. Участники всех экспедиций, которые он «спонсировал», искренне отдавали должное его заинтересованности в результатах, щедрости, острой прозорливости и мудрой предусмотрительности. Впрочем, иначе и быть не могло – меценат Сибиряков, опытный землепроходец, не понаслышке знал нужды путешественников. Все опубликованные материалы экспедиции «Труды…», «Словарь якутского языка» и иные выходили с отметкой: «Экспедиция, снаряженная на средства А.М. Сибирякова».

Кстати, и сам Сибиряков не только финансировал издание трудов по истории Сибири, но и опубликовал свои работы, отличительная черта которых – практичность. Например, «К вопросу о внешних рынках Сибири. О важности водяного сообщения между Тобольском и Енисейском через устья Оби и Енисея и о водных путях сообщения Сибири вообще, в связи с волоками, к ним примыкающими».

Государственный подход во всех делах, во всей жизни. В честь и славу Отечества.

Здесь будет вполне уместно напомнить еще об одном «Александре Сибирякове», ледокольно-транспортном судне арктического флота СССР, которое вполне оправдало свое знаменитое имя.

Этот ледокол был приобретен в Англии для обеспечения зимних перевозок в Белом море. И усердно трудился в качестве транспортного судна, принимая участие в зверобойных промыслах. В 1932 году совершил сквозное плавание по трассе Северного морского пути из Архангельска во Владивосток, пройдя его за 65 дней, доказав практическую возможность сквозного плавания через ледовитые моря советской Арктики. За этот поход «Сибиряков» был награжден орденом Трудового Красного Знамени. С 1933 по 1942 год он совершал плавания в морях Баренцевом, Карском, Лаптевых, обеспечивая снабжение полярных станций, проводку транспортных судов, научно-исследовательские работы.

А.М. Сибиряков

В августе 1942 года на Карском море «Сибиряков» принял неравный героический бой с фашистским линкором «Адмирал Шеер» и был им потоплен.

В 1945 году в строй ледокольного флота вступил его преемник «Сибиряков».

История России неотделима от истории Русского Севера.

Историю любого государства творят люди. И далеко не всегда цари и монархи, государственные мужи, полководцы и мыслители…

Возвращение?

Главное богатство России – ее природные ресурсы, крупнейшие на Земле. И главное их размещение – в Арктике. Здесь добывается 80 % природного газа и 60 % нефти России. Доля в мировых запасах арктического газа тоже велика – 30 %, нефти – 13 %. К тому же арктическая зона щедро насыщена медью, молибденом, серебром.

Все советские годы она была важнейшим геополитическим, экономическим, военным и научным потенциалом страны. Не менее важен и морально-политический аспект – Арктика оказывала огромное влияние на формирование идеологии людей примерами мужества, стойкости, чувства долга и единственного в мире – советского товарищества. Герои Арктики – зимовщики, полярные летчики и капитаны судов, ученые – сформировали не одно поколение советских патриотов – тех, кто победил фашизм, возродил экономику, достиг высочайших рубежей в строительстве и развитии общества. Это был патриотизм не лозунговый, а действенный, воплощавшийся в конкретные дела и достижения – вплоть до освоения космоса.

В экономической и социальной политике страны активное использование арктического потенциала занимало одно из важнейших мест с первых лет советской власти. Освоение Арктики велось планомерно, настойчиво, высокими темпами.

Но настали иные времена. Попутные ветры сменились противными. После развала СССР государственный интерес к работам в Арктике практически угас и долгие годы чуть теплился. Сразу же пошел обратный процесс: стало рушиться то, что было создано, потерял свои трудовые позиции арктический флот.

В 2013 году президент заявил, что «Россия возвращается в Арктику», что-то сдвинулось, что-то стало меняться, что-то оживилось. Заметно обновился ледокольный флот – ведь это главная животворящая сила на Севере. Развитие арктических регионов предполагается, как мы поняли, по направлениям военному, энергетическому, транспортному и научному. Предполагается также значительно увеличить объем грузоперевозок по Северному морскому пути.

Работа предстоит большая. Тем более что и регионы Арктики, и шельфы северных морей еще мало изучены с точки зрения запасов полезных ископаемых – разведано лишь 3 % ресурсов. А все это – изыскания, разработка наносят уникальной природе Севера огромный ущерб, последствия которого останутся на столетия.

Это только так кажется – вечная прочность льда, вечная белизна снега, вечная чистота океанской воды. Что там волноваться – припорошит снежком следы нашей деятельности и неряшества, ополоснет соленой волной, отполирует ветром – и снова девственно чисто. Как первая тетрадь первоклассника.

А на самом деле природа Арктики нежна и уязвима. Здесь каждый шаг человека оставляет незаживающие раны. Следы вездехода в тундре – вечный нам укор. Почва там, где прошлись стальные гусеницы или тяжелые колеса, восстанавливается в течение ста двадцати лет.

Особую опасность представляет добыча нефти на акватории – нередко случаются ее разливы подо льдом. Последствия таких катастроф непоправимы. Правда, немного обнадеживает, что государство обязывает нефтедобывающие и перерабатывающие компании иметь системы наблюдения за состоянием морской среды в месте проводимых работ, а также иметь в постоянной готовности силы и средства для ликвидации последствий в случае разлива нефти. Говорят даже, что создан необыкновенно эффективный аэрогель, который можно с успехом использовать при разливе нефтепродуктов, в том числе и в Арктике.

Так или иначе, но «возвращение в Арктику» (безусловно, необходимое) вызывает не только надежды, но и тревоги. Мало того что период ее «покорения» растянется еще на десятилетия в тесном контакте с «потреблением», давно заявило о себе самое настоящее бедствие – нашествие туристов. И он нынче не пеший с котомочкой и легким посохом, а вооружен мощной техникой – оборудованием и оснащением на уровне космонавтов, квадроциклами и снегоходами, скорострельным оружием и браконьерской снастью. Теперь этому туристу доступны самые удаленные уникальные уголки нашей многострадальной планеты.

На наш взгляд Северный и Южный полюс вздохнули бы с благодарностью, если бы подобно Красным книгам для животных и растений мир принял бы Красную книгу Севера и Юга. Оставить эти точки для посещения только ученым и полярным труженикам, чтобы не шлялись туда праздные туристы справлять свадьбы, отмечать юбилеи, оставлять на льду и снегу свои автографы.

Да, времена иные. Впрочем, они всегда иные. В прошлом веке покорением Севера считалось в первую очередь его исследование, изучение. Но объективно: эпоха исследователей-первопроходцев завершается, настала эпоха потребителей, использующих то, что оставили им предшественники. Это закономерно. Важно здесь – каким будет потребление. Рачительным или расточительным?

Как ни прискорбно, но освоение богатств природы, ее покорение сопровождается, как правило, ее уничтожением. «О! Как прекрасна природа, пока не приходит человек, чтобы испоганить ее!» (Г.Р. Хаггард).

Нынешним потребителям следовало бы бережно принять в свои руки то, что добыли для них их предшественники – ценой небывалых трудов, ценой своей жизни.

Одержимые полюсами

Необходимое отступление

Сперва уточним, о каких полюсах пойдет речь. Обычный человек знает их два – Северный и Южный, географические. Ну, кто-нибудь, подумав, назовет еще и магнитные. Добавим к ним: мировой полюс холода (—89,2 °C, Ст. Восток в Антарктиде). Полюс ледовый (80° N и 157° W) – центр арктических ледяных масс. Полюс относительной недоступности в Арктике (80°50´ N, 160° W – давно уже доступный). Есть еще полюса геомагнитные, мира, галактики. Эти последние нам не интересны – слишком далеки. Мы будем говорить в основном о покорении полюсов географических – Северного и Южного.

Северный находится в центре Северного Ледовитого океана. Это самый малый из пяти океанов нашей планеты. И название у него соответствующее: не ледяной, а слегка ледовитый.

Южный полюс расположился на материке – это Антарктида. Не путать с Антарктикой – это Южный океан.

Северный полюс. Пуп Земли, как назвал его первый покоритель Роберт Пири. Вершина мира, еще говорят. Здесь вечная зима, даже летом. Здесь все дороги – на юг. «Здесь нет ни зверя, ни птицы, нет ничего, зачем следовало сюда приходить», – недоуменно разводили руками сопровождавшие экспедиции эскимосы.

Но тем не менее сюда веками стремились и рвались пытливые и самолюбивые люди. И надо добавить, что каждый из них надеялся не только достичь, но и вернуться. Иначе какой в этом смысл? Но удавалось вернуться далеко не всем.

Что двигало этих самоотверженных людей? Самое разное – спортивный интерес, личный и национальный престиж, самолюбие, авантюризм, реклама. И менее всего – наука. Даже в наиболее удачных и полезных походах к полюсу научная их составляющая была чаще всего ничтожной.

Так или иначе, но эти «международные скáчки к полюсу» значительно продвинули человечество к его познанию, а затем и освоению.

Что здесь надеялись открыть удивительного люди? Увидеть торчащий из тороса верхний заснеженный кончик земной оси? Обетованные земли? Неизвестные затерянные народы?

Почему туда стремились первопроходцы, отдавая идее все свои средства, силы и жизни? Обывателю это не понять. «Какая-то болезненная страсть, мания достижения». Отступали, повторяли, погибали, но шли и шли. Штурмовали полюс – карабкались как упрямый муравей на травинку.

– И с той же пользой? – спросил бы неромантический скептик.

Да вот не так. Если бы не было таких людей, и если бы каждый рассуждал подобно, человечество, скорее всего, до сих пор не знало бы ни колеса, ни паруса, ни спичек.

Разные люди стремились к полюсу. С разными целями и задачами. Устремления были высокими и не очень, бескорыстными и расчетливыми, достойными и так себе. Но все эти люди рисковали самым дорогим – своей жизнью. Поэтому, вспоминая их, постараемся понять и в любом случае отдать должное мужеству и упорству.

Способы покорения Северного полюса тоже были различны и менялись в зависимости от времени, технических возможностей, способностей людей.

Сперва, конечно, парусные суда. Но все первые попытки достичь на них Северный полюс были безрезультатны. И это понятно: парус, как движитель, требует открытого пространства. А где же его взять среди ледяных нагромождений. Здесь возможен только покорный дрейф, а он не обязан увлечь парусник к полюсу. Хотя такие попытки были.

Пароходы (до ледокольного флота) тоже оказались беспомощными во льдах.

На смену этим попыткам пришли пешие походы на санях. Уточним: покорители не ехали с комфортом на санях, а тащили их сами с грузом продовольствия и оснащения.

Первым этот метод опробовал англичанин Э. Парри – в 1827 году дошел до 82° 45´ N. Прибавки в деле достижения полюса двигались медленно.

Только в 1876 году английский капитан А. Маркам тоже своим ходом несколько обошел Парри – 83° 20´.

Умберто Каньи. «Бороться до конца…»

…Человек – существо загадочное. Иным его поступкам трудно найти объяснения. Он обрекает себя на тяжелые мучения, рискует жизнью – порой из-за того, что не стоит и малой доли от затраченных на это сил, денег, здоровья, самого существования. Можно понять, когда к Северному полюсу стремятся самозабвенно привычные к северу скандинавы или закаленные жестокой стужей и суровым трудом русские поморы, но как понять теплолюбивых южан, особенно итальянцев?

Экспедиция Умберто Каньи (1863–1932) должна была дойти на судне до крайних северных пределов Земли Франца-Иосифа, перезимовать там, а весной двинуться на собаках к Северному полюсу.

Китобойная шхуна «Полярная Звезда» взяла на борт в Архангельске 120 западносибирских лаек и вышла в море в июле 1899 года. И уже 8 августа стала на зимовку в очень неудобной бухте Теплиц на острове Рудольфа. Вскоре льды выжали судно на отмель, оно получило сильную течь, пришлось срочно его разгружать и устраиваться на зимовку не на шхуне, а на берегу.

Надо отметить, что зимовку устроили неплохо. Поставили две палатки и накрыли их третьей, оборудовали печами – даже в самые лютые морозы внутри держалась плюсовая температура – до 15°.

Весной Каньи на тринадцати нартах выдвинулся к полюсу. Основную группу сопровождали две вспомогательные, которые закладывали запасы продовольствия. Одна из групп в бухту Теплиц никогда не вернулась…

Путь к полюсу был неимоверно труден. Иногда в торосах приходилось прорубаться топорами. Итальянцы очень страдали от холода. Спальные мешки к вечеру леденели так, что в них невозможно было влезть, а к утру становились мокрыми изнутри от растаявшего инея. Морозы – до минус пятидесяти. Измучились и обессилели. Каньи отморозил палец и сам его ампутировал ножницами. «Косточка оказалась очень твердой, резать ее было очень больно, и я потратил (на операцию) два часа».

Продовольствия едва оставалось на обратный путь. Собак кормили собаками.

В конце апреля Каньи понял, что до полюса дойти невозможно. Обратный путь оказался еще тяжелее. Появились полыньи и каналы, мокрый снег достигал до пояса. Море превратилось в «полярное болото». Через полыньи переплывали на льдинах. Чтобы растопить снег для воды, использовали собачий жир – итальянцы не знали, что самым лучшим (и единственным) горючим материалом на Крайнем Севере является тюлений жир. А тюленей они встречали во множестве, но почему-то не охотились на них, питались уже собаками. «Очередной жертвой, – писал в дневнике Каньи, – пал мой личный друг Грассо; он доставил нам много хорошего мяса». Эту собаку Каньи подарил Нансен, она родилась на «Фраме».

Последние десять дней пути до судна были самыми тяжелыми – и по состоянию льда, и по силам людей. «Ужасный конец представлялся мне со всеми страшными подробностями… Я с сожалением смотрю на спутников… Но будем бороться до конца».

Они дошли до бухты Теплиц. Начались после краткого отдыха работы по ремонту «Полярной Звезды». В августе она освободилась из льда и в сентябре вернулась в Норвегию.

Новых географических открытий экспедиция не сделала, лишь доказала, что Земля Петермана не существует – обычная история в северных морях. Мы к этому еще обратимся. Ценные результаты экспедиция получила в области геофизики, минералогии, ботаники и зоологии.

Но главное достижение – северная широта. На двадцать миль побит рекорд Нансена, установленный пятью годами ранее: 86° 34´ N…

Шаг за шагом. Градус к градусу. Все ближе и ближе. А потерь на пути все больше…

Были попытки использовать в качестве движущей силы, например, мохнатых пони. Все бы ничего – лошадки крепкие, морозостойкие, однако вся их полезная энергия расходовалась на перемещение к полюсу запасов лошадиных кормов, причем довольно объемных. Добавим: кое-кто предлагал, а кое-кто и пробовал запрягать в сани прирученных белых медведей. Но их тоже надо кормить, и отнюдь не сеном.

Умберто Каньи. 1903 г.

Самое рациональное решение проблемы, обеспечившее практически все победы в северных и южных полярных экспедициях, в том числе и завоевание обоих полюсов – это верные, нетребовательные и безотказные собаки. Об этом мы будем говорить отдельно – оно того стоит.

Но вот новая идея – покорить полюс не с моря, а с воздуха, достичь его на воздушном шаре, затем на дирижабле, потом – самолеты полярной авиации.

Впрочем, эта новая идея вовсе не свежа. Человечество (не все, конечно) давно надеялось завоевать суровую Арктику с помощью воздухоплавательных аппаратов. Еще в начале XVIII века один из первых строителей аэростатов португальский монах Бартоломео Гузмао доказывал и убеждал, что при помощи воздушного шара можно будет достичь ближайших к полюсу земель. Австрийский исследователь Ф. Пайер солидарно признавал за разумное воздержаться от попыток достижения полюса, пока на смену беспомощным во льдах морским судам не придут суда воздушные. А уж он-то, испытав все жестокости и смертельные опасности Арктики, чудом, с неимоверными усилиями вырвавшийся из ее ледяных объятий, очень вправе был такое утверждать.

Хотя, как показало будущее, полеты над Арктикой оказались не менее сложными, трудными и опасными, чем передвижения ее морями и льдами.

Саломон Андре. Бедный «Орел»

Эпоху покорения и достижений Северного полюса не по морю, а над морем открыл шведский инженер Саломон Август Андре (1854–1897). Цель его экспедиции – достичь Северного полюса и перемахнуть через него на другую сторону земного шара.

Решение смелое и дерзкое. Воздушный шар – хрупкая игрушка в руках воздушных потоков.

Однако этот полет – великий, загадочный и трагический – состоялся. О нем писали (раньше много, теперь нет) и у нас, и за рубежом. Напишем и мы, освежим и добавим.

Когда Саломон Андре принял такое, как говорили многие, безумное решение, не существовало еще ни дирижаблей, ни самолетов. Был только для воздухоплавания неуклюжий и ненадежный аэростат, проще говоря, воздушный шар, практически неуправляемый. Лететь на такой опасной штуке на Северный полюс мог либо фанатик, либо крайне уверенный в себе и отважный человек. Скорее всего, в инженере Андре было и то, и другое.

И было еще – явная авантюрная жилка в характере. Ведь шар движется туда, куда несет его ветер. А какие и когда ветры господствуют над Арктикой? И куда они понесут шар? В конце XIX века еще не существовало отлаженной метеослужбы с достоверными и долговременными прогнозами. Так что сведений для воздухоплавателей негде было взять. Ну, если что-то могли подсказать моряки парусных судов, но достоверность этих сведений мала: надо льдом, наполняя паруса, работает зюйд-вест, а сотнями метров выше – уже норд-ост. «Куда подует ветер, туда и облака»?

Но Андре был инженер и вообще человек разносторонне образованный и путешественник бывалый. Он знал, что в районе Шпицбергена, где собирался начать свой полет, летом преобладают устойчивые южные ветра. Кроме того, он постарался дополнительно оборудовать воздушный шар таким образом, чтобы можно было бы им управлять примерно как парусным кораблем.

Обычно воздушный шар оснащен для управления двумя устройствами: балластом и гайдропами. Ну, балласт – это просто – мешки с песком. Им запасаются с тем, чтобы обеспечить взлет и движение на определенной высоте. И как превентивное средство в случае непредвиденной утечки газа, когда аэростат начинает критически терять высоту. Чтобы это «теряние» не стало катастрофическим.

А гайдропы – это тормозные канаты или тросы, свободно висящие до земли, вес которых удерживает воздушный шар на нужной высоте, а трение их о землю, лед или воду притормаживает полет аппарата по ветру. То есть в какой-то степени гайдропы служат для управления беспомощным в воздушной стихии воздушным шаром.

Андре добавил к ним… паруса, несколько брезентовых полотнищ, положение которых можно было бы менять, приспосабливаясь к ветру. Маневрируя гайдропами и парусами, он добился управляемости шара в пределах до 27 градусов в обе стороны от направления ветра. Это очень неплохо.

Вообще говоря, подготовлена экспедиция была хорошо и всесторонне. Сам Андре был и теоретиком, и практиком аэронавтики. Участвовал в арктических экспедициях, внимательно изучал все, что появлялось в науке относительно воздушных потоков в Арктике. Задачу своего полета поставил как техническую, однако с сопровождением ее доступными наблюдениями и исследованиями.

Саломон Август Андре и его воздушный шар «Орел». 1897 г.

Члены его экипажа – ученый Нильс Стриндберг и спортсмен Кнют Френкель.

Аэростат для полета был построен по проекту Андре и оборудован с таким расчетом, чтобы любые изменения в пути не стали неожиданным препятствием. В корзине аэростата поместилась даже брезентовая лодка и трое саней для пешего передвижения во льдах.

Первый старт был неудачен. Вернее, его вообще не было: июнь, июль, август, – а южного ветра все нет. К тому же началась утечка газа из оболочки. Андре отложил полет на год, до следующего лета.

11 июля 1897 года «Орел» с тремя аэронавтами поднялся в воздух. И сразу же чуть не упал, резко снизившись и зачерпнув гондолой ледяной морской воды.

В гондоле засуетились, вниз полетели мешки с песком. Аэростат выправился, скакнул вверх и помчался на северо-восток, подгоняемый южным ветром.

Больше его никто никогда не видел.

Радио еще не было. Связь – самая примитивная и ненадежная. Так сказать, односторонняя: пробковые буйки с записками и голубиная почта.

Голубей в гондоле было 36, пронумерованных буйков тоже достаточный запас. Но эти средства связи доставили кое-какую информацию уже тогда, когда ни надежд, ни сомнений в гибели экспедиции не оставалось.

Погибшую экспедицию обнаружили только в августе 1930 года, спустя тридцать с лишним лет.

И все эти годы и многими годами позже судьба экспедиции оставалась за мутной завесой мистики, загадок и тайны.

Да, началась сплошная мистика!

«Орел» вроде бы исчез навсегда, но с завидным постоянством стали поступать о нем сведения из разноудаленных мест. Первое – везде ловили голубей – вовсе не факт, что это были голуби с «Орла». Но второе – через 20 дней сообщили из Канады очевидцы: с палубы китобойного судна у западных берегов Гренландии видели летящий на запад же воздушный шар. Почти сразу появилось сообщение с Белого моря – капитан голландского судна разглядел воздушный шар, летящий на восток. Потом этот же (?) шар заметили уже возле Челябинска. Неслабый разброс: Гренландия – Южный Урал! Но вскоре новое известие – шар пролетал вдоль южных берегов Скандинавии. Так где же «Орел»? Где голубиная почта, где пробковые буйки с записками экипажа? Сколько по тем временам посбивали и отловили голубей, уже никогда не узнать. Но были среди них и голуби с «Орла». Одна даже конкретная и сенсационная голубеграмма: «Северный полюс миновали 15». Этого голубя поймали в Северной Норвегии. И первоначально решили, что цифра 15 означает число – 15 июля. Но позже убедились, что это была чья-то неумная и недобрая шутка. К стыду человечества – она была далеко не одна, и не только в истории полета «Орла».

А голубей ловили все больше и все чаще. Но это были все не те голуби.

«Тот» голубь был убит 15 июля на мачте рыбацкой шхуны, находившейся между Северным мысом Шпицбергена и Семью островами. На птице была капсула с депешей на форменном бланке Андре: «13 июля, 12 часов 30 минут дня. 82° 2´ и 15° 5´. Благополучно продвигаемся на восток, уклоняясь к югу. На борту все благополучно… Андре». Записку доставили в Швецию, где подтвердилась ее подлинность.

Судьба аэронавтов оставалась неизвестной. Один из буйков все-таки нашелся, через два года, в одном из фьордов Исландии: «Брошен из шара Андре… Летим на высоте 600 метров. Все благополучно. Андре, Стриндберг, Френкель».

Пожалуй, это было последнее достоверное известие об экспедиции Андре.

Но вдруг в Петербурге появился «достоверный» слух о том, что в Олонецкой губернии был найден опустившийся шар, в гондоле которого, в мешочке из просмоленного брезента, обнаружились рукописи на французском и шведском языках. Это оказались… дневники полета Андре!

Они были срочно переведены и выпущены небольшой книжицей большого тиража.

Первые записи в дневнике – сенсация! Документ подлинный и бесспорный. Очень точные и достоверные описания деталей полета – все весьма реально, придумать такое практически невозможно.

А далее пошел такой текст, что у пораженных читателей возникло сперва безмерное удивление, затем – такое же безмерное недоверие, а после – сомнения в том, что эти записи делал психически здоровый человек.

Оказывается, на Северном полюсе находится какой-то Главный город, там живут люди, которые могут летать на искусственных крыльях, и бродят прирученные вроде слонов послушные мамонты.

Надо заметить, что не все читатели усомнились в этих сведениях; большинство людей того времени не имело ни малейшего представления об Арктике и было готово поверить, как и в стародавние времена, любым о ней байкам. Кстати, острова, подобные Земле Санникова, тоже долгое время считались либо ошибками моряков, либо мифами, либо миражами. Но ведь всегда хочется верить в чудесное и небывалое.

…Читатели с нетерпением ждали следующего выпуска записок Андре. С таким нетерпением и надеждой, что издатель был вынужден признаться в мистификации.

Было, конечно, разочарование. Но и было вполне понятное возмущение – шутить можно, однако, не на все темы. Судьба аэронавтов «Орла» трагична, надежд на их возвращение нет и быть не может, нужно отдать должное их памяти, но не забавным выдумкам…

Через год после старта «Орла» шведское правительство отправило экспедицию на поиски Андре и его спутников. Она побывала на всех точках, где наиболее вероятными могли обнаружиться следы аэронавтов, особенно там, где были оборудованы Андре продовольственные базы. И что особенно горько: экспедиция частично и безрезультатно обследовала берега острова Белый. А ведь именно там через тридцать лет и три года найдутся тела аэронавтов. Поисковая экспедиция была не одна, судьба «Орла» и его экипажа встревожила многих, поиски вели не только профессиональные полярники, но даже люди совсем от этих дел далекие, журналисты, например. Но эти, скорее всего, старались ради сенсации.

…Научно-промысловая норвежская шхуна «Братваг» лежала в дрейфе возле юго-западного берега острова. Дни выдались теплые, охота на моржей удачной. Двое матросов бродили среди скал в поисках чистой пресной воды. И вдруг случилась находка – небольшой багор с латунной пластиночкой «Орел». Сбежались все со шхуны, начали лихорадочно расчищать лед и снег. Находка за находкой. Одна страшнее другой. Чтобы понять, насколько трагичная открылась картина, достаточно бегло с ней ознакомиться. Брезентовая шлюпка, кусок оболочки шара, сани, лыжи, медвежья шкура, еще одна, примус с керосином, ружье, ящик с патронами… труп Андре, труп Френкеля, череп, часть человеческого скелета, череп, лопатки от человеческого скелета, кисть руки, ступня… Видно, после гибели аэронавтов в их лагере здорово «похозяйничали» медведи. Вскоре прибыла еще одна шхуна, поиски продолжились и проводились тщательно, со всем вниманием. Не осталось ни одного нераскопанного сугроба, ни одной неразбитой глыбы льда. Было собрано все – до малейшего клочка материи, до какой-то проржавевшей жестянки.

Самые ценные находки – дневники аэронавтов и фотопластинки. Специальная комиссия изучила находки. Их тщательно классифицировали по принадлежности. Страницы записных книжек высушили, закрепили и расшифровали. Один из специалистов сумел восстановить и проявить фотопластинки. Из ста девяносто двух негативов двадцать стали пригодными для печати. Все это многое сказало о последних днях экспедиции Андре, но не внесло ясности в причины ее гибели.

…Полет не задался с самого начала – при старте «Орел» оборвал и потерял все свои три гайдропа. Он и раньше не был особо удачливым воздушным шаром. На испытательных полетах терпел аварии, неудачно приземлялся, допускал утечки газа. Впрочем, это понятно – дело-то, в общем, не очень новое, но особых наработок в воздухоплавании еще не было.

В прошлом году «Орел» страдал от утечки газа, ее устранили к следующему полету, но, видимо, не очень надежно. В первые же часы она обнаружилась вновь, шар теряет высоту. Сбрасывание балласта уже не помогает. Выпущены все голуби и выброшены даже буи. Гондола начинает стукаться об лед. Как записал в дневнике Андре, «мы штемпелевали лед». Экипажу становилось очень тяжело, от сотрясения гондолы и резких рывков шара началась жестокая морская болезнь. 14 июля Андре понял, что дальше лететь невозможно, открыл клапаны – и несчастный «Орел» опустился на лед. Он продержался в воздухе 65 часов.

Начался пеший ход по плавучим льдам. Изнурительный и опасный. Андре рассчитывал достичь продовольственной базы на Земле Франца-Иосифа. Но, как это часто бывает в Арктике, нежелательный ледяной дрейф сводит на нет все пройденные за день тяжелые мили.

Ропаки, разводья, местами – по колени вода или рыхлый снег. Каждый тянул сани с грузом более двухсот килограммов.

Начинает сказываться истощение. Близится зима. Надо готовиться к зимовке. На льдине поблизости острова Белый построили хижину из кусков льда.

В одну мрачную ночь льдина разломилась прямо под хижиной. В разводье оказались многие вещи и продовольствие.

Перебрались на берег. Что с ними произошло, так и осталось тайной навсегда. Явно, что погибли не от голода, запасы продовольствия были значительные, к тому же успешно охотились на моржей, тюленей и медведей. Кто-то из полярников предположил, что они замерзли во сне. Но это маловероятно, потому что Андре и Френкеля нашли не в спальных мешках и не под медвежьими шкурами.

Предполагали еще, что на палатку, которая стояла у склона, обрушился снежный карниз. Но наиболее вероятна версия, выдвинутая датским врачом Трайдом где-то в середине прошлого века. В Арктике была открыта новая болезнь – трихинеллез. Носители ее – белые медведи, тюлени, моржи. Зарегистрированы случаи заболевания эскимосов Западной Гренландии.

Доктор Трайд припомнил дневниковые записи экипажа «Орла». Они жаловались на головные, глазные боли и понос. А это явные симптомы трихинеллеза.

Доктор Трайд исследовал хранившиеся в Стокгольме вещи экспедиции Андре и в высохшем мясе на костях медведя нашел вызывающие трихинеллез бактерии.

Может быть и так, но это тоже только версия.

12 июля в полете Андре писал: «… Кто после нас повторит этот полет?.. Последуют ли нашему примеру?»

На торжественном заседании, посвященном памяти экипажа «Орла», секретарь шведской Академии наук Э. Карлфельд ответил на эти вопросы.

– Многое произошло с тех пор, как вылетел Андре… За его бедным «Орлом», слабым и с подрезанными крыльями, последовали летательные аппараты, достаточно мощные для того, чтобы противостоять силам природы. Его заблудившегося голубя заменили говорящие волны, передающие человеческое слово через безграничные пространства. Андре был первым, проложившим новый путь и возвестившим: мы будем летать, как орлы, и ничто не сломит наших крыльев.

Да, все так и было. К Северному полюсу стремились морские и воздушные корабли, оленьи упряжки и пешие сани, но покорили его собаки. И очень долго удерживали свое первенство.

Товарищ Нансен. «Вперед»

Фритьоф Нансен (1861–1930), крупный норвежский океанограф, исследователь Арктики, профессор зоологии. Лауреат Нобелевской премии мира, почетный член Петербургской академии наук. Один из организаторов помощи голодающим Поволжья.

В 1888 году первым пересек на лыжах Гренландию. Это был вовсе не спортивный поход, а, можно сказать, частная целевая научная экспедиция, в которой Нансену удалось установить характер ледникового покрова и особенности климата Гренландии.

Много путешествий, много открытий. Изучение атлантических течений в Северном Ледовитом океане, создание океанографической лаборатории, организация Международного совета по изучению морей, разработка метода определения скоростей течения с борта дрейфующего судна (метод, кстати, предложил Ломоносов и продвигал Макаров), сконструирован уникальный батометр и точный ареометр.

Именем знаменитого исследователя названы многие точки на картах северных морей. Один из островов Земли Франца-Иосифа, там же – мыс Нансена, гора на полуострове Таймыр, пролив между Землей Гранта и островом Свердрупа в Канадском арктическом архипелаге.

Особое место в исследованиях Арктики – Порог Нансена, подводный хребет между северо-восточной частью Гренландии и Шпицбергеном, наличие которого ученый определил по косвенным признакам (довольно частые, как мы видим, прозорливые догадки мыслящих людей). Существование этой естественной границы между Северным Ледовитым океаном и Гренландским мысом Нансен установил в результате кропотливого изучения движения теплых вод Атлантики основной массой с юга в Ледовитый океан вдоль западных берегов Шпицбергена и далее.

Но нас в нашей теме интересуют больше всего «взаимоотношения» великого Нансена с Северным полюсом. Здесь он, Нансен, сказал такое веское слово, которым на долгие годы, может, и на столетия предложил, опробовал и закрепил самый, пожалуй, надежный и плодотворный метод изучения природных законов Арктики.

Осваивая приполярные области с главной целью – достичь Северного полюса, человечество теряло лучших своих людей, суда и главное – надежду. Одни полярные исследователи решили, что Северный полюс недоступен, другие надеялись покорить его с развитием воздухоплавания.

К тому же даже в конце XIX века имелось твердое убеждение, что в Центральной Арктике находится материк, равный по площади Европе.

И тут с совершенно новым и, как оказалось, гениальным планом выступил молодой, но уже известный норвежский ученый Фритьоф Нансен.

Дело в том, что о существовании течений в Северном океане уже было хорошо известно. Правда, систематического изучения ледового дрейфа еще не велось, но наблюдения уже были и выводы сделаны. Нансена заинтересовало течение вдоль берегов Восточной Сибири через Полярный бассейн по направлению к Шпицбергену и Гренландии. И он решил его использовать для достижения центра Арктики. «Нужно попробовать с помощью этого течения, – предложил Нансен, – проникнуть в ту область, которой тщетно пытались достичь все, кто раньше шел против течения. Если мы попытаемся работать заодно с силами природы, а не против них, то найдем вернейший и легчайший способ достижения полюса».

Этот проект Нансена – экспедицию на дрейфующем во льдах судне – единодушно осудили виднейшие полярные авторитеты как «чистое безумие». Особенно резко высказался американский полярник А. Грили: «бесполезный результат», «гибель экспедиции», «бессмысленное самоубийство». А главное: «подойти к полюсу на судне нельзя, ибо в окружающей его области находится обширная земля, о существовании которой мы знаем почти так же верно, как если бы мы ее видели».

Что ж, мысль человеческая не только движется вперед, иногда она застывает на месте.

Напомним: А. Грили, начальник злосчастной экспедиции в залив Леди Франклин (1881–1884); из 26 ее участников остались в живых только семеро. Ему же, кстати, были поручены и розыски Де Лонга.

В статье по поводу проекта он заявил: «Я считаю немыслимым, чтобы проект доктора Нансена нашел поддержку или даже сочувствие. Если его попробуют привести в исполнение, он обещает бесполезный результат, не говоря о том, что участникам экспедиции предстоят болезни и смерть».

И далее в статье с апломбом невежды утверждает: «Подойти к полюсу на судне нельзя, ибо в окружающей его области находится обширная земля; о существовании этой земли мы знаем почти так же верно, как если бы мы ее видели. То, что задумал доктор Нансен, есть проект бессмысленного самоубийства».

Надо заметить, что вот это представление о том, что в Центральной Арктике находится обширная суша, было распространено среди географов издавна и держалось очень долго. И это мнение не дилетантов и невежд, это убеждение ученых и путешественников. В 1881 году Ф. Гельвальд уверенно утверждал: «Мы ничего не знаем о центральной части полярного бассейна, а равно и о лежащем в нем материке величиной с Европу».

Упорный Нансен твердо стоял на своем и сумел добиться экспедиции и средств на нее. Причем, как настоящий ученый, он считал, что «отправляется не только для отыскания северного конца земной оси, но и для исследования большой неизвестной части земного шара, окружающей полюс».

Норвежцев всегда отличала основательность в подходе к решению задач. И предусмотрительность. Нансен прекрасно понимал, что обычное судно будет неминуемо раздавлено льдами – судно нужно особое. Половинка кокосового ореха – вот форма корпуса такого судна. При сжатии льдов они его не раздавят, а выдавят на поверхность.

Нансен построил такое судно и дал ему гордое имя «Фрам», что значит в переводе – «Вперед». Со временем этот «Фрам» станет великим тружеником морей и океанов. Со славной биографией.

В июле 1893 года «Фрам» покинул Норвегию, имея целью Новосибирские острова, к северу от которых он должен будет вмерзнуть в полярные льды и начать трансарктический дрейф.

Глава экспедиции, естественно, Нансен, капитан судна – О. Свердруп.

Продовольствия на «Фраме» имелось на пять лет. Удивительно – люди сознательно шли в неизведанное, даже не зная, сколь надолго оно поглотит их.

Югорский шар, Карское море, мимо острова Таймыр, море Лаптевых, Новосибирские острова.

Фритьоф Нансен сидит рядом с «Фрамом». 1895 г.

К северу от острова Котельного «Фрам» пришвартовался к большой льдине, и трансарктический дрейф начался 20 сентября.

Сколько он продлится – неведомо. Но подготовились хорошо и надолго. Законсервировали машину, сняли руль, в трюме оборудовали мастерскую, на палубе поставили ветряк для обеспечения электричеством. Приступили к регулярной научной работе: метеорологические, магнитные и гидрологические наблюдения. Здесь же, анализируя дрейф судна, Нансен сделал еще одно важное открытие – влияние суточного вращения Земли на движение льдов.

Вскоре начались сжатия льда. Ледяные глыбы громоздятся, грохочут, угрожают раздавить маленькое судно. Но «Фрам», как и рассчитывал Нансен, то толчками, то медленно поднимается на поверхность льда и избегает многостороннего сжатия. «Приятно сознавать, – записывал Нансен, – что судно крепко – другие суда были бы давно раздавлены». Вокруг хаос, а «мы совершенно спокойно сидим в наших уютных каютах».

Первый год дрейфа – «Фрама» несет, как и предполагал Нансен, на северо-запад. Но скорость дрейфа оказалась очень небольшой, и за это время судно продвинулось (по прямой) только на 189 миль. Стало ясно, что вблизи полюса дрейфующие льды «Фрам» не пронесут, они увлекали его на запад.

До полюса оставалось всего 700 километров. Нансен решает преодолеть их санной экспедицией. За зиму он все продумал и подготовил, а в марте 1895 года два человека и 28 собак покинули «Фрам». Экипаж продолжил дрейф под командой своего капитана.

Путь оказался настолько сложен и труден, что даже собаки отказались его продолжать. До полюса еще 400 километров. Нансен признал бессмысленность дальнейших попыток, и в апреле экспедиция направилась к Земле Франца-Иосифа. Достигли ее только через три месяца.

Измученные путешественники решили зимовать на острове Джексона. Сложили хижину из камней, утеплили ее мхом, покрыли шкурой моржа.

Хижина была крохотной, без окошка, освещалась плошкой со звериным салом. Зимовщики называли ее норой. В этой норе они прожили почти год. И, в общем-то, благополучно. Охотились на моржей и медведей; мясо их поглощали в невероятном количестве. Видимо, это и спасло их от цинги. На здоровье не жаловались. Страдали от скуки, бессонницы по ночам и от грязи. Они настолько прокоптились жирной копотью, что водой ее смыть не удавалось; мазали руки теплой медвежьей кровью, а затем терли мхом. В июне 1896 года вышли к южным берегам архипелага, и возле мыса Флора состоялась встреча с экспедицией английского полярника Ф. Джексона. Он проводил здесь вторую зимовку, занимаясь всесторонним исследованием архипелага. Экспедиция хорошо обустроилась – бревенчатая изба, привезенная из Архангельска, несколько сараев и других помещений, целый поселок – и Нансен с товарищами смогли отдохнуть и помыться. Но самое главное – было обеспечено возвращение домой на экспедиционном судне.

Передвигаясь Землей Франца-Иосифа, Нансен открыл несколько островов, постоянно производил метеонаблюдения. Эта его малая экспедиция собрала естественно-историческую коллекцию, сделала изучение геоморфологии архипелага.

А «Фрам» между тем продолжал дрейфовать в Полярном бассейне.

Капитан Свердруп. «Полярный морской волк»

Отто Свердруп (1854–1930), арктический капитан, полярный исследователь, друг и соратник Нансена, ученый.

В 1888 году – участник экспедиции Нансена в Гренландию. Капитан его «Фрама» в плавании 1893–1896 годов. Затем самостоятельно исследовал на том же «Фраме» северные области Канадского арктического архипелага.

В 1914 году российское Гидрографическое управление организовало экспедицию для поисков Седова, Русанова и Брусилова. Командовал экспедицией капитан Свердруп. Экипаж поискового судна – смешанный, норвежцы и русские.

Для предстоящего тяжелого плавания во льдах Свердруп выбрал надежный полярный китобой, собранный из дуба с ледовой обшивкой. Где-то через месяц пути в Карском море «Эклипс» стал на зимовку – дальнейший путь преградил невзломанный лед.

Зимовка прошла образцово, поскольку экспедиция была хорошо подготовлена, особенно в части продовольствия (специального для питания в полярных условиях), предоставленного Р. Амундсеном. Никаких признаков цинги, ни иных заболеваний.

Кстати, во время зимовки Свердруп отправился нартами на помощь экипажам пароходов «Таймыр» и «Вайгач», с которых забрали больных и ослабевших офицеров и матросов.

В августе 1915 года продолжили поиски, внимательно обследуя все те районы, куда потерпевшие суда могли быть занесены течениями и ветром.

Дойдя до кромки сплоченных льдов, «Эклипс» сел на песчаную банку возле острова Свердрупа. Чтобы сняться с мели, капитан приказал выбросить за борт значительное количество угля. Пришлось возвратиться в Архангельск.

1920 год. Белогвардейское «правительство Севера России» накануне своего падения отправило ледокольный пароход «Соловей Будимирович» в устье реки Индиги за грузом мяса для Мурманска. Пароход был затерт во льдах и вынесен ими в Печорское море, а оттуда в Карское, где начал дрейф к северу. На длительное плавание не рассчитывали – на пароходе не имелось ни достаточного запаса угля, ни продовольствия. А находились пассажиры, в том числе женщины.

Советское правительство направило на помощь два ледокола – «III Интернационал» (из Архангельска) и «Святогор», впоследствии «Красин» (из Англии). Кстати, за предоставление «Святогора» англичане потребовали и получили 20 тыс. фунтов стерлингов.

Командовал «Святогором» Отто Свердруп. Он мастерски провел ледокол через тяжелые льды, разыскал «Соловья Будимировича» и, дождавшись другой ледокол, осуществил проводку беспомощного парохода в Архангельск.

И вот теперь – совершенно необычное плавание. Запланированный дрейф во льдах.

15 ноября 1895 года «Фрам» достиг своей наиболее высокой широты – почти 86° N – так близко к полюсу не подходило еще ни одно судно.

Третья полярная ночь во льдах. Скорость дрейфа заметно возросла, его направление определилось к юго-западу.

Весной 1896 года стали открываться большие полыньи. Экипаж стал использовать порох и пироксилин, и «Фрам», наконец, сошел на воду со льда, на котором лежал три года. «Три года, – сказал капитан О. Свердруп, – трудов, лишений, тяжелых дум долгими ночами».

В Норвегию Свердруп и Нансен вернулись почти в одно время.

Завершилась замечательная экспедиция, открывшая новую эпоху в исследованиях Арктики. «Безумный» план Нансена был выполнен, причем без единой человеческой жертвы, без единого случая цинги. Научные результаты были огромны. Они дали «довольно ясную и достоверную картину той части нашей земли, которая до сих пор была отдана в добычу фантазии», – отметил позже в своей книге Нансен. И прозорливо добавил: «еще немало загадок зовет нас к новой работе на Севере, и многое могут разрешить только долгие годы наблюдений».

Вообще говоря, Нансен был человек незаурядный, с широкой душой, открытым и щедрым сердцем. Всегда был готов поддержать словом и делом тех, кто в этом нуждался. И для полноты его образа напомним о той гуманной миссии, что он осуществил в России двадцатых годов прошлого века.

С Россией его связывали обоюдные симпатии, особенно с ее севером. Нансен прошел часть северного морского пути к устью Енисея, посетил Красноярск, Читу, Иркутск, Петербург. О своих путешествиях по России написал книгу, прозорливо назвав ее «В страну будущего». Когда Красный Крест обратился к нему с предложением возглавить комиссию по оказанию помощи голодающим в России, Нансен дал согласие, хотя эта предстоящая многотрудная работа означала для него серьезный отказ от научной деятельности, от личных планов в деле, «ради которого жил».

Капитан Свердруп в своей каюте на борту «Фрама». 1895 г.

В качестве верховного комиссара по оказанию помощи голодающим он обратился к Лиге Наций с призывом выделить деньги советскому правительству, чтобы спасти от голодной смерти миллионы людей. Деньги дали, правда, на условии признания долгов царской России.

Нансеновская миссия. Более тридцати благотворительных организаций под руководством великого полярника. Бесплатные столовые в Поволжье и на Украине при детских домах, на железнодорожных станциях, при заводах и фабриках. Полевые кухни в деревнях и селах. Суп и белый хлеб. На руки выдавались мука, мясные консервы, рис, бобы, сахар, даже изюм и сардины, какао и лимонный сок, рыбий жир. Уж Нансен-то знал, что требуется для поддержания жизни голодных людей. К лету 1922 года миссия кормила свыше полутора миллионов детей и взрослых. В 1923 году Нансен на свои средства (в осуществление его проекта «О восстановлении сельского хозяйства России») организовал земледельческие станции – хозяйства, оснащенные и оборудованные тракторами, автомашинами, сельхозорудиями. В 1927 году их преобразовали в совхозы.

Что ж, великий человек велик во всем.

Идея Нансена открыла новый метод исследования Арктического бассейна. Советские полярники, творчески ее осмыслив, начали широко использовать дрейфующие льды для устройства на них долговременных научных станций. Об этом скажем в другом месте.

Здесь же лишь добавим, что дрейф «Фрама» через сорок лет повторил ледокольный пароход «Георгий Седов» (1937–1940). И проделал этот путь через Полярный бассейн даже в более высоких широтах. Правда, попав в этот дрейф не преднамеренно, как «Фрам», а случайно.

По сравнению с «Фрамом» дрейф «Седова» был много опаснее – его экипаж все время находился под угрозой гибели судна. В отличие от «Фрама» корпус «Седова» был так называемый «прямостенный», не приспособленный выдерживать ледовые сжатия. А они были постоянны. К примеру, только за три осенних месяца 1938 года – 51 сжатие. Правда, в критической ситуации экипаж «Седова» всегда мог рассчитывать на оперативную помощь, благодаря постоянной радиосвязи с Большой землей.

В начале 1939 года «Седов» пересек наиболее северную параллель, достигнутую «Фрамом». И постоянно продвигался на Север, достигнув широты, долго остававшейся рекордной.

Но главным рекордом дрейфа стала постоянная научная работа, которая велась упорно, настойчиво, результативно. «Георгий Седов» награжден орденом Ленина. 15 членов экипажа стали Героями Советского Союза.

13 января 1940 года ледокол «И. Сталин» подошел вплотную к «Седову» – героический дрейф, начавшийся в море Лаптевых, завершился через 812 дней в Гренландском море, пройдя по отрезкам ломаной линии 3300 миль.

Роберт Пири. Он был первым!

Самым упорным участником международных скачек к Северному полюсу (образное замечание академика В. Визе) был, несомненно, Роберт Пири (1856–1920). Стопроцентный американец. Деловой и энергичный, мужественный и азартный, предприимчивый. Немного расист. Самолюбив. Очарованный Севером и одержимый полюсом, при всей его хваткой практичности Пири в душе был все-таки романтиком. Впрочем, достичь цели всей своей жизни, какой бы она ни была, без романтической поддержки мало кому удавалось.

Вспоминает Роберт Пири:

«Я поддался соблазну Севера или так называемой “арктической лихорадке”, и мною овладело какое-то чувство фатальности, ощущение того, что смысл и цель моего существования – разгадать тайну замерзших твердынь Арктики». (И дались же им эти тайны!)

Задерживаясь на материке, занимаясь суетными делами обывателя, Р. Пири, когда истощался запас впечатлений, все острее чувствовал неодолимый зов Севера.

«Не проходило и года, как я начинал тосковать по великой белой пустыне, по схваткам со льдами и штормами, по долгой-долгой полярной ночи и долгому полярному дню, по молчанию и необъятным просторам великого, белоснежного, одинокого Севера».

«Одинокий Север» – так мог сказать только настоящий поэт. Сказать не умом, а сердцем. А вот под этими словами подписался бы каждый из очарованных Севером: «Жизнь в Арктике сурова, но все же есть в ней непреодолимое очарование, и временами наступают моменты созерцания».

Пири шел к «цели своего существования» двадцать три года, сделал шесть попыток достичь полюса. С каждым разом все ближе подбираясь к нему: 1900 год – 83° 52´ сш, 1902 год – 84° 17´, 1906 год – 87° 06´ – рекорд на то время. Но цель его жизни – 90° N.

В отношении этой цели однозначно высказывались его коллеги полярники: «Единственной целью своей экспедиции Пири ставил достижение Северного полюса. Каких-либо научных проблем экспедиция не решала. Он предпринял тяжелейшее путешествие, которое не имело никакого смысла».

Это они так говорят, а вот что об этом говорил сам Пири: «Цель моей работы – завоевать для Соединенных Штатов великий мировой сектор Арктики, являвшийся предметом устремлений и соревнования между практически всеми цивилизованными народами на протяжении трех столетий».

Патриот или честолюбец? Романтик или практик? Скорее всего, как говорится нынче, все у него в одном флаконе. Честолюбивый патриот и практический романтик.

Успех Пири, несомненно, обеспечен серьезной подготовкой по всем параметрам, где нет мелочей, где все значимо для успеха или неудачи.

Все его экспедиции перед решающим штурмом полюса – это своего рода тренировки, отработка всех элементов предстоящей борьбы за достижение первенства. Пири настойчиво совершенствует снаряжение, изучает быт и опыт эскимосов в преодолении ледяных и снежных пространств. Но главное, пожалуй, его расчетливая забота о материальном обеспечении экспедиций.

Пири не страдал ни застенчивостью, ни болезненной скромностью, не скупился на похвалы в свой адрес и не скрывал «секретов» своих побед.

«Мои многолетние усилия, – говорил он (и не раз), – увенчались успехом потому, что многократные поражения порождают силу, прежние ошибки – знания, неопытность – опыт, а все вместе – решимость». И разъясняет подробно:

«Стойкость и выносливость сами по себе еще не обеспечивают достижение Северного полюса. Для этого нужны и многолетний опыт путешествий в арктических краях, и поддержка многочисленного отряда помощников, искушенных в подобного рода работе, и исчерпывающее знание Арктики и снаряжения, знание, без которого нельзя подготовить себя и всю экспедицию ко всякого рода случайностям. Только при всех этих условиях можно достичь заветной цели и вернуться обратно».

Он первым в мире достиг Северного полюса, отдав этому делу годы жизни и трудов и, безусловно, имел полное право на некоторую свою поучительность при воспоминаниях о подготовке и проведении своей великой экспедиции.

Главные слагаемые его успеха – это составляющие системы вспомогательных отрядов. Суть системы проста и (скажем об этом ниже) далеко не нова: впереди главной партии движутся вспомогательные отряды, которые прокладывают путь и закладывают на этом пути продовольственные базы. Главная партия идет по этому пути в облегченном варианте, сберегая силы для решающего броска к конечной цели.

Пири в эскимосской одежде. Около 1909 г.

«На пути к полюсу, – объяснял Пири, – я распределял санные отряды (вспомогательные) возможно ближе друг к другу, чтобы ни один отряд не оказался отрезанным подвижками льда, без достаточного продовольствия для длительного марша».

Второе слагаемое успеха по Пири – укомплектование «экспедиции минимальным количеством белых, дополнить ее эскимосами».

Здесь, конечно, в оценках Пири помощи эскимосов в благодарных словах легкий налет расизма неизбежен. «Эскимосы, они как дети, но они хорошо нам служили. Порою они действовали нам на нервы и злоупотребляли нашим терпением, но, в конечном счете, все они были исполнительными работниками. Я стал (после тесного знакомства в четверть века) в конце концов относиться к ним с теплотой и личной заинтересованностью, которую всякий должен чувствовать к представителям низшей расы».

Пири считал себя одним из первых «белых людей», кто по-настоящему оценил эскимосских лаек. Он говорил и писал о них с той же теплотой, как и об эскимосах («работоспособные, верные и выносливые»): крепкие, выносливые, привязчивые и послушные, они, как никакие другие собаки, могут долго и упорно работать в «собачий холод, практически на голодном пайке. Вне всякого сомнения – мы не добились бы успеха без эскимосских собак». Безусловно, так!

Голодные, измученные, они безропотно делали свою тяжкую работу, гибли от измождения и, ослабев, становились кормом для своих собратьев по упряжке.

Успешная экспедиция Пири во многом обязана и его вниманию к мелочам. Хотя, как таковых, в подобных походах не бывает – каждая мелочь может стать в пути большой, а то и критической проблемой.

Пири даже изобрел кипятильник для чая, который экономил в пути так необходимое время.

Но главной опорой для достижения цели была все-таки американская предприимчивость, деловая хватка.

Был своевременно организован так называемый Арктический клуб Пири – своеобразное спонсорское объединение богатых и влиятельных людей США, ставивших задачу способствовать Р. Пири в достижении Северного полюса. Члены клуба жертвовали крупные суммы денег для его экспедиций, а Пири со своей стороны называл открытые им географические объекты в Арктике именами этих меценатов. Обе стороны были довольны. Материальных трудностей для оснащения и обеспечения экспедиции Р. Пири не испытывал.

В 1908 году Пири спускает на воду пароход «Рузвельт». Это не ледокол, но судно, специально построенное для плавания во льдах, с мощными машинами, прочным корпусом. В Арктике «Рузвельт» достиг широты 82° 30´. Это, кстати, опять рекорд для свободно плавающего судна, не дрейфующего со льдами.

Здесь (мыс Шеридан, сев. Берег Земли Гранта) Пири заложил основную базу экспедиции. И в конце февраля 1909 года отправился к полюсу.

Санная экспедиция состояла из двадцати двух человек (в т. ч. пятнадцать эскимосов и один негр), ста тридцати собак и делилась на шесть отрядов – главный и пять вспомогательных. По мере продвижения к полюсу, так сказать, на каждом градусе северной широты, вспомогательные отряды, выполнив свою миссию, возвращались на зимовочную базу.

1 апреля главный отряд из шести человек и сорока собак достиг полюса. Строки из дневника Пири: «Северный полюс, наконец, завоеван. Моя мечта и цель двадцати лет жизни претворилась в действительность… Для нас не существовало ни востока, ни запада, ни севера; оставалось только одно направление – южное… День и ночь здесь соответствовали году, а сто дней и ночей – веку». «На вершине мира» Пири водрузил пять флагов. Один из них – подарок жены, который пятнадцать лет путешествовал с ним, обернутый вокруг тела, и кусочки которого Пири оставлял в каждой самой северной точке своих экспедиций.

Пять флагов и памятные записки, вложенные в бутылку. В них Пири выразил благодарность всем друзьям и членам Арктического клуба Пири и добавил: «90° северной широты, Северный полюс. 6 апреля 1909 года. Сегодня я водрузил национальный флаг Соединенных Штатов Америки в этом месте, где, согласно моим наблюдениям, проходит северополярная ось Земли, и тем самым заявил права владения на всю эту и прилегающую область от имени и во имя президента Соединенных Штатов Америки.

В знак владения оставляю здесь эту запись и флаг Соединенных Штатов. Роберт Э. Пири, Военно-морской флот США».

– Я завоевал, – «скромно и смущенно» говорит Пири, – последний великий географический приз – Северный полюс к чести Соединенных Штатов. Моя работа является завершением, кульминационным пунктом почти четырех столетий настойчивых усилий, человеческих жертв и финансовых затрат со стороны цивилизованных стран мира; она была проделана чисто по-американски».

До полюса Пири шел 37 дней, обратно – всего 16. Проложенный путь, отличное состояние льда, хорошая погода. «Мы вернулись измученные, но невредимые, в добром здравии и с полной победой. В отличной форме скатились с горки, именуемой Северный полюс».

Правда, трагическая тень все-таки пала на счастливое событие: возвращаясь, начальник одного из вспомогательных отрядов, профессор Росс Марвин, погиб, якобы утонул в полынье. Много лет спустя стало известно, что он был убит в ссоре с сопровождающими его двумя эскимосами.

Что ж, побед без потерь не бывает…

Поход Пири, его победа вызвали восторг, восхищение, изумление и гордость проявленными в нем волей и мужеством.

Заметим только от себя, что по большому счету главный объем мировой славы достался одному Пири. Не очень разделили ее с ним пятеро соратников (негр и эскимосы) и ни одна собака – достигшие вместе с ним «вершины мира» и всеми силами помогавшие ему это совершить. Впрочем, такое не редкость. И не только в полярных путешествиях.

В научном же отношении этот поход дал более чем скромные результаты. Восемь измерений глубины океана, сделанные по пути, астрономические определения места и общее описание ледяного покрова Полярного бассейна.

Впрочем, научных задач Пири не ставил. У него была личная цель, и он ее достиг. И навсегда останется в истории освоения Арктики первым, кто достиг ее центра. (Что, впрочем, до сих пор подвергается сомнениям.)

Фердинанд Врангель. Кругосветка на «Кротком»

Метод, описанный в предыдущей статье, был скромно назван «системой Пири» самим Робертом Пири. Сделаем по этому поводу замечание.

Ничего нового в «системе Пири» не было. Такой способ перемещения в полярных областях, например, использовал и рекомендовал исследователь Сибири Фердинанд Петрович Врангель (1796/97—1870), ходивший по льдам Восточносибирского моря в поисках легендарной «Земли Андреева» и для описания побережья. Все это было задолго до Пири. И, кстати, полярные аборигены при перемещениях на дальние расстояния всегда закладывали промежуточные запасы продовольствия и корма для собак.

И еще кстати: Фердинанд Врангель советовал для достижения Северного полюса брать исходной базой северный берег Гренландии, подробно излагал рекомендации по продвижению и раскладу по месяцам. «Успех дела – хорошо устроенные нарты с выезженными собаками и исправными проводниками». Все последующие американские и английские экспедиции действовали по этой схеме.

Ф.П. Врангель. 1870‐е гг.

Фердинанд Врангель, мореплаватель, адмирал, один из учредителей Русского географического общества. В 1825–1827 годах – руководитель кругосветки на «Кротком». 1835 год – главный правитель русского поселения в Америке. Морской министр, барон.

В 1820 году Врангель возглавил экспедицию, т. н. Восточный отряд, «для описи берегов от устья Колымы к востоку… и на север, к открытию обитаемой земли, находящейся, по сказанию чукчей, в недальнем расстоянии».

В первом походе по морскому льду, пройдя сначала на восток, а затем на север, отряд добрался до границы между припаем и дрейфующим льдом. «Бесчисленные во льду щели, выступавшая из них мутная вода, мокрый снег, засоренный землей и песком, – все это уподобляло разрушенную поверхность моря необозримому болоту». Из которого едва выбрались. Тем не менее, описные работы требовалось провести. И вели их все лето.

Весной 1822 года – вторая поездка по морскому льду в поисках неизвестной земли. «С помощью пешней пробивались через гряду плотных торосов неимоверной толщины. Лед их был чрезвычайно тверд. На каждом шагу ломались нарты, и рвалась упряжь… Люди и собаки совершенно измучились. Все более или менее были ушиблены».

За эту вторую поездку, где каждый шаг был изнурителен, Врангель сделал 1445 километров. «Поездка» не на метро и не на вездеходе.

Третья поездка на север в марте 1823 года. Перед непосредственными поисками земли (типа Санникова) Врангель подробно расспросил чукчей. Да, давно назад чукчи разбили онкилонов, которые бежали на байдарах на землю, видимую в дали моря в ясные дни. И оттуда потом иногда приходили люди, которые говорили на непонятном языке, и уходили обратно.

(Позже, в 1937 году, на острове Врангеля были обнаружены остатки древнего жилища, похожего на землянки онкилонов, и предметы домашнего обихода охотника.)

В конце месяца Врангель выступил на север. Несколько дней пути среди хаотического нагромождения торосов, а затем сильным штормом взломало лед. Врангеля и его спутников всю ночь носило на льдине. К утру лед сплотило. А дальше, в апреле, впереди «необозримое открытое море… В невозможности преодолеть поставленные природою препятствия исчезла и надежда открыть предполагаемую нами землю, в существовании которой мы не сомневались».

По возвращении из экспедиции Врангель просил об отпуске средств для продолжения поисков, но Морское министерство отказало ему. Остров открыли англичане, и он получил имя Врангеля.

В 1829 году Врангель был назначен губернатором русских владений на Аляске, а позже стал директором Российско-американской компании.

Когда в Государственном совете подняли вопрос о ликвидации компании и продаже Аляски США, Врангель горячо и бесполезно протестовал.

Справочно: Аляска была продана за семь миллионов двести тысяч долларов. Только за семьдесят лет (1867–1936) Соединенные Штаты вывезли оттуда мехов на триста миллионов долларов, золота на четыреста семьдесят миллионов, рыбы (лососевые консервы) более чем на миллиард долларов.

Фредерик Кук. Разборки по-американски

Еще возвращаясь с покоренного полюса, в эскимосском поселке Пири услышал скверную новость: на славу первого покорителя претендует еще один человек – Фредерик Кук (1865–1940). Причем это покорение совершено уже год назад.

– И кто такой этот Фреди Кук? – возмутился Пири. – Мелкий выскочка.

Оно не совсем так. Личность Кука занимательна, и вообще – в этой истории двух конкурентов, в их борьбе за право быть первым Фредерик Кук вызывает симпатию…

Врач по профессии. Как-то в какой-то местной газете прочел статью Пири о наборе в Северогренландскую экспедицию. Она успешно состоялась в 1891–1892 годах, и в ней Кук отработал по специальности – врачом, и – как и следовало ожидать – очаровался Арктикой. Она тоже его приняла: в походе на гренландский ледник он уже возглавил одну из вспомогательных групп.

Кук был человеком с широко распахнутыми глазами – весь мир в Арктике был ему интересен. Там он во время этих походов собрал уникальные материалы по этнографии эскимосов. Однако опубликовать их Куку не удалось: Пири, как начальник экспедиции, запретил публикацию. Эксклюзив, однако, парень!

Они разошлись, недовольные друг другом. Арктика их соединила, Арктика развела. Арктика сделала врагами.

Кук пошел по ее ледяным и молчаливым просторам своим путем – не за славой, а по зову сердца. Участвовал еще в нескольких высокоширотных экспедициях. И всегда проявлял высокое мужество и находчивость. Однажды, рискуя жизнью, спас экипаж и пассажиров гибнущего судна.

Это была шхуна «Миранда»; на борту – 60 человек. У южного берега Гренландии она, в густом тумане, села на подводную скалу. Прибойная волна поднимала ее и махом била о камни – судну грозила неминуемая гибель. Кук выбросил за борт каяк и проплыл на нем по бурному морю 160 миль за помощью. Привел к гибнущей «Миранде» датское рыболовное судно.

Словом, человек был незаурядный, настоящий полярник, который в беде не потеряется и других в ней не оставит.

В очередной экспедиции (это уже в Антарктике) они с Амундсеном нашли друг друга и крепко сдружились. Причем прямо по русской пословице – «друзья познаются в беде».

Амундсен той порой (1898 год) еще не покушался на Южный полюс, но всевозможно нарабатывал опыт покорителя высоких широт. Они с Куком оказались на борту исследовательской шхуны «Бельжика» в составе бельгийской экспедиции во льдах моря Беллинсгаузена. Здесь ее зажали льды и она дрейфовала с ними больше года. К зимовке экспедиция была совершенно не готова, начались бедствия – холод, голод, цинга. Уныние. Заболели все, и самое страшное – болезни свалили начальников экспедиции и капитана судна. Они отказались от руководства в пользу Амундсена. Амундсен и Кук не растерялись, взяли все в свои руки.

Заставили экипаж заняться охотой на тюленей, пошивкой теплой одежды из одеял, даже заниматься ежедневной гимнастикой. Они, по сути, спасли экспедицию от гибели.

Через какое-то время Кук стал знаменит в Америке – она любит делать героев из ничего. Но это не тот случай – героем Кук стал и прославился восхождением на самую высокую точку Северной Америки – гору Мак-Кинли – это в центре Аляски. (Заметим попутно, что когда заварилась разборка между Пири и Куком за обладание Северным полюсом, и это несомненное достижение доктора поставили под сомнение. Да, Америка любит создавать себе героев, но и безжалостна к ним.)

…На полюс Кук пошел неожиданно. Так бывает в среде этих неординарных людей. Мы еще к этому вернемся.

А было так. Некий мистер Брэдли, шалопай, охотник и картежник, предложил Куку организовать «сафари» в Гренландии на белых медведей. Кук предложил в ответ поход на Северный полюс. Нашли общий язык – сперва охота, затем поход Кука при материальном обеспечении Брэдли.

В отличие от шумихи, поднятой Пири, отъезд Кука в Арктику был тихим и остался незамеченным широкой публикой. Лишь осенью 1907 года мистер Брэдли, возвращаясь с арктической охоты в Америку, доставил в Клуб исследователей США записку, в которой Кук лаконично сообщал о своем намерении. Впоследствии Кука, не объявившего заранее о своих планах, сторонники Пири (и не по его ли инициативе) обвинили в нарушении «полярной этики».

На зимовке перед походом к полюсу Кук в эскимосском селении охотился, готовился, изучал жизнь аборигенов. А 18 марта 1908 года с северного мыса острова Аксель-Хейберг стартовал на двух санях при двух эскимосах и 26 собаках. По всем параметрам – экспедиция весьма скромная. Но тем не менее удачная. Кук дошел до Северного полюса (21.04.1908 г.), а попутно открыл неизвестный остров и назвал его Землей Брэдли (полярная этика). Правда, позже выяснилось, что никакой земли там не было (синдром «Земли Санникова»), и это в свое время стало еще одним пунктом обвинения Кука во лжи.

Кук в полярной одежде

Определив, что он находится на «крыше мира», Кук оставил на ней медный цилиндр с небольшим флагом и запиской Международному бюро полярных исследований.

До полюса Кук шел чуть больше месяца, а возвращался дольше года, не в пример Пири.

На обратном пути фатально не везло. Суровая погода, сложная ледовая обстановка, продовольствие на исходе. Когда уже было голодно, «выручил» встретившийся медведь.

К концу лета вышли на остров Девон. Пролив Ланкастер – здесь рассчитывали встретить китобойное судно. Не встретили, остановились на зимовку, построили хижину, кормились охотой. Весной дрейфующим льдом перебрались на соседний остров, на берег Гренландии и добрались в Анораток, откуда стартовали на полюс. Здесь Кук встретил американского туриста, охотника на белых медведей, и сообщил ему о том, что достиг полюса. Именно в это время к полюсу шел Пири со своей экспедицией.

В порту Леруик на Шетландских островах 1.09.1909 года Кук телеграфировал Международному бюро полярных исследований: «Достиг Северного полюса 21 апреля 1908 года». А 6.9. в «Нью-Йорк таймс» телеграмма с Лабрадора: «Полюс взят 6 апреля 1909 года. Пири».

Два сообщения почти в одно время о событиях с разницей в год.

Вот тут-то и началось!

Кук поздравил Пири, искренне. Пири обвинил его в обмане, тоже, видимо, искренне. Пири всерьез заявил, что такими скромными средствами, которыми располагал Кук, достичь такой грандиозной цели невозможно. Странный вывод. Уж Пири-то знал, на что способны мужество и упорство, ведь сам не раз восхищал ими не только Америку.

Пири, однако, был глубоко убежден в силе денег; уверен, что успех в любом деле зависит прежде всего от щедрой помощи «сильных мира сего». «С самого начала своей карьеры Пири старался связать свою судьбу с влиятельными и богатыми личностями, с мощными коммерческими организациями. Пири всегда заботился о том, чтобы благодетели были заинтересованы поддержать его, раздуть его славу, защитить его репутацию», – Фарли Моуэт, писатель, ученый, путешественник.

А вот о Куке он писал совсем другое: он прожил свою жизнь за пределами этой системы и, как романтик, испытывал на себе лишь презрение ее могущественных представителей.

Кук подошел к покорению полюса как бы небрежно, с минимумом средств, а вот Пири продемонстрировал всему миру, что только самая решительная мобилизация всех американских ресурсов может сделать свое дело. Поэтому достижение Кука оскорбило не только лично Пири, но и все Соединенные Штаты Америки.

Пири болезненно честолюбив. Он не потерпел соперника, да еще такого непрезентабельного уровня, и потому к дискредитации Кука привлек всех влиятельных и богатых меценатов – членов Арктического клуба Пири. В яростный спор вовлечена пресса, придавшая ему скандальный характер.

Где ж было Куку совладать с системой – в многочисленных спорах, дебатах, статьях и лекциях, в общественных мнениях победил, конечно, Пири: он был официально признан первым покорителем Северного полюса, а Кук – даже не вторым, а лжецом и обманщиком.

Среди этих бурных, не всегда справедливых и объективных оценок затерялись истинные мнения многих опытных и заслуженных полярников. Они признавали: как Пири, так и Кук оба заслуживают уважения, а весь неприличный скандал вокруг них вреден для науки.

Скандал, сомнения, споры тянулись долго, даже продолжались, когда не стало самих покорителей полюса. В результате достижения обоих были поставлены под сомнения. Они пользовались сравнительно примитивными приборами для астрономических определений и счисления, оба не обладали достаточными знаниями в навигации. Напомним еще – прокладка курса в этих высоких широтах карманным магнитным компасом весьма недостоверна.

Комиссия Национального географического общества, учитывая все эти факты, приняла очень смутное решение: «Р. Пири был вблизи полюса». Но на каком от него расстоянии, установить невозможно.

У Кука положение было сложнее – все его записи астрономических наблюдений и вычислений широты и долготы остались в Арктике и бесследно исчезли. Но у Кука было много сторонников, он вызывал симпатии. В 1914 году в Конгресс США была подана петиция за подписью 90 тыс. человек о реабилитации Кука. Свыше 50 известных исследователей Арктики держали его сторону.

Законопроект по этому вопросу уже готовился, но грянула мировая война, рассмотрение дела было отложено. А несколько позже Кук скомпрометировал себя участием в каких-то нефтяных спекуляциях, был осужден и получил отказ от Американского географического общества о пересмотре его дела.

Не отчаиваясь, Кук много выступал с лекциями о своих путешествиях, о походе к полюсу, написал и издал несколько книг.

Эти книги написаны так талантливо и с такими живыми и убедительными подробностями, которые не мог знать и выдумать человек, не побывавший в Центральной Арктике. Такое мог написать только тот, кто посвятил ей многие годы труда и сил. Позднейшие исследования подтвердили многие наблюдения, выводы и открытия Кука.

Однако гадкий утенок так и не стал прекрасным лебедем. Обидно.

Общее мнение о первых покорителях Северного полюса окончательно определилось: они оба, несомненно, проявили мужество, настойчивость и силу духа, раздвинув пределы знаний человека об Арктике.

Георгий Седов. Ради славы Отечества

В первой части нашего повествования мы рассказывали о двух славных северных капитанах – Г. Брусилове и В. Русанове, воплотившихся в романтическом образе капитана Татаринова. Третьим капитаном, чья жизнь и увлеченность обогатили этот образ, был Георгий Седов (1877–1914).

Среди одержимых полюсом он, пожалуй, наиболее яркая личность по силе этого чувства и настойчивости устремлений. Вся его недолгая, но насыщенная жизнь была, как магнитная стрелка, направлена на Северный полюс. Седов не достиг его, он скончался на пути к цели, но мужество и воля, с которыми он непреклонно шел к ней, теряя последние силы на каждом шагу, навсегда останутся примером беззаветного служения делу освоения Арктики, покорения Северного полюса.

Немного из биографии русского военного моряка, полярного исследователя Георгия Яковлевича Седова, чтобы было ясно дальнейшее в его устремлениях.

Родился в семье рыбака на Азовском море. Южный человек по рождению, он постоянно ощущал властный зов Севера. Сколько мы знаем, такое нередко случается: влечет холодный Север горячие сердца…

…Три класса школы, работа на торговом складе, мечты о путешествиях, побег из родного дома в Ростов-на-Дону – «учиться на капитана»; грузчик в порту, матрос на парусном боте, мореходные классы, диплом штурмана дальнего плавания. Рейсы на грузовых пароходах; рядовой военного флота, офицерское звание, зачисление на службу в Главное гидрографическое управление. Сбывается мечта о дальних плаваниях.

Крайний Север – суровые берега, пустынное безмолвие Арктики, беспредельные льды и воды Северного Ледовитого океана.

Экспедиции. Исследования в Баренцевом море, на Новой Земле, в устье Колымы. Накапливались знания и опыт, оформлялась главная цель жизни – в уме и в сердце: изучить законы движения арктических льдов, а для того – подняться к самому центру океана – на Северный полюс.

– Через полюс, – убежденно доказывал Седов, – пролегают кратчайшие пути между тремя материками. Я верю, что в недалеком будущем мы будем пользоваться этими путями.

В начале 1912 года Седов составил проект первой русской экспедиции к Северному полюсу, предложил его правительству, получил отказ и в одобрении, и в средствах. Такое тоже часто бывает: простой, но увлеченный человек мыслит о благе Родины и шире, и глубже, и устремленнее в будущее, чем люди государевы, коим это по долгу и званиям положено. А может, и проще было – недоставало правителям денег еще на одну экспедицию – ведь только что вышли в полярные моря, один за другим, Русанов и Брусилов.

Седов, не отступив, объявил сбор пожертвований. Через какое-то время какая-то сумма набралась. Началась подготовка.

Нужно было подобрать людей (и не только матросов, но и ученых), найти подходящее для плавания во льдах судно, оснастить его, закупить снаряжение, продовольствие, теплую одежду и обувь, ездовых собак, корм для них, нарты и упряжь – да мало ли что потребно для плавания в высоких широтах. И все это нужно было сделать как можно быстрее, чтобы выйти в море в наиболее благоприятных условиях. А время шло, лето кончалось. Уходили хорошие денечки.

Судно «Святой великомученик Фока» было найдено – промысловое, с двумя мачтами и паровой машиной; не первой молодости, но корпус хорошего дуба, суровые испытания во льдах оно с честью выдержало, вернулось, вырвавшись из ледяного плена, через два года в Архангельск, правда, без своего капитана, который остался на Севере на вечной зимовке.

«Св. Фока» не был скор на ходу, но хорошо слушался руля. А это в плавании среди льдов самое для судна главное качество.

Участники экспедиции тоже хорошо подобрались: опытные моряки-поморы, одержимые наукой молодые ученые. Надежный народ, идее капитана преданный. Как своей.

Готовились спешно, не во всем поспевая. Старались для главного, а «мелочи» оставляли на потом. Но мелочей в студеном море не бывает. Казалось бы, закупили продовольствие с избытком, добротное, на долгое время, но русский купец не упустит возможности сбыть залежалое. Особенно, когда этот товар уйдет в далекие дали, и спроса с поставщика, скорее всего, не будет. Опять же, зловещая тень Николая Антоновича.

Но день настал. Проводы «Св. Фоки» поначалу не очень торжественные были, хотя даже сам вице-губернатор снисходительно на пристань прибыл и, не вылезая из коляски, дружески помахал рукой в белой перчатке. И не все собравшиеся к событию понимали его значение. Мало ли судов из Архангельска всякий день в море выходит.

Последняя фотография Г.Я. Седова. 1914 г.

Отслужили молебен, отзвенели колокола, музыканты грянули гимн. Седов сказал прощальную речь. «Сегодня мы развернули русское знамя за обладание Северным Ледовитым океаном вплоть до полюса… И по мере сил оправдаем высокое доверие, на нас возложенное, ради величия России и торжества науки в неизвестных заполярных краях».

А народ на пристань все прибывал, махал фуражками и платками. Ударил пушечный выстрел, стоящие рядом суда салютовали флагами. Не все так безрадостно и безнадежно…

Плавание сложилось трудное. И время хорошее ушло, и ледовая обстановка на редкость не способствовала. Штормовые противные ветры, слабенькая машина едва выгребает против встречных валов. Седов торопится, он рассчитывает до зимы дойти до Земли Франца-Иосифа, заложить там базу, с тем, чтобы по завершении зимовки продолжить путь уже на полюс.

Но подготовка экспедиции затянулась, лето на исходе, зима вот-вот станет на пути непреодолимой ледяной преградой.

Баренцево море сурово; встретило жестокими штормами, нещадно валило «Св. Фоку» с борта на борт так, что трещала обшивка, стонали, будто от боли, шпангоуты. Море злобно стучало в борта голубыми льдинами, рушило палубные надстройки, срывая крышки люков, устремлялось в трюмы. Сорвало и унесло одну шлюпку, в щепы разбило другую. Несчетные разы судно оказывалось на краю гибели. И только мужество и воля капитана, его отвага и находчивость спасали и судно, и экипаж. Ему они обязаны тем, что благополучно добрались до Новой Земли, где измученный «Св. Фока», затертый льдами, стал на зимовку.

Седов хорошо знал: главная опасность на зимовке, после голода и холода, – это цинга. Первые помощники у нее – плохое питание, безделье и уныние.

– За работу, друзья, за работу! – весело поднимал он по утрам экипаж и радостно благодарил за сделанное перед сном.

Заготавливали на топливо плавник (с углем на «Св. Фоке» было уже не густо), срубили баню, охотились («свежая мясо первеющая средствие супротив скорбута», – повторяли за ним матросы); обязательные прогулки по окрестностям среди нагромождений льда и скал.

– Вы гляньте, братцы, вокруг – что за красота первозданная! И никто до нас ее тут не видел! – восхищенно восклицал Седов. – Вернемся – детям расскажем эти чудеса!

«Ежели вернемся», – тихонько мог проворчать какой-нибудь нестойкий матрос.

Оборудовали метеостанцию, одну из кают приспособили для научных работ. В помещениях установили чугунные печки. Седов ввел за обычай лекции по природе и истории Севера – их охотно читали ученые. Совместно с ними Седов разработал маршруты санных экспедиций.

– Наши предки издавна здесь бывали. Как могли, осваивали этот дальний край, изучали, искали здесь пользу для Руси. Грех нам не внести в это дело свою лепту, – горячо и убежденно говорил Седов, заряжая людей своей энергией. – Раз уж застряли тут, так с пользой.

Он во всем был первым – что в картографировании береговой линии, что в колке дров, в скалывании льда с замороженного судна. Всегда бодр и весел, готовый поддержать слабого и помочь уставшему, пошутить, спеть песню, рассказать веселую байку. А чего это ему стоило, знал только он один. Сердце терзала вынужденная зимовка, прервавшая его путь к полюсу, к достижению главной цели его жизни.

Иногда он вставал на лыжи и уходил с любимым псом Фрамом в глубь острова. Здесь, в одиночестве, он мог позволить себе горькие мысли, разжать стиснувшую сердце пружину, набраться новых сил для остывающей бодрости.

Пес садился рядом, прижимался оснеженным лохматым боком. Седов обнимал его и шептал:

– Ничего, Фрамка, поднимемся мы на макушку земли, поставим там российский флаг, оглянемся окрест и вздохнем с гордостью.

Пес облизывал его заросшие щеки и поскуливал, всхлипывая.

Все на свете когда-нибудь кончается. Даже полярная ночь.

Появилось на мгновение солнце. Его встретили радостными криками, винтовочным салютом. Взбодрились. Усилили исследовательские работы, стали готовить «Св. Фоку» к плаванию. Пешие экспедиции длились многодневно, тянулись на сотни километров. На картах Новой Земли появлялись новые имена и новые названия. Русские.

Зимовка «Св. Фоки» у Новой Земли. 1913–1914 гг.

Лед взломало только в первых числах сентября. До этого зимовщики не раз и не два пытались пробить «Св. Фоке» канал во льдах до чистой воды с помощью топоров, ледовых пил и пороха. Но победить четырехметровый слой льда не хватило сил. Одолело его скупое северное тепло. «Св. Фока» двинулся к Земле Франца-Иосифа. Шел тяжело, с остановками и с отступом, среди тяжелых многолетних льдов. Угля для машины оставались крохи, бросали в топки звериное сало, тросы, старые негодные к мачтам паруса. Но шли к полюсу.

В середине сентября – Земля Франца-Иосифа, мыс Флора. Бросили якорь, кропотливо собирали жалкий плавник и жалкие остатки угля от какой-то прежней экспедиции. Двинулись дальше, но вскоре были остановлены непроходимым льдом.

Топлива для машины почти не осталось, стали на вторую зимовку. В бухте, которую Седов назвал Тихой.

В научных отчетах условия этой зимовки были названы малоблагоприятными. А если уточнить, то мучительными.

Недостаток был во всем. И прежде всего – в человеческих силах. За трудный год у людей накопилась усталость. Понемногу угасал интерес к делу, некоторое безразличие грозило опасной апатией. Нарастала нехватка продуктов. Из восьмидесяти собак уцелели к этому времени менее половины. Запас топлива: немного угольной пыли, моржовые шкуры, пустые бочки и ящики. Судно отапливали звериным салом и переборками, разобрали грузовую палубу. Во внутренних помещениях сырость; днем – капель от испарений, ночью – сосульки над головой. Износилась одежда и обувь.

Постоянная сырость, недостаток движения, некачественная солонина – напала свирепая цинга. Самая главная беда после голода. И одновременно с ним.

Седов обратил внимание на то, что из всех участников экспедиции только трое были здоровы – они не употребляли солонину. Он распорядился взять из неприкосновенного запаса пеммикан и сушеные овощи, готовить бульон и винегрет, отряду охотников приказал срочно выйти на медвежий промысел.

Хуже всех чувствовал себя сам Седов. Только этого никто не знал. Он по-прежнему был первым во всех делах на судне и в охоте, в пеших экспедициях и в розысках плавника. На него равнялись, но встать вровень с его мужеством удавалось не каждому.

Офицерский состав экспедиции сделал запись в судовом журнале, ознакомив с ней капитана. Здесь задавались ему прямые вопросы о дальнейших видах экспедиции, ставилась под сомнение ее дальнейшая целесообразность. Непонятно, почему они не сделали это в прямой форме? Не решились? Седов уверенно и лаконично ответил на все, но последние строки записи стали для него едва ли не предательским ударом: «Всякая мысль о прямой цели экспедиции – достижение Северного полюса – должна отпасть».

Седов мужественно выдержал этот удар. И ответил достойно.

– На карте Арктики сплошь все иностранные имена и названия. И не след забывать, что Россия более других стран обращена к Северному Ледовитому океану, что русские поморы – самые древние и опытные полярные мореходы. Наш кровный долг – не отдать чести открытия полюса иностранцам. – Седов помолчал, подавляя волнение. – Я должен дойти до полюса. Это дело моей чести.

Да, были люди, для которых честь и долг не просто слова, а образ и цель всей жизни.

Седов был тяжко болен. Но ни болезнь, ни отговоры участников экспедиции не сломили его воли, не помешали решению пешком достичь Северного полюса. А до него – две тысячи верст, морозы и бураны, снега и льды, холод и голод. Ночевки в палатке, обогрев примусом, ледяной и мокрый спальный мешок. И болезни…

Сопровождать Седова к полюсу добровольно вызвались матросы Александр Пустошный и Григорий Линник. К их чести: они прекрасно знали, что загруженного на три нарты продовольствия хватит только в один конец. На обратный путь его не останется.

Из двух тысяч километров к полюсу они прошли только двести. Но каких… Приведем здесь только несколько выдержек из дневника Седова, последних дней его жизни на пути к заветной цели (февраль 1914 года).

«Термометр – 40 °C. Дорога ужасно мучительная: ропаки и рыхлый глубокий снег. Ветер с Оста. Страшно тяжело было идти, а в особенности мне, больному… Отморозил нос. На ночь 5 собак взял в палатку».

«Ранки на руке и ногах. Ночью вьюга. 5 собак ночевали в палатке. Мешок обледенел, внутри – холодит, потеет, замерзает. Большие ропаки и глубокий снег, ветер в лицо, темп. – 35 °C. Окончательно простудил себе грудь. Бронхит меня давит, не могу отдышаться, под вечер страшно лихорадит. Собак сильно бьет мороз. Кормили их досыта по 1 ф. и более галет». Ничего себе досыта!

«Ропаков было мало, но рыхлого снегу уйма. Я до того заболел бронхитом, что не мог идти. Сидел на нарте. Дышать совсем трудно. Собаки сильно работают. Ночью мерзлячек берем в палатку».

«Я до того оказался слаб и болен бронхитом, что не мог 10 шагов пройти вперед. Сидел опять на нарте. Адски промерз. Кажется, еще больше усилил простуду, ибо стала болеть грудь и все ниже в правой стороне, страшно лихорадит. Принужден управлять своей нартой, был настоящим мучеником. Очень дурно себя чувствую. Ужасно боюсь, чтобы не получить воспаление легких. У Пустошного шла кровь ртом и носом. У Линника сильно ноги мерзли. Сегодня был особенно холодный день».

«Дорога была вся в ропаках. Собаки все сильнее дрожали и везли плохо. У Линника шла носом кровь, у Пустошного ноги замерзли».

«Холод стоял адский, при 35° ветер в 3 балла и метет снег. Я еду больным, дорога отвратительная, масса ропаков, приходится проводить по одной нарте, целое мученье, собаки очень мерзнут и плохо везут. Линник подморозил на ногах большие пальцы. Сегодня было – 42°. Дует балла на 4 Ost».

«Идет снег, дорога тяжелая, собаки еле везут, ничего не видно. Снег и ропаки, тащимся дальше. Нашли медведя. Несколько раз стрелял в него с аршинного расстояния, но ружье так замерзло, что не дало ни одного выстрела. Назад двигаться из-за болезни уже не мог, остался, а Линник пошел за нартой… Через два часа нашла меня нарта и привезла, как труп, в палатку. Здоровье свое ухудшил, а тут еще надо залезть в замерзший обледенелый мешок».

«Потащились дальше. Снег, туман, ничего не видно, собаки не везут. Здоровье мое очень скверно».

«Я ужасно разбит болезнью. Сильнейший бронхит, болит горло и опухли ноги».

«Болен я адски и никуда не гожусь. Питаюсь только одним компотом и водой, другого ничего душа не принимает. Увидели выше гор впервые милое, родное солнце… Больные, удрученные под 82° широты».

Страшно такое читать. А пережить такое?..

Несомненно, Седов знал, что не только не дойдет до полюса, но и то, что дни его сочтены. Но все-таки не свернул со своего пути. Почему? Наверное, такие поступки – самая большая загадка в истории человечества.

Бороться… не сдаваться.

На острове Рудольфа (север Земли Франца-Иосифа) закончил свой путь к Северному полюсу неистовый патриот и путешественник Георгий Седов. «Не для себя искал он славы – для России…»

Доставить его тело на судно матросам было не по силам. Изможденные и больные, они похоронили его на мысе Аук. В брезентовом чехле, под небольшой кучей камней. Пропели «Вечную память», установили на могиле крест, связанный из лыж, рядом поставили нарту, на которой он сделал свой последний путь к Северу. Здесь же положили флаг, который Седов мечтал водрузить на полюсе.

От первого камня, положенного на могилу, Линник отбил киркой три кусочка – на память себе, другой – на судно, третий хотел «доставить супруге своего бывшего начальника». То же сделал и Пустошный.

В тот же день, «с камнем на сердце и со слезами на глазах» вышли в обратный путь.

Не знаем: легенда – нет ли, но где-то нам попадалось, что верный Фрам не ушел с могилы хозяина. Остался там, положив голову на ее камни. Матросы оставили ему немного галет. «Кончится корм – он нас догонит». Но не догнал. Что ж, собачья верность пределов не знает.

С трудом и лишениями Пустошный и Линник из последних сил добрели до «Св. Фоки», принеся печальную весть.

На судне за это время изобильно пополнились запасы битой птицы и медвежьего мяса. Вернувшиеся матросы выжили, поправились, заняли свои места в распорядке.

Весной экспедиция возобновила изыскания в южной части архипелага. Были произведены съемки островов с геологическими описаниями. Заложены основы для систематических наблюдений за движениями ледников.

Летом «Св. Фока» покинул бухту Тихую. Лед взломало, но идти под парусами не было возможности. На топливо для машины пошли фальшборт и внутренние палубы, сало морских зайцев. У мыса Флора, как уже отмечалось, «Св. Фока» подобрал двоих оставшихся в живых участников экспедиции Брусилова.

«Св. Фока» взял курс на мурманский берег. До открытого моря, где можно было поставить паруса, топлива едва хватало. В ход пошли даже утлегарь (оконечность бушприта), стеньги (верхние части мачт), бимсы, внутренняя обшивка и даже мебель.

В конце августа 1914 года вышли в чистую воду. Сумели поставить паруса при неполном рангоуте. Добрались до Архангельска. Здесь узнали, что разминулись в Баренцевом море со спасательной экспедицией на судне «Герта», направленной Гидрографическим управлением на поиски экспедиции Седова.

Судно под командованием капитана И.П. Ануфриева 29 августа прибыло на мыс Флора, где из оставленной записки стало известно, что экспедиция Седова ушла в Архангельск. Здесь оставили склад продовольствия для будущих полярников, бегло осмотрели берег и, не предпринимая настоящих поисков спутников Альбанова, направились к Новой Земле.

Забегая вперед: в 1915 году Гидрографическое управление отправило на Землю Франца-Иосифа новую экспедицию на судне «Андромеда» под командой капитана Г.И. Поспелова с тем, чтобы убедиться в том, что здесь никого из экспедиций Брусилова и Русанова нет. Да и была ли надежда застать кого-либо из них в живых по прошествии столького времени?

«Герта» дойти до Земли Франца-Иосифа не смогла.

В том же году ее снова направили на поиски экспедиции Брусилова к Шпицбергену, в Гренландском море. Опять розыскам помешали льды.

Неприятное, но необходимое отступление

Шло время. Продолжались экспедиции. Тело Г. Седова не было найдено. У кого-то возникло подозрение в адрес Линника и Пустошного о людоедстве.

Глупая подлость.

Конечно, такие случаи в истории опасных путешествий бывали. Мертвые спасали живых. Об этом не принято говорить – и правильно. Но всегда находятся люди, которым не интересен подвиг, непонятны самоотверженность, они не восхищаются волей и мужеством людей, преодолевших смертельные опасности, небывалые трудности. Им скучно слышать о том, что один из зимовщиков несколько километров нес на себе ослабевшего товарища в пургу, по льдам и снегу, а другой бросился в полынью, чтобы спасти попавшего в беду, что иной путешественник шел к заветной цели, оставляя за собой кровавые следы израненных льдом ног. Это им знать не нужно. Величие духа не понять низким душам. Им нужно другое. «А вы знаете, этот… как его… когда шел к полюсу, съел по дороге двоих спутников!» – и захлебывается в подробном рассказе, будто сам в этом участвовал. Вот уж, действительно, людоед.

Для этих людей нет ничего святого. Им нужно все оболгать и опошлить до своего скотского уровня. Им не интересно широко распахнутое окно – им нужна замочная скважина. Им, как говаривал Ваня Карякин, в каждый котелок надо плюнуть.

Матросы Линник и Пустошный были преданы своему капитану и его идее. На полюс они, сами больные и измученные, несли его на руках. Кроме того, у них еще оставалось продовольствие, были живые собаки. Так что подозревать их в людоедстве – не только глупая подлость, но и подлая глупость.

Добавим еще, что смаковать подобные несчастья – безнравственно. На такой поступок люди идут от отчаяния, находясь на грани жизни и смерти. И во все оставшиеся годы их ни на миг не оставляет этот кошмар. Нормальный человек им посочувствует и будет помалкивать…

Судьба Линника нам осталась неизвестной. Александр Матвеевич Пустошный в тридцатые годы служил лоцманом в Архангельском порту. И наверняка хранил у сердца осколок камня с могилы своего капитана.

Георгий Яковлевич Седов не дошел до полюса, но его экспедиция сделала и свой вклад в изучение Северного Ледовитого океана. Известно, что долгий и трудный путь начинается с первых шагов первопроходцев. А громада океана состоит из крохотных капель…

Смешно и трогательно

Суровый север влечет к себе своей недоступностью и тайнами, обещанием открытий и славы, своей особой красотой самых разных людей. Но иным из них лучше бы оставаться у камина с книгой приключений на коленях и с бокалом вина на подлокотнике кресла.

Самая большая ошибка, которую может совершить человек, это ошибка в самом себе. Она может повлечь за собой трагедию, либо в лучшем случае горький или снисходительный смех.

Чудаков на свете много. Они украшают мир, придают ему многоцветие и оптимизм. Но дураков, к сожалению, еще больше. Они не только смешны, но порой опасны. Особенно, когда берутся не за свое дело.

Когда Р. Пири объявил миру свое намерение, к нему пошли письма с предложениями, советами и проектами, чтобы безусловно и наверняка обеспечить покорение Северного полюса.

Предлагались разные летательные аппараты, автомобили, проходимые по всем снегам и по любому виду льда. Рекомендовалась подводная лодка: «Вы спокойно преодолеете весь сложный путь до полюса и победно всплывете прямо на нем». Вот только автор проекта почему-то не пояснил, как обеспечить всплытие, преодолев многометровый слой льда. Еще один доброжелатель-энтузиаст жертвовал свою портативную лесопилку: нужно установить ее на берегу Центрального полярного бассейна, пилить лес, а из него строить деревянный настил по льду до самого полюса.

Оригинально, даже гениально решалась другим «изобретателем» проблема обогрева и горячего питания в пути. Это централизованная кухня на берегу океана для варки супа – от нее до полюса протягиваются шланги, чтобы члены экспедиции на всем пути могли погреться возле них и подкрепиться, отвернув краник, горячим супом. Шланги протянуть он намеревался, видимо, лично.

Жемчужиной всей этой коллекции изобретений Р. Пири назвал аппарат, который бы выстрелил исследователем прямо на полюс. Быстро, без труда и хлебушком запасаться не надо. Правда, и этот автор проекта почему-то не пояснил, какова будет посадка и каким образом осуществить возвращение. Видимо, не получил нужную консультацию у барона Мюнхгаузена, опытного в таких полетах на дальние дистанции.

Ну да ладно – чудаки-советчики. Но вот чудаки, которые сами берутся за исполнение заведомо неисполнимого, тут сердце немного дрогнет – нет, не насмешкой, а искренним сочувствием с некоторой долей раздражения. Ведь есть на свете дела, в которых неприемлемы дилетантизм и невежество.

Вальтер Уэльман. Это было бы смешно…

Можно привести тому немало примеров. Остановимся на двух характерных в этом смысле полярных экспедициях американского журналиста Вальтера Уэльмана (1958–1934) – экспедиций никчемных и нелепых. Из тех, что породила «полюсная лихорадка». Организованных и использованных в чисто рекламных целях, ради сенсаций, по-американски шумно. Обе затеи были изначально пусты, а их осуществление бездарным. Причем в одной из них погиб участник экспедиции, а сам «затейник» сильно пострадал.

В 1898 году вышло из Архангельска экспедиционное судно «Frigtiof» и направилось к Земле Франца-Иосифа. Оттуда Уэльман в составе отряда из девяти человек намеревался достичь «рекордно высокой широты». Втайне надеясь достичь полюса.

Сперва, как положено, принято и необходимо, Уэльман определил место зимовки, базу экспедиции. Здесь собрали из привезенных заготовок довольно жалкий сарай, сложили в нем продовольствие и снаряжение. А невдалеке устроили «депо» – соорудили хижину из камней и моржовых шкур, где Уэльман зачем-то оставил зимовать двух матросов. По его замыслу – это промежуточный склад в предстоящем походе на Север.

Глупее придумать трудно. Да, полярные путешественники и северные аборигены устраивают промежуточные базы с продовольствием на дальний путь или на обратную дорогу. Но размещают их на значительных расстояниях, с учетом дневных переходов, а депо Уэльмана находилось невдалеке, и какой в этом расположении имелся смысл – было известно, верно, только самому Уэльману.

Зимовка и в дощатом сарае, и в депо прошла тяжело – в плохо приспособленных к Северу помещениях температура не поднималась выше –10 °C, стены и потолок были постоянно покрыты инеем, порой сочились капелью.

Когда закончилась полярная ночь, отряд Уэльмана выступил на Север, «покорять самые высокие широты». По пути завернули в депо; это жалкое сооружение Уэльман называл по-американски фортом. На пороге его встретил матрос Бьервиг.

– А где Бентсен?

– Вот он. – Матрос указал на нары, где лежал труп в промерзшем спальном мешке. – Он давно умер. В начале зимы.

– Что ж ты его не похоронил? – изумился начальник экспедиции, который за несколько месяцев полярной ночи не удосужился проведать своих людей.

Бьервиг спокойно объяснил:

– Он сам меня просил, умирая, не хоронить его до тепла. Боялся, что песцы и медведи доберутся до его косточек.

Уэльман был поражен и позже вспоминал, что Бьервиг, который два месяца укладывался спать рядом с трупом, был совершенно нормален. «Здоров, любезен, даже угостил нас горячим кофе. Только немного нервничал и страдал бессонницей». Еще бы!

Надо заметить, что такие случаи нередки на долгих полярных зимовках. Петер Фрейхен, например, вспоминал в своих уникальных рассказах аналогичные ситуации. Некий зимовщик, потеряв друга, и не думал его хоронить. Он продолжал относиться к нему как к живому. Укладывал его спать, сажал рядом с собой за стол, даже выносил наружу «подышать свежим воздухом». Он вел с ним долгие беседы, по-детски сердился на то, что друг его слишком молчалив и не отвечает ему на вопросы. И радовался, когда в тепле, оттаивая, труп немного пошевеливался…

Да, такое бывало нередко. Полярный психоз. Недостаток нужных организму элементов в скудном питании, одиночество, мертвая тишина белого безмолвия.

Похоронив несчастного матроса, отряд двинулся к Северному полюсу.

Поход Уэльмана очень скоро и полностью провалился. На одном из переходов руководитель сломал в ледяной трещине ногу и вернулся на судно, лежа на нартах.

Но сам Уэльман свою бездарную экспедицию провальной не считал. И сенсацию из нее все-таки выжал: гордо сообщил, что открыл по пути четыре острова и нанес их на карту Арктики. Правда, позже выяснилось, что никаких островов в этой точке океана нет и никогда не было.

Что ж, казалось бы, хватит. И славы, и насмешек. Однако в 1906 году Уэльмана вновь потянуло к полюсу. Он решил повторить (с лучшим результатом, конечно) полет Саломона Андре. И даже место для будущего старта выбрал там же, откуда ушел в вечный полет воздушный шар «Орел» – бухту Вирго на Шпицбергене.

Что действительно умел Уэльман, так это рекламировать себя, создавать и раздувать вокруг своей особы ажиотаж и сенсации. Впрочем, в Америке это всегда любили и умели активно в такой шумихе участвовать. Америка обожает создавать себе кумиров даже на пустом месте и из пустых личностей.

А шумиха поднялась отменная. И в разгоревшуюся сенсацию Уэльман расчетливо подбрасывал дровишки. Где только мог (а возможности у него были) раздувал и без того бурное пламя интереса к своему будущему полету, который «займет небывалое место в истории в качестве самой современной экспедиции». Ведь она будет осуществлена на основе его усовершенствованного оборудования и обеспечения.

Одно из таких новшеств Уэльмана в практике воздухоплавания удивило без малого весь мир. У кого-то оно вызвало восхищение своей оригинальностью, у кого-то смех своей глупостью.

Это новшество – небывалой конструкции гайдроп. Напомним, гайдроп – это тормозные канаты или тросы, свободно висящие до земли, вес которых удерживает воздушный шар на нужной высоте, а трение их о землю, лед или воду притормаживает полет аппарата по ветру. То есть в какой-то степени гайдроп служит для управления беспомощным в воздушной стихии воздушным шаром.

Гайдроп «по Уэльману» – не трос, не канат, а колбаса. В полном смысле этого слова! Длиной 50 метров, начиненная продовольствием: вяленым мясом, вареными бобами, пеммиканом и другими аппетитными продуктами. По мысли «изобретателя», эта колбаса будет волочиться за летящим шаром по морскому льду, цепляться за торосы, и от нее станут отрываться «порционные» куски, которые послужат воздухоплавателям складами провианта на обратном пути. Особенно – в случае аварии воздушного судна и пешего возвращения.

Умилительно по своей глупости.

Куда полетит шар? Где будут отрываться куски колбасного гайдропа, каким будет обратный путь, как разыскивать в ледяной пустыне фрагменты «колбасы»? Тем не менее идея нашла свое практическое воплощение – колбаса вместе с шаром отправилась к месту старта.

В 1907 году воздушный шар Уэльмана взлетел с берега бухты Вирго, перелетел через фиорд и тут же почему-то безнадежно рухнул на глетчер.

Но, как говорится, «он встал, отряхнулся и – снова за дело». Уэльман построил новый шар и поднялся на нем в августе 1909 года. Шар пролетел несколько миль и потерял свою колбасу. На радость песцам. Вот и весь полет. И правда – куда же лететь-то без колбасы?

Уэльман на площадке воздушного шара. 1906 г.

Находившаяся неподалеку экспедиция норвежцев подобрала неудачливых аэронавтов и доставила обратно в бухту Вирго.

Уэльман – по-своему – великий путешественник. Не будем уточнять, в чем его подлинное величие.

Важное примечание. В этом полете участвовал русский Н. Попов. Впоследствии – один из первых авиаторов России. Участник знаменитого и драматического массового перелета из Петербурга в Москву в 1911 году.

Александр Борисов. Простенько, но со вкусом

Север, как мы видим, властно влечет на свои бескрайние просторы очень разных людей, порой для него случайных. Что это – трудно сказать. Зов предков? Поиск острых ощущений? Бегство из опостылевших буден? Какое-то в чем-то разочарование? Безответная любовь? Романтика? Желание прославиться? Нет однозначного ответа. Здесь у каждого свой резон. И не всегда он на поверхности.

Да, Север влечет. И довольно часто влечет людей, вовсе не склонных и не готовых к трудностям путешествий и к опасностям приключений. Мы полагаем это чудачеством.

Порой судьба этих чудаков трагична, порой такие люди ограничиваются одной попыткой. («Ни за что больше!»), но многие и очень многие становятся профессиональными исследователями, про которых справедливо говорят: не они покорили Север, а Север покорил их. Необычной красотой моря, льда, снега. Ощущением своей силы и мужества в изнурительном труде, отваги, преодолением самого себя.

Наш персонаж этого очерка – из первых, из случайных. Импульсивный, с авантюрной жилкой в душе.

В конце XIX века известный в том времени и, видимо, хорошо обеспеченный художник-пейзажист Александр Алексеевич Борисов (1866–1934) вдруг построил небольшую одномачтовую яхту, романтически назвав ее «Мечтой», набрал экипаж и отправился на Новую Землю. Как заметил один из его современников – «из бухты в барахту».

Зачем? Ну, ответ, казалось бы, на поверхности: за новыми творческими впечатлениями, на этюды, так сказать. Чтобы освежить и обогатить свой творческий багаж новыми шедеврами. Подарить публике прекрасные пейзажи Крайнего Севера. Очаровать людей, никогда их ранее не видевших, живописными пейзажами из диких скал, задумчивых ледников, дремлющего подо льдом моря, волшебным мерцанием сполохов.

Но вот тут мы ошиблись. Совсем не то вдохновило художника. Суровая красота природы Новой Земли вдохновила его на… ее научные исследования. Как говорится, простенько, но со вкусом.

В 1890 году яхта «Мечта» бросила якорь в западном устье Маточкиного Шара – это, напомним, пролив, что делит Новую Землю на два острова, северный и южный. Здесь, в Поморской губе, Борисов поступил весьма предусмотрительно, как опытный полярник – оборудовал базу экспедиции. Построил добротный дом, который, кстати, долго еще служил опорной базой многим исследователям. Во всяком случае, до пятидесятых годов прошлого века.

А.А. Борисов. 1906 г.

В сентябре «Мечта» покинула стоянку и пошла Маточкиным Шаром в Карское море. Суровая красота этого пролива поражала всех северных мореплавателей. К сожалению, нам не довелось увидеть работы художника А. Борисова, отобразивших эту красоту. Поэтому здесь мы приведем описание пролива из дневника В.А. Русанова, сделанное если и не кистью художника, то уж точно пером поэта.

«Кто проходил Маточкиным Шаром, тот, вероятно, никогда не позабудет его удивительной красоты, дикой и величественной панорамы, которая там постоянно развертывается. Сколько прелести и разнообразия в сочетании зеленых морских волн с обнаженными и разноцветными горными складками, со снегом и ледниками! Пользующиеся такой известностью у туристов норвежские фиорды тусклы и бледны по сравнению с удивительным разнообразием и оригинальной яркостью форм, цветов и оттенков этого замечательного и в своем роде единственного пролива».

Прочитав эти восторженные строки, можно хотя бы отчасти понять, в чем неодолимая сила привлекательности Севера для натур романтического склада. В каждом, кто очарован Севером, горячо бьется жилка художника, которая порой влечет в неизведанное сильнее страсти к науке…

Сейчас же по выходе из пролива яхта «Мечта» встретила льды, вскоре была затерта и начала дрейф в южном направлении.

В октябре участники экспедиции и команда приняли решение покинуть судно и вернуться на базу сухим пешим ходом.

Двухнедельный трудный переход по плавучим льдам. Кормил экспедицию ненец Устин, тоже предусмотрительно включенный художником в экипаж «Мечты». Охотник добывал тюленей. Непонятно, почему был недостаток продовольствия. Скорее всего, на яхте не нашлось места ни для нарт, ни для собак, а на себе много ли в таких условиях возьмешь.

Так или иначе, экспедиция добралась до восточного края Новой Земли, пересекла ее и вышла в Поморскую губу. Здесь зазимовали, а весной следующего года Борисов совершил санную поездку по берегу, где сделал съемки трех заливов.

Судно во льдах (яхта «Мечта»). Картина А.А. Борисова. 1899 г.

Вот и вся песня. Правда, вернувшись, Борисов издал книгу «В стране холода и смерти», которой, как говорили, обогатил беллетристику, но не науку.

Ну, что же – все одно – сенсация: художник на плавучих льдах ледяного моря! Да вот все не так-то однозначно. Эта поездка все-таки обогатила и науку, и культуру. В Архангельске существует необыкновенный музей – художественного освоения Арктики имени А.А. Борисова. Земляки им гордятся – сын крестьянина, замечательный художник, ученик И. Шишкина и А. Куинджи. Он первым в мире работал в Заполярье с кистью и палитрой.

Основной темой его произведений стал пейзаж Крайнего Севера. Как художник-реалист, Борисов сумел «правдиво передать в своих картинах суровую красоту северной природы». В музее его имени неизменно привлекают особое внимание посетителей картины «В области вечного льда», «Весенняя полярная ночь».

Как говорят специалисты, Борисов сумел перенять у Куинджи мастерство светового эффекта. Его картины являются не только произведением искусства, но и ценнейшим материалом для многих исследователей Арктики. Ученые люди считают их не только эстетическими, но и научными шедеврами.

Такие вот чудаки украшают Север.

Линкольн Элсуорт. Лихой романтик

После того как Пири водрузил на Северном полюсе американские флаги, интерес к этим «рекордсменским экспедициям» несколько увял на какое-то время. Однако натура человеческая неугомонна: интерес возродился, лишь только появились и окрепли более совершенные, чем аэростаты, воздушные средства сообщения – дирижабли и аэропланы, открылась качественно иная эпоха покорения Арктики. Правда, некоторое время достижение Северного полюса по воздуху было скорее способом удовлетворения честолюбия – личного либо национального, чем пополнения полярных знаний.

Первым отправился покорять Северный полюс на управляемом воздушном аппарате неутомимый путешественник и неудержимый исследователь Руал Амундсен. Он был уже в зените заслуженной славы, за его спиной знаменитые и замечательные экспедиции, в том числе блестящее по подготовке и исполнению покорение Южного полюса.

Надо сказать, что даже такие известные миру искатели при своих намерениях осуществить новую экспедицию испытывают не столько организационные, сколько финансовые трудности. Так бывало всегда и везде. Амундсен, с его мировой славой, не исключение. Но тут ему неожиданно повезло: самое горячее участие в первом арктическом полете пожелал принять молодой миллионер (или даже мультимиллионер) Линкольн Элсуорт (1880–1951). И, разумеется, сделать денежный вклад, чтобы покрыть расходы экспедиции.

Вообще, человек был незаурядный, со всеми главными качествами настоящего путешественника: пытливый и мечтательный, отважный и решительный. Инженер по образованию, искатель приключений по призванию. До встречи с Амундсеном он осуществил проект и строительство железной дороги через Канаду – от побережья до побережья; выполнял геологический разрез материка от Анд до верховий Амазонки; добывал золото на Аляске, но не нашел в этой работе «ни романтики, ни творческого начала». Его мечтой была Арктика, ее неисследованные и непокоренные просторы.

Забегая вперед, скажем, что Элсуорт помог Амундсену выкупить дирижабль, построенный Нобилем, и совершил с ними легендарный перелет в Аляску. Вовремя предложил свою помощь отважным авантюристам, решившим добраться до Северного полюса и даже пересечь Ледовитый океан на подлодке. В тридцатые годы осуществил несколько полетов над Антарктидой, в том числе – первый в мире трансантарктический перелет, сделал там ряд географических открытий.

Элсуорт предложил Амундсену свою помощь в обмен на участие в экспедиции, и тот не однажды убеждался, что приобрел еще одного мужественного и надежного соратника.

У богатых, конечно, свои причуды, но в этой драматической экспедиции Линкольн Элсуорт оказался в нужное время в нужном месте.

Лететь к полюсу Амундсен решил на двух летающих лодках – гидропланах «Дорнье-Валь» «№ 24» и «№ 25», по три человека в каждом.

В начале апреля 1925 года оба самолета были доставлены судами на Шпицберген, собраны и подготовлены к полету.

Линкольн Элсуорт. 1925 г.

А вся экспедиция в целом готовилась Амундсеном со всегдашней его тщательностью и вниманием к каждой мелочи. Предусмотрено было все – одежда и обувь, особо питательный пеммикан, дневные продуктовые пайки, походные аптечки, спальные мешки, палатки, лыжи, складная лодка. И все это обеспечило в критически-катастрофической ситуации спасение членов экспедиции.

Первым стартовал «№ 25», за ним «№ 24» (21 мая 1925 г.). Обе машины были перегружены, но поднялись и набрали нужную высоту.

Когда пилот сообщил Амундсену, что половина бензина уже выработана, тот решил совершить посадку, чтобы определить место. 87° 43´. До полюса оставалось всего два градуса и семнадцать минут!

Но теперь главным стал вопрос не о достижении полюса, а о спасении экспедиции.

«№ 25» сел на полынью, при первой же подвижке льдов она могла сомкнуться и раздавить гидроплан. Необходимо было вытащить шеститонную машину на лед. Втроем! Потому что экипаж «№ 24» еще не появлялся, и судьба его была неизвестна.

Как оказалось, второй гидроплан при взлете повредился, в полете у него отказал второй мотор, и отремонтировать его неподалеку от Северного полюса было невозможно. Экипаж пешим ходом по льдам двинулся на поиски «№ 25».

Неожиданно лед под ногами пилота треснул и тот оказался по шею в воде. На помощь ему бросился механик и тоже стал тонуть в ледяной каше, так как за спиной у него был тяжелый мешок с припасами.

Все решали мгновения. Не растерялся опытный путешественник Линкольн Элсуорт. Он подполз к кромке льда и, протянув пилоту лыжу, вытащил его из воды. И уже вдвоем они взялись за механика, который совершенно ослабел и находился едва ли не без сознания. Срезали с него заплечный мешок и выдернули парня на лед.

Узнав об этом, Амундсен сказал:

– Линкольн, ты спас не только двоих, ты спас всех нас. – И он показал самолет, который предстояло вытащить из полыньи и обеспечить взлетной полосой. – Втроем мы с этим не справились бы.

Одну машину, ясное дело, пришлось оставить. «№ 25» предстояло забрать всех шестерых и необходимое в полете имущество.

– Взлетим? – спросил Амундсен пилота.

– Взлетим. Если все подготовим.

Полынья между тем неудержимо сжималась. Во льду нужно было вырубить что-то вроде аппарели, по которой можно будет выкатить гидроплан на ледяное поле. Но даже Амундсен с его предусмотрительностью не мог предвидеть, что в полете на Северный полюс понадобятся лопаты, ломы и кирка. Люди лихорадочно работали охотничьими ножами. Вместо кирки приспособили малый якорек с брезентовой лодки.

Несколько часов даже не тяжелейшей работы, а отчаянной борьбы за жизнь – и гидроплан выкатили на лед. Теперь – взлетная полоса. Сбивали ледяные бугры, заполняли льдом ямы и трещины… Через неделю полоса была готова. Но вдруг на лед опустился густой влажный туман, сильно потеплело, лед под самолетом стал потрескивать, заливаться водой, он начал оседать. А едва туман рассеялся, ударил мороз и вода вокруг самолета начала покрываться коркой. Отчаяние охватило людей: гидроплан вмерзнет в лед, да еще и получит повреждения. Что делать? Амундсен знал – раскачивать машину. Всю ночь.

А на следующий день по ледяной поверхности покатились с грохотом валы торосов. Лед трещал, дыбился, крошился и вздымался. К счастью, ни один вал до самолета не дотянулся. Но от взлетной полосы не осталось и следа – сплошные нагромождения в несколько метров высотой.

Опять расчистка, безумная усталость. А время шло. В очередной раз Амундсен уменьшил дневной рацион питания. Сделанное за неделю подвижки льда уничтожали за мгновенья. Изнурительный труд, голодные пайки, мокрые заледеневшие спальные мешки. Борьба за спасение длится уже почти месяц.

Наконец полоса (в который раз) готова. Но выпадает мокрый снег, ложится туман.

– Поверхность полосы рыхлая, – печально качает головой пилот. – Я с нее самолет не подниму.

– Мы утрамбуем полосу, а ночью будет мороз, – уверенно сказал Амундсен. – Утром взлетим.

Весь день измученные люди топтались по рыхлому мокрому снегу. Ночью подморозило. К утру вытянулась ровная взлетная не полоса, а «полоска» – только для поплавков гидроплана. По бокам ее грудились глыбы льда. Взлететь с такой полосы нужно ювелирное мастерство пилота, верный глаз и твердая рука. Малейшая ошибка – и неизбежная катастрофа: гибель самолета, а затем и людей.

Гидроплан облегчили до предела, выгрузили из него все имущество и даже остатки продовольствия.

Амундсен потом рассказывал: «У нас не осталось ничего. Если бы не долетели – голодная смерть».

Взлетели. Перемахнув в конце полосы внезапную трещину. Пилот взял курс на Шпицберген.

Летели долгие часы. Бензин кончался. Под крылом – неприютный лед. Сесть на него опасно, да и бессмысленно. И вдруг – впереди свободное море. Несмотря на волнение, пилот изящно посадил гидроплан, и еще какое-то время он двигался под моторами в сторону берегов. Возле мыса Нордкап встретилось норвежское промысловое судно, которое отбуксировало самолет в Кингс-бей.

Надо ли говорить, с каким восторгом и радостью были встречены Амундсен и его спутники, которых уже без всяких сомнений и надежд считали погибшими.

Добавим, что этот неудавшийся, но вполне героический полет не был уж совсем бесцельным. В месте посадки самолетов Амундсен и Элсуорт определили глубину моря (3750 метров), ими были произведены ориентировочные определения магнитного склонения, постоянно велись и документировались метеорологические наблюдения, а также проведена географическая рекогносцировка.

Да, Амундсену не удалось достичь Северного полюса. И он, неудержимый, стал готовиться к новому походу. На этот раз на дирижабле – после полета на гидропланах Амундсен пришел к выводу, что дирижабль в этих целях имеет много преимуществ перед самолетом.

Но самолет все-таки обогнал его. Это был самолет американского летчика Ричарда Бэрда. Правда, много лет спустя стало известно, что Бэрд не обогнал Амундсена на пути к полюсу, обошел только на пути к славе…

Ричард Бэрд. На крыльях лжи

Кто такой Ричард Бэрд (1888–1957)? Американский полярный исследователь, адмирал, покоритель полюсов. Гордость Америки. Да, пожалуй, и всего мира.

Он первым заслужил славу покорителя Северного полюса с воздуха. Однако некоторый сомнительный нюанс этого «покорения» очень долго оставался в тени. Сначала о нем не знали, а позже не очень-то распространялись. Может, и правильно. Все-таки – гордость Америки. И всего мира.

В 1925 году Р. Бэрд руководил авиационной группой в составе Арктической экспедиции. А в 1926 году случилось с ним в полете необыкновенное приключение. Которого… не было.

1926 год. Шпицберген. Кингс-бей. Неутомимый и одержимый норвежец Руал Амундсен, покоривший неожиданно для самого себя Южный полюс, год назад совершивший драматическую экспедицию к Северному полюсу на двух гидропланах, деятельно, энергично, педантично, с присущей ему дотошностью проводил последние приготовления к экспедиции новой, еще более дерзкой и решительной. На дирижабле «Норвегия» он намеревался осуществить трансантарктический полет через весь Полярный бассейн: Шпицберген – Северный полюс – Аляска.

Прошлогодняя экспедиция, участники которой едва выбрались из нее живыми, когда никто уже на это не надеялся, в научном отношении сложилась удачно; было выполнено все, что намечалось. И на успех предстоящего полета Амундсен рассчитывал вполне резонно. Потому и не спешил завершить его подготовку. А вот командир дирижабля и его конструктор полковник Умберто Нобиле нервно и настойчиво торопил Амундсена.

– Мы должны быть первыми над Полюсом! Нужно спешить!

– Мы и будем первыми, – невозмутимо пожимал плечами Амундсен. Догадываясь, что Нобиле не случайно так настойчив. И в своих догадках норвежец оказался прав.

В порт вошел американский пароход «Чантиер». Не успел он ошвартоваться, как с палубного груза сдернули брезент и принялись сноровисто сгружать на берег трехмоторный аэроплан под именем «Джозефин Форд». Аэроплан быстро собрали и начали так же лихорадочно готовить его к полету: пилоты Ричард Бэрд и Флойд Беннет намеревались на нем первыми в мире достичь Северного полюса по воздуху. Раз уж у Амундсена сорвалось.

– Что я вам говорил! – вспылил Нобиле.

– Я не участвую в гонках, полковник, – спокойно ответил Амундсен и отправился в ангар проверить работу механиков: один из двигателей дирижабля требовал внимания.

И более того – Амундсен благородно поручил своему метеорологу Мальгрену взять на себя метеообеспечение полета Бэрда.

Рекламный плакат к кинофильму о Ричарде Бэрде. Киностудия Paramount Picture, США. 1930 г.

Они были давно знакомы. Амундсен высоко ценил мужество и мастерство Бэрда. А Бэрд торопил людей, готовивших для него взлетную полосу. Не дай бог опередит его этот старый полярный волк. Первыми на полюсе должны быть американцы!

Гремел динамит, взлетали на воздух обломки льда, ревели грузовики, стучали ломы и лопаты. Несдержанно ворчал Нобиле. Амундсен давал Бэрду последние перед стартом напутствия.

Полоса готова, но начался обильный снегопад.

– Я бы не спешил, – осторожно высказался Беннет, второй пилот и механик.

– Нам в затылок дышат, – возразил Бэрд.

При первой попытке взлететь аэроплан зарылся в снег, сломал лыжи и капотировал. Срочный ремонт. Вторая попытка показала, что самолет перегружен. Срочная разгрузка оборудования. На третий раз «Джозефин Форд» тяжело поднялась и взяла курс на полюс.

Вот что позже писал об этом полете советский полярный академик В. Визе.

«Американец Ричард Бэрд, ныне известный исследователь Антарктиды, совместно с летчиком Ф. Беннетом, стартовал 9 мая 1926 года из Кингс-бея (Шпицберген) на самолете типа “Фоккер” и в тот же день достиг полюса, над которым описал круг, а затем вернулся в Кингс-бей. Весь полет, продолжавшийся 14 часов 40 минут, был выполнен замечательно четко, и в аэронавигационном отношении его следует расценивать как большое достижение.

Научных результатов этот полет не дал никаких…»

А вот что рассказал о своем знаменательном полете сам Ричард Бэрд, прославленный в будущем исследователь Антарктиды, гордость Америки.

Аэроплан «Джозефин Форд» устойчиво двигался к Полюсу со скоростью 170 км/час при попутном ветре. Однако в правом двигателе возникла неполадка, и скорость упала до 110 км. Беннет настаивал на возвращении в порт. Но Бэрд упорно вел самолет к цели.

9 мая он достиг полюса, сделал над ним три почетных виража и сбросил на лед свой талисман-медальон, который Роберт Пири, тоже великий американец, покоритель ледяных просторов, нес на груди во время похода к полюсу.

На обратном пути ветер поменялся и стал попутным, скорость самолета увеличилась на 20 км/час, и полет был благополучно завершен.

Первым искренне и от души поздравил Бэрда, по сути удачливого соперника, Руал Амундсен:

– Мы оставляем после себя достойных последователей.

В этом Амундсен не ошибся. После бурного триумфа (Америка ликовала, американцы умеют шуметь. Бэрд и Беннет – национальные герои) звезда Бэрда, как полярного исследователя, высоко поднялась и ярко засияла над обоими полюсами. И вполне заслуженно. Еще тридцать лет после «покорения» Северного полюса Бэрд успешно возглавлял новые экспедиции: две к Северному полюсу, пять – к Южному. И все по-американски: с шумом, с широким размахом, экспансивно и грандиозно. Одна из них, например, состояла из 4 тысяч человек, тринадцати кораблей и восемнадцати самолетов.

Заслуги Р. Бэрда всемирно признаны и высоко оценены: более семидесяти международных наград и орденов, звания почетного доктора нескольких университетов, слава многократного первооткрывателя: это адмирал Бэрд.

…Время шло. Что-то оставалось в мире неизменным, а что-то менялось. Круто и неожиданно.

В 60‐х годах прошлого столетия появилось в печати нелепое сообщение: шведский профессор Г. Лильеквист вдруг усомнился в знаменитом полете Бэрда и Беннета 9 мая 1926 года. Что-то в нем ему не понравилось.

Работая в архивах американского Национального географического общества, он по какой-то (роковой —?) случайности сравнил карту полета, представленную Бэрдом, с картами метеонаблюдений за эти сутки. Мы не станем здесь приводить выкладки дотошного профессора. Отметим только: Бэрд утверждал, что ветра были ему попутны и увеличили скорость самолета, но, как оказалось, в этот день ветра были ему противны или боковые. Иными словами, в 14 часов 40 минут полет Бэрда никак не укладывался.

Статья прошла незамеченной. Но не для всех. Так бывает: капля сомнения может превратиться в обильный дождь подозрений. Один честный американский журналист Ричард Монтегю, добросовестно работавший над книгой о первых полярных летчиках, наткнулся на корреспонденцию норвежского репортера, который уже тогда, 9 мая 1926 года, усомнился в том, что «Джозефин Форд» достигла Северного полюса. Его аргумент: слишком короток по времени был этот полет.

Дальше – больше. Поскольку Бэрд в своих отчетах подчеркивал, что определялся по секстанту, который оказался неисправен, Норвежское географическое общество не замедлило официально выразить сомнение в точности его измерений. Подобное недоверие выразили и итальянцы.

Но тогда всех сомневающихся быстренько «заклевали» – все это происки конкурентов: норвежцев и итальянцев, которых обогнал на пути к Северному полюсу героический американец Бэрд. Иными словами, происки почитателей «Норвегии», Амундсена, Нобиле.

Тут надо заметить, что полет Бэрда – чисто спортивное достижение (если оно, конечно, было). И на его ярком фоне трудная экспедиция Амундсена на дирижабле, чисто научная, прошла, в общем-то, для широкой публики незамеченной, высоко оценивалась лишь учеными и специалистами. Ну и заинтересованными политическими лицами.

Журналист изучил еще некоторые материалы этой темы, и его сомнения укрепились – что-то здесь неладно. Как сейчас говорят, не срастается. Он разыскал второго пилота «Джозефин Форд» старика Беннета. И стал расспрашивать его очень осторожно и коварно – не выдавая до поры своего истинного интереса.

Беннет простодушно поведал: неполадки с правым мотором «фоккера» начались уже в момент взлета. Скорость машины в полете упала до 110 км/час. Несколько раз Бэрд ложился на обратный курс, но затем снова брал направление на полюс.

Когда вопросы журналиста сконцентрировались в отношении конкретного результата полета, Беннет стал уклоняться от прямых ответов, ссылаясь на то, что в управлении самолетом не участвовал, за направлением полета не следил, а все время занимался капризным мотором.

Монтегю однозначно убедился в том, что «великий» полет Бэрда и Беннета – бессовестная мистификация, пошлый обман. Естественно, он не смолчал. И вызвал бурю возмущений – покусился на честь и достоинство героев Америки. Появилось мнение, что пилот Бэрд добросовестно заблуждался, допустив ошибку в определении места из-за неисправности секстанта.

Бэрд был очень популярен. Имел много соратников в деле освоения Арктики. И, конечно, в память его заслуг, за его честное имя вступились многие. Один из них – весьма значимая фигура, ведущий специалист в области полярных исследований – Б. Бальхен (участник экспедиции Амундсена и полета с Бэрдом над Южным полюсом) – взялся восстановить справедливость и доброе имя адмирала. Он тщательно изучил все материалы и документы, относящиеся к истории давнего полета, и был вынужден признать справедливость сомнений.

Когда Беннет ознакомился с неопровержимыми выкладками и выводами Бальхена, он со вздохом признал: «Мы с Бэрдом так и не долетели до Северного полюса».

Сам Монтегю, похоже, был обескуражен и огорчен разоблачением героев. Вполне возможно, что в глубине души надеялся на иной результат расследования. И не ожидал столь негативной реакции прессы и публики: «Америка лишилась своего героя!» И как бы в свое оправдание заявил: «Адмирал Бэрд заслуженно пользовался своими достижениями в изучении Арктики и Антарктиды, и тот давний факт нисколько не умаляет его несомненных заслуг в этой деятельности. Что ж, ничто человеческое ему не чуждо».

Может и так. Но все же, все же… Вот как резюмировал эту историю советский журналист: «Ричард Бэрд не авантюрист… его имя увековечено на карте Антарктиды, а над Северным полюсом он бывал не однажды… Но лживость все-таки не относится к тем слабостям, которые могут быть оправданы».

Каждый может либо согласиться с этим утверждением, либо отрицать его. Но ведь суть дела не в том. А в том, что в истории Америки подобные разочарования и сомнения не единичны. Случались и скандалы, не угасающие десятилетиями. Какой, к примеру, разгорелся в 1909 году между двумя претендентами на первенство в достижении Северного полюса – Фр. Куком и Р. Пири. Оба, достойные и мужественные полярники, практически одновременно сообщили Миру: «Достиг Северного полюса». И «Полюс взят». Об этом мы говорили выше, а здесь добавим: «Были вблизи полюса», – таково заключение всяких комиссий и научных обществ.

Припомним еще страсти по высадке американских астронавтов с «Аполлона-11» на Луну. Бывший директор NASA американский исследователь космоса Д. Спарклс утверждает: «только придурки» могут верить в реальность полета американцев на Луну. Примерно то же сказал и астронавт США Б. Олдрин: «Это невозможно технически, никто не летал на природный спутник Земли».

А над Северным полюсом Амундсен, как и предсказывал, пролетел, стало быть, первым.

– Я этот полет, – сказал Бэрд Амундсену, принимая его поздравления, – рассматриваю скорее как спортивное достижение.

Да, ценность этого «великого» полета ничтожна. Даже со спортивной точки зрения. Ну, полетали они туда-сюда четырнадцать часов, далеко не рекорд. Наши пилоты тех лет куда более длительные полеты совершали и не в целях «прогулки», а с конкретной пользой.

И понятно, что Амундсен с прежней энергией завершил подготовку к своему полету и стартовал буквально через день после полета Бэрда.

Дирижабль, который Амундсен купил в Италии, он назвал «Норвегией», а экипаж его подобрался интернациональным, и он нес на полюс три флага – норвежский, американский и итальянский.

Управлял дирижаблем У. Нобиле. Он, кстати, его сконструировал и построил.

«Норвегия» стартовала 11 мая 1926 года и через пятнадцать часов полета оказалась над полюсом. Сбросили на алюминиевых древках три национальных флага, они прочно вонзились остриями в лед. Символично.

Далее дирижабль шел уже на юг. Туман. Все более сгущавшийся. Шли в его белесой мгле свыше 2 тысяч миль.

Прошли над «полюсом относительной недоступности». Вспоминал и пояснял Л. Элсуорт: «Он действительно заслуживает это название. Будто какие-то могучие злые силы в течение многих веков вели здесь отчаянную борьбу. Самые отважные из нас, самые страстные любители приключений были счастливы, что им не нужно тащиться пешком или пробиваться на судне сквозь этот неописуемый хаос льдов».

А теперь, стало быть, он, всегда недоступный, впервые в истории освоения Арктики оказался доступен смельчакам на несколько мгновений. А из таких мгновений складываются судьбы исследователей и первопроходцев.

Миновала «Норвегия» и «ледовый полюс». Считается, что назвал его так все тот же Л. Элсуорт. Он же определил ему место в Арктике – центр неприступных ледяных арктических масс.

А туман все не отступал. И это было тревожно – туман коварен. И не только своей непроницаемостью: он спровоцировал обледенение, этот бич северных полетов. Металлические части, а затем и оболочка стали покрываться сплошной корочкой. Утяжеление пока сильно не сказывалось: скорость снизилась, но высота не упала, однако коварство началось – вращение пропеллеров срывало и отбрасывало кусочки льда. Острые и зазубренные они ударялись в оболочку и кое-где уже пробили ее. Началась утечка газа. Механики пока справлялись с ней, но сколь надолго?

До Аляски еще четыреста километров. Если вынужденная посадка, то пеший ход до побережья.

Наконец прояснилось, обледенение прекратилось, но над океаном начался жестокий шторм.

Амундсен принял решение о срочном приземлении. Берег уже виден. Это была Аляска. Перелет от континента до континента благополучно совершен.

Умберто Нобиле. «Италия»

Когда «Норвегия» брала старт на Север с римского аэродрома, ликующие толпы итальянцев скандировали имя своего национального героя – Умберто Нобиле (1885–1978). Амундсен и Элсуорт были чужими на этом торжестве, не упомянуты ни в напутственных речах, ни в печати. А ведь основные заботы по доводке, оборудованию и подготовке дирижабля, по научному обеспечению и техническому оснащению экспедиции лежали на них. Взял на себя Амундсен и лихорадочное строительство ангара на Шпицбергене, откуда «Норвегия» начала свой путь на Аляску.

А он был тяжел и мучителен. Весь экипаж трудился на равных, на пределе возможного, отдавая все силы до последнего ради победы в общем деле. Экспедиция удалась блестяще. Однако вся слава досталась, опять же, Нобиле. «Великий сын Италии, гениальный конструктор, покоритель Северного полюса!» Даже в Норвегии все славословия достались «несравненному полковнику», который вмиг стал генералом.

И можно предположить, что сам Нобиле отлично понимал свое подлинное место и далеко не главную роль в научных, организационных и технических достижениях экспедиции – ведь даже специальную одежду для ее участников разработал и заказал Амундсен. И, может быть, желание стать по-настоящему достойным своей славы заставило Нобиле совершить новую экспедицию в Центральную Арктику, полностью под своим руководством.

Амундсен, несмотря на триумфальный полет «Норвегии», заявил, что не верит в будущее дирижаблей как средства сообщения в полярных условиях. «Они не оправдали наших надежд. Будущее в освоении Севера принадлежит самолетам». Тем не менее он был живо заинтересован в предстоящей экспедиции Нобиле на дирижабле «Италия», хотя внутренне не одобрял ее.

К тому же, как говорится, осадочек остался. И общество, и пресса разделились: были претензии к Амундсену, были и обиды за него – вся слава обрушилась на Нобиле.

– Амундсен? Умная голова и горячее сердце, – утверждали одни.

– У него кусок льда вместо сердца! – уверены другие.

– Нобиле обаятельный и щедрый человек.

– Амундсен ревнив к соперникам, неприветлив и скуп.

Умберто Нобиле и дирижабль «Италия». Открытка 1928 г.

(«Скупой» Амундсен взял на себя долги по трансполярной экспедиции «Норвегии».)

– Полетом на «Италии» Нобиле докажет, что вполне мог обходиться без Амундсена.

– Амундсен был нетактичен с Нобиле. И со Скоттом. Жестоко обходился со своими собаками.

И прочее, прочее…

Но когда Италия обратилась к Норвегии с просьбой оказать помощь в поисках пропавшей экспедиции… И когда морской министр спросил, согласен ли Амундсен возглавить кампанию по спасению «Италии», Амундсен лаконично и твердо ответил:

– Да!

Как-то, давая интервью, Амундсен с горечью заметил:

– Неужели я всегда буду иметь дело с соперниками, попавшими в беду из-за того, что они недостаточно разумно подготовились к экспедиции и надеялись только на везение, не умея предвидеть опасность?

Да, экспедиция на «Италии» была слабо подготовлена. Почти весь ее состав – новички в Арктике, не имевшие никакого опыта. Знали ее в основном по картинкам и рассказам охотников на белых медведей. Начальник экспедиции У. Нобиле был человек отважный, но и его опыт более всего относился к конструированию дирижаблей и к управлению ими. Кстати, и как пилот дирижабля он вызывал большие сомнения у Амундсена – после совместного полета на «Норвегии». Нельзя, конечно, утверждать, что экспедиция была обречена на неудачу, но предпосылки к тому были.

Базируясь на Шпицбергене, «Италия» совершила несколько полетов с научными целями. Наблюдения метеорологические и над льдами, по земному магнетизму, атмосферному электричеству и радиоактивности. Часто эти полеты прерывались из-за противных ветров, неблагоприятных погодных условий. Но главный полет «Италии» был впереди – Нобиле тоже мечтал о Северном полюсе. И 24 мая 1928 года он его достиг. На лед по традиции были сброшены флаги – итальянский и города Милана, а также крест, подаренный папой Пием XI.

На обратном пути сильный норд-вест, пурга, обледенение. Дирижабль стал резко терять высоту, началось снижение. Скорее, это было падение. Нобиле успел отдать приказ об остановке двигателей, чтобы избежать взрыва при ударе об лед.

Гондола при ударе раскололась. На льду оказались одиннадцать человек. Шесть человек унесло в той части гондолы, которая осталась на дирижабле, который взмыл и навсегда исчез с людьми.

При падении один человек погиб, у Нобиле были сломаны ноги и рука, у Мальмгрена – рука, у Чечионе – нога. Остальные отделались ушибами.

Пришли в себя, осмотрелись. При катастрофе на лед выпало продовольствие и маленькая рация с батареями. Радист Бьяджи, тяжело контуженный, тут же начал попытки связаться с миром и просить помощи. Но ему это долго не удавалось. Потому что на морской базе итальянской спасательной экспедиции (пароход «Читта ди Милано») за возможными радиосигналами с борта «Италии» почему-то вовсе не следили. Капитан Романья, начальник базы, впоследствии невозмутимо объяснил: «Мы думали, что на “Италии” радио не действует, а потому и не прислушивались». Что это? Южная беспечность?..

Бьяджи снова и снова пытался дать в эфир сообщение о катастрофе и ее координаты. Все было тщетно. Генерал Нобиле потерял самообладание. Он то бурно переживал неудачу, метался на спальном мешке в палатке, то впадал в апатию и часами лежал молча, закрыв глаза, словно отгораживаясь от постигшей экспедицию беды. Он чувствовал себя ответственным за гибель людей и томился предчувствием еще больших потерь. И не однажды вспоминал гордые слова Амундсена, когда тот подводил итоги трансполярной экспедиции «Норвегии»: «Мы сделали свыше пяти с половиной тысяч миль за 72 часа! При этом ни один волос не упал ни с чьей головы!»

Раненый Мальмгрен, опытный и верный соратник Амундсена, предложил отправиться по льду на один из островов Шпицбергена за помощью. Причем откладывать поход уже было нельзя: продовольствие подходило к концу, люди сильно страдали от холода – сожгли, пытаясь согреться, все, что горело, даже фотокамеры. Мальмгрен и двое итальянцев – Дзаппи и Мариано – вышли в путь.

А тем временем какой-то парнишка, радиолюбитель в каком-то селе бывшей Северодвинской губернии по какому-то самодельному приемнику принял обрывистый текст: «Италия… Нобиле… SOS…» Стало известно, что радио «Италии» действует. Зашевелились на базе, установили с лагерем Нобиле постоянную радиосвязь. Многие страны приняли участие в спасении итальянцев. В поисковых и спасательных операциях были задействованы 18 морских судов, 21 самолет, около полутора тысяч человек. Решающими оказались действия со стороны СССР. К тому времени он уже уверенно осваивал Арктику, умело и настойчиво применял ледоколы и полярную авиацию, особенно в их взаимодействии.

СССР, несмотря на то, что правительство Италии к нам за помощью обращаться не стало (зарождавшийся фашизм исключал добрые отношения), направил на поиски и спасение экспедиции Нобиле ледоколы «Красин» и «Малыгин» с двумя самолетами. И весь мир убедился, как окреп людьми и техникой Советский Союз. Чухновского и Бабушкина восторженно называли асами полярной авиации.

Михал Бабушкин. Полярный герой

Михаил Сергеевич Бабушкин (1893–1938), полярный летчик, Герой Советского Союза, участник многих полярных экспедиций. В частности, в переброске уникальной экспедиции СП-1 (Папанина), в поисках пропавшего самолета С. Леваневского, в обеспечении ледовой разведки с борта «Челюскина» и эвакуации «Лагеря Шмидта». Трагически погиб при эвакуации самолетов с Земли Франца-Иосифа.

М.С. Бабушкин. 1930‐е гг.

В конце июня ледокольный пароход «Малыгин», на котором базировался самолет Бабушкина, прибыл в зону поиска, где его затерло в сплошных ледяных полях за четыреста с лишним километров от места радиосигналов итальянцев. Горючего в баках самолета не хватило бы на половину обратного пути.

Бабушкин предложил заложить промежуточную заправочную базу. На возражения типа того, что летом опасны посадки на ненадежный лед, что никто еще не стартовал на самолете с дрейфующей льдины, Бабушкин логично отвечал: значит, кто-то должен сделать это первым, а летать вообще опасно.

В первый же вылет – большое приключение. Вынужденная посадка из-за тумана. Сутки Бабушкин отстреливался от медведей, сперва из винтовки, потом ракетницей… Вернулся на «Малыгин». Однако заложив склад бензина.

Следующий вылет, снова туман. С пятой попытки удалось посадить самолет на неровный, торосистый лед. Опять тревожные дни и ночи. Шторм. Он длился трое суток, и все эти сутки Бабушкин, когда в очередной раз трескалась льдина, перегонял самолет, как автомобиль, на другое место. К тому же порывы штормового ветра все время угрожали опрокидыванием самолета.

Очередной вылет, посадка на небольшую льдину, покрытую лужами и изъеденную солнечными лучами. Радист, выпрыгнувший на лед, едва не погиб, провалившись в воду.

Полет за полетом… В очередной попытке долететь до итальянцев при посадке сломались лыжи, совершенно изношенные, изрезанные и битые об острый лед…

Бабушкин, совершая рискованные разведочные полеты, не достиг главной цели – палатки потерпевших крушение итальянцев. Однако в техническом отношении, в приобретении опыта посадок на летний лед и взлета с него – они признаны выдающимися всеми профессионалами полярной авиации. Хотя, напомним слова знатока арктических льдов Х. Свердрупа, что «летом о посадке самолета на лед не может быть и речи», а Бабушкин на одной и той же машине (то есть без поломок) совершил пятнадцать таких посадок.

Тем временем шведский летчик Лундборг первым достиг ледяного лагеря Нобиле. И взял на борт самого Умберто – капитан первым покинул гибнущий корабль. Хотя на льдине были люди, более него нуждающиеся в помощи.

Доставив Нобиле на «Читта ди Милано», Лундборг вернулся к лагерю, неудачно совершил посадку, опрокинув самолет. С ним сделалась истерика, он требовал спрятать самолет.

– Никто, увидев здесь перевернутую машину, не решится иметь посадку. Нас бросят без помощи!

Зря он расплакался. Другой шведский летчик опустился на лед и забрал… Лундборга. Не раненых же забирать, не больных. Странные бывают люди, непонятные нам.

…Летчик Б. Чухновский, базируясь на ледоколе «Красин», делал облеты в поисках лагеря Нобиле и обнаружил на небольшой льдине двух человек. Сесть на разреженные льды он не мог, взял курс на «Красин». Не долетел – пал туман, вынужденная посадка, поврежденное шасси.

Чухновский радировал на «Красин» координаты льдины, на которой обнаружил людей, и указания курса для ледокола к лагерю Нобиле.

Из радио Чухновского: «Мальмгрен обнаружен… Сел на торосистом поле… Снесло шасси, сломаны два винта. Срочно “Красину” идти спасать Мальмгрена».

Позже европейские газеты с восхищением и удивлением отмечали: советский летчик, попав в тяжелое положение, настаивал, чтобы ледокол шел не к нему, а к группе Мальмгрена.

Да, это не Нобиле, не Лундборг…

Финн Мальмгрен. Покинутый в беде

Финн Мальмгрен (1895–1928), шведский геофизик, участник ряда географических экспедиций, в том числе на «Мод» и «Норвегии» с Амундсеном, на «Италии» с Нобиле. Опытный путешественник, автор трудов по физическим и химическим свойствам морского льда. Необычайно мужественный человек, настоящий полярник.

При падении «Италии» маленькая рация была повреждена и работала – и то слабо – только на передачу. Радист Бьяджи, несмотря на тяжелую контузию, сумел-таки ее исправить. И тогда на льдине пришли не в восторг, а в ужас – оказалось, что первоначально переданные координаты оказались не точны. Спасатели вели поиски в ложном направлении, в тысяче километров к западу от места катастрофы.

Положение потерпевших крушение оказалось еще более опасным: запас продуктов невелик, льдина дрейфовала и неуклонно уменьшалась в размерах, в любое время могла расколоться трещинами, состояние людей тяжелое.

Лучше всех оценил обстановку Мальмгрен, он понял, что терять времени нельзя, пассивное ожидание безрезультатно. Он вызвался идти на Шпицберген за помощью. Мальмгрен совершил самоотверженный поступок, будучи почти уверен, что это его последний в жизни переход. Иначе поступить он не мог: из всего экипажа Мальмгрен был едва ли не единственным, кто имел опыт путешествий в арктических льдах.

На четырнадцатый день мучительного перехода итальянцы бросили его, изможденного, с переломанной рукой. Они вырубили для него ямку во льду и были благодарны за то, что обессиленный Мальмгрен «не стал просить не покидать его… Он был настоящий человек». Он – да!

Мальмгрен отдал им свой компас с просьбой передать его матери, на память.

Вообще, эта история настолько же трагична, насколько и мутна. В историю она вошла в основном с рассказа одного из спутников Мальмгрена – итальянца Дзаппи. Рассказ, полный недоговоренности, вызывающий не только недоверие, но и неприязнь.

Когда «Красин» подошел к льдине, где Чухновский обнаружил группу Мальмгрена, его встретили только двое. Один из них – Мариано – обессиленно лежал на льду, практически без сознания, одетый в лохмотья. Другой – Дзаппи – был довольно бодр, тепло одет. (На пароходе выяснилось, что на нем было двое брюк, два комбинезона и теплая куртка.)

Дзаппи сбивчиво рассказал, постоянно прерываясь возгласами: «Я хочу есть! Дайте мне поесть!..»

– Продуктов было мало… Мальмгрен, со своей рукой, совсем ослабел… Провалился в полынью, еле выбрался, отморозил ноги… Через торосы он полз на четвереньках… Вы не представляете себе, что за мука – двигаться с больным человеком для здоровых людей, желающих выжить… Он задерживал нас, из-за него переходы становились все короче… Наконец он понял, что его песенка спета… Попросил вырубить ему могилу во льду… Потом он разделся, я забрал его одежду и продукты – зачем они умирающему? Он мне и часы свои отдал… Он настоящий человек был, не цеплялся за нас…

Умберто Нобиле и Финн Мальмгрен на борту дирижабля «Италия» над Баренцевым морем. 1928 г.

Можно представить, с какими чувствами слушали его на палубе «Красина» советские люди. Кто-то вспоминал, как поразила всех еще одна его фраза: «Уходя, я пошутил ему – вы будете лежать в могиле, как глазированный фрукт». Дзаппи рассказывал без тени вины или смущения, с веселыми нотками в окрепшем голосе.

Что ж, не только на Севере случается такое. Иной поделится последней крошкой, иной последнюю крошку отберет.

Далее Дзаппи рассказал о том, что у них кончились продукты, раскололась льдина, Мариано отморозил ноги. «Я забрал у него одеяло, его ноги все равно ничего не чувствовали». Мариано предложил Дзаппи съесть его, чтобы поддержать силы. Кто знает, что случилось бы, если бы «Красин» задержался хотя бы на день.

Мутная, очень мутная история. Все ли рассказал Дзаппи? И так ли рассказал? Трагедия здесь не только в том, что погиб прекрасный человек, выдающийся ученый, а в диапазоне человеческих качеств: от самопожертвования до шкурничества и мародерства.

Приняв на борт Дзаппи и Мариано, «Красин» полным ходом пошел к лагерю Нобиле (газеты всего мира: «Советский ледокол и советские летчики сделали невозможное!»), а затем к месту аварии самолета Чухновского, экипаж которого, в холоде и голоде, терпеливо ожидал своей очереди…

Советское правительство предложило Муссолини помощь в розысках той группы экипажа «Италии», которую унесло в обломавшейся гондоле. Ответ был краток и красноречив: «Итальянское правительство не считает нужным продолжать поиски».

Последний полет

В Норвегии кампанию по спасению «Италии» возглавил Амундсен. Хотя итальянская пресса бессовестно спекулировала на якобы сложных отношениях Амундсена и Нобиле.

«Национальный герой Норвегии, вероятно, радуется, что от “Италии” нет известий уже двое суток». И еще: «Амундсен покривится, когда узнает, на что способен Нобиле».

Да, история с полетом «Норвегии» оставила в гордой душе Амундсена горький осадок. Но он был во всем велик, даже в мелочах.

Гидросамолет «Латам» (пять человек экипажа под командой Амундсена) вылетел 18 июня на помощь итальянцам. И пропал без вести. Скорее всего, упал в море.

Поиски его длились долго (наш «Красин» тоже в них участвовал), но результатов не дали. А в сентябре возле северных берегов Норвегии был найден один из поплавков «Латама».

Надежды уже не осталось.

Амундсен прожил яркую жизнь. И закончил ее, идя на помощь людям. Это ли не прекрасно?..

Нобиле после неудачного полета к Северному полюсу несколько лет (1932–1936) почему-то жил и работал в СССР.

Харальд Свердруп. На Северном полюсе подо льдом

Как видим, Северный полюс покоряют всё активнее и разными способами: пешком, на собаках, водных и воздушных судах разного типа. Настала очередь подводной лодки.

Харальд Ульрик Свердруп (1888–1957), норвежский полярный исследователь, метеоролог, океанограф. Большая и плодотворная творческая биография. Участник легендарной экспедиции Амундсена на судне «Мод» вдоль северных берегов Евразии. Исследовал динамику вод и режим Восточно-Сибирского моря.

Но нас больше всего интересует его путешествие (1931 г.) в качестве научного руководителя на подводной лодке «Наутилус», целью которого было достижение подо льдами Северного полюса и пересечение Северного Ледовитого океана.

Идея этой экспедиции принадлежала Губерту Уилкинсу, о котором речь впереди. Хотя, строго говоря, идея была не нова, но никогда до него всерьез не рассматривалась. Реальность ее не оценивали, реализовать не пытались.

Х. Свердрупа она заинтересовала не столько своей оригинальностью, сколько, по его мнению, теми возможностями, которые могла предоставить для научных исследований в центре Арктики. Он был уверен, что «условия для океанографических работ на подводной лодке в арктических морях много благоприятнее, чем на обычном судне… Если удастся пройти через Северный Ледовитый океан, то можно в течение немногих недель дать ответ на вопросы, стоящие перед нами в течение нескольких лет». Так он говорил и писал в своей книге «Во льды на подводной лодке».

Харальд Свердруп

Мы уже не раз оговаривались в том плане, что Северный полюс столетиями пытались покорить разными способами – от пешего хождения до воздушных судов. И всякий раз, когда возникала новая идея, она получала горячих сторонников и не менее темпераментных противников. Так всегда было, и так, видимо, всегда будет: одни люди новые идеи теоретически критикуют, другие их практически воплощают.

Когда в научных и журналистских кругах стало известно о намерении Уилкинса и Свердрупа совершить подледное плавание к полюсу, реакция получилась в диапазоне от «Бред сумасшедших!» до «И я с вами!» Многие серьезные ученые критиковали идею вполне обоснованно. Многие ученые поддержали ее дельными советами и прямым участием.

В наше время, когда подводные корабли «бороздят» океаны под водой и подо льдом, наверное, трудно представить те условия, в которые поставили себя решительные искатели подледных приключений. Специальных подлодок для научных исследований в те времена не существовало, подлодки создавались для боевых действий и были далеко не совершенны даже для этих целей.

Уилкинс нашел такую лодку («О-12») в Америке. Она была списана и подлежала уничтожению. Ее нужно было получить, отремонтировать и переоборудовать в научно-исследовательское судно.

Уилкинс взялся подготовить лодку к плаванию, Свердруп – к научной работе.

Лодка была невелика – чуть более пятидесяти метров длиной, – и поразила Свердрупа, когда он ее осматривал, своею внутренней теснотой. Даже двум членам экипажа разминуться в проходе было непростой задачей, а ведь предстояло еще разместить в узком корпусе подлодки, кроме необходимых в дальнем плавании во льдах имущества и продовольствия, еще и массу громоздкого научного оборудования, приборов, приспособлений, реактивов. Да и выделить в тесноте помещение для лаборатории.

С тяжеловатым скандинавским юмором вспоминал Х. Свердруп, как боролся в тесной лодке за каждый квадратный дюйм площади, как устраивал спальные места для своих ученых в два этажа в ящиках из-под оборудования, как размещал само научное оборудование и ухитрился даже выгородить для него местечко, громко названное лабораторией. И лукаво добавлял, что, несмотря на немыслимую тесноту, нашелся уголочек где поместились предметы «для развлечения»: шесть ящиков рома, водка, вино, настойки.

Много места потребовали три ледовых бура (один из них громадный), каждый со своими двумя электродвигателями – для подъема сверла и для его вращения. (Забегая вперед, заметим: буры для измерения толщины льда оказались бесполезными и беспомощными.)

В днище лодки была оборудована «водная камера» для спуска в воду устройства забора воды и грунта, термометров и других приборов. Смонтирован для него электродвигатель.

Эта камера представляла собой что-то вроде водолазного колокола, и находиться в ней для работы было просто мучительно из-за головной боли – слишком велико было давление воздуха, нагнетаемого насосами. Зато, вспоминал Свердруп, было очень заманчиво вглядываться в глубину океана, куда уходил, постепенно теряясь в сумраке, тросик грунтозабора.

Все дооборудование лодки по превращению ее из боевого корабля в научный легло, естественно, на Свердрупа. Он даже торпедные трубы сумел приспособить для научных целей. Он четко представлял себе цель и средство экспедиции. Средство – подводная лодка, цель – научные результаты.

Как средство, подводная лодка надежд на нее, в общем-то, не оправдала. С одной стороны, она могла дать (но не дала) некоторые преимущества, а с другой стороны ограничила возможности наблюдений. Работы с узкой палубы практически исключались, отсутствие мачт, как на надводном судне, ограничивало обзор, не позволяя выбирать проходы среди льдов; остойчивость в бурное время грозила опрокидыванием – крен порой превышал 50°.

Тем не менее, работы велись и давали свои результаты. Правда, пришлось внести в их производство определенные коррективы. Так, бурение скважин во льду снизу исключилось практически сразу – отказали буры, а сама лодка отказалась уходить под лед. Работы по определению мощности ледового покрова пришлось вести традиционно, с поверхности льда, высаживаясь и выгружая нужное оборудование в намеченных точках. Следуя вдоль кромки льдов, «Наутилус» производил замеры глубин, брал пробы грунта, воды (биологический состав, температура, соленость) и другие действия по программе Свердрупа.

Свердруп был отважным мореплавателем и последовательным ученым. Но, пожалуй, пять недель на борту «Наутилуса» навсегда запечатлелось в его жизни как самое яркое и необычное приключение.

Губерт Уилкинс. Подводный летчик

Губерт Уилкинс (1888–1958), американский полярный исследователь, летчик. Многократный участник и организатор арктических и антарктических экспедиций. Совершил ряд полетов над Центральной Арктикой и Западной Антарктидой. Активный участник поисков нашего полярного летчика С.А. Леваневского.

Человек с биографией неутомимого и бесстрашного искателя приключений. Удивительно цельный человек, который мог поставить себе важную задачу и десятилетиями, неустанно ее решать.

Родился в Южной Австралии, в семье фермера. И вот здесь, столкнувшись с беспощадностью природы (жестокие засухи, губившие урожаи и скот), возмечтал стать полярным исследователем, чтобы изучить и заложить научные основы для предсказания погоды на много времени вперед. Он утверждал: «изменить условия погоды нельзя, но можно изучить и предусмотреть меры противодействия ее капризам».

В ранней молодости Уилкинс составил для себя план работ на 40 лет. Первые двадцать он отвел путешествиям и ознакомлению со всеми областями земного шара, приоритетное внимание областям полярным – «там зарождается погода». Следующие двадцать лет – использование приобретенных знаний для организации целой сети метеорологических станций в полярных областях для предсказания погоды.

Свое первое путешествия совершил в 1910 году: Австралия – Индия – Египет – Северная Африка – Италия – Англия. Стал летчиком. Участник экспедиции Шеклтона.

1912–1913 годы – корреспондент и кинооператор на Балканской войне. Вест-Индия: съемки фильма по истории какао. Канадская экспедиция Стефансона: летом на судне вдоль северных берегов Аляски, зимой на собаках по суше. И уже проявил себя исследователем. И надежным спутником. Когда небольшой отряд во главе с В. Стефансоном бесследно затерялся в просторах Аляски и никто не сомневался в его гибели, Уилкинс отправился на поиски, разыскал людей, оказал им помощь и вернул на судно.

Здесь же, в Канаде, вспоминал Уилкинс, бредя за собаками, мечтал о полетах над ледяными полями и о плавании подо льдом, где ничто не мешает судну идти к своей цели.

Но эти мечты прервала и отодвинула Первая мировая война. Летчик-разведчик, отважные полеты, ранения, награды. Австралийский воздушный корпус – перелет из Англии в Австралию. Полет закончился аварией на Кипре.

В одной из экспедиций разработал большую программу устройства и обустройства метеорологических станций в полярных областях и представил ее Королевскому метеорологическому обществу в Лондоне. Программа, предусматривавшая даже широкое использование аэропланов и радиотелеграфа, была признана удачной, но слишком дорогой для реализации.

Губерт Уилкинс. 1926 г.

Уилкинс, как пишет Свердруп, «продолжил вести жизнь, полную приключений». В России и даже в Польше, в Австрии и Турции. В родной Австралии, среди диких племен. Приключения, приключения… И научная работа. С островов Тихого океана он привез уникальную коллекцию животных, птиц и насекомых.

Однако Север звал. Настойчиво и властно. Начались полеты в Арктике. Не спортивные, конечно, а сугубо научные – с измерениями, наблюдениями, выводами, открытиями. С приключениями. Впрочем, полеты на Севере в те годы (двадцатые прошлого века) на тех самолетах (мало приспособленных к арктическим условиям) уже сами по себе были приключениями, из которых выберешься – нет ли, бог весть. Вынужденные посадки вызывались не только погодой, но и несовершенством аэропланов, недостаточностью наработок и опыта полетов в арктических условиях.

Однажды, весной 1927 года, Уилкинс после пятичасового полета совершил посадку для плановых замеров глубины океана. Пробурил скважину во льду, установил прибор; второй пилот тем временем занимался мотором аэроплана. Запустил его, тот поработал немного и заглох.

– Надо лететь, – сказал он Уилкинсу, – мотор работает ненадежно.

Но Уилкинсу нужно было провести повторный замер: первый вызывал сомнение в достоверности. А что значит этот замер? Опустить грузик на тросе на глубину 5 тысяч метров и смотать его обратно…

Время шло. Коллега копался в моторе. Наладил, правда, ценой четырех пальцев на руке – обморозил их навсегда. Взлетели. Через час полета мотор вновь отказал. Еще через час вновь взлетели. Но ненадолго. Сели (вернее, упали) меж торосами; самолет поврежден.

Определились – до места, где можно было рассчитывать на реальную помощь, 150 километров по торосистому льду. Трое суток просидели, укрывшись, пережидая шторм. Изладили пару брезентовых саней, уложили имущество и оборудование; через несколько дней одни сани бросили, через неделю бросили и вторые. Груз несли за спиной. Путь был очень труден: торосы, заносы, полыньи. Мокрую одежду сушили, конечно, на себе. Шли одиннадцать тяжелых дней.

В другой раз Уилкинс взбирался по трапу на самолет во время вынужденной посадки, цепляясь и удерживаясь на нем… зубами, потому что руки у него были заняты приборами да и слегка поранены.

Снова и снова полеты… Вынужденные посадки, во время которых приходилось «куропачить» по пять суток.

В 1929 году Уилкинс принял участие в кругосветном путешествии доктора Эккенера на дирижабле «Граф Цеппелин», во время которого внес в свой «послужной список» еще ряд географических открытий. Как-то репортер спросил Уилкинса, в каких странах он побывал. «Во всех, – скромно ответил тот, – кроме Китая».

И вот теперь – небывалое путешествие к Северному полюсу подо льдами Северного океана. Повторимся – идея не нова, по возрасту она равна самой подводной лодке, как средству передвижения. Уилкинс встретился и обсудил детали возможного плавания с инженерами и учеными, с подводниками, которые до него высказывали такие идеи. Все они горячо его поддержали, и кое-кто из них принял участие в подготовке плавания. Ему помогли найти и получить лодку. Она была передана ему в аренду на год за один доллар с условием, что «не будет использоваться ни для какой иной цели, кроме арктических исследований, а по их окончании будет возвращена на утилизацию».

Подлодка, как известно, много сложнее надводных кораблей по конструкции, управлению, в целом – по эксплуатации. Двойной корпус, два вида двигателей, сложные устройства для погружения и всплытия и т. д. А приспособить лодку для плавания во льдах и подо льдами задача вообще многотрудная. Ее целиком взял на себя Уилкинс. Он трудился, ее решая, буквально сутками. «Уилкинс, – вспоминал Свердруп, – владеет непреклонной волей и неутомимой работоспособностью, разбивающей все преграды, и твердой верой, которая проводит в жизнь всякую новую идею».

Лодке дали новое имя – «Наутилус». Это был уже третий «Наутилус». Первый – небольшая подлодка, построенная Р. Фултоном в 1801 году. Но «О-12» «перекрестили» в честь «Наутилуса» второго, созданного талантом великого Жюля Верна. И, кстати, на церемонии переименования присутствовал его внук.

Вообще говоря, не совсем понятен изначальный выбор такого названия – именем невзрачного моллюска. Может быть потому, что он вел двойной образ жизни – ползал по дну и плавал, когда ему хотелось, на поверхности моря. А, может, потому, что в переводе, кажется, с португальского «Наутилус» значил – «моряк».

Так или иначе, новый «Наутилус» покинул Америку и в августе 1931 года добрался до Шпицбергена. Здесь, естественно, потребовались после дальнего перехода и перед северным походом текущий ремонт и дооборудование.

«Наутилус» поглощал деньги много проворнее, чем морские мили: скорость его в экономном режиме едва дотягивала до 3 узлов.

Положение сложилось такое, что Уилкинс в отчаянии был готов бросить затею. Но тут, как добрый волшебник, появился Линкольн Элсуорт, безгранично верящий в сомнительное предприятие, и выложил такую сумму, что спас положение и придал экспедиции реальный характер.

Долго ли, коротко – добрались до океанских льдов. Уилкинс подготовил первое погружение. Но! Не состоялось ни первое, ни какие иные – неожиданно выяснилось, что в пути «Наутилус» потерял руль глубины. Не поверилось; спустился водолаз, осмотрел лодку, подтвердил потерю: скорее всего не выдержали перехода проржавевшие кронштейны. Без руля глубины лодка, конечно, погрузиться не могла. Но Уилкинс, «владея непреклонной волей», не отступил. «Нужно заполнить носовую цистерну водой, нос лодки опустится, дадим ей ход, и она уйдет под лед».

Решение, конечно, оригинальное, но крайне опасное. Кто мог знать, как при этом поведет себя подлодка? Ко всем другим непредсказуемостям, имея положительную плавучесть, она будет прижиматься к нижней поверхности льда, а это станет не только помехой к передвижению, приведет к очередным поломкам, но и сделает реальностью полную ее неподвижность. Застрять подлодке под водой с ограниченным запасом воздуха – что может быть страшнее?

Но экипаж и командование состояли из подлинных искателей приключений. Безбашенных, как сказали бы в наше время.

Попытка за попыткой. Лодка кренилась с борта на борт, упиралась, давала задний ход, но никак не желала скрыться подо льдом. «Наутилус» оказался, к счастью, предусмотрительней своих командиров.

Разочарование было велико. Несмотря на то, что научная программа успешно выполнялась, главная задача – достижение Северного полюса и пересечение океана подо льдом – осталась нерешенной. Да, скорее всего, она таким техническим средством и не могла быть решена. Лодка слабенькая, старенькая, под водой она могла находиться без дозаправки воздухом и с такими батареями порядка сорока часов. Какой уж тут полюс. В то же время техника и технологии тех лет вполне могли обеспечить строительство специального научного подводного судна по уровню возможностей «Наутилуса» капитана Немо. Но, как говорится, искусство требует жертв, наука – денег.

Что ж, эта мечта Уилкинса не сбылась. Однако «будущее покажет, пересечет ли кто-нибудь Ледовитый океан на лучшей подводной лодке. Я думаю, это можно осуществить…»

Будущее показало. И не раз.

К портрету Уилкинса нельзя не добавить его энергичную поисковую работу по розыскам советского летчика С.А. Леваневского и членов экипажа в 1937 году.

Большой почтово-пассажирский самолет совершал перелет через Северный полюс. В тяжелых метеорологических условиях самолет прошел над СП и где-то через час дал радиограмму, сообщив в ней, что остановился один из моторов. Больше на связь самолет не вышел. В поисках его, организованных правительством, срочно и в чрезвычайном масштабе, приняли участие и американские пилоты.

Решением Главсевморпути в распоряжение Уилкинса был предоставлен двухмоторный гидросамолет с радиусом действия в 4 тысячи миль. Сколько вылетов совершил Уилкинс, сейчас достоверно сказать трудно, но они продолжались с августа 1937 года до февраля 1938 года.

Уилкинсу, как и другим летчикам, не удалось обнаружить следов самолета Леваневского. Однако такое искреннее и самоотверженное участие вновь показало нерушимость полярного братства.

Северные полюса

Очень скоро стало ясно, что кратковременные перелеты через полюс не обеспечивают проведения широких научно-исследовательских работ в Арктике. Обширная центральная часть Полярного бассейна представляла собой белое пятно, настоятельно требовала изучения.

То, что делали многолетние экспедиции беззаветных и настойчивых исследователей – это, конечно, вклад. Но явно недостаточный. Изучение центральной части Арктики стало, по словам Нансена, научной необходимостью.

Получение глубоких и всесторонних знаний околополюсной части земного шара требовало длительного пребывания там человека. Но как это решить? Инициатором нового проекта, а точнее способа изучения центральной части Арктики выступил большой знаток Севера Фритьоф Нансен.

Предложение было настолько неожиданным и новым, что далеко не сразу и очень далеко не все его нормально восприняли. Нансен предложил устроить на дрейфующем льду Полярного бассейна научную станцию, оборудованную всем необходимым для всестороннего изучения центра Арктики. Мощный дирижабль доставит на лед все необходимое для устройства и обустройства станции, которая будет действовать в течение года, а затем весь ее личный состав со всеми научными наработками тем же дирижаблем будет снят и эвакуирован.

Большинство ученых сочли этот проект не просто слишком смелым, а слишком фантастичным. Однако закаленный стужей и ветрами Нансен с упорством путешественника взялся преодолевать недоверие и косность.

Вскоре было создано Международное общество по изучению Арктики с помощью воздушных средств сообщения – «Аэроарктик». Во главе его стал Нансен и повернул деятельность общества в нужном направлении: «стационарное изучение Центральной Арктики с помощью научно-исследовательских станций, расположенных на дрейфующих льдах».

В общество вошли двадцать заинтересованных стран. Видное место в нем и самое деятельное участие в работах принадлежало Советскому Союзу с первых дней возникновения «Аэроарктик».

Первые его шаги – пробные полеты мощного дирижабля, отработка технологии устройства станций, научные исследования.

1931 год. Дирижабль «Граф Цеппелин». Громадный красавец. На его борту – восемь ученых разных специальностей, в том числе два советских.

Радист – известный советский полярник Э. Кренкель (1903–1971), в будущем доктор географических наук, Герой Советского Союза, радист полярных станций, в том числе и дрейфующей станции СП-1, арктических экспедиций («Сибиряков», «Челюскин» и других). В 1935 году был первым начальником одной из первых метеорологических станций.

Стартовав в Ленинграде, дирижабль взял курс на Землю Франца-Иосифа, где состоялась его запланированная встреча с советским ледоколом «Малыгин». Далее – аэрофотограмметрические работы в западной части Земли Франца-Иосифа, перелет к острову Рудольфа, Северная Земля, остров Диксон, Новая Земля, Колгуев, Архангельск, Ленинград и возвращение в базу – Фридрихс-Гафен (Южная Германия). Итого за кормой дирижабля 13 тысяч километров. И научные наблюдения.

Экспедиция полностью утвердила правоту Нансена о возможности использования дирижаблей для исследования полярных областей и создания научных дрейфующих станций в Центральной Арктике.

Однако, однако… Экономический кризис в капиталистических странах не позволил приступить к этим работам. К тому же на посту президента «Аэроарктик» находился уже другой человек, идеями Нансена не проникшийся. А с приходом в Германии к власти фашистов «Аэроарктик» был упразднен. И вопросы устройства дрейфующих станций за рубежом больше не поднимались.

Иван Дмитриевич Папанин. СП-1

Но в Советском Союзе экономика кризисов не знала, и фашизм заниматься всесторонним социалистическим строительством не мешал. В Советской Арктике все шире и глубже, последовательно и планомерно разворачивались исследовательские работы, закрывались белые пятна на картах Арктики, осваивались полярные побережья, острова и моря. Однако все это – в окраинной зоне Арктики, центр которой оставался громадной нетронутой белизной. Советские полярники были убеждены, что даже единственная научная станция, расположенная в центральной части Полярного бассейна – в районе Северного полюса, – могла существенно обогатить представления о циркуляции воздушных масс в высоких широтах, а следовательно – усовершенствовать метеослужбу, особенно в обеспечении ее данными Северного морского пути и трансарктических воздушных сообщений. Да и в чисто научном отношении такая станция в Центральной Арктике представляла огромный интерес для геофизики, биологии, океанографии.

По инициативе и под руководством Владимира Визе стал разрабатываться проект устройства станции и обсуждаться с представителями полярной авиации, имея в виду ее будущее решающее участие в создании станции.

Проект был предложен правительству СССР и одобрен им. Началась подготовка к реализации.

Это была операция мирового уровня, еще небывалая в истории освоения Арктики по своим масштабам и степени организованности, оснащения и обеспечения.

Базу экспедиции заложили на острове Рудольфа (Земля Франца-Иосифа). Здесь были построены аэродромы для тяжелых самолетов со всеми необходимыми службами, жилые дома, радиостанция и радиомаяк, гараж, технические и продовольственные склады. Завезено горючее для самолетов и запчасти, два трактора и два вездехода, а также продовольствие и снаряжение для будущей дрейфующей станции «Северный полюс». Все это доставил сюда ледокольный пароход «Русанов».

Руководство воздушной экспедиции к Северному полюсу было поручено Отто Юльевичу Шмидту, руководство летной частью – Михаилу Васильевичу Водопьянову. Михаил Васильевич – пионер полярной авиации, Герой Советского Союза, активный участник эвакуации со льдины экипажа «Челюскина». В годы Отечественной войны командовал авиационным дивизионом, генерал-майор. Начальником дрейфующей станции назначен Иван Дмитриевич Папанин (1894–1986), астрономом – Е.К. Федоров, геофизик, вскоре – Герой Советского Союза, академик, начальник Главного управления гидрометеослужбы СССР; гидрологом и биологом – П.П. Ширшов, участник экспедиции «Сибирякова» и «Челюскина», впоследствии Герой Советского Союза, академик, нарком Министерства морского флота СССР (он же исполнял обязанности врача, прошедши краткий курс практической медицины); радистом – Э.Т. Кренкель.

«Небывалая в истории исследования Арктики экспедиция» вылетела из Москвы в составе 5 самолетов. На борту – 43 человека и 10,5 тонны груза. Все самолеты вели опытнейшие полярные летчики.

По достижении базы начались рекогносцировочные полеты для оценки ледовой обстановки и отработки безупречных посадок на лед. Под крыльями советских самолетов – «громадные поля, то гладкие, то всторошенные, нередко с большими трещинами и полыньями… Но подходящую площадку выбрать можно».

И.Д. Папанин. 1938 г.

Вскоре Водопьяновым была найдена надежная ровная льдина толщиной свыше 3 метров. На этой «полюсной» льдине поставили палатки, мачты радиостанции, метеорологическую будку, ледяной домик для радиостанции. Сложнейшая операция по переброске на Северный полюс свыше 10 тонн груза и организации на дрейфующей льдине долговременной научной станции была выполнена безупречно и восхитила весь мир. О.Ю. Шмидт, вспоминая эти мгновения, с юмором писал: «человек, стоящий на льду, видел конец земной оси в непосредственной близости».

6 июня 1937 года научная станция «Северный полюс» была официально объявлена открытой, о чем оповестила Москву первая радиограмма с вершины Земли. И в тот же день все самолеты поднялись в воздух и взяли курс на остров Рудольфа.

На льдине остались четверо смелых. И стали обустраиваться более серьезно. А научные работы они вели уже давно, собственно начали их в первый же день высадки на льдину.

Жилой дом полярников представлял собой каркасную палатку, которая сверху еще укрывалась брезентом с простежкой из гагачьего пуха. Для научных наблюдений и работ поставили шелковые палатки. Электроэнергией станция обеспечивалась посредством ветряка, который автоматически отключался при штормовом ветре. Все снаряжение, вся аппаратура были изготовлены в полярном варианте, с учетом северных условий. Все продумано до мелочей. С учетом возможных разломов льдины при сжатиях все продовольствие и самые ценные приборы и самые необходимые инструменты были размещены в трех разных складах, подальше друг от друга. Чтобы при очередном разломе не погибли разом.

Работы было много, трудились по шестнадцать часов в сутки, и объем научных работ постоянно нарастал, поскольку они с каждым днем расширялись, а полученные данные требовали неотложной обработки. Но, кроме того, хватало и бытовых забот, которые в походных условиях на льдине посреди океана приобретали особую сложность и специфику.

С наступлением полярного лета обстановка осложнилась. На льдине появилась вода, приходилось постоянно отводить ее от палаток и складов, пробивая во льду канавки. Льдина оказалась окруженной разводьями, станция – на «ледяном острове». Палатки, магнитный павильон приходилось переставлять с одного места на другое. Затем поднялись ветра, наметавшие трехметровые сугробы. За ветрами – осенние шторма, сжатия, торосы до 6 метров высотой, уменьшение размеров льдины, трещины.

Первая дрейфующая станция «Северный полюс 1». 1937 г.

Сжатия все чаще, постоянный ледовый треск – постоянная опасность.

Льдина приближалась к Гренландии. Скорость дрейфа нарастает и, кроме того, льдина стала довольно быстро вращаться. Лед торосило, и на края льдины наваливались валы, отчего они уходили под их тяжестью под воду.

Ускорившийся дрейф вызвал необходимость значительно участить наблюдения, график работ еще более уплотнился.

В середине января обстановка стала еще более беспокойной. Фактически угрожающей. Трещина разошлась, льдина разделилась. И разделила имущество – «лебедка и гидрологическая палатка оказались на другом ледяном поле». Пришлось переправляться туда на байдарках и спасать имущество.

Дрейфующая станция оказалась в зоне сильных и упорных штормов, льдина постоянно испытывала резкие толчки. Опять трещины, опять разломы, опять спасание имущества и постоянное напряжение. Одна из трещин прошла прямо под жилой палаткой. Имущество спасли. А льдина уменьшалась не днями, а уже по часам. Утром диаметр ее 500 метров, вечером ее размер 30×50 метров. А вокруг битый лед, ни одной приличной льдины, куда можно было бы переселиться. Опять трещины…

Все самое ценное имущество сложили на нарты и в лодку, чтобы в любой момент быть в готовности к очередному перемещению.

Сильная подвижка льдов, торошение. По краям обломка, который остался от когда-то большой льдины, вырастают ледяные валы. Ближайший вал – в 7 метрах от палатки.

Лагерь разделился на отдельные части. Обломки с тем или иным имуществом то сближаются, то вновь расходятся. Но папанинцы настойчиво собирают все, что удается.

Земля! Горы Гренландии. Построили две уютные снежные хижины, так как шелковые палатки истрепались ветром до дыр.

Правительство приняло решение снять советских исследователей со льдины. К ней двинулись ледокольные пароходы «Таймыр» и «Мурман» с самолетами на борту. С базы Северного флота даже вышла подлодка, но ввиду успешного продвижения «Таймыра» надобность в ней отпала.

Первым обнял папанинцев летчик Г.П. Власов, посадивший свой самолет неподалеку от льдины. Через два дня подошли «Таймыр» и «Мурман». Экипажи обоих судов немедленно взялись эвакуировать станцию.

И.Д. Папанин вспоминал: «Я, как и положено капитану корабля, покидал льдину последним. И радостно, и в то же время грустно было расставаться с лагерем, где прошли девять неповторимых месяцев… На высоком снежном холму я поставил флаг СССР… и только тогда ушел».

Из последней радиограммы папанинцев: «Мы покидаем льдину, пройдя за 274 суток дрейфа свыше 2500 километров… Красный флаг нашей страны продолжает развеваться над ледяными просторами. Папанин, Кренкель, Ширшов, Федоров».

Отступление по теме. Поучительно…

Не так давно и не очень заметно отмечалось 125‐летие со дня рождения знаменитого советского полярника Ивана Дмитриевича Папанина. Это имя когда-то вызывало восхищение и уважение не только в СССР, но и во всем мире.

Дважды Герой Советского Союза, начальник первой в истории освоения Севера дрейфующей экспедиции «Северный полюс», начальник Главсевморпути СССР. Человек отважный, находчивый и умелый на все руки – от «лудить-паять» до руководства уникальными плаваниями. Очарованный Севером, одержимый полюсом, преданный своему делу, он говорил: «Десятки лет лучшие люди человечества стремились разгадать тайны центрального полярного бассейна. Это оказалось под силу только великой Советской стране бросившей на овладение Арктикой свою замечательную технику, начавшей планомерное социалистическое наступление на Север… с огромным энтузиазмом, с неиссякаемым запасом энергии…»

Дрейф в Северном Ледовитом океане «папанинской» льдины был беспримерен в те времена, вызывает восхищение и ныне. Он дал богатейший научный материал к познанию и практическому освоению Севера. О Папанине написано множество книг, и сам он замечательно рассказал об этом подвиге в книге «Лед и пламень». Мы не пытались повторить эти материалы – не благодарное дело, лучше мы все равно не расскажем. Приведем лишь несколько забавных эпизодов, которые ярче всего показывают: герои – это самые обычные люди, которые ошибаются, шутят, озорничают, которые у нормальных людей вызывают не только гордость, но и любовь.

«СП-1». Обычные трудовые будни. В работе и борьбе. С непогодой, с трещинами, с неожиданными проблемами, с северной лайкой по имени Веселый. Этот пес, дружелюбный и озорной, всеобщий любимец. Но неисправимый и изобретательный воришка. Мастерски и скрытно делает подкопы под «холодильник», таскает из него мороженые мясо и рыбу, наедается так, что не может встать. Будни. Отнюдь не серые, многообразные.

Событие, радиограмма из Москвы: «Обслужить сводками погоды и радиосвязью перелет Чкалова через Северный полюс в Америку». Самолет Чкалова пролетел прямо над льдиной «СП-1». Папанинцы его слышали, но увидеть не смогли – прошел в сплошной облачности.

Два слова к тому, чего это стоило. В 2006 году летчик-испытатель Анатолий Квочур решил повторить на перехватчике «Су-30» перелет Чкалова на Дальний Восток.

– Беспосадочный полет Чкалова длился 63 часа, это невероятная нагрузка, – сказал летчик. – Наш полет будет длиться всего 14 часов. А подвиг Чкалова еще раз повторить сможет, наверное, только сам Чкалов.

Еще событие. Папанин уложил трех белых медведей, очень кстати забредших на льдину. Продовольствия, правда, было в достатке, но свежатина-медвежатина – вернейшее средство против цинги.

Еще одно событие: правнучка Витуса Беринга прислала поздравление экипажу «с радостью и волнением».

Напомним: Витус Беринг (1681–1741) известен всему миру и незабываем. Датчанин, офицер русского флота, неистовый мореплаватель. Руководитель 1‐й и 2‐й (Великой Северной) Камчатских экспедиций (1725–1730; 1733–1741). Берингов пролив, остров Беринга, Берингово море… Все эти плавания есть осуществление замыслов Петра Великого по изысканию Северо-Восточного прохода в Тихий океан, отчего большая «государственная польза и умножение интереса» могут быть.

Будни. Постоянные измерения глубины океана, донные пробы. Сложная и тяжелейшая работа – ручной лебедкой опустить и поднять 4–5 километровый трос. А ил, поднятый со дна, положено заспиртовать. А основные запасы спирта оказались забытыми на о. Рудольфа. Но не был забыт бочонок с коньяком. Папанин соорудил «самогонный» аппарат. Два литра коньяка – литр спирта.

Радист Эрнст Кренкель возмущался этим, как он говорил, кощунством. Молодой, жизнерадостный, остроумный озорник, он в радиограммы постоянно включал от себя шутливые тексты. Так, всегда сообщал о проделках Веселого. В результате в ответ – поток сообщений от детей и взрослых. Веселого знала вся страна.

Особенно много было вопросов – а что будет с Веселым, когда завершится полярный дрейф? Папанин, чтобы приостановить этот поток, неосторожно приказал Кренкелю: «Сообщи, что сдадим в Москве в зоопарк».

Поток не иссяк. Он стал еще более бурным и сердитым. «Как это так? Заслуженного лохматого “папанинца” посадить в клетку! Где ваша благодарность за его преданную службу? Как вам не стыдно?» Желающих забрать себе в дом Веселого было огромное количество. Однако держать в городе северную собаку, значит, погубить ее. Но почему Папанин, которого Веселый обожал и признавал за главного, не забрал его на свою дачу?

Наверное, потому, что дачи у него тогда еще не было. Она появилась позже. Но ненадолго. Правда, дачная судьба Веселого определилась несколько раньше. Да какая судьба!

На приеме в Кремле И.В. Сталин поинтересовался у Папанина: «А где же Веселый? Думаю, что ему будет неплохо на моей даче».

Вот и устроилась собачья судьба. Куда там Шарику у профессора Преображенского! Впрочем, вряд ли Сталин баловал его, он сам был скромен в быту и близких не допускал к роскоши.

Вскоре И.Д. Папанин получил Сталинскую премию. И построил на нее дачу в Подмосковье. И, конечно, пригласил Сталина – у них были хорошие отношения, деловые и личные, они уважали друг друга. К тому ж, вполне может быть, что Иван Дмитриевич хотел таким простодушным образом выразить свою признательность и благодарность за высокую оценку Иосифом Виссарионовичем его научных заслуг перед Родиной.

Товарищ Сталин выбрал время и в сопровождении других высоких товарищей посетил дачу и со вниманием ознакомился с ней, осмотрел большое хозяйство. Сад, пасека, огородик, просторные светлые комнаты, большие террасы и веранды, подвал для припасов.

За столом первый тост провозгласил Сталин:

– Я предлагаю поднять бокалы за нашего мужественного полярника, который на свои трудовые средства построил такой замечательный дом для детского сада!

Бурные, долго не смолкающие аплодисменты.

Может, это анекдот – не беремся судить. Но анекдот, согласитесь, поучительный. В духе времени…

Наблюдения первой советской дрейфующей станции, собранный ею материал внесли крупнейший вклад в мировую науку по многим ее отраслям. Причем наблюдения метеорологические (они проводились четыре раза в сутки) сразу имели практическое применение: немедленно передавались по радио на весь мир, использовались при составлении карты погоды в любой обсерватории мира, в каждом краю Земли.

Отметим: предлагаемый нами труд – далеко не научный. Да и для читателя вряд ли необходимы подробные перечисления и описания всех научных наработок, что дала человечеству героическая экспедиция «СП-1». Поэтому приведем лишь несколько слов, сказанных по этому поводу академиком В. Визе: «Дрейфующую полярную станцию, благодаря выполненным ею научным работам, следует признать самым значительным предприятием, осуществленным в XX веке в Арктике». И уже тогда советская наука закрепила за собой безусловный приоритет в исследованиях арктической зоны и практического использования их результатов.

Советские научные обсерватории на дрейфующих льдах Северного Ледовитого океана стали систематическими с послевоенного «СП-2», вошли в постоянную практику освоения Центрального полярного бассейна, обслуживания Северного морского пути. Причем продолжительность работы каждой из таких станций исчисляется уже не месяцами, а годами, и порядковый их счет к нашим дням превысил три десятка.

«Открою полюс Южный…»

Южный полюс долго был обделен вниманием открывателей, покорителей, исследователей. Он находится на Антарктиде, которую омывают три океана. Это уникальный материк, расположенный внутри Южного полярного круга. Это, между прочим, самый высокий материк на Земле. Почти весь он занят ледовым покровом, средняя толщина которого 1800 м, а максимальная – свыше 4000. Трудно представить: сплошная ледяная корка толщиной в 4 километра! Общий объем этого льда обеспечивает более 90 % запасов пресной воды нашей планеты.

В Антарктиде есть высокие горы, озера, даже растительность: мхи, лишайники, грибы, цветковые и папоротниковидные.

Постоянного населения здесь нет. Но Антарктида густо заселена – здесь действуют 90 станций 29 государств: российские (9 штук), американские, французские, британские, норвежские, германские и много других, в том числе и белорусская.

Открыли Антарктиду в 1820 году наши мореплаватели Фаддей Беллинсгаузен (1778–1852) и Михаил Лазарев (1788–1851) во время кругосветного плавания на шлюпах «Восток» и «Мирный». Первыми ступили на ее льды норвежцы. А завоевать Южный полюс стремились многие.

Эрнест Шеклтон: «Моя цель – Южный полюс!»

Эрнест Генри Шеклтон (1874–1922), известный английский исследователь Антарктики. В 1901–1903 годах участвовал в экспедиции Р. Скотта. В 1808–1809 годах руководил экспедицией к Южному полюсу, но не достиг его.

Эрнест Шеклтон – покоритель Южного полюса

Назвать Шеклтона неудачником никак нельзя, он был упорным и настойчивым, но обстоятельства складывались не в его пользу. Впрочем, как говорят бывалые путешественники и исследователи, обстоятельства чаще всего, мы складываем сами. Тем не менее экспедиции Шеклтона оценились по достоинству, он стал национальным героем и примером для честолюбивых исследователей.

Амундсен очень тепло о нем отзывался и тоже высоко ставил его заслуги. «Энергичное лицо, непреклонный взгляд завоевателя… Его имя будет золотом вписано в историю изучения Шестого континента: отвага и сила воли творят чудеса». Такие слова о сопернике в первую очередь прекрасно характеризуют самого Амундсена.

В экспедиции Скотта была сделана первая попытка дойти до Южного полюса. Скотт, Шеклтон и Уилсон вышли в поход на Юг в ноябре 1902 года. Трижды они пытались проникнуть в глубь Антарктиды и трижды отступали. Чудовищные морозы, ураганные ветры, трещины во льду и… нехватка продовольствия. На обратном пути погибли все собаки. Шеклтон тяжело заболел цингой; последний этап пути до судна Скотт и Уилсон везли его на санях. В январе, когда пришло судно с углем и свежими продуктами, Шеклтона, несмотря на его бурное сопротивление, отправили домой.

Скотт начал готовить вторую экспедицию. Шеклтон решил опередить его, из соратника стал соперником в борьбе за Южный полюс.

Разочаровавшись в собаках, Шеклтон взял в экспедицию десять маньчжурских лошадей (пони), автомобиль и всего девять лаек, «на всякий случай». Это была его роковая ошибка. Автомобиль по снегу не пошел, две лошади пали еще на судне, четыре – в первый месяц зимовки. И хотя собаки за зиму расплодились, Шеклтон пошел к полюсу на оставшихся пони.

Лошади выбивались из сил, по пути их убивали. Когда отряд Шеклтона в декабре 1908 года вышел на плато, его встретили мороз, пурга и шторм. Снег стал рыхлым, непроходимым. А до полюса оставалось всего 180 километров. Но у измученных, голодных людей уже не было сил. Предстоял обратный путь, а продовольствия осталось ничтожно мало. Как горестно заметил позже Амундсен, Шеклтону не хватило до полюса двух сухарей. Непонятно, почему они не запасались кониной?

Водрузив в достигнутой точке английский флаг, Шеклтон пошел на Север. Едва живые путешественники добрались до судна.

Но Шеклтон был упорен. И не оставил свою мечту добраться до Южного полюса, стал готовить новую экспедицию, еще не зная, что кроме Скотта у него будет еще один соперник, более опасный, который искренне считал Шеклтона одним из «самых мужественных полярников, живущих сейчас на Земле».

«Все наизнанку!»

Амундсен покорил Южный полюс совершенно случайно. Он не собирался этого делать. Как говорится, и в мыслях этого не было.

А было вот как. Амундсен подготовил знаменитый «Фрам» для покорения Северного полюса, для исследования Центрального полярного бассейна. Было готово все – получены и добыты достаточные денежные средства, оснащено судно, подобраны люди, закуплены собаки, оборудование, одежда, продовольствие для людей и корм для собак – словом, все, что надо для долгого и трудного пути к Северному полюсу через два или три океана. И тут весь мир облетела долгожданная весть: Северный полюс достигнут! Американец Роберт Пири совершил этот подвиг. Планы Амундсена рухнули. Зачем идти туда, куда уже ступила нога другого человека. Быть вторым Амундсен не привык и не собирался.

Амундсен решил, что он должен решительными действиями спасти положение, «чтобы затраты на экспедицию не пропали даром, а многочисленные пожертвования не оказались выброшенными на ветер».

Он спокойно отложил Северный полюс на год-другой и «переменил фронт – повернул кругом и взял курс на юг». Считая, что предпоследняя задача – открытие Северного полюса – решена, осталось разрешить последнюю великую задачу – открыть Южный полюс.

Однако все не так просто. Все это он проделал пока в уме, никому не раскрывая своей неожиданной тайны. И ни с кем не мог разделить своих тревог.

Все очень не просто. Теперь, когда Пири ступил на Северный полюс и потоптался там тридцать шесть часов, появится в обществе мнение, что экспедиция Амундсена не нужна, пустая трата сил и главное – денег. Возможно, ему будет отказано в обещанных ассигнованиях.

Помог опять Нансен, выступивший в Норвежском географическом обществе:

– Краткое пребывание Роберта Пири на Северном полюсе, разумеется, прекрасное достижение, но это совершенно незначительный вклад в сумму наших знаний о полярных областях. Науке нужны последовательные и систематические наблюдения. Такие ценнейшие материалы об арктических морях может доставить экспедиция Руала Амундсена, который посвятил свою жизнь великому делу познания природы. Мы возлагаем на него наши большие надежды.

Авторитет, мировая известность, личное обаяние Нансена сделали свое дело. Но мысль переменить цель экспедиции не оставляла Амундсена. Тем более…

Тем более что штурмовать Южный полюс готовился не только Шеклтон, но и Роберт Скотт. Стало быть, есть шанс опоздать и к Южному полюсу. И что тогда? Розочки в садике выращивать?

Решение принято. Никто из экипажа «Фрама» и участников будущей экспедиции о нем не знает. Амундсен обманул даже Ф. Нансена. И сейчас «Фрам», как и в свое время «Йоа», вышел в море, хоть и не тайно, но с предстоящим обманом.

Амундсена Норвегия в 1910 году провожала на Северный полюс. Амундсен пошел на Южный. Пока еще не ступила на него чья-то чужая нога…

«Фрам» шел Атлантикой. Это пока не раскрывало тайны, путь к Берингову проливу, так или иначе, шел через нее. А вот на Мадейре, где «Фрам» поправлял подшипники гребного вала и пополнял запасы продовольствия и пресной воды, Амундсен, собрав всех на палубе, объявил свое решение. Сказал яркую и горячую речь, обращаясь в основном к чувствам национальной гордости. Хотя в составе экспедиции были не только норвежцы. (Был даже наш соотечественник – Александр Степанович Кучин. Помор, штурман, океанограф. Амундсену его рекомендовал все тот же Нансен. Позже, в 1912 году, в Архангельске Кучина пригласил в экспедицию В. Русанов, капитаном «Геркулеса». О печальной судьбе этой экспедиции мы уже рассказывали.)

Смысл речи Амундсена прост. Северный полюс покорен, но не покорен пока Южный. Но вот-вот и его могут покорить. Скотт, например, уже плывет к Антарктиде. Мы должны сделать все, чтобы над Южным полюсом взвился норвежский флаг!

Речь его была воспринята сперва с изумлением, а затем с восторгом. Что и говорить, Амундсен прекрасно разбирался в людях и безошибочно выбирал для своих целей надежных соратников.

Амундсен написал письма: Нансену, с объяснениями и извинениями («Фритьоф – воплощение доброты, благородства и справедливости – он меня поймет и не будет в обиде») и Скотту, уведомляя его, что идет к Шестому континенту на штурм Южного полюса. Своеобразная полярная этика.

Амундсена всегда отличало приоритетное отношение к подготовке экспедиции. На 95 % подготовка, 5 % сам штурм. Бросок на Южный полюс он начал с обустройства базы.

Собран привезенный из Норвегии дом, названный Фрамхеймом – дом «Фрама». Жилое помещение, кухня с «прибамбасами», мастерские. Вокруг дома, вплотную к нему, вырубленные во льду и в снегу подсобные помещения, склады. Даже туалет. И походная баня. И повсюду, в любом закутке идеальный порядок. Даже в полной темноте протянутая рука безошибочно возьмет с нужной полки нужную вещь. К примеру, упаковку собачьего пеммикана, не спутав его с пеммиканом человечьим, в смысле – для питания людей.

Фрамхейм даже не дом – усадьба. Все вокруг дома застроено вспомогательными службами, вплоть до комфортабельного жилья для собак и ледяных хранилищ тюленьего мяса.

Амундсен гордился своим домом и делал это по праву.

«Добротный домик, укрытый снегом, целый год был нашим жилищем – хорошим и уютным. Всю лютую зиму он защищал нас так надежно, что многие могли бы нам позавидовать. В суровых условиях, способных все живое обратить в бегство, мы во Фрамхейме жили, как ни в чем не бывало – как цивилизованные люди, располагая большинством удобств, присущих благоустроенному жилищу. Снаружи мрак, мороз, буран, но внутри нас окружали тепло, свет, уют».

Словом, участники экспедиции, включая собак, жили в весьма комфортных условиях, усердно трудились, сытно, вкусно и разнообразно питались (особенно собаки), весело отдыхали и готовились к штурму Южного полюса.

Надо сказать, что таким же порядком был обставлен Амундсеном путь к Югу и обратно – к Северу.

Изумительно рассчитан вес продовольствия и оснащения для каждой нарты и упряжки. Нарты, палатки, одежда и обувь – все «модернизировано» с учетом всесторонних испытаний в пробных походах. Нарты доведены до особого совершенства: необыкновенно прочные и легкие. А чем легче нарты, тем больше их можно загрузить. Мастер по нартам учел тысячелетний опыт эскимосов, обошелся без единого гвоздя, а лишь кожаными ремешками, которые обеспечивали нартам легкий вес, необходимую гибкость и прочность. Учитывалась даже кожа для монтирования саней – бралась такая, какую не станут грызть даже смертельно голодные собаки.

Амундсен никогда не спешил. Он часто повторял, что многие экспедиции погибли или не удались из-за спешки в их подготовке или уже в самом пути. Но время шло, и его соратники стали намекать, что Роберт Скотт может опередить его. Амундсен едва не прислушался к настойчивым советам, но все-таки удержался и не вышел к полюсу до тех пор, пока не посчитал, что для успеха он обеспечил все, вплоть до самой малой мелочи…

К весне на пути к полюсу были заложены и обвехованы высокими бамбуковыми шестами с флажками склады с топливом и продовольствием. Разработан ежедневный рацион для людей и собак. Калорийный и легкий.

По вечерам – расчеты, расчеты, расчеты… Столько-то людей, столько-то собак, столько-то дней, столько-то километров туда и обратно. «Закон Архимеда»: одна собака может везти столько, сколько весит сама. Каждое уменьшение груза на 35 кг – лишняя собака в упряжке, лишний едок. Жестокая необходимость…

Амундсен качал головой, вспоминая Скотта, который на завершающем этапе намеревался запрячь в сани людей. Чтобы победа над силами природы была «чистой». «Неужели правильнее относиться к собакам, как к людям, а к людям, как к собакам?»

И к тем, и к другим – по-человечески…

Соратники беспокойно торопили Амундсена. А его что-то удерживало во Фрамхейме, какое-то шестое чувство. Он едва не уступил, но сдержался… И опять оказался прав – чутье не подвело старого полярного волка. Ударил лютый мороз –55° по Цельсию, вернулась жестокая антарктическая зима. Через два дня мороз сменился беспощадной вьюгой.

Но все-таки в конце сентября наступила весна.

«20 октября, – записал Амундсен, – мы отчалили». Пятеро, на четырех санях, по 13 собак на каждые. Сани на старте легкие, на них только снаряжение и продовольствие на один переход – впереди наготове склады со всем необходимым. «Со стороны поход к полюсу, наверное, показался бы приятным путешествием».

Однако приключений в этом путешествии, не считая трудностей, было с избытком. Трещины, бездонные, в которых могли бесследно и навсегда исчезнуть люди и собаки. Иногда помощь и тем и другим поспевала в последний момент. Иногда провалившегося через корку снега спасала лишь молниеносная реакция: раскинул руки и уцепился за края трещины. Подтянулся, выбрался, дальше пошел. Иногда из лабиринта трещины приходилось выбираться немыслимыми осторожными зигзагами…

Буран, вьюга, пурга. Нудные дневки в палатке. Густой туман, тяжелый рыхлый снег, тяжелый и для собак, и для лыжников. Опять трещина, в которой едва не исчезли нарты с упряжкой. Убежали на Север три собаки. Туда, где была застрелена и оставлена их подруга Люсси…

Ветер достиг силы шторма. Пять дней. Решили идти. Глаза невозможно открыть. Снег валит все гуще. Едва различали собак. Шли практически вслепую, позабыв об опасности. Двигались медленно и трудно… Выглянуло солнце, подарило тепло.

«Туман, туман, опять и опять туман. Мелкий снег». Трещины. Сколько раз выручали лыжи.

Ветер смел снег, обнажился лед, нарты скользят, их заносит, разворачиваются поперек.

Погода улучшилась, полное безветрие, по-летнему тепло – полярное лето. Обмороженные щеки – сплошные болячки.

Каждый шаг приближает к цели. «Мы нервничаем… Что мы увидим, когда дойдем?» Да, Амундсен не наделся увидеть торчащий изо льда нижний конец земной оси. Он боялся увидеть здесь экспедицию англичан во главе со Скоттом. Но обошлось: Роберт Скотт достиг полюса на 33 дня позже Амундсена.

(Справочно: первым покорил Южный полюс… капитан Немо. 21 марта 1868 года он «достиг 90° ю.ш., и вступил во владение этой частью Земного шара». Но ни Амундсен, ни последующие экспедиции, вплоть до наших дней, не обнаружили там «большого черного знамени с вышитой на нем золотом буквой “Н”».

Все это так, но все-таки что-то в этом есть.)

«Утром 15 декабря 1911 года погода была великолепная, будто нарочно созданная для выхода на полюс». В 15 часов все одометры (счетчики километров на нартах) дружно показали полюс по счислению. «Цель достигнута, путешествие закончено. С детства я мечтал о Северном полюсе, а покорил… Южный. Поистине все наизнанку!»

Водрузили флаг. Поставили палатку, назвали ее Полхейм – «Полярный дом». Вечером отметили событие – по кусочку тюленьего мяса. Наконец-то покурили.

17 декабря тронулись в обратный путь. В Полхейме Амундсен оставил письмо для Скотта с пожеланием счастливого возвращения.

Обратный путь напоминал прогулку. Собаки бежали легко, они понимали, что бегут домой. «Все шло гладко, на душе у нас было хорошо».

26 января вышли к Фрамхейму – своему доброму славному дому. Пять человек, двое саней, 11 собак. Все в отменном здравии. (Кроме тех собак, что навсегда остались своеобразными вехами на пути к полюсу.) Поход длился 99 дней, пройдено около 3 тысяч километров. И каких!

Роберт Скотт. «Гордый и упрямый»

О мужестве и ошибках опытного полярного исследователя Р. Скотта лучше всего рассказать на фоне его соперничества с Амундсеном в достижении Южного полюса.

Амундсен был верен соратникам и благороден с конкурентами. В Китовой бухте его навестил капитан «Терра Нова» – судна экспедиции Скотта. Они обменялись новостями и планами. Амундсен проявил похвальную заботу к делам конкурента. Предложил ему (через капитана) несколько десятков своих собак и тактично покритиковал намерение использовать в качестве тягловой силы исландских пони – они тяжелы и требуют много корма.

Капитан хмуро покачал головой:

– Мы не делаем ставку на собак. Скажу больше – перспектива запланированного убийства одних животных в корм для других просто отвратительна. Роберт Скотт считает, что настоящей победы человек достигает напряжением своих сил. Самоотречения можно требовать только от тех, кто осознает его неизбежность, а не от несчастных животных.

С этим трудно спорить, но почему убивать собак более безнравственно и жестоко, чем лошадей?

Что ж, Амундсен сделал все, чтобы считать себя более не обязанным.

По возвращении в Европу Амундсен наряду с восторгом в свой адрес (вплоть до орудийного салюта) испытал и подлые выпады. Особенно со стороны английской прессы. Его обвиняли в бестактности по отношению к Скотту, в нарушении этики исследований и открытий, полярного братства. Ему нужно было в дверях, ведущих к полюсу, вежливо пропустить соперника вперед. Иные репортеры, не стыдясь откровенной лжи, прямо писали, что Амундсен якобы сам признавал первенство Скотта в достижении полюса: «Амундсен сообщил, что Скотт уже на полюсе». Или: «Норвежец плохо рассчитал свои возможности и его опередил англичанин».

Да, сложилось так, что Скотт и Амундсен оказались конкурентами. Хотя упрекали в этом именно Амундсена. Забывая, что любое достижение, любое покорение носит характер яростного соперничества. Впрочем, какая тут может быть объективность, если состязаются не только личные, но и национальные интересы. Но благородный норвежец не раз указывал сопернику, что его способ достижения полюса для просторов Антарктиды не просто непрактичен, он может стать губительным для поставленной цели.

Роберт Фолкон Скотт (1868–1912), известный английский исследоваттель Антарктиды. В 1901–1904 годах руководил экспедицией, открывшей полуостров Эдуарда VII. Тогда же сделал несколько безрезультатных попыток покорить Южный полюс. В 1912 году все-таки достиг его, правда, не первым, как ни стремился. Погиб на обратном пути.

История последней экспедиции Скотта трагична и противоречива. В самом ее начале он сознавал ее слабые стороны, но упорно шел вперед, к заветной цели. К той точке на самом Юге Земли, где понятие времени теряет смысл. Одни сутки там – это целый год, а сто суток – целый век.

Роберт Скотт ведет дневник. Зима 1911 г.

Слабые стороны стали ошибками.

В качестве транспортного средства Скотт выбрал не собак – самое надежное, а лошадей – самое ненадежное, да еще и мотосани. Они в те годы были очень несовершенны, капризны и вышли из строя в самом начале пути. То же и лошади. Абсолютно неприспособленные к передвижению по рыхлому снегу и ледникам, требовательные к корму, они доставляли больше хлопот, чем пользы. К тому же, если собаки проваливались в трещины во льду, их без особого труда вытаскивали «за шкирку». Пони в таком случае гибли. А вместе с лошадью погибал и груз.

На первом же этапе экспедиция потеряла девять лошадей, часть пони пала еще до подъема на плато, остальных, вконец ослабевших, пришлось пристрелить.

Дальше шли пешком, тащили по снегу и льду тяжелые сани с продовольствием и снаряжением. Девиз Скотта: «Больше людей и меньше собак!» – стал роковым. Вначале шла колонна из пятнадцати человек. Шла опасно медленно. Пять человек для «штурма» полюса шли еще медленнее.

Известий о судьбе экспедиции Скотта долго не было.

12 февраля 1913 года – сообщение по телеграфу из Новой Зеландии: «Полярная трагедия… Капитан Роберт Скотт, возвращаясь год тому назад с Южного полюса, умер от голода в семнадцати километрах от склада, где находились богатые запасы продовольствия… Все участники этого похода к полюсу погибли».

Дневник Скотта невозможно читать без волнения и боли.

Скотт понял свою ошибку, но было уже поздно и невозможно ее исправить. «Амундсен будет двигаться быстрее, чем мы… благодаря собакам».

На последнем этапе похода измученные англичане тащили тяжелые сани, делая в час не более, а порой и менее двух километров. Группа норвежцев шла вчетверо быстрее. Время, которое было союзником Амундсена, стало врагом Скотта. Его экспедиция и вышла позже, и выбрала путь на 60 миль длиннее.

«Невероятно тяжело тащить сани… Пройдено всего девять километров за четыре часа… Нас преследуют неудачи… Кто мог это предвидеть?»

Кто, прибыв в Антарктиду раньше Амундсена, вышел к полюсу позже него? Кто отказался от собак, от лыж, от меховой одежды? Кто нерационально разместил склады продовольствия и не обеспечил их надежное обозначение?

Все это и многое другое, вплоть до качества питания, должны были предвидеть участники экспедиции, и в первую очередь ее руководитель.

И совсем уж несправедливо, почти с детской обидой: «Норвежцы смогли найти к полюсу более легкую дорогу». Эту «легкую дорогу» без собак англичане вообще не смогли бы пройти. Да и никто бы не смог.

И вот – полюс! А на нем – норвежский флаг, следы людей и собак, следы полозьев.

«Катастрофа. Амундсен со своими людьми опередил нас, они первыми достигли полюса!.. Ужасное разочарование… Столько было мучений, чтобы сюда добраться, – и никакой награды, никакой славы первооткрывателей».

Фотография, сделанная англичанами на полюсе. На лицах людей никаких эмоций, лишь печать нечеловеческой усталости, безразличие в глазах. А ведь впереди еще тысяча двести восемьдесят километров тяжелого и голодного пути.

В палатке на полюсе Скотт прочел письмо, оставленное ему Амундсеном. «Дорогой капитан! Вы будете, вероятно, первым, кто придет сюда после нас… Если что-либо из оставленного нами снаряжения может Вам пригодиться, просим распоряжаться этими предметами, а также просим принять выражения глубокого уважения и наилучшие пожелания. Счастливого возвращения. Преданный Вам Руал Амундсен. 15 декабря 1911 года».

Позже находились люди, которые считали это письмо сухим и холодным, но с этим не надо соглашаться. Выражая глубокое уважение, Амундсен прекрасно осознавал, какого труда, лишений, мужества и воли будет стоить Скотту одоление тяжелого пути к цели. «Никто лучше меня не может воздать должное геройской отваге наших мужественных английских соперников, так как мы лучше всех способны оценить грозные опасности этого предприятия. Скотт был не только блестящий спортсмен, но и великий исследователь».

Дошли до склада, где находились запасы конины. Радость была омрачена – керосина в банках практически не оказалось – то ли вымерз, то ли испарился через плохие пробки.

«Боже, смилуйся над нами!.. Это свыше человеческих сил».

Но есть еще надежда – у главного продовольственного склада должна ожидать вспомогательная группа с собачьими упряжками. Но она не дождалась, вернулась на базу.

«Кто же мог предполагать, что в это время года мы встретимся с такими морозами и такими неистовыми ветрами?.. Продуктов осталось на один-два дня. Больше надеяться не на что… Смерть приближается. Только бы она не была кошмарной!»

«Мы слабеем с каждой минутой».

…Экспедиция Скотта погибла, все пять человек; они все-таки достигли Южного полюса, но назад не вернулись. Это был трагически-героический поход. До склада с продовольствием, напомним, они не дошли всего 11 миль из 800 обратного пути.

Скотт и его спутники похоронены в снегах, на месте гибели. На деревянном кресте вырезаны их имена и знаменательная строка из поэмы Теннисона: «Бороться и искать, найти и не сдаваться».

Последняя запись в дневнике Скотта: «Смерть близка. И все же я не жалею, что предпринял эту экспедицию».

Необходимое отступление. Человек собаке друг?

«Собака так предана, что просто не веришь в то, что человек заслуживает такой любви».

Илья Ильф

Собаки, конечно, самые главные и самые верные друзья человека. И человек нещадно эксплуатирует их преданность и верность. Порой жестоко. Он бьет их, когда они непослушны, иногда плохо кормит и не всегда хорошо заботится. Частенько заставляет собак делать то, что противно их природе, не свойственно натуре. А они безропотно служат ему до конца своих дней. И благодарны до слез за каждую каплю внимания и редкое доброе слово…

Собаки почему-то беззаветно работают на человека. Причем весьма многообразно. Ладно уж изначально-традиционно – охота и охрана. Но они разыскивают путников, заблудившихся в лесу или засыпанных лавиной, спасают тонущих, таскают груженые сани, задерживают преступников, обнаруживают взрывные устройства и наркотики. В годы войны сотни тысяч собак несли свою службу на фронте: подползали с аптечкой к раненым, вывозили их на волокушах из-под огня, тянули линии связи, доставляли боеприпасы и донесения, даже подрывали танки.

Любители прыгать с собакой на парашюте и летать с ней на параплане на голубом глазу уверяют, что ей это доставляет удовольствие. Так же как и плавать под водой с аквалангом и мчаться по воде на водных лыжах. Медики и биологи ставят на собаках жестокие эксперименты, проверяют действие новых препаратов. Дрессированные собаки выделывают на арене цирка и на эстраде всякие головоломные трюки – очень сомнительно, что это им по душе и делается по доброй воле.

В освоении Севера, в достижении полюсов собаки делали не меньше, чем люди. А благодарности заслуживают много больше. Хотя бы потому, что человек, достигший цели, так или иначе, награжден. Удовлетворенным самолюбием, славой, сбывшейся мечтой. А собака? Нужен ей этот полюс как пятая нога! И что ей слава? Сбитые в кровь лапы, побои, скудный паек, смерть, настигающая прямо в упряжке. Значит, у собаки тоже есть чувство долга. Знает ли она об этом? Гордится?

Север «покоряли» на парусных судах и пароходах, на аэростатах и дирижаблях, на оленях и лошадях, на аэросанях и автомобилях, на снегоходах и вездеходах, на лыжах и без лыж. Позже – на самолетах, вертолетах и АПЛ. Но первыми пришли на Северный полюс (и на Южный тоже) собаки. И доставили туда людей.

Американский полярник Роберт Пири, первым (?) достигший Северного полюса, писал: «Человек и эскимосская собака являются единственными механизмами, способными удовлетворить широким требованиям и трудностям путешествия в Арктике. Воздушные корабли, автомобили, дрессированные белые медведи и тому подобное – средства на сегодняшний день преждевременные, годные разве только для привлечения внимания публики».

(Уместно заметить: по поводу медведей – это не шутка, такие попытки были. Во всяком случае, в экспедиции Г. Седова прирученные белые медвежата сдружились с ездовыми собаками и усердно тянули нарты с грузом. И кстати, Седов брал собак на ночь в свою палатку.)

Казалось бы, Р. Пири отдал должное «механизму», отметил, что у него «имелся продовольственный резерв, заключавшийся в самих собаках», но, подводя итоги своему покорению полюса, он сказал так:

– Нашей победой мы обязаны опыту, мужеству, выносливости и преданности всех участников экспедиции, а также непоколебимому доверию руководителей, членов и друзей Арктического клуба Пири (то бишь, спонсоров), давших нам необходимые средства, без которых ничего невозможно было бы сделать.

И ни слова о собаках, хотя горячо признавал их выдающуюся роль в успехе экспедиции.

Итальянец У. Каньи, дошедший с собаками до 86° 34´ N, как-то сказал: «Собаки помогли человеку приблизиться к Северному полюсу на несколько градусов».

Странное определение – кто и как намерил эти градусы? Собачьи лапы?

Гораздо определеннее высказался по этому поводу лорд Керзон. Это было сделано на приеме, устроенном Королевским географическим обществом в Лондоне в честь покорителя Южного полюса Р. Амундсена. Обиженный тем, что Южного полюса первыми достигли норвежцы, а не англичане, удрученный гибелью экспедиции Р. Скотта, лорд Керзон был бестактен, хотя по-своему прав:

– Поздравляя капитана Амундсена, я хотел бы также воздать должное собакам, этим настоящим друзьям человека, за их великолепную помощь. Без них капитан никогда не достиг бы полюса. Поэтому предлагаю провозгласить в их честь троекратное «ура»!

Тост был не по-английски оскорбителен, но Амундсен, волевой и закаленный не только природным, но и людским холодом, даже не поморщился – он-то куда как лучше лорда знал, что такое собачья дружба. Позже он сказал Нансену:

– Каждый мстит, как умеет. Англичане не могут не жалеть, что до сих пор недооценивали роли собак в полярных экспедициях. А ведь я предупреждал Скотта.

Противоречивые чувства вызывает использование собак в ледовых походах. Оно необходимо, но этически принимается с трудом. С одной стороны, люди полны к ним благодарности, любви и жалости; с другой – холодно и расчетливо жестоки.

Ведь в экспедиции заведомо берется излишнее число собак в качестве живого корма. Для их сородичей и для людей.

К собакам относятся с внимательной заботой, но без сожаления убивают их при необходимости. А необходимость эта неизбежна.

Как мы уже говорили, для Амундсена в делах не было мелочей. А собакам он уделял внимания не меньше чем людям. Он знал их, понимал и любил. Как любят надежную и крайне нужную вещь. Инструмент для работы. С одинаковым вниманием он относился как к конструкции и состоянию нарт, так и к здоровью собак. Когда ломались нарты, их чинили. Когда выбивалась из сил собака, ее цинично, порой с шуточками, убивали на корм другим собакам и питание для людей.

И как совместить «в одном флаконе» трогательную заботу и холодную расчетливую жестокость?

На пути к Антарктиде на «Фраме» для собак были созданы все необходимые условия. Даже поверх палубы сделали настил, чтобы собаки не мокли, не скользили, не повредили лапы. В тропиках Амундсен распорядился натянуть над палубой тент, чтобы собаки не страдали от горячего солнца – все-таки это северные собаки. Более того, как-то Амундсен обратил внимание, что несколько собак чем-то угнетены, безразличны к пище, вялы и скучны. Выяснилось, что они разлучены с друзьями. Амундсен сделал «открытие» – оказывается, собакам тоже свойственно чувство дружбы. И как только их поселили вместе, все изменилось – радостная встреча, шутливые драки, великолепный аппетит и веселое настроение. Трогательно, да?

И еще более того. Путь до Антарктиды долог – собакам нужен моцион. Из загонов и клеток их стали выпускать на палубу. Что это такое, могут понять только моряки. На небольшом парусном судне сотня собак. Они бегают, грызутся, путаются под ногами и в снастях, падают в люки, наконец, обильно гадят. А палуба на любом корабле должна постоянно быть чиста. Что ж, экипаж справлялся и с этим. И без капли раздражения или недовольства. Собака – транспортное средство, и его надо содержать в порядке и готовности. Заправлять, как машину, качественным топливом и маслом. Тут Амундсен, как всегда, верен себе. У собак был полноценный рацион: тюленина, собачатина, сушеная рыба, жиры, специальный собачий пеммикан, в состав которого входили все необходимые компоненты и добавки, которые обеспечивают собаке силы и бодрость, устойчивость к цинге.

На базе норвежской экспедиции собаки жили в утепленных снегом палатках. И это не какие-нибудь жалкие конурки, а просторные помещения, высотой до 5 метров.

Очень внимателен был Амундсен к тому, чтобы «установить нужные отношения» между человеком и собакой. Он считал, что привязанность и верность собаки объясняются чувством самосохранения. Поэтому, если не станешь работать, будешь наказана и ненакормлена. Собаки это прекрасно усвоили. И трудились за страх и за брюхо. Все это хорошо. Но за все хорошее приходится расплачиваться.

Начался поход к Южному полюсу. Как он был труден для людей, это сейчас не та тема. Приведем здесь выдержки из дневников и книги Амундсена, откуда ясно – чего стоило собакам стремление людей достичь полюса.

«Погода мерзкая, холодная… Она совсем доконала моих собак. Сердце кровью обливалось… Пришлось силком ставить их на ноги, сами они не могли подняться».

Силком – это значит тяжелым кнутом или пинками.

«Многие из собак настолько обессилели, что их совсем занесло снегом. Мы… подняли их на ноги. Том наотрез отказался вставать… он только лежал и скулил. Пришлось прикончить его топором. Это было нетрудно. Положили тушу на сани, чтобы на следующей стоянке разрубить на куски».

«Косматый – лучший пес – упал на ходу. Он был из тех собак, которые работаю вовсю… Тянул и тянул, пока смерть его не скосила».

«Единственное, что омрачает мои воспоминания об Антарктике, – мысль, что я загнал своих чудесных животных, потребовал от них больше того, на что они были способны… Кнута они давно перестали бояться… – они лишь сожмутся в комок, пряча голову; по телу попадет – ничего.

До чего жестоким и бесчувственным бывает человек!.. Ежедневная тяжелая работа плюс цель, которой я хотел достичь, во что бы то ни стало, сделали меня безжалостным. Иначе не назовешь человека, заставляющего пять ходячих скелетов тянуть перегруженные сани. До сих пор не могу забыть, как Тур, превосходный большой пес, жалобно выл на ходу. Я никак не мог понять причины, а может быть, не хотел понимать. И гнал его вперед, пока он не пал. Когда мы потом разрезали его тушу, грудь собаки представляла собой сплошной нарыв».

«Расмус тянул, пока не свалился… Пришлось прикончить Улу и Енса, чтобы не продлевать их мучений».

«Из моей упряжки уцелел только Лассесен… Всего мы потеряли в этом походе (предварительном) восемь собак». Столько же погибло в другой группе. «Наткнулись на район сплошных трещин, где и потеряли двух собак».

«…У Эльсы родилось восемь щенят. Шесть из них были сучки, это решило их судьбу. Они были убиты и скормлены родителям… На другое утро исчезли и остальные два щенка».

«Застрелили Буна из-за преклонного возраста, оставили его про запас».

«Мы тотчас принялись за работу. Прежде всего отправили на тот свет Урана… Жеманнице пришлось отправиться за ним следом».

«…Пришлось застрелить Люсси. Чудесная собака, жалко убивать, да что поделаешь».

«…Пришлось прикончить Эльсе, украшение упряжки… В последнее время ее поведение не отвечало правилам “хорошего тона”, а такое прегрешение (течка —?) у нас неукоснительно каралось смертной казнью».

«…Три собаки дезертировали».

Некоторый расчет, сделанный Амундсеном перед стартом на полюс:

«Мы сумеем обернуться, сохранив 12 собак. Сейчас их у нас 42… На плато 24 собаки забьем, а дальше пойдем на трех санях с 18 собаками. Из них шесть придется убить, чтобы на 12 дойти обратно… Наши расчеты оправдались почти полностью».

Как все стройно и логично. И рационально.

На подход к плато ушло четыре дня вместо десяти запланированных – удача! Это значит экономия «уймы собачьего корма, ведь теперь можно лишних собак убить на шесть дней раньше… При мысли о свежих собачьих котлетах у нас заранее текли слюнки. Мы успели свыкнуться с мыслью о предстоящем убое, и это дело не представлялось нам таким жестоким. Мы уже подвели итог, решили, кто заслужил право пожить еще, а кто будет принесен в жертву. Между прочим, это было не так-то просто решить, все собаки трудились на славу».

Подъем на плато. Дался нелегко. «Собаки словно понимали, что от них требуется мощное усилие. Они буквально распластывались на снегу, цеплялись когтями и тащили сани вперед».

И вот им «благодарность». «24 наших верных товарища и прилежных помощника обречены на смерть. Жестоко, но иначе нельзя. Мы были готовы на все ради достижения своей цели. Каждый сам убьет тех из своих собак, на которых пал выбор… Выстрел за выстрелом гулко раскатывался по плато. И каждый из этих зловещих звуков означал, что еще один наш верный слуга расстался с жизнью».

Далее шла «разделка убитых собак, кормление еще горячими внутренностями ненасытных их товарищей». А чуть позже – приготовление котлет и собачьих отбивных. «Мясо выглядело очень аппетитно». «Роскошное зрелище открылось нам, когда мы освежевали десять собак. Целые горы отличного красного мяса с большими кусками чудесного жира». «Мясо оказалось отменным, бесподобным… Оно могло быть и помягче, но нельзя требовать от собаки слишком многого. (Это такой юмор викингов.) Лично я съел пять котлет и тщетно искал в котелке шестую».

И не понять – чего здесь больше: практичности или цинизма.

Да, человек выращивает животных на заведомый убой для пропитания. Но он этих животных знать не знает, он не делил с ними трудности и опасности, радость преодоления, последнюю сухую галету, место в промерзшей палатке. Что-то тут все-таки не так…

«Это место на плато получило название Бойни… Мы успели привязаться к своим собакам».

По мере приближения к цели – Южному полюсу, куда так стремились люди, и который совершенно не нужен был собакам, некоторая восторженность их хозяина по поводу прекрасной кормежки теряла свою остроту. Собаки, видимо, настолько измучились, что корма им явно недоставало. Помимо того, что они получали пеммиканом и мясо сородичей, собаки стали жрать все подряд – съедобное и съедобное условно: лыжные крепления, кнуты, сапоги, ремни, которыми были связаны детали саней, даже пытались грызть эбонитовые кружки лыжных палок. «Они стали гораздо прожорливее».

Географический Южный полюс взят!

«Тотчас начались будни. Убили Хельге. Лучший друг, на редкость прилежный и послушный пес. Безропотно тянул лямку с утра до вечера, служа примером для всей упряжки. Но за последнюю неделю сильно сдал, от прежнего Хельге оставалась только тень. Он просто тащился в упряжке, не принося никакой пользы». Удар топором по черепу.

Еще один пес – красавец Майор – ушел и больше не возвращался; «был сильно истощен и наверное пошел умирать». «Расстался с жизнью славный Лассе. Он совсем обессилел, и от него не было никакого проку». Кроме как в качестве корма для его товарищей по упряжке.

Чтобы достойно завершить эти печальные эпизоды, приведем еще одно, трогательное воспоминание Амундсена.

«Пер, наш добрый, верный, трудолюбивый Пер вконец обессилел, и последнюю часть пути пришлось его везти… Это была лучшая собака, удивительный пес. Он вел себя очень смирно, не участвовал в потасовках… Непутевый какой-то. Но в упряжке он показывал, на что способен. Без понуканий, без кнута тянул с утра до вечера… Но выбился из сил. На стоянке он был вознагражден за свои труды. Легкого удара обухом оказалось достаточно, чтобы истощенное животное упало, не издав ни звука… Он был убит и съеден».

Как это можно понять? Никак.

Но добрый и верный Пер был не последней жертвой людской неблагодарности. Убили Крапчатого, Фритьофа – у него началась странная одышка, и оказалось, что его легкие, «как говорится, совсем усохли». Забили Ниггера. Собак осталось одиннадцать. Из сорока двух.

Всего на базе экспедиции осталось 39 собак. Из ста с лишним, которые прибыли на Антарктиду на «Фраме». Причем из этих 39 многие появились уже в экспедиции.

«Фрам» был готов к отплытию на Север. Решалась судьба собак. Амундсен думал забрать только несколько производителей, чтобы иметь в будущем упряжки для новых экспедиций. А остальных? Оставить в Антарктиде на голодную смерть? Но им повезло: их с удовольствием взяла австралийская экспедиция. А если бы не взяла?..

Встреч и конференций, приемов и лекций было множество. На одной из них юная корреспондентка, кажется, французской газеты, спросила, робея, Амундсена:

– А если бы вам не хватило пищи для собак?

– Я бы их съел, чтобы они не съели меня, – остроумно ответил Амундсен.

Всемирная слава, почет и уважение героям, первыми достигшим Южного полюса. Неимоверным трудом и лишениями, мужеством и упорством. Человечество по заслугам оценило их подвиг.

А те, кто, выбиваясь из сил, безропотно и покорно разделял с ним и труды, и опасности, и лишения? Что они получили в награду? Гибель от изнеможения, удар топором, выстрел из ружья?

И никак нельзя здесь отмахнуться: мол, это же собаки, что они чувствуют и понимают – инстинкты, рефлексы?..

Амундсен вспоминал, как оставшиеся в живых собаки поднимались на борт «Фрама» и весело занимали на палубе свои любимые незабытые места. А один пес не радовался, не отвечал на заигрывания, был одинок и печален – ему никто не мог заменить его павшего друга, который «окончил свой жизненный путь за сотни миль отсюда».

Как говорил один собачий доктор:

– Они решительно все понимают!

Мы не исключаем своей необъективности. Может быть, мы совсем не правы. Или правы не совсем. Но что-то здесь все-таки не то и не так…

Завершая эти главы, заметим, что, пожалуй, глубже всех оценил достижение Амундсеном Южного полюса Фритьоф Нансен:

– Какое счастье, что оба полюса Земли уже открыты! Может быть, теперь люди, наконец, опомнятся и возьмутся за разумные исследования, которые внесут в науку большой вклад.

Но до этого было еще далеко. Антарктида и Антарктика повторят судьбу Арктики – сперва достижение, покорение, а уж затем серьезное освоение, к которому мы пришли и которое ведется нарастающими темпами. Вполне возможно, что уже в наше время пингвины, тюлени и льды Антарктиды запросят пощады.

Отверстое море

Отверстое море означает у поморов не только море открытое. Это еще такое понятие, что всякие неожиданности и небывалости могут в нем приключиться. «А что ж… оно так – отверстое море, всякое бывает».

Отверстое море многое знает, многое скрывает, да не вдруг скажет…

Приключения в путешествиях открывают в людях такое неожиданное и противоречивое, что нигде больше открыться не может. Сила и слабость, верность и предательство, шкурничество и самоотверженность. Святая ложь и подлая правда.

Всякое, всякое бывало в отверстом море…

В истории мореплавания, пожалуй, самые заманчивые темы не географические открытия, а робинзонада и пиратство.

К сожалению, о наших, русских, робинзонах написано и известно крайне мало и скудно. А ведь они заслуживают гораздо большего внимания, уважения и восхищения.

В самом деле, робинзоны-иностранцы чаще всего оказываются после кораблекрушения в Южных морях на тропическом острове с благодатным климатом. Там и особо бороться-то за выживание не приходится: ласковая лагуна, полная рыбы, черепах, лангустов и устриц; фрукты и овощи в изобилии – только не ленись протянуть руку. Жилье? Достаточно легкого шалаша из пальмовых листьев. Одежда? Хватит и пучка перьев в косматой голове. Как говорится, живи на всем готовеньком.

А вот наши робинзоны жили (не выживали, а жили!) в ледяных краях, в условиях Севера, неизмеримо более тяжких и суровых, чем те, что выпадали робинзонам теплых стран.

И еще надо сказать, что северные робинзоны были куда лучше подготовленными к трудностям, чем робинзоны южные. Вспомним хотя бы стенания и заламывания рук моряка из Йорка: «Ах, я ничего не умею!»

Наши северяне в своей обычной жизни не были избалованы дарами природы. Все насущное для жизни добывалось постоянным и тяжким трудом, требующим сил и сноровки, мастерства и умения, навыков и опыта, знаний, накопленных поколениями. Да зачастую и с большим риском. Добыть клыкастого моржа или белого медведя несравнимо опаснее и труднее, чем снять с пальмы кокосовый орех или банановую гроздь.

И долгая суровая зима труднее постоянно ласкового лета. Нужно теплое жилье, теплая одежда и обувь, неимоверное количество дров, надежное оружие, освещение в избушке, непростая утварь. Да мало ли что еще – великое терпение, сила духа и мужество…

Алексей Химков. Робинзон из Мезени

Это поморское приключение середины XVIII века довольно известно. Однако вскользь напомним его, чтобы было от чего оттолкнуться ради дальнейшего.

Возле острова Эдж (Шпицберген) в 1743 году затерло льдами небольшую лодью из Мезени. Кормчий Алексей Химков со товарищи – всего четверо промышленников налегке сошли на берег отыскать и проверить промысловую избу, поставленную здесь годами прежде. Они переночевали в ней, а наутро, выйдя на берег, увидали «токмо отверстое море». Ни льда, ни вмерзшего в него судна не было. «Стеснившие судно льдины разломались… и умчали его». Люди оказались на ледяном необитаемом острове практически без ничего – ни припасов, ни теплой одежды, ни оружия, ни топора, ни орудий лова и снасти. Так и началась беспримерная северная русская робинзонада.

Шпицберген. Грумант, по-нашему. С XV века ходили туда русские поморы на суровый промысел.

Ледниковые поля. Бесплодные скалы. Долгая полярная ночь. Вечная мерзлота. Карликовая березка и худенькая полярная ива. Но и – белый медведь, северный олень, песец, птичьи базары. Морж, тюлень, нерпа, белуха, косатка. Треска, палтус, пикша, зубатка, навага. Обильно в море, богато на суше. Но чтобы взять это, нужны снасть и оружие.

Однако не пали духом поморы, сильные характером и крепкие телом. Да и кормщик Алексей очень к месту и времени пришелся умом, опытом, уважением. Стали готовиться к зимовке. Поправили и утеплили избу. Запасли дрова, большей частью плавник. Сделали луки и рогатины, изладили ловецкую и рыболовную снасть – пошла охота и ловля. Соль выпаривали из морской воды, одежу теплую пошили костяными иглами из звериных шкур. Коптили оленину и уток, солили треску, запасали птичьи яйца. Обзавелись всей нужной домашней утварью. Все, что в городе в лавках брали, здесь своими руками мастерили.

Остров Эдж

Однажды – через год или два – появилась реальная и твердая надежда вернуться до дому: шустрый мальчонка Ивашка, племянник Алексея, собирая по скалам птичьи яйца, в одном из бесчисленных фьордов обнаружил выброшенную на берег разбитую шведскую шхуну. Находка была счастливая! Обогатились зимовщики. Одного железа – не оберешься: петли, гвозди, скобы, якорная цепь, да мало ли такого добра в судне? А главное – корзины и мешки с углем. Соорудили кузню, отковали топоры, ножи, наконечники для рогатины, ножницы и многое другое, без чего с трудом обходились. Починили найденное в трюме ружьишко. Разрядили пушечку, что стояла на носу шхуны – высыпали из нее пороховой заряд. Порох подсушили, помельчили – не на сто ли ружейных зарядов его набралось: богачество для зверобоев. Словом, многое со шхуны, что в ней было брошено, собрали, даже огниво нашлось.

Но самое ценное – сама шхуна. Прикинул Химков: починить ее возможности нет, а из ее дерева вполне можно морскую лодью собрать. А на паруса оленьи шкуры пойдут.

Работы прибавилось. Двое остались по хозяйству и охоте, двое лодью строили. Дело споро шло. Уже каркас нарисовался, уже начали со шхуны обшивочные доски снимать, уже и мачта со всем набором готова… Но беда грянула.

Возле избушки, под длинным навесом запасы дров хранились. Их терпеливо собирали летом на берегу – море выбрасывало. Плавник, почитай, единственное топливо, полярной березкой в зиму не больно-то обогреешься. И потому – бережно собирали, сортировали – что в дело пустить, что в дровник уложить, в запас на долгую и студеную зиму.

И вот в недобрый час вспыхнул дровник – то ли плошку там зажженную оставили, то ли искру с кузни занесло. Избушку от огня, слава Богу, отстояли, а из дров, заботливо припасенных, ни полешка не уцелело. Беда не малая. Впереди зима.

И Химков решился, и все его сокрушенно, но согласно поддержали. Разобрали лодью и шхуну на дрова. Оставалась одна надежда – на случайное судно. Однако надежда была не велика. Место для зверобойного промысла выбрал Химков богатое, но мало кому известное и непосещаемое годами. Но не отчаялись, рук не опустили, головы не свесили. Трудились. В работе понимали и смысл жизни, и саму жизнь.

И так шесть лет и три месяца! Не выживали, а жили. Даже разбогатели. Когда зашла на остров случайная шхуна, зимовщики погрузили на нее сотни оленьих шкур, многие сотни тюленьих, десятки шкур белых медведей, шкурок песца без счета. 50 пудов оленьего жира, моржовый зуб в большом числе. И много другого добра, добытого дружным и неустанным трудом.

А все почему? Да потому, что не ленились и жили дружно, во взаимных заботах. Не медлили, когда надо плечо в поддержку подставить, а когда руку в помощь протянуть. Как братья жили. А бывает совсем по-другому…

Таких рассказов о северных робинзонах привести можно множество. Дадим навскидку.

Герасим Измайлов. Бедолага

История путаная, полная необъяснимых жестокостей, затерявшаяся в веках.

Камчатская гряда, 1771 год. Какой-то польский авантюрист, ссыльный, вознамерившись вернуться морем в Европу, захватил со своими сообщниками русское промысловое судно, на котором попал в эту передрягу молодой моряк, кажется, даже штурман, Герасим Измайлов. Потерпеть такое пиратство он не пожелал, подговорил нескольких матросов судно отбить, но был ими предан, жестоко бит и оставлен на необитаемом острове, как говорится, «в чем был».

Острова у берегов Аляски

Правда, вскоре высадились на берег зверобои. И почему-то не забрали с собой бедолагу, а обобрав до нитки, ушли в море.

На острове прожил он страшный год, но не потерял в себе человека. Жил в пещере, питался морскими ракушками, морской капустой, кореньями и скудной ягодой. Изредка удавалось добыть рыбу на мелководье.

Обессилел, оборвался и износился, однако держался. Но робинзонам, так или иначе, рано или поздно повезет. Возле острова затерло льдами промысловую шхуну. Пришлось стать на зимовку, тем более что и на этом острове можно было бить морского зверя. Тут-то и вышел к ним полуживой Герасим. В этот раз ему повезло – откормили, приодели, взяли в артель.

Летом вернулись на Камчатку. Измайлова арестовали за чужие грехи, провели дознание, оправдали. И он вновь оказался на морской службе. Стал настоящим и успешным путешественником, географом, участвовал во многих экспедициях на Дальнем Востоке и в Русской Америке.

По некоторым сведениям, на Алеутских островах встречался с Джеймсом Куком, и якобы тот отмечал в своих дневниках: «Этот мистер Измайлов по своим дарованиям и знаниям достоин более высокого положения, чем им занимаемое».

Кук, уже убедившись, что карты, которыми он пользовался, весьма недостоверны и изобилуют ошибками, никогда не упускал возможности исправить их, расспрашивая русских моряков и аборигенов. И с благодарностью воспринял все уточнения и дополнения, которые дал ему Измайлов, прекрасно изучивший эти края.

Где-то мы прочли, что Кук, восхищенный знаниями русского моряка, подарил ему свою командорскую шпагу.

Что ж, вполне может быть…

Яков Миньков. Семь лет на острове

Остров Беринга, с восточной стороны Камчатки. В 1741 году здесь зимовал экипаж Витуса Беринга. Зимовка была, как обычно, трудной, состояла из трех главных элементов: холод, голод, цинга. Половина экипажа не выдержала. Здесь же был похоронен и сам начальник Великой северной экспедиции. И на этом острове прожил семь лет русский промысловик Яков Миньков.

В 1805 году сюда высадилась артель зверобоев, добывали песца. Затем решили перебраться для охоты на соседний остров. И оставили здесь якобы «для караулу строений» Якова Минькова. Да не оставили, а бросили, как он с обидой вспоминал, «без пищи, без платья, без всякой помощи». Не дали даже кресала, а лишь «худой топор». Обещали за ним вернуться. Не вернулись, конечно. А почему – теперь уж не узнать: то ли со зла, то ли побоялись или поленились лишний раз море бороздить. Но скорее всего, наказали за что-то Минькова. Народ-то в промысловиках несговорчивый, вздорный. Суровый и на расправу скорый.

Не узнать теперь, за что был наказан Миньков, но «какая б ни была вина, ужасно было наказанье».

В первые дни, как и Робинзон Крузо, Миньков стенал и «горько плакался о своей участи, оставленный всем светом на пустом острове». Но собрался с духом и начал выживать.

На острове Беринга. Фото конца XIX в.

Первым делом в такой жизни – добыть огонь, без него ни тепла, ни варева, ни защиты от зверя. Подобрал на бережку подходящие кремешки и какую-то железяку, разыскал высохший гриб-трутовик.

Летом собирал ягоды, грибы, птичьи яйца, благо птиц на острове – тучи. Стал с успехом рыбачить на реке, соорудив удочки. На крючки пошли гвозди – выдергивал их из плавника, его изобильно выбрасывали морские волны. Из корабельных гвоздей понаделал наконечники для стрел, пошла у него охота на гусей и уток, на песцов.

Предусмотрительно готовил запасы на зиму, коптил рыбу, дичь; как выпал снег, закапывал в него яйца, грибы, копчености. Для жилья смастерил шалаш, покрыл его тюленьими шкурами – море иногда выбрасывало на берег туши тюленей. Их жир сберегал и в пищу, и для каганца в шалаше. Одевался богато, в песцовую шубу и такие же портки.

Голод и холод он одолел. Третья беда – цинга неизбежная – тоже миновала: квасил на зиму какую-то травку и пил вместо чая хвойный отвар.

И так не год и не два, а полных семь лет. В постоянной борьбе, в непрерывном труде, в одиночестве, которое, порой, угнетает и губит не меньше чем голод и холод.

В 1812 году подошла шхуна. Приняли Минькова на борт. Семь лет он молчал, но говорить не разучился. И первые слова его были, сквозь благодарные слезы: «Слава Богу, что до меня милостив!»

Сергей Лисицын. Робинзон во дворянстве

Бурно и бесшабашно провел несколько месяцев на необитаемом острове Федор Толстой-американец, человек безмерной отваги, дерзости, таланта. Бесчисленный дуэлянт, отчаянный картежник, воин, покоритель женских сердец тоже без числа.

Во время плавания на «Неве» и «Надежде» за безобразные выходки и озорство был высажен на необитаемый остров, где вполне достойно выдержал все, что выпадает на долю робинзона. Но об этом мы расскажем в своем месте.

В 1847 году чуть ли не один в один повторил судьбу Американца другой дворянин, схожий с ним характером, такой же озорной и отважный – корнет лейб-гвардии Гусарского полка повеса Сергей Петрович Лисицын (1823—?).

Началась его «робинзонада» просто – дуэль, отставка, палуба корабля, идущего на Аляску, Охотское море, ссора с капитаном, пустынный берег необитаемого острова.

Лисицын на корабле вел себя по-прежнему буйно. И однажды, перебрав вина, надерзил капитану. Это серьезный поступок: капитан на корабле – первый после Бога. Лисицына взяли под арест. Он и тут не угомонился, стал подбивать матросов на бунт. Такое не прощается – либо на рею, либо за борт. Но все-таки он был дворянин, и его «пожалели» – высадили на остров. На прощание капитан искренне пожелал: «Если судьба когда-нибудь сведет нас снова, чего я душевно желаю, то мы не встретимся врагами».

Правда, в отличие от Федора Толстого, Лисицын был «одарен» не в пример щедрее. Можно было бы составить список его имущества, подобно тому, как переписывал моряк из Йорка свою добычу с разбитых кораблей, но не станем этого делать. Отметим только, что по распоряжению капитана Лисицына снабдили даже карандашами, красками, бумагой для рисования и письма, деньгами и сигарами.

Самое ценное, после продуктов, вина и табака – оружие. Тут его оделили щедро: ружье с зарядами, пара пистолетов, даже сабля и кинжал.

Все это было сделано в надежде, «чтобы уединение и нужда исправили» его несчастный характер.

Берега Охотского моря

И, кстати, это произошло. Дворянин, который ничего никогда не делал своими руками – даже свечу вечером зажигал ему денщик – оказался довольно мастеровитым и находчивым. Впрочем, нужда научит.

Начал с того, что построил дом с печью (как он ее сложил?) и мебелью, баню, сделал пращу, лук со стрелами, чтобы не тратить ружейные заряды. Ловил рыбу, собирал и сушил грибы. Обеспечил себя медвежатиной и шубой, уложив медведя. Словом, начал обзаводиться хозяйством.

А тут у него и «пятницы» появились с разбитого корабля – отец и сын. А на судне – целое состояние или, вернее, достояние: две породистые собаки, коровы, волы, овцы, куры, два кота, продукты и разные инструменты. Оружие, телескоп, подзорные трубы, даже самовар. А самое главное – семена ячменя и ржи.

Тут уж Лисицын развернулся – не чета Робинзону. Занялся земледелием и животноводством. Своим умом дошел, как сбивать масло, делать сметану, сыр и творог. Обильные рыбные ловли в море и в реке, лесные сборы и заготовки грибов, ягод, полезных трав.

Но приходилось не только трудиться, но и воевать – с волками и хунхузами.

Через десять лет отставной корнет Лисицын стал владельцем золотых приисков, освоил залежи медной руды.

Добавим еще к его облику тот факт, что Лисицын взял на себя все заботы о сыновьях скончавшегося к тому времени капитана, безжалостно его высадившего на остров. Для его же пользы.

Север суров. И не только суров, он жесток и беспощаден. Беспощадна и жестока его природа. Тяжко бьет она людишек. Бьют их моржи клыками, бьют волны о камень и льдом. Косатка может пополам перекусить упавшего за борт. Белый хозяин дерет нещадно. А уж студеное море, мороз без жалости, снега и ночь без меры, злая скорбут – цинга, а порой и безжалостный голод…

Да, почем зря бьет полярная природа людишек, бьет не жалеючи. Те же Химковы, оба год или два спустя, погибли в очередном промысле. Что ж, отверстое море…

Однако людей бьют и люди. Друг друга бьют из ружей, рогатиной, острогой. «Пошто бьют-то?» Причина всегда найдется. Чаще других – корысть, желание урвать для себя чужим трудом добытое. А бывает, при долгой томительной зимовке полярное безумие нападет. И лучший твой друг коварным врагом мнится, будто зло против тебя замышляет. Убей его, пока он тебя не убил.

Но бывает жестокость вовсе бессмысленная. Объяснимая разве что подлой натурой, черной душой.

И вот эта история, тоже случившаяся на Груманте, как раз из тех, что необъяснима так же, как и жестока. Особенно на фоне беззаветного братства робинзонов с острова Эдж, их самоотверженности и бескорыстия.

Пираты Белого моря

Пиратство (морской разбой) – явление очень не простое и весьма неоднозначное. Человечество во многом обязано пиратам – открытиями новых земель, участием в морских сражениях, совершенствованием мореплавания – от навигации до приемов морского боя. Даже всякие барбекю – пиратское изобретение.

Пиратство во многом романтизировано, но в своей сути есть грязный и жестокий промысел.

Пиратство было всегда. Оно есть и сейчас, оно всегда будет. Пиратство неистребимо, как и другие виды преступности.

Пиратство было везде. Во всех морях и океанах. На реках и озерах.

Было оно и в северных морях. Со своей спецификой.

Наши поморы, отправляясь, к примеру, на Грумант, вполне обоснованно опасались нападения, к примеру, шведов. Им заманчиво было перехватить тяжело груженную лодью, идущую с удачного промысла. Заманчиво и не опасно. Правда, иной кормщик имел на носовой палубе пушчонку, но не для боя, а для сигнала заблудившимся в пурге или тумане. Отбивались, как могли, гарпунами да веслами, уходили под прикрытие мелей и скал, иногда удавалось заманить шведского пирата на подводный камень. Всяко бывало в отверстом море. И среди своих пираты находились.

Яков Исаков. Пират

Это приключилось в 1851 году. Вышла на промысел из Белого моря в Баренцево шхуна «Григорий Богослов» под рукой корщика (кормчего) Ивана Гвоздарева. Ему же шхуна и принадлежала. Однако недолог промысел оказался – уже сентябрем возвратилась шхуна к дому, а на борту у ней вместо десяти человек ушедших только трое вернувшихся: братья Исаковы да Клим Дружинин. Удрученные сошли на берег, разводя руками: не задалась охота, неудачи и несчастья ломились чередой. Объяснили с печалью: все другие ватажники погибли каждый по-своему. Который со скалы сорвался, где птичьи кладки проверял, который еще в море за борт упал, которого медведь задрал, а которых цинга прибрала. А сам корщик Гвоздарев, смертельно простыв под мокрым снегом, отписал на словах свою шхуну Якову Исакову, чему свидетелями младший его брат и Клим Дружинин.

Подивились земляки такому решению – пустой человек был Яков, трудами не изнурялся, думами не обременялся. Чем такому шхуну завещать – проще на дрова ее порубить. Впрочем, всяко бывает, особливо, если человек в горячке себя не понимает.

Тройка эта не враз распалась, держались вместе. Скорее всего потому, что сподручнее было дареную шхуну пропить.

Время шло. В трудах и заботах. Для кого-то ползло, для иных мчалось, а для кого и кончалось.

А со временем тайное становится явным – любят так говорить, хотя и не всегда это верно. Но тут как раз такой случай. Через год некий норвежский шкипер оказался на Груманте, где заглянул в брошенную промысловую избу. И обнаружил в ней два трупа. По одежде и другим знакам определил русских промышленников. В избе было пусто и голо, лишь лежали на лавке два заржавевших по стволам ружья. Судя по всему увиденному, люди погибли либо от голода, либо заболев.

Норвежец вернулся на свое судно, забрав ружья. Он не прельстился бы ими – источены ржавчиной и морской солью, кабы не обнаружил на прикладах вырезанные надписи. Русского языка, тем более – грамоты, шкипер не знал, но оказался человеком умным, предусмотрительным и добросовестным. И по прибытии в порт отправил ружья через посольство в Архангельск.

Там, едва разобрав несколько слов («…нас грешных оставили злодеи… бог им заплати… донести нашим семействам… горькая участь… пострелил Гвоздарева Яков собака…»), тут же послали служилых людей для «немедленного арестования и препровождения в Архангельск» братьев Исаковых и дружка их Дружинина. Провели дознание, и вот какая отвратительная по бессмысленной жестокости выявилась картина.

Лов артелью морского зверя и морской птицы в Поморье покрутом называется. Загодя строго и расчетливо в покрут корщик ведет отбор. Абы кого не берут, удача в промысле зависит впрямую от дружной и слаженной работы, когда каждая пара рук у своего места и каждая голова ясная. «За друга не прячься, о друге пещись».

Но вот тем летом корщик Гвоздарев, помор бывалый, не раз и не два ходивший на Грумант за промыслом, с покрутом, приболев, припозднился. Сколотились артели и в море ушли – кто на Грумант, кто на Новую Землю. Не хватало Гвоздареву рабочих рук, пришлось абы кого взять. Были и надежные охотники, да не каждый. Попали на борт лодьи из-за нехватки рук братья Исаковы и дружок их Климка Дружинин. Не подарок ребята. Главное дело – на вино слабые. Поморяне, вообще говоря, не чурались хмельной чашки. Однако пили, зная меру, не теряя головы – для доброго куража, отдыха и веселья.

Человек во хмелю разный. Кто добр и радушен – душа нараспашку. Кто песни играет, кто в пляс пойдет, а вот Яков, старший из братьев Исаковых, злобен во хмелю становился, задирист и драчлив, недаром за глаза собакой прозывался. Брат его тем же «славился», но по трусости своей злобу явно не выказывал, а норовил тишком гадить. Дружинин, тот в подпитии на руку нечист становился – так и глядит, что скрасть, продать либо в кабак снести.

Поморы на промысле. Начало XX в.

Но все трое клятвенно Гвоздареву обещались вина на промысле в рот не брать, работать справно. Не очень поверил в сказанное корщик, но делать нечего, надо брать мужиков – лишних рук на промысле не бывает. Да и понадеялся, что артелью с этой тройкой непутевой совладают.

Однако не доглядел корщик – припрятали братья в лодье вино, а в море распоясались, стали пить без меры да охальничать и безобразить. Гвоздарев пригрозил, что высадит их в безлюдном месте и оставит до возвращения. «А питаться станете тем, что добудете, харча вам не выделю».

Угроза на одно время подействовала, утихомирил буянов корщик. Добрались на Груманте до Кломбая (остров Беллзунд на голландский манер), начали промысел.

Жизнь на Севере вообще трудная, а на промыслах в сто крат труднее. Холод, непогода, зверя надо не только добыть – освежевать, выпотрошить, заготовить на хранение мясо, обработать – не раз и не два – шкуры. И быт своего требует – дрова добыть, варево сготовить, жирники заправить – да мало ли дел, чтобы – ночь в тепле, а день в сытости. Работа тяжкая, требует отдачи всех сил. С утра не разогнуться, а к вечеру ноги не держат. Такую работу только совместно править, артельно. Дружно – встань раньше других, ложись последним, такое правило у покрутчиков. Не жди, когда позовут, сам гляди, чем товарищу подмогнуть. А товарищу всегда и рука в подмогу, и плечо в поддержку, и доброе слово в душу. А раздору никакого не допускать.

Изба промысловая – не хоромы, низкая, темная, угарная. В ней и спят, и едят, и работают. Тут тебе и шкуры мездрят и квасят, и рыбу и дичь разделывают, тут и плошки чадят и от камелька дым коромыслом – дух тяжелый и теснота. В такой избе выживают лишь при всеобщем доброжелательстве и взаимном терпении.

Но давно замечено: в семье не без урода. А тут их набралось целых три, один другого пуще. Яков-собака, братец его и Клим Дружинин мало что трудом себя не обременяли, так и свары начали затевать, раздоры сеять, поскольку вино кончилось, а злобу накопившуюся надо сорвать. Человек часто так устроен, что в своих бедах и неурядах кого хошь винить станет, только не себя. Особую обиду Яков на Гвоздарева таил – и корщик он справный, и лодья у него своя, да еще припасом богатым полна, и шапку перед ним ломать не чурается поморский люд.

Худая задумка в черной душе недолго зреет. Чем ломаться на студеном промысле, не лучше ли своей рукой взять и лодью, и припас, и все добытое.

Типичная история на море: бунт и пиратство. Поначалу Яков с сообщниками, захватив шхуну, оставил на берегу Гвоздарева и двух верных ему промышленников – Тихонова и Каликина. Однако, как бы то ни было, но такие дела без крови не обходятся. Братья встревожились тем, что брошенные на берегу могут выжить и рассказать о случившемся.

На одном из допросов Яков-собака пояснил, что отправил на берег людей в шлюпке с приказом убить Гвоздарева и товарищей. Гвоздарева застали врасплох, его застрелил Гришка Антипин, а Тихонов и Каликин скрылись в скалах, и их не нашли. Они остались на острове без припасов, только с ружьями, на прикладах которых, умирая, вырезали свои послания к Божьему и людскому суду.

Пираты (или бандиты) сперва пошли в Норвегию. По дороге на всякий случай отправили за борт еще троих своих товарищей, заподозрив их в ненадежности. В Норвегии в портовом кабачке задушили полотенцем и сбросили в канал еще одного своего товарища, Гришку Антипина, продали и пропили все имущество Гвоздарева и других артельщиков, а также добытые ими тюленьи шкуры, и пошли налегке домой, сговорившись.

Повинившись при разоблачении (но не раскаявшись, скорее всего), получили заслуженное. По одним сведениям, их повесили, по другим – отправили в бессрочную каторгу. Однако у судебного чиновника неясности в деле остались. Почему, к примеру, имея ружья, Тихонов и Каликин не оказали сопротивления? Да, конечно, далеко не каждый может переступить через «не убий» даже, если ему угрожают гибелью. Но тут не каждый – тут твердые духом и крепкие телом охотники, привычно владеющие оружием и привыкшие убивать, пусть и не людей, а зверя, но все-таки…

Зачем нужны были последующие убийства? Зачем вообще нужно было похищать шхуну? Затем, чтобы пропьянствовать – и все? Нелепо.

Ну, то, что Яков свалил убийство Гвоздарева на Антипина, понять просто – свою вину хотел уменьшить. А потому его и удушили, чтобы при случае на него главное свалить. Ведь и тех троих, кого бросили за борт, по приказу Якова погубили.

Словом, история столь же трагична, сколь и загадочна. Она так и останется навсегда неразгаданной тайной отверстого моря…

Да, Север суров и беспощаден. Однако иные люди поболе беспощадны будут. Да и не только на Севере.

Недоумение

Искатели приключений, как мы видим, разные. Иные ищут новые знания и пути для прогресса человечества, другие выгоды и славы для себя, третьи испытывают желание проверить свои силы, победить неуверенность, страх или слабость, самоутвердиться.

И вызывают эти действия и поступки разные чувства: восхищение и уважение, удивление или сочувствие, а то и так называемую белую зависть. Можно чем-то возмущаться, бывает желание горячо возразить. Случается даже, что далеко не благовидный поступок может встретить понимание и даже оправдание.

А бывает такой поступок, который приводит в искреннее недоумение, когда не знаешь, что сказать и как подумать – настолько это необъяснимо общепринятыми представлениями о здравом смысле. Сталкиваясь с подобным, люди чаще всего пожимают плечами и крутят пальцем у виска.

Станислав Курилов. Беглец за свободой

Это приключение в путешествии – уникально. На первый взгляд. Человек трое суток плыл в океане налегке, то есть в «комплекте номер один»: это ласты, маска и дыхательная трубка.

Давайте откажемся от сомнений и недоверия, хотя даже в тропических водах переохлаждение неизбежно (и вовсе не через трое суток). Откажемся хотя бы потому, что это был пловец не совсем обычный и далеко не заурядный, он был подготовленный пловец. И, как уверял, он плыл к свободе.

Как выразился один журналист, Курилов преодолел «железный занавес» вплавь. Красиво сказано, безграмотно и глупо.

Нам совершенно непонятны мотивы его поступка, да и публикации о его плавании в некоторых аспектах не выдерживают никакой критики.

Советский гражданин, с хорошей биографией. Но почему-то в те благополучные годы (70‐е) довольно часто случались люди, весьма недовольные тем, что они имели в СССР, и уверенные в том, что они заслуживают гораздо большего, чем другие граждане страны.

Как вспоминают его родственники и друзья, Станислав мечтал. Он мечтал о море, о кругосветных путешествиях, а больше всего о свободе. Получил специальность психолога, затем океанолога. Стал штурманом, водолазом, акванавтом. Занимался йогой, зачем-то спал на гвоздях, проводил 40‐дневные голодовки, медитировал. Участвовал в испытаниях подводной лаборатории «Черномор». Впереди еще много предстояло увлекательного и интересного.

Но! Но сорвался проект в содружестве с Жаком Кусто в Тунисе, сорвалась экспедиция на атоллы Тихого океана. Почему вдруг? Оказывается, в личном деле имелась приписка: «Посещение капстран считаем нецелесообразным». Причина, вроде, тоже указана – какой-то родственник за границей.

Так оно или не так, сейчас уже подобные «приписки» закономерно вызывают сомнение. Что за приписка, в каком личном деле, в какой графе и кто эти «мы», которые ее сделали? Да и где мог Курилов увидеть эту приписку?

Но тем не менее увидел и среагировал не совсем адекватно: «Меня как будто ужалили. Пожизненное заключение без малейшей надежды на свободу!» И мгновенный вывод: «Выход один – бежать».

Это какая-то болезнь, что ли? Своего рода клаустрофобия? Пожизненное заключение! Побег! Ну, вот не может человек без атоллов и кораллов. Двести миллионов могут, а он никак. Нет ему в родной стране ни уникальной природы, ни интересных людей, ни увлекательных дел. Бежать, бежать…

Станислав Курилов в декабре 1974 года покупает путевку на океанский лайнер «Советский Союз»; круиз: Владивосток – экватор – Владивосток. В экспедицию нельзя, а в круиз, стало быть, можно. Где же те ребята, что делали приписку о «нецелесообразности посещения капстран»?

Вообще говоря, эта статья о побеге «На свободу за океан» полна таких нелепостей, что вызывает сомнения даже в том, что могло бы быть достоверным.

И вот Курилов на борту лайнера и готовится к побегу. Но ему нужна карта. На третий день «он обнаружил точную карту с датами». И где он ее обнаружил? В каюте капитана, штурмана? Смешно. Такая «точная карта с датами» наверняка вполне доступно находилась в салонах, в кают-компаниях, в библиотеке и др.

Станислав Курилов

Карта найдена, решение принято.

А на судне тем временем советские туристы отрывались по полной. «За дверью каждой каюты, – вспоминал Курилов, – музыка, пьяные выкрики, любовные стоны…» Для виду он принимал участие в общих посиделках, – так пишет автор заметки, – а сам изучал корабль и понял, что прыгнуть в океан сможет только с кормы главной палубы прямо под винт.

Вот это похоже не на побег к свободе, а на самоубийство. Стоило для того путевку покупать и добираться из Ленинграда во Владивосток.

Прыгнул… под винт. «Всплыл на поверхность и замер от страха… На расстоянии вытянутой руки – корпус лайнера и его гигантский вращающийся винт!»

Прыжок с палубы – это с высоты нескольких этажей. И если он прошел благополучно, то, вынырнув, пловец увидел бы корму теплохода уже далеко. А, кстати, «вращающийся винт на расстоянии вытянутой руки» – это смертельно.

Прыгнул наш герой за борт в открытом море. И, наверное, капитан сообщил ему координаты судна и указал направление заплыва. Правда, «первую ночь он плыл за огнями уходящего корабля». Сразу вопрос к автору, с какой скоростью он плыл? Со скоростью теплохода? Ведь уже через час, а то и ранее, «огни уходящего корабля» растворились бы в морской дали.

Но Курилов плывет и плывет. А берега все нет и нет. «Шансов на спасение не было… Но он был счастлив!» Почему? «Потому что был он, океан и никого вокруг!» Впрочем, нынешние журналисты и не такое пишут. («В Советском Союзе запрещали верить в Бога». Или: «Он имел освобождение от войны, но ушел на фронт»).

Но Курилов плывет и плывет. И несмотря на все ужасы – акулы и физалии, громы и молнии, ливни и волны, паника и усталость, голод и жажда – он счастлив. Ведь «океан – живое, родное, доброе существо». И никого вокруг!

Однако. «Все больше клонило ко сну. Временами я надолго терял сознание». И продолжал плыть – без сознания, без сна, без воды, без пищи. Трое суток.

Но вот, «когда он был в забытьи, огромная волна выбросила его на берег небольшого филиппинского острова Сиаргао». Поправим автора: Суригао. И дальше все просто.

Свобода. Канада, Америка, Гавайи, Ледовитый океан – работа в «океанографических фирмах». Его с нетерпением ждали. Затем – навсегда в Израиль, океанограф в университете.

История, конечно, занимательная. Но противоречивая, а порой и маловероятная. Кое-что мы уж отметили. Но вот вспоминает о Курилове его двоюродная сестра: «Он был свободолюбивым. Не семейным». Тем не менее – две жены в Союзе и третья в Израиле.

«Он был потрясающим!» Этот потрясающий оставил в СССР жену и сына, подставил близких людей своим побегом к свободе. Его младшего брата, штурмана дальнего плавания уволили, от него ушла жена, он бедствовал, спился.

Так что героем свободолюбивый и потрясающий Курилов как-то не видится.

…29 января 1998 г. океанограф погиб в Тивериадском озере, запутавшись в сетях. Вдова сказала так: «Смерть для него стала милостью Божией. Человек, у которого были просто мистические отношения с морем, не мог умереть на больничной койке». И добавила слова Василия Аксенова: «Какой изящный абрис судьбы».

Человек, как он считал, нашел свое место, но смерть стала для него милостию Божией! Запутался под водой в сетях и погиб – изящный абрис судьбы!

Вот уж, действительно, нечего сказать. Только руками развести.

Можно было бы эту бездарную заметку оставить без внимания, мало ли подобного у нас пишется, но нам показалось, что весь смысл ее вовсе не в том, чтобы рассказать о необыкновенном человеке и его подвиге.

Собственно говоря, что в нем необыкновенного и потрясающего, и во имя каких идей (кроме чисто шкурных) он проплыл трое суток? Это из тех «подвигов», что совершаются лично для себя, в расчете на дивиденды.

А заметка, как нам кажется, неряшливая и нелепая, из тех, что постоянно чернят советское время. «СССР – тюрьма, свободолюбивый человек задыхается в ней и готов вырваться на волю неимоверным напряжением сил и даже с риском для жизни». В общем-то, довольно скучно, глупо и давно уже надоело. Словом, не было в этой стране никаких подвигов – ни боевых, ни трудовых, ни культурных. А были подвиги тех, кто, рискуя жизнью и добрым именем родных и близких, изо всех сил рвался к свободе, ибо без нее не бывает счастья. Оно, конечно, так – только каждый свободу понимает по-своему. И счастье, кстати, тоже.

Торгейт Хиграфф. «След в истории»

Мода существует на все. Даже на космические полеты. И в основе ее существования подражательство. Пересек, к примеру, Колумб Атлантику, и через четыреста и пятьсот лет отправились его путем каравеллы-новоделы. А дальше больше – «Золотая лань» Дрейка. «Резолюшн» и «Дискавери» Кука, неутомимый «Фрам» Нансена, корабли Лаперуза, Магеллана, драккары Эрика Рыжего. «Арго», «Брендан», «Дункан» по 37‐й параллели и… нет им ныне ни числа, ни вида.

Затем пошла мода «второго уровня». После плавания, к примеру, Хейердала на «Кон-Тики» отливной волной понесло через океаны плоты – бальсовые, бамбуковые, сосновые, стальные, пластиковые. И что интересно, мода перекинулась с самих судов на, так сказать, идеи, которые они несли на своих парусах и веслах. И в головах своих капитанов.

Гипотезу Хейердала о переселении народов на плотах и папирусных лодках подхватили и без основания размножили. Ведь слабенькая, в общем-то, теория, построенная на «могли». «Древние народы на плотах и лодках могли пересекать океаны и заселять континенты». Могли. Или не могли. Да и зачем бы это пришло им в голову? Особенно при том уровне знаний географии. Мол, там, за горизонтом – обетованная страна, поплыли? Взяли побольше бананов в дорогу и тыквочек или бамбуков с пресной водой и поплыли? Могли, конечно. Но от «могли» до «делали» дистанция огромного размера. А порой и непреодолимая.

Вот еще одна подобная экспедиция на «Кон-Тики-2». Как скромно говорят ее участники, это «уникальный научный и социальный эксперимент». Переход на бальсовых плотах из Южной Америки на остров Пасхи и обратно.

Руководитель экспедиции – тоже норвежец, Торгейт Хиграфф. Примечательно: в ее составе – самая возрастная участница Лив Арнессен, человек с заслуженной мировой славой. В 1964 году она стала первой (а может, и единственной) женщиной, достигшей Южного полюса на лыжах. Почти два месяца тащила за собой санки с 85 килограммами снаряжения и продовольствия при температуре воздуха до –60 °C. Достойно восхищения и уважения?..

Рассказ об «уникальном эксперименте» на борту «Кон-Тики-2» так же сер и скучен, как и сама его «уникальность».

Экипаж плотов, построенных якобы «по технологии, применявшейся древними плотниками» (отметим сразу – плотники корабли не строят), – традиционно интернациональный. И желая, видимо, придать экспедиции «сурьезный характер», ее посвятили столетию со дня рождения Тура Хейердала. Правда, российские участники решили посвятить «этот заплыв» памяти Юрия Сенкевича. Тут у автора статьи что-то не срослось. Кому же все-таки посвящена экспедиция? И этично ли привлекать к себе внимание чужой славой? Только если больше нечем.

Цель экспедиции – пересечь на плотах Тихий океан в западном и восточном направлениях, «что до этого в современной истории никому не удавалось». Не удавалось. Потому что не хотелось, в голову не пришло. Как, например, пройти на плотах с Северного полюса на Южный. Ну и обратно тоже. Чтобы никому больше не удавалось.

И другая цель экспедиции – доказать, что еще до Колумба люди могли зачем-то пересекать океан на плотах. Уникальный эксперимент.

Помнится, с каким увлечением и восхищением мы читали книги Тура Хейердала. Его первое плавание открыло для нас совершенно новый мир – неизведанный, неожиданный, прекрасный и романтический. А вот экспедиция «Кон-Тики-2» предстает таким образом, словно за многомесячное плавание в Тихом океане ничего интересного не было. Изумительная информация: «меню путешественников составляли бобовые, овсянка, макароны, чечевица, рис, картофель, лук, чеснок… Готовили по очереди… Получил медицинскую помощь один из участников, которого мучила морская болезнь». Все-таки журналист, если берется писать о такой ерунде, так должен разрисовать ее поярче.

Поплавали, поплавали, но вот завершить экспедицию на плотах не удалось. Подвели «китайские веревки, которые начали стремительно разрушаться под действием огромных океанских волн». Да, мало того, что сама экспедиция вряд ли войдет в историю подобных мореплаваний, так еще и рассказчик взялся явно не за свое дело. «Отсутствие попутного ветра и, как следствие, полный дрейф». Что такое полный дрейф, похоже, даже самому автору неизвестно. Может быть, он имел в виду штиль? Или кайф?

Торгейт Хиграфф

Но еще пуще высказался участник экспедиции, подводя ее великие итоги: «Есть путешественники, а есть романтики, которым не безразлична судьба состоявшегося события и благодаря которым это событие не предается забвению, а оставляет свой след в истории!» Лихо закручено! Полный дрейф!

Никто не против таких самодеятельных путешествий. Нравится вам, ребята, плавать на всяких диковинных судах – да на здоровье. Не надо только делать из этого событие в истории. Никому, кроме вас, такое путешествие не нужно. Польза от него нулевая, а вред может быть непоправимый. И не надо, как говорил Чапаев, к чужой славе примазываться.

Дмитрий Шпаро. На полюс на лыжах

В 1979 г. группа путешественников и искателей приключений во главе с Дмитрием Шпаро достигла Северного полюса на лыжах. Российская общественность отмечала 40‐летие этого подвига – именно так оценивается эта экспедиция.

– Экспедиция была уникальная! До нас пешком туда никто не ходил. Летали самолеты, дирижабли, плавали подводные лодки, ледокол, бегали собачьи упряжки. А вот лыж не было.

Так и вертится на языке: и коньков не было, и скейтов, и роликов, и кроссовок.

Готовились много лет, шли долго – 76 дней, преодолели 1500 километров. Раз в две недели самолет сбрасывал им продовольствие, горючее и др. материальное обеспечение. Дошли до «макушки Земли», нахлынула целая делегация: журналисты, киношники, Сенкевич, Андрей Вознесенский. Флаг, гимн, протокол, торжества.

– Северный полюс – вспоминал Шпаро, – это испытание на силу духа, на верность, на честность.

С этим не поспоришь.

Все семеро стали заслуженными мастерами спорта, почетными полярниками, кавалерами высших государственных орденов и лауреатами премий. И конечно – Книга рекордов Гиннесса.

Дмитрий Шпаро с командой на Северном полюсе. 1979 г.

И стоило ради этого огород городить? Лет двести назад – это было бы понятно, а сейчас – самолеты, вертолеты, снегоходы и др. Сын Шпаро водит на Север экспедиции. За сколько-то тысяч долларов там можно зарегистрировать брак. Не знаем, конечно, как это влияет на прочность и долговечность брачных уз, но нынче и эта экстремальность в моде – под водой, на парашютах, в гондоле воздушного шара. Скоро, вероятно, и в космосе или на Луне. Или на радуге.

Несколько штрихов к портрету события.

Шпаро вспоминает: «Андрея Вознесенского прислали на Северный полюс, потому что он подписал какое-то очередное неугодное властям письмо. Чтобы партийный гнев на него не обрушился, его решили услать на полюс от греха подальше». И кстати, там, на полюсе, Вознесенский разразился стихами. Как всегда вычурными и нелепыми:

Опасен полюс и необходим.

Лица ребят оплавлены, как в тигле.

Пусть компасы магнитные ошиблись.

Сверяйте компасы по ним.

Тигль на полюсе – это, конечно, находка очень поэтическая.

Отметился на полюсе своими байками из портфеля и Михаил Жванецкий.

Сейчас очень много таких самодеятельных путешественников, для которых распахнут мир. Неизвестно, как они добывают средства на свои плавания, полеты, пешие хождения, но оснащены первоклассно и щедро. Впрочем, может быть, они в своих экспедициях выполняют особые задания министерств обороны и госбезопасности. А чего не знаем, о том и говорить не станем.

«Пересекатели»

Покорить Северный или Южный полюс, пересечь на плоту или яхте океан – для этого требуются годы подготовки, особенно физической. Постоянные изнурительные тренировки, причем в условиях максимальной приближенности к будущему походу. Накопление специфических знаний и информации. Обеспечение материального оснащения похода или плавания.

Гораздо проще совершить что-нибудь такое же значимое, но по-быстрому и желательно там, где это «что-нибудь» привлечет побольше внимания. Пересечь что-нибудь. Но не такое огромное, как океан.

Больше других привлекает экстремалов-пересекателей пролив Ла-Манш – между Англией и Францией. Самое узкое место пролива – 32 км, оно и самое удобное для пересекательств.

Первым просто так переплыл его британец Мэттью Уэбб в 1875 году. Он плыл почти 22 часа.

Первым перелетел француз Луи Блерио на собственном самолете в 1909 году; летел 37 минут.

Примерно через сто лет (1979 год) Ла-Манш перелетел на мускулолете – вроде велосипеда с крыльями – спортсмен Брайан Аллен. Об этом удивительном полете расскажем несколько ниже.

Пересекали Ла-Манш на водных лыжах, на виндсерферах. Совсем недавно (2019 год) француз Френки Запата перемахнул Канал за 20 минут на реактивной платформе.

Вообще говоря, всякие проливы и подобные водные преграды весьма заманчивы для покорителей. Причем, если в дальние годы человек совершал такое путешествие в силу крайней необходимости – ради жизни или свободы, то нынче это лишь спортивный престиж. Так, в конце XIX века пролив Лаперуза (между северной оконечностью Хоккайдо и южной оконечностью Сахалина) переплыл на весельной лодке беглый каторжанин Калевский – это 43 км суровых вод. А уже в наше время (2002 год) японец Икараси Кэн сделал это, не мудрствуя, вплавь – правда, плыл целые сутки.

Опять же, наш современник, москвич, Евгений Новожеев перемахнул пролив Лаперуза на кайтборде. Теперь столько всяких новых личных средств перемещения по земле, воде и воздуху, что надо пояснить для тех, кто не знает: кайтборд – это доска вроде как для серфинга, но буксирует ее воздушный змей. Конечно, здесь нужен не только попутный ветер, но и большое мастерство, сила и мужество. 2 часа 56 минут длилось это плавание (?). Зато – «бросаю камушки с крутого бережка далекого пролива Лаперуза». Е. Новожеев в 2011 году таким же способом пересек Берингов пролив – 86 км, а следом за ним пятеро спортсменов – на водных мотоциклах.

Не мог спокойно пройти мимо Берингова пролива и знаменитый Д. Шпаро, на этот раз с сыновьями. Первое покорение пролива не удалось. Пришлось подавать SOS, спасли американцы. Во второй раз спасли наши. И только по третьему разу достигли Аляски, где американцы «устроили целый банкет».

Вообще говоря, семейство Шпаро – это уже династия путешественников. Кажется, в 2000 году Матвей Шпаро, Борис Смолин и Игорь Кузнецов (инвалид) пересекали Гренландию с восточного берега на западный. Шпаро и Смолин тянули за собой по 140 кг груза. Можно было бы сказать: делать им больше нечего, если бы не их мужественный спутник, который передвигался, сидя в специальном кресле на лыжах, отталкиваясь лыжными палками, и тоже буксировал еще 30 кг.

Именно он и восхищает. Потому что этот тяжелый поход нужен не только ему. Он вселяет в других людей, как говорится, с ограниченными физическими возможностями, надежду, что тяжелая инвалидность может быть осилена волей и мужеством.

Но мы немного отвлеклись.

Удивлять нас пытаются экстремалы неустанно. Но, в общем и целом, некоторые их подвиги вызывают у многих не удивление и восхищение, а совсем иные чувства. Так, лет пять назад ямальский экстремал Андрей Меньшиков переехал пролив Невельского на своей «Ниве». Не вплавь, конечно, а дождавшись прочного льда. Что ж, может, он спешил кому-то помочь или к своей любимой, не вынеся разлуки… Может, может… А если нет?

Такие «подвиги» нам частенько показывают на TV. С особенным удовольствием, когда машина проваливается и исчезает подо льдом. Чаще всего на Байкале.

Славному озеру везет в этом плане не меньше, чем проливу Ла-Манш. Его тоже любят покорять по-всякому. Особенно нас тронуло стремление опытного пловца из Швейцарии Эрнста Бромайса: в 2019 году он поставил себе целью проплыть Байкал правым берегом по всей длине, с юга на север. 800 км однако! Он плавал до этого по большим озерам Швейцарии, проплыл 1200 км по Рейну. А вот теперь – ледяной Байкал с «медведями на берегу».

Бромайс не просто спортсмен. Он пловец идейный, «посланник воды». Своей Байкальской акцией он намеревался привлечь внимание (чье?) к проблемам экологии, к праву людей на пресную воду. «Я буду плыть не вопреки озеру, а вместе с ним». Как-то уж очень мутно сказано.

Поплыл… вместе с озером. Параллельно ему по берегу озера – команда поддержки. С командой постоянная связь по телефону.

В Антарктике тоже был похожий заплыв, даже массовый. На много километров. Зачем?

Лет пять назад экстремалы объехали за 6 дней на квадроциклах закованное в лед «славное море». 1200 километров. Мороз, ветер сдувал квадроциклы; прыгали на них через расщелины шириной больше метра. И покоренный Байкал склонил перед их мужеством свою седую голову. Заметка так и называлась: «Покорили лед Байкала». А по сути – покатались ребята в свое удовольствие и стали покорителями.

По странному совпадению эта заметка в наших материалах оказалась рядом с той, что напоминала о похожем путешествии, совершенном без малого сто лет назад Глебом Леонтьевичем Травиным (1902–1979). Он проехал на велосипеде вдоль границ всего Советского Союза: по тундре и льдам наших северных морей, по непроходимой тайге Уссурийского края и Сибири, по пескам Средней Азии.

И почему-то, вновь прочитав об этом, мы не испытали ни зависти, ни раздражения.

Все-таки есть какая-то разница.

Брайен Аллен. Короткое, но великое

Бывают события краткие как миг, но оставляющие вечный неизгладимый след в истории человечества – словно памятник мужеству, упорству, силе, словно знак очередной победы человека над собой.

По длительности это путешествие самое короткое в мире после полета Гагарина (мы ни в коем случае не ставим их в один уровень), но тоже в какой-то степени первое и великое: человек перелетел Ла-Манш на «велосипеде с пропеллером» за 2 часа 49 минут. Но для совершения этого полета потребовались годы изысканий, труда, изнурительных тренировок, горького и радостного опыта…

Человек всегда мечтал летать. Летать, как птица – собственной силой, взмахами крыла взмывая в небо. Иногда ему это удавалось – очень смутно доходят до нас такого рода сведения из глубины истории. Так, в России еще во времена Грозного, Петра, Бирона отважные умельцы ладили крылья из дерева, кожи, мешковины, маховых лебединых и орлиных перьев. И летали на них «пониже облака, повыше колокольни». Скорее всего, эти полеты были планирующими, но хочется верить, что они не легенда, а полузабытая быль. Да уже близко к нашему времени конструктор Отто Лилиенталь (1848–1896) на слаженных им крыльях успешно совершал планирующие полеты. Но сейчас этим никого не удивить.

Да, человек научился летать на многом: аэростат, дирижабль, планер, самолет, вертолет, космическая ракета. И больше того, в последнее время он уверенно и красиво летает на сугубо индивидуальных воздушных средствах – дельтапланы, парапланы, воздушные змеи, ранцевые реактивные двигатели, гидрофлайтеры. Но вот полеты собственной силой мышц ему долго не давались. К тому же ученые мужи отрицали, как и вечный двигатель, всякую возможность таких полетов из-за несоответствия веса человека и его мускульной силы. Да теперь такие крылья и не нужны. Архаичны, сложны, не зрелищны.

Тем не менее! Где-то в конце пятидесятых годов минувшего столетия английский миллионер по имени Кремер учредил премию в 5 тыс. фунтов тому, кто первым совершит полет, пользуясь только собственными мышцами, преодолев дистанцию в одну сухопутную милю на высоте 10 футов. Желающие, конечно, нашлись, и в большом числе. Попыток было много на аппаратах разных конструкций и качества, но…

В 1973 году размер премии пришлось увеличить до 50 тыс. фунтов. Это сработало: хорошие деньги – это хороший стимул. Но мы полагаем, что здесь сложились два фактора удачи – конструкция аппарата и его молодой пилот Брайан Аллен. Он продержал мускулолет в воздухе более шести минут, даже перевыполнив поставленные условия. Первый полет на «своих» крыльях.

Миллионер Кремер, видимо, азартный человек, не остановился на достигнутом: установил награду в 100 тыс. фунтов тому, кто первым пересечет Ла-Манш на мускулолете. Что ж, прогресс в науке, в технике и в спорте всегда достигался на основе энтузиазма и денег.

Надо напомнить, что Ла-Маншу в этой связи чрезмерно везло. Как только не чудили его «покорители». Как только его не пересекали. На первых аэропланах, в бочках, в сундуке, на плоту из автомобильных шин, на виндсерферах. Один американский каскадер стартовал вплавь с наручниками на руках и ногах и со свинцовым поясом весом в 20 кг. К счастью, заплыв не состоялся из-за шторма. Еще один эксцентричный молодец попытался пересечь пролив, лежа на сосновом бревне, подгребая ракетками для настольного тенниса. А какой-то юноша штурмовал Ла-Манш на водном велосипеде собственной конструкции.

А вот теперь – велосипед воздушный, крылатый.

Создать аппарат, которому предстояло «покорить» Ла-Манш, взялся доктор Маккреди – рекордсмен по планеризму и специалист по созданию легчайших летающих комнатных авиамоделей. И в конструкции его аппарата тоже сложились два решающих фактора. Удачно сочетались минимальный вес (32 кг) и значительный размах крыла (почти 30 метров).

Мускулолет Маккреди был вдвое легче аналогичных аппаратов, созданных другими конструкторами. Если бы можно было его сложить и уложить в сумку, то ее без труда поднял бы достаточно сильный человек. Такому человеку и предстояло поднять его в воздух и удерживать в полете почти 3 часа.

Брайен Аллен на мускулолете пересекает Ла-Манш. 1979 г.

Выбор пилота стал третьим решающим фактором удачи. И выбор был не случаен, он был безошибочен. Брайан Аллен, опытный дельтапланерист, весьма успешно занимался велоспортом и уже имел, как мы отмечали, опыт полетов на мускулолете. Его «эргономические показатели» втрое превышали выносливость профессионального велогонщика.

Конструкция мускулолета доктора Маккреди по сути проста. Крыло, стабилизатор, велосипедные педали, цепная передача на воздушный винт-пропеллер диаметром около 4 метров. Профиль его рассчитал профессор Лиссаман. Свой практический вклад в создание «Альбатроса» внес и дельтапланерист Ламби, в свое время построивший копию первого самолета братьев Райт и не однажды с успехом поднимавшего его в воздух.

«Альбатрос» стартовал под управлением и усилиями Аллена в июне 1979 года. Были приняты все необходимые меры безопасности – сопровождающие суда, спасатели, гидроплан. Журналисты, кинохроника, взволнованные зрители на обоих берегах. Впереди – около 60 миль полета над водой при встречном ветре.

Событие состоялось. Аллен пересек пролив со средней скоростью 20 км/ч. Полет был очень труден. На пресс-конференции Аллен признался, что четырежды намеревался прекратить полет при усилении прижимного ветра. Но всякий раз справлялся с управлением. Когда до берега оставалось около мили и 20 минут полета, ноги пилота схватили судороги. Опыт и сила воли помогли с ними справиться.

Первый человек на «своих» крыльях продержался в воздухе почти 3 часа!

Сбылась в какой-то степени вековая мечта многих романтических людей.

Впоследствии были еще удачные полеты из той же «серии». Но, к сожалению, мускулолеты не имеют будущего в современном мире. Столько сейчас создано индивидуальных средств полета, что возвращаться к попыткам подняться в воздух силой собственных мышц вряд ли кто-нибудь захочет.

Впрочем, как знать. Неугомонным мечтателям, скорее всего, перевода не будет…

Сказки южных морей

Север суров, Юг романтичен. Так ли?

А разве не так? Солнечные тропики. Теплое море – лазурное днем и опаловое на закате. Сияющий в бархатном небе Южный Крест среди громадных звезд. В бескрайней синеве – неведомые острова. Золотой песок побережья, шелест пальм под ласковым ветром. Простодушные и дружелюбные аборигены. Знойные и отзывчивые аборигенки, черноглазые и смуглокожие. Ленивое спокойствие под горячим солнцем…

Но вот в большой книге путешествий перевернута страница. А на следующей – беспощадные ураганы и ливни. Острозубые рифы. Ядовитые цветы, пауки, змеи. Отвратительные тропические болезни. Стремительные акулы в лагунах. Жестокие и коварные охотники за головами и человеческим мясом.

Надо заметить, что приключения в южных морях имели несколько иную окраску, нежели во льдах Севера. Конечно, много было в них общего и сходного: опасности и лишения, пытливость и настойчивость, постоянный риск и непредвиденное – море оно везде море, одинаково сурово и требовательно. Что теплое, что ледяное.

Но в путешествиях и приключениях на юге преобладал все-таки меркантильный интерес: приобретение новых территорий и их богатств, колонизация. Да и контингент сильно отличался от северного. Здесь по-преимуществу не бескорыстные ученые, а захватчики земель и покорители народов, авантюристы и пираты, беглецы и мятежники, кладоискатели и робинзоны.

Север в этом отношении был, можно сказать, более чист морально. Грабить там, в общем-то, некого и нечего, а добыча в основном – знания и слава. А пиратство в Южных морях приобрело с годами едва ли не политические черты. Впрочем, по сути дела, вся колониальная экспансия Европы в Южных морях была откровенным пиратством.

Впрочем, все это мы увидим в дальнейшем изложении, которое мы начнем с великих открытий и приключений в южных морях.

Васко да Гама. Путь в Индию

Португальский мореплаватель Васко да Гама (1469–1524) открыл морской путь в Индию. Вообще говоря, половину этого пути открыл в 1486 г. его соотечественник и современник Бартоломеу Диас – он достиг южной оконечности Африки, где обозначил мыс Доброй Надежды. С этого места оставалось найти дорогу через Индийский океан. Это и сделал Васко да Гама. Точнее сказать, он завершил поиски морского пути в Индию…

Португалия – небольшая страна. И не богата населением, природой, естественными ресурсами. Но она занимала исключительно выгодное географическое положение вдоль Атлантического океана, заслуженно славилась своими корабелами и мореплавателями. И в XV веке перед ней открылся легкий и эффективный источник дохода – завоевание заморских земель. Она стала исходным пунктом многочисленных морских экспедиций, успешно занялась своим территориальным расширением и укреплением экономического и политического положения. И положила, можно сказать, начало работорговле африканцами.

Исследование и грабеж северо-западного побережья Африки начали экспедиции Генриха Мореплавателя (1394–1460) – это португальский принц, сын короля Жуана I. Сделав многие открытия (острова Мадейра, Азорские, Зеленого Мыса), португальцы проникли в глубь материка, доставили первую партию негров-рабов. Собственно, этими походами началась португальская колониальная политика ограбления и порабощения, разделения сфер мирового влияния. В 1494 году по португальско-кастильскому договору за Португалией было признано монопольное право на обладание всеми морями и землями земного шара, расположенными к востоку от 50° з.д. Демаркационная линия по этому договору проходила посередке Атлантического океана, от одного полюса к другому. Но, как говорится, «маловато будет». Особый интерес у Португалии был к Индии, морской путь туда она начала искать еще во времена Генриха Мореплавателя.

Васко да Гама. Портрет 1525–1550‐х гг.

В 1497 году из Лиссабона вышла эскадра из четырех кораблей под командой Васко да Гама; одним из кораблей командовал Б. Диас.

Пройдя западными берегами Африки, обогнув мыс Доброй Надежды, эскадра пошла на север вдоль восточного африканского побережья. Теперь ей предстояло пересечь неизвестный Индийский океан. Васко да Гама поступил расчетливо и мудро – в одной арабской торговой гавани взял опытного лоцмана и под его руководством благополучно пересек океан и привел эскадру в Индию. Заметим в скобках: полпути открыл Диас, по второй половине провел корабли лоцман Ибн-Маджид-Ахтада, а вся слава открывателя морского пути в Индию досталась Васко да Гама. Впрочем, так часто случалось – ведь и Америку назвали не именем ее открывателя.

В 1498 году Васко да Гама прибыл в развитой центр индо-арабской торговли город Каликут. И был встречен арабскими купцами-мореходами весьма недоброжелательно, даже откровенно враждебно. Они справедливо восприняли появление европейцев с опаской, видели в них не только нынешних конкурентов, но и будущих завоевателей. Но Васко да Гама и здесь, при первой своей встрече со сказочной Индией, поступил предусмотрительно и расчетливо – выступил как дипломат и завязал привлекательные торговые отношения.

Васко да Гама не встретил в Индии людей с львиной пастью или великанов с песьими головами, не видел там жемчужин весом с полпуда и червей, которые родят золотой песок, не дивился на пигмеев – карликовый народ ростом с кулачок, который каждую осень сражается с журавлями, что прилетают к ним на зимовку. Вполне возможно, что он не обратил внимания на заросли индийского чая – деревья высотой до 15 метров. Но он сразу же оценил несметные природные богатства этих земель и неограниченные возможности наживы на них. Заметим для примера: покупая в Индии центнер перца за два дуката, купец продавал его в Лиссабоне за 50.

Прибытие Васко да Гамы в Каликут в 1498 г. Художник Альфредо Гамейро. Около 1900 г.

Загрузив трюмы своих кораблей кокосовыми и земляными орехами, копрой, пряностями и другими «дарами» Индии, эскадра отправилась в обратный путь и в 1499 году вернулась в Лиссабон.

Из 168 членов экипажа, отплывавших в экспедицию, вернулись только 55 человек. Остальные погибли от болезней и усталости, от истощения.

Географические открытия – это не только новые знания, но и новые проблемы, неожиданные перемены в сложившихся межгосударственных отношениях.

Открытие морского пути из Европы в Индию и установление с ней прямых торговых сношений полагается важнейшим географическим (политическим и экономическим) событием после открытия Колумбом Америки. Историки считают его отправным пунктом захватнической океанской политики европейцев.

Важным следствием стало то, что Венеция и Генуя, итальянские города-республики, в руках которых была до этого сосредоточена торговля с арабским Востоком, утратили с этого момента свое значение и уступили первенство Лиссабону. Арабы, долгое время бывшие монопольными посредниками в индоевропейской торговле и хозяевами морских путей Индийского океана, потеряли не только свое первенство на море, но и самостоятельность своих государств. Ну, и как следствие (или последствия) – неслыханный толчок (по классикам коммунизма) торговле, мореплаванию, промышленности.

Взаимоотношения с Индией после второго плавания Васко да Гама приобрели уже откровенный характер – разбойничий, захватнический.

Получив чин адмирала, Васко да Гама в 1502 году отправился в Индию во главе целого флота (20 кораблей и отряд пехоты) на этот раз не как дипломат и негоциант, а в качестве жестокого захватчика…

Каликут – цветущий и процветающий многолюдный город, центр торговли на Малабарском побережье Индостана. Васко да Гама зачем-то превратил его в груду развалин орудийными залпами. Впрочем, это обычный метод начала колонизации – продемонстрировать беспощадную силу, а затем диктовать свои условия. Многие народы южных морей (да и не только южных) испытали на себе такую экспансию европейской «цивилизации».

На развалинах португальцы выстроили крепость и заложили несколько поселений, в частности, город Гоа, ставший центром лиссабонских владений в Индии, ее колонизации.

«Наведя порядок» на Аравийском море, Васко да Гама в 1503 году возвратился в Португалию, попутно заложив несколько торговых факторий на восточном берегу Африки.

Надо заметить, что адмирал был не только опытным и отважным моряком – это бесспорно. Но в большой степени он был дальновидным политиком и экономистом. Он прекрасно осознавал истинные цели дальних плаваний, в которых научные открытия имеют далеко не первостепенную ценность. Морской путь в Индию упрощал получение ее богатств. Поэтому он сразу по возвращении занялся разработкой планов дальнейшего ее захвата, расширения всеми мерами площадей и объемов влияния. План был одобрен королем, Васко да Гама был назначен вице-королем Индии (по аналогии с Колумбом) и отправился в третье плавание претворять предначертания дальнейшей колонизации.

Из этого путешествия Васко да Гама не вернулся. Но, как говорится, дело, им начатое, не пропало. Оно росло и развивалось во славу и пользу колониализма.

Афанасий Никитин. За три моря за шесть лет

Афанасий Никитин (? —1472), русский путешественник, тверской купец. За 30 лет до португальца Васко да Гама совершил сухопутное (и отчасти водное) путешествие с приключениями в Индию.

В 1466 году отправился с торговыми целями из Твери вниз по Волге, достиг морем Дербента, добрался до Баку, пересек Каспийское (Хвалынское) море и проник в Персию, где жил около года. В 1469 году прибыл в Ормуз (Гурмыз) и по Аравийскому морю достиг Индии, прожил там почти три года. Обратный путь: Ормуз, через Персию и современную Восточную Анатолию дошел до Трапезунда, пересек Черное море и в 1472 году прибыл в Кафу (Феодосия).

И это беспримерное по многим параметрам путешествие простой купец совершил без карт, без справочников и путеводителей, не зная иного языка, кроме русского, без денег и без товара.

Все время путешествия Афанасий Никитин вел записи, которые стали известными в истории, географии, в литературе как «Хождение за три моря». Это уникальное по своей ценности произведение даже для наших дней. Пожалуй, особенно для наших.

Вообще, каждый путешественник, моряк или купец, вольно или невольно становится еще и ученым, исследователем, познавателем. Все, что они узнали и увидели, что показалось необычным и интересным, полезным и нужным, собирают они в мировую копилку знаний, которыми пользуются годами и веками современники и потомки.

В этом отношении записи Никитина – ценнейший и замечательный исторический документ, где с точностью и обилием наблюдений, образно и зорко дается разностороннее описание посещаемых земель, особенностей уклада их населения, делаются попутные замечания и ценные выводы. Впечатления Никитина ярки и совершенно уничтожают то фантастическое представление о сказочной Индии, что господствовало в те времена в Западной Европе и на Руси. «Хождение…» не просто редчайший литературный памятник, но и ценный достоверный документ по истории Индии, Персии и России XV века.

Вообще говоря, Никитин в Индию не собирался. Он намеревался побывать в Шемахе (это где-то на землях Азербайджана), продать там меха и купить жемчуг и пряности; барыши могли быть большими.

Кое-что он закупил сам, кое-какой товар дали ему в долг тверские коллеги.

По Волге шли тремя судами. Под Астраханью начались приключения. Напали татары и одно судно отбили. На Каспийском море во время шторма другой корабль исчез, а тот, на котором находился Никитин, разбился и затонул со всеми товарами. «У кого что есть на Руси, и тот пошел на Русь, а кой должен, а тот пошел куды его очи понесли».

Никитину на Русь дороги не было, только если в кабалу за долги, а «понесли его очи» подзаработать для торговли на нефтепромыслы в Баку. Да, они уже были в те времена. Рыли колодцы, черпали из них ведрами нефть, отправляли в Персию. Использовали ее в качестве топлива, при осаде крепостей и городов, а также как… лечебное средство.

Подзаработав, Никитин отправился в Персию, где намеревался прикупить гурмызского зерна (жемчуга). Этот дорогой, но не громоздкий товар легче было сохранить от грабителей. В Ормузе – богатейшая ярмарка для всех стран и народов. «Всего света люди в нем бывают, и всякий товар в нем есть, что на всем свете родится». Долго думал Афанасий: что ему купить – жемчуг или дорогие камни, а купил коня и отправился с ним в Индию. Там, говорили ему, хороший конь ценится выше алмазов и яхонтов. Продать коня, купить товар и можно возвращаться на Русь. Но, наверное, не только коммерция потянула Никитина в еще более дальние страны, но любознательность, желание побольше узнать о громадном и интересном мире. Вдумчивый, наблюдательный путешественник, с ясным умом и восприимчивым сердцем.

Почтовая марка России «550 лет путешествию Афанасия Никитина в Индию». 2021 г.

Морской путь в Индию был не просто опасен, он был страшен. Шесть недель плыл Афанасий на таве. Это такое беспалубное суденышко с одной мачтой и одним веслом, загруженное товаром. Обшивка такой тавы крепится не гвоздями, а связывается веревками. Товары накрываются кожей, а на них ставят лошадей. Это свидетельство Марко Поло.

И вот, наконец, Индия. Дивится Никитин, и на него дивятся. «Люди ходят нагы все… а мужи и жены все черны; яз хожу куды, ино за мною людей много, дивятся белому человеку».

Коня Афанасий продал и на знаменитых алмазных копях возле города Кулури, видимо, смог купить камней, так как смело отправился на родину, не опасаясь кабалы и рабства.

Но купеческое дело не шибко верное, особенно в опасности, особенно по чужим землям. Таву отнесло штормом к африканскому берегу. Кое-как спаслись от плена, откупившись рисом, перцем и хлебом.

Через полмесяца добрались до аравийских земель. Лето и осень Никитин пробирался Персией к Черному морю, рассчитывая вернуться на Русь не Волгой, а через Крымское ханство и Литву. В Турции, подозревая в нем шпиона Персии, Афанасия обыскали: «… все, что мелочю добренько, выграбили все». Уцелели, к счастью, его записи. Ничего у него не осталось. И не догадывался Афанасий Никитин, что главное богатство – свои дневники – он сберег для потомков.

Добрался до крымского города Балаклавы, затем до Кафы (Феодосия ныне). «Милостию Божией приидох три моря!»

Но не добрался отважный путешественник до родной Твери, умер по дороге, недалеко от Смоленска.

Нам неизвестно, как, но дневник его оказался в Москве. «Написание Офонаса Тферитина купца, что был в Индеи четыре годы» было помещено в Софийской летописи за 1475 год.

Фернан Магеллан. Первая кругосветка

Фернан Магеллан (ок. 1480–1521), выдающийся мореплаватель «эпохи первоначального накопления капитала». Совершил первое кругосветное плавание. Флотилия Магеллана состояла из пяти кораблей с общим числом экипажей в 265 человек. Кругосветное путешествие завершили из них только восемнадцать. Не вернулся из плавания и сам флотоводец.

Судьба его бурная и пестрая. Служил солдатом в экспедиционном корпусе в Индии, португальским агентом в Восточной Африке, снова Индия, затем Молуккские острова, Суматра, Ява, далее везде…

Вернулся в Португалию с идеей достижения Молуккских островов западным путем. Король Португалии проект отверг, Магеллан, португалец, эмигрировал в Испанию. Не сомневаясь в существовании пролива на юге Южной Америки, Магеллан предложил свой проект Карлу I. И имел успех. Испанский король оценил значимость предложения и подписал очень лестный и выгодный Магеллану договор: король брал на себя расходы по снаряжению экспедиции, а Фернан ди Магальяниш получал титул наместника всех земель, которые он откроет, и право на двадцатую долю дохода с них.

Однако, однако… Интриги, интриги…

Снаряжение экспедиции шло с трудом, все время возникали препятствия со стороны лиц, вовсе не заинтересованных в ее успехе. Даже в море продолжалась эта «подковерная» борьба – смута, раздоры, испанские капитаны кораблей флотилии не скрывали своего недовольства подчинением иноземцу.

Экспедиция вышла из порта Сан-Лукар в сентябре 1519 года, достигла Бразилии, пошла на юг вдоль ее побережья и в марте следующего года стала на зимовку. Зимовка была трудной, на трех кораблях вспыхнул мятеж. Магеллан решительно подавил его жестокой рукой.

Приключения и трагедии продолжались. В мае Магеллан послал на рекогносцировку корабль «Сантъяго», который погиб, видимо, со всем экипажем. В октябре флотилия вошла в пролив, который станет Магеллановым. Он очень сложен в навигационном отношении, опасен, извилист. Здесь постоянны жестокие западные ветры, обилие подводных скал и мелей. Берега или круты и скалисты, или низменные лагунного типа с мелководьем.

Здесь еще одна беда – дезертировал корабль «Сан-Антонио». С тремя оставшимися кораблями в ноябре 1520 года Магеллан вышел в океан, который назвал Тихим. Он провел флотилию через пролив, соединяющий два океана – это было (и остается) событием.

До марта 1521 года Магеллан не мог пополнить запасы пресной воды и продовольствия, стал терять людей из-за цинги и истощения.

Наконец бросили якоря возле Филиппинов. Живи и радуйся! Приходи в себя после трудностей похода. Так нет же! Магеллан из своекорыстных интересов покорения новых земель вмешался в местные распри, организовал карательный поход и погиб в стычке с местными жителями.

Оставшиеся два корабля экспедиции – «Виктория» и «Тринидад» (третий был сожжен из-за ветхости) – пошли далее в поисках «пряных» островов. Вскоре «Тринидад» был захвачен португальцами, а «Виктория» под командой опытного и расчетливого капитана Себастиана дель Кано пересекла Индийский океан и, обогнув мыс Доброй Надежды, в сентябре 1522 года вернулась в Сан-Лукар. Кругосветное путешествие завершили только восемнадцать человек.

Эта экспедиция послужила новым обострениям в политике пиренейских держав и открыла Тихий океан для европейской экспансии. Но главное – плавание Магеллана окончательно доказало шарообразность Земли, установило наличие единого Мирового океана и показало, что большая часть поверхности нашей планеты покрыта водой.

Фернан Магеллан. Гравюра XVII в.

Алые паруса Томаса Кэвендиша, эсквайра

Имя Томаса Кэвендиша (1560–1592), по-существу, забыто. А ведь он был третьим, кто совершил кругосветное плавание – после Магеллана и Дрейка.

Кэвендиш – типичный британский моряк своего времени: отчаянный авантюрист, который не видел особой разницы между флагом королевы и «Веселым Роджером». Поскольку и само королевство успешно совмещало свою политику открытия и присвоения новых земель с открытым морским разбоем.

В 1591 году сэр Кэвендиш вывел из Плимута небольшую эскадру: флагман «Дизайр» и два вспомогательных корабля «Контент» и «Джентл Хью», снаряженных и вооруженных для дальнего плавания. Цель экспедиции – кругосветка на пользу географии и навигации с попутным пополнением собственных карманов и королевской казны.

У португальских берегов Сьерра-Леоне бросили якоря, высадили небольшой десант, захватили местного жителя, допросили «огнем и железом», получили от него сведения о недалеком негритянском городке. Кэвендиш направил туда отряд, грабить там было нечего, городок сожгли и вернулись на корабли без добычи, потеряв несколько человек. Снова вышли в море.

Возле островов Зеленого Мыса эскадра задержалась на несколько дней для проведения «научных исследований»: уточняли глубины и течения, влияние ветра, отмечали проливы, отмели, мели и рифы, удобные якорные стоянки и закрытые бухты, вычерчивали линии берегов и наносили на карты. Это в самом деле была нужная работа – карты тех времен отличались большими неточностями и отменной приблизительностью, а то и умышленно искажались, чтобы затруднить их использование мореходами других стран. Была в те годы такая «секретная география».

Матросы эскадры, не будучи обремененными дисциплиной и тягой к познанию, ворчали на задержки – они вышли в плавание совсем не с научными целями. Это был едва ли не случайный портовый сброд, правда, яростный в бою и отважный в штормовом море.

Во всяком случае, нам больше не попались упоминания о научной работе экспедиции на всем ее многотрудном и долгом пути. Но иные цели достигались вполне удачно.

Пересекли Атлантику. Патагония. Разыскали Магелланов пролив, не так давно открытый.

Целый месяц шли его коварным лабиринтом. Частые туманы, бесчисленные островки, скалы, скрытые водой; промеры глубин, схватки с патагонцами.

Наконец-то – Тихий океан! Такой же тихий, как и Черное море – черное. Встретил их жесточайшим штормом. Трое суток молились Богу, не спали, крепили такелаж, откачивали из трюмов воду.

Берега Чили и Перу. Богатые испанские вотчины. Города и крепости в первое время Кэвендиш не трогал – охотился за торговыми судами испанцев, набивая трюмы добычей, ничем не брезгуя. Но слухи о его пиратских подвигах быстро бегут на север, обгоняя его эскадру.

Нам достоверно известно, что сэр Кэвендиш получил хорошее образование в Кембридже, но нам достоверно неизвестно, каким он был астрономом, географом, изучателем земель, морей и народов, однако пиратом он был выдающимся. Стратегией и тактикой морского разбоя не только владел, но и совершенствовал их на практике.

Берег насторожен, море пустынно. Разграблен и сожжен небольшой городок, добыча скудна. Флагман «Дизайр» нуждается в починке. Необходимо очистить днище от наросших водорослей и ракушек, прошпаклевать пазы и заменить стеньгу фок-мачты.

Зашли в подходящую бухту. Разгрузили и накренили «Дизайр», приступили к работе.

Кэвендиш принял все меры, чтобы обезопасить корабли. «Контент» и «Хью» стали так, чтобы держать под дулами пушек и берег, и вход в бухту; адмирал торопил работы, чтобы не быть застигнутым в таком невыгодном и опасном положении. Но всего не предусмотреть…

Томас Кэвендиш. Гавюра 1596 г.

Один из пленных испанцев, находясь на «Контенте», сбил с ног матроса и маханул за борт. Вслед ему загремели торопливые выстрелы, заплескались рядом с пловцом фонтанчики от пуль. Но тщетно. Испанец, хороший пловец, добрался до берега и скрылся в зарослях. Теперь нужно ждать нападения.

Два дня после этого провели в лихорадочной работе, привели флагман в порядок, запаслись водой и дровами. Были готовы поднять якоря, но из зарослей вылетели испанцы и несколько сотен индейцев. Сэр Кэвендиш не дрогнул. Приказал открыть огонь из всех орудий и под его прикрытием бросился во главе небольшого отряда в контратаку. Противник не выдержал ее ярости. Но Кэвендиш потерял двенадцать человек. Эти потери не остановили мстительного эсквайра. Преследуя испанцев, он сжег несколько поселений, а выйдя в море, потопил четыре испанских корабля. Это стоило ему еще потерь: около тридцати человек.

Положение уже не критическое, а почти катастрофическое – людей для управления тремя кораблями не хватало. Кэвендиш решает затопить «Джентли Хью». Вскоре он потерял и «Контент» со всем экипажем. Не от пуль и мечей, а, в общем-то, от жадности…

С испанской каравеллой «Санта Анна» Кэвендиш, побоявшись потопить ее, не собирался вступать в морской бой: он знал, что она идет в Европу с грузом драгоценностей и с годовой добычей золота.

По сигналу с «Дизайра» каравелла послушно легла в дрейф. Кэвендиш послал на нее капитана «Контента» с… предложением.

Предложение простое: весь груз каравеллы переправляют на «Дизайр», а «Санта Анна» может продолжить свой путь в Мадрид. Или вернуться в Манилу – это на усмотрение ее капитана.

Испанец думал не очень долго – ему уже приходилось встречаться с пиратами-англичанами, да и о сэре Кэвендише он уже слышал немало… убедительного.

Перегруз длился до вечера. «Дизайр» заметно осел в воде под тяжестью золота, драгоценных камней, не менее драгоценных тканей, пряностей и других восточных чудес.

На «Санта Анне» поставили паруса, и она торопливо исчезла в темноте тропической ночи. А на кораблях Кэвендиша начался увлекательный процесс дележа добычи. И тут сэр Кэвендиш просчитался – бóльшую часть долей выделил экипажу флагмана, нагло обделив команду «Контента».

Фрегатом «Контент» командовал опытный мореплаватель Джон Дэвис.

Джон Дэвис. Незаурядный корсар

Джон Дэвис (1550–1605), один из неудачливых изыскателей Северо-Западного прохода из Атлантики в Тихий океан. Совершил с этой целью три настойчивых плавания в 1585–1587 годах. Попутно открыл пролив, названный его именем, между Гренландией и Баффиновой Землей (Канада), длиной около тысячи миль, практически всю зиму покрытый дрейфующими льдами. Открыл также путь в Гудзонов залив. Проник, при плавании вдоль западного берега Гренландии, далеко к полюсу. Положил начало китобойному промыслу в этих водах. В экспедиции Кэвендиш самостоятельно открыл Фолклендские острова…

Когда Кэвендиш отдал оскорбительное предпочтение своим людям, на «Контенте» началось брожение и недовольство, близкое к бунту. Дэвис, как капитан и корсар, тоже возмутился, но свое возмущение явно не выразил. Он трезво оценивал соотношение сил и беспощадный характер Кэвендиша. Тем более что явный бунт и неповиновение начальнику экспедиции вряд ли снисходительно оценило правительство Англии. Такие поступки в те времена карались скоро и однозначно.

Дэвис принял мудрое решение – тихо и мирно исчезнуть. Подобные события в дальних плаваниях были обыденными – корабли одной экспедиции часто (порой и навсегда) теряли друг друга – в густом тумане, во время шторма, да и просто на время разделившись каждое со своей задачей.

Так или иначе, но следующей, еще более темной, ночью «Контент» бесшумно и бесследно исчез в бескрайних просторах Тихого океана. Конечно, обиженный экипаж ничего от такого шага не выиграл, но он был хорошей пощечиной самолюбию и властности Кэвендиша. К тому же удравший фрегат под командой надежного капитана мог самостоятельно продолжить сомнительные рейды вдоль американских берегов.

Впрочем, Дэвис был все-таки не столько корсаром, сколько ученым, исследователем – довольно частый симбиоз в облике вольных мореплавателей вольных южных морей. Он сделал очень полезные описания своих открытий, изобрел несколько навигационных инструментов, написал и издал книгу по навигации. Словом, внес заметный вклад в познание морей и земель планеты.

Реакция Кэвендиша на исчезновение «Контента» не случилась острой – он не сразу осознал происшедшее: мало ли что скрывает тропическая ночь, а позже смирился с неизбежным и продолжил путь в Англию.

На Яве Кэвендиш не только пополнил продовольствие живым скотом и птицей, фруктами и вином, но и загрузился перцем и гвоздикой. Домой, стало быть, вернется не с пустой сумой.

Впереди еще полгода плавания. Шторма и ураганы, протухшая вода и голодный паек…

Но кончается не только хорошее, плохому тоже иногда приходит край. В сентябре 1588 г. в Плимутский порт вошел под алыми шелковыми парусами непобедимый «Дизайр», обласканный и обтрепанный ветрами и водами трех океанов и многих морей. На его палубе – загорелые, чумазые и заросшие матросы в дорогих камзолах, все пальцы в перстнях, в ушах крупные жемчужины, на портупеях – сабли, мечи, шпаги с золотыми, в камнях, рукоятками.

Джон Дэвис. Гравюра 1636 г.

Так закончилось третье в истории планеты кругосветное мореплавание. По времени оно было рекордным. И полезным – королевские адмиралы и капитаны получили подробно уточненные карты для дальнейшего разбоя на море и на суше, открытий и покорений, расширения и укрепления империи. «Правь, Британия, морями!»

Сэр Кэвендиш в этом плавании потерял два корабля из трех, семьдесят человек экипажа из ста двадцати трех. По тем временам такой результат считался вполне благополучным.

Очередное приключение Томаса Кэвендиша, адмирала и пирата, стало последним.

Плавание было подготовлено плохо, сроки благоприятных ветров упущены, продовольствия надолго не хватило. Грабежами припасов пополнить не удалось. Уже в начале плавания экспедиция потеряла половину матросов. Очередной шторм разбивает эскадру, ее корабли сами по себе пытаются вернуться домой.

Томас Кэвендиш упокоился в водах Атлантики…

Абель Тасман. Счастливый неудачник

Абель Янсзон Тасман (1603–1659), нидерландский мореплаватель, исследователь Австралии и Океании.

В 1642–1643 годах первым обогнул Австралию, открыл Тасманию и Новую Зеландию, острова Тонга и Фиджи, архипелаг Бисмарка, Новую Ирландию и Новую Британию. И все это практически в одном плавании.

Один английский историк назвал его путешествия «блестящей неудачей». Поболе бы таких неудач.

К середине XVII века уже много было сделано географических открытий на нашей Земле. Но многое еще оставалось неизвестным, особенно в высоких южных широтах, где предполагался неизвестный материк – Терра Австралия инкогнита. В окрестностях которой появилось имя Тасмана – море, остров, залив, земля.

Как стал уроженец глухой деревушки мореплавателем и исследователем, нам неизвестно. Известно, что его первое (неудачное) плавание под флагом Ост-Индской компании с целью достичь каких-то мифических «золотых и серебряных» островов и Татарии (так в Европе называли Сибирь) состоялось в 1639 году. Островов не нашли, до Татарии не дошли, свернули к Японии, откуда вернулись в Батавию (Джакарта).

Руководство компании было возмущено, а вот генерал-губернатор Голландской Восточной Индии почему-то очень понадеялся на Тасмана и поручил ему экспедицию к таинственному южному материку. А «попутно» посетить Соломоновы острова и определить кратчайший путь в Чили.

Экспедиция пошла на двух небольших военных судах. Нельзя сказать, чтоб уж очень на развалюхах, но старых и потрепанных морями и временем. На Маврикии уже пришлось менять такелаж и прогнившие доски палубы.

Две недели, согласно инструкции, шли на юг, в высокие широты. Шли все хуже и хуже: непроницаемый туман, ледяной шторм, снег и град. Штурман экспедиции предложил вернуться в низкие широты и пояснил:

– С юга, капитан, идут большие волны. Стало быть, там нет никакой земли, только морской простор.

Абель Тасман. С картины 1636 г.

Тасман согласился и взял курс на северо-восток. Как оказалось, к удаче и славе на века.

Открытие за открытием. Остров, названный Тасманом Земля Ван-Димена в честь генерал-губернатора Антона Ван-Димена (с 1853 года остров стал именоваться Тасманией в честь его первооткрывателя). Далее – неизвестная земля, ставшая Новой Зеландией. Группа островов Трех Королей, архипелаг Тонга. Соломоновы острова миновали, не обнаружив из-за тяжелой низкой облачности. Но путь к Чили найден.

Новая Гвинея. Здесь Тасман безуспешно ищет пролив между нею и Южной Землей. Берет курс на Батавию, где разочаровал компанию результатами экспедиции. «Золотые и серебряные» острова не найдены. Не найдены и земли, с которыми можно выгодно торговать; а на тех, что открыты, Тасман не удосужился разведать их богатства. Чисто научные исследования, сделанные экспедицией, прибыли не дали и ожидать ее от них не приходится.

Несколько слов о других «результатах» открытий.

Тасмания. «Островитяне, – писал в дневнике мореплаватель, – безоружны, доверчивы, спокойны и приветливы». Тасман, оказывается, был хорошим художником. Кстати, по его рисункам был восстановлен флагман экспедиции, что дало возможность расширить представление о судостроении и навигации XVII века. Его путевые эскизы – ценный этнографический и исторический материал. Он даже зарисовал сложные, необычайные, характерные татуировки аборигенов. Тщательно описывал их образ жизни, ритуалы, танцы и песни.

Тасмания… Остров такой есть, а тасманийцев, коренных его обитателей, давно уже нет. Всего за двести лет колонизации просвещенные европейцы избавились от них.

Тасман обошел Австралию кругом, но, считается, что так ее и не увидел. Однако совершенно справедливо потомки называют Абеля Тасмана «Колумбом Австралийского материка».

Уильям Кидд. Легендарные сокровища

Уильям Кидд (1645–1701), отважный шотландец, профессиональный моряк, по сути, королевский пират, был послан из Лондона в Карибское море для борьбы с французами. Воевал успешно, отозван в Англию и щедро награжден. В 1695 году вновь получил задание – охранять в Индийском океане английские суда от пиратов. Но, как часто случалось в те разбойные годы, переметнулся на сторону «берегового братства» и с тем же успехом стал грабить, как прежде охранял.

Четыре года его пиратская эскадра бесчинствовала на просторах Индийского океана. Корсары Кидда грабили и топили большие и малые корабли всех флагов без разбора, опустошали города и поселения. При одном только приближении слухов о появлении пиратов даже хорошо вооруженные суда панически разлетались во все стороны, как стая вспугнутых птиц.

Без всякого сомнения, Кидд сколотил грабежами огромное богатство. Но расчетливо и предусмотрительно, как запасливая белочка собранные орешки, надежно прятал добычу в разных местах, на разных островах у побережья Америки.

В 1699 году угомонился, остепенился и решил уйти на заслуженный отдых. Женился и зажил спокойно, уважаемо и обеспеченно. Однако рука правосудия нащупала его и взяла за горло, фактически буквально – за его пиратские подвиги Кидду реально грозила виселица. Кидд повинился и поклялся в случае помилования раскрыть тайну тех мест, где он спрятал несметные сокровища. Но либо ему не поверили, либо уж слишком кровава и велика была его вина – Кидда в 1701 году повесили по приговору суда. Тайна его сокровищ осталась при нем.

С годами интерес к его личности, а особенно – к его тайне, к приключениям на суше и на море, не терялся, а возрастал. О нем было много написано, достаточно упомянуть таких замечательных авторов, как Эдгар По и Стивенсон, сняты фильмы, изучались исторические материалы.

Спрятанные Киддом сокровища искали по всему свету, и кое-что находили, не очень значительное. Такое, что никак не уменьшало стремление разыскать его главный клад. Так, найденные в позапрошлом веке золотые слитки и серебро на одном из островов Карибского моря только подстегнули кладоискателей.

Кид, его слава, бурная жизнь, легенды не давали покоя не только им, но и вполне серьезным людям – писателям и ученым. Было издано несколько серьезных книг на реальной основе, где, кстати, высказывались вполне правдоподобные версии о местонахождении его главного клада.

Но где этот подлинный остров Сокровищ, где великий пират укрыл большую часть своих богатств, стало известно, фактически случайно, лишь в 1930 году.

Кидд наблюдает за захоронением сокровищ (иллюстрация из «Книги Говарда Пайла о пиратах»). Около 1911 г.

Некий лондонский антиквар по имени Палмер обнаружил в старинном матросском сундучке, когда-то попавшем в его лавку, двойное дно. А там – морская карта давних лет. Карты были помечены инициалами Кида, и стояла дата – 1699 год. Но ни названия острова, ни его координат не значилось.

Несколько позже историк Уилкинс опубликовал эти карты с обстоятельными комментариями в книге «Капитан Кидд и его призрачный остров». Другой исследователь, канадец Гаррис, основательно изучив карты, сумел идентифицировать остров – форма, топография и иные приметы полностью соответствовали данным Оук-Айленда, расположенного вблизи канадского побережья Атлантического океана.

Оук-Айленд – остров легендарный. На нем до нашего времени ведутся розыски небывалых пиратских кладов в небывалых подземельях: «золотой» колодец с тайными ходами, водоводами, лабиринтами, коварными ловушками, где надежно скрыты несметные сокровища. Дубовые бочки и сундуки, набитые пиастрами, дублонами, алмазами с изумрудами, драгоценными эфесами шпаг и сабель.

Неутомимые охотники за этими призраками отдали много сил, много денег, много времени. И даже жизни.

Занимательную тему кладоискательства в южных морях мы продолжим в своем месте, соответственно хронологии. А здесь продолжим рассказ о «кладах географических».

Жан Лаперуз. С далекого пролива

Лаперуз Жан Франсуа (1741–1788), французский мореплаватель, известный и великий.

В пятнадцать лет начал службу в военном флоте. В 1785–1788 возглавлял кругосветную экспедицию на судах «Буссоль» и «Астролябия», главной целью которой было обследование неизвестных частей Тихого океана и поиски Северо-Западного прохода. Брест – мыс Горн – остров Пасхи – Гавайские острова – западное побережье Северной Америки. Дважды, по сути, экспедиция пересекла Тихий океан – с востока на запад и с юга на север.

Экспедиция Лаперуза уточнила очертания обширных участков побережья Северной Америки, Юго-Восточной Азии, открыла пролив между островами Сахалин и Хоккайдо, соединяющий Охотское и Японское моря – знаменитый пролив Лаперуза.

Жан Лаперуз. Гравюра 1797 г.

После Петропавловска-на-Камчатке – Порт Джексон, откуда было отправлено последнее донесение Лаперуза. Экспедиция, несмотря на критическое («неудовлетворительное») состояние экипажа и кораблей, вышла по направлению к Новой Каледонии. И пропала без вести…

Нам интересны плавания Лаперуза в той части, которая касается поисков Северо-Западного прохода. Европа той поры находилась под впечатлениями открытий Кука. Однако не всегда мирового значения открытия становятся мировым достоянием. Конкуренция на океанских просторах была не менее жесткой, чем на суше. Впрочем, разделять их было бы не совсем правильно.

Инструктируя Лаперуза, морской министр Франции сказал прямо и со значением:

– Английское адмиралтейство держит за государственную тайну самые ценные открытия своего Кука. Вам следует изучить еще неизведанные области в Тихом океане, на Дальнем Востоке, а генерально – открыть наконец-то Северо-Западный проход.

– Но ведь Кук решительно отрицал его существование, – возразил Лаперуз.

– Как можно этому верить! – усмехнулся министр. – Даже если бы Кук его нашел, англичане об этом открытии несомненно промолчали бы, как бы ни хотелось похвастаться. Найти этот легендарный и крайне необходимый путь должны мы – французы! И я уверен, мой друг, вы это сделаете!

Август 1785 года. Бретань, Брест, самый западный краешек Франции. Два судна – «Буссоль» и «Астролябия» вышли в океан. В составе экспедиции – моряки-офицеры, большие ученые. В трюмах кораблей, помимо запасов продовольствия, пресной воды, парусины, пороха и дельных вещей – сотни пудов (по примеру Кука) стеклянных бус, карманных зеркальцев, топоры, гвозди и другая дребедень для меновой торговли с островитянами далеких морей.

Лаперуз имел от министерства еще одно задание, довольно щепетильного свойства. Ему предстояло отыскать (или не отыскать) острова в южной части Атлантики, открытые капитаном Ла-Рошем. Это был не простой капитан. Его называли французским Колумбом, его даже произвели в адмиралы за его заслуги в открытии во славу Франции множества земель. Вернувшись из дальнего плавания, Ла-Рош так красочно описывал красоты и богатства этих островов, что просто необходимо было отыскать их. Такие попытки уже были, но на месте, указанном Ла-Рошем, находили только безбрежные океанские воды. Тем не менее экспедиция Лаперуза бессмысленно и безрезультатно, долго и утомительно бороздила пустынный океан. Результаты поисков уличили «французского Колумба» во лжи. Но были на это потрачены время и силы.

Путешествие было долгим, и приключений было много. Однако мыс Горн миновали благополучно. Не было в эти дни обычных для этого места жестоких штормов, дождей и непроницаемых туманов. А вот дальше…

Лаперуз на острове Пасха. Гравюра 1797 г.

Дальше «Буссоль» и «Астролябия» шли на север вдоль западного побережья Южной Америки.

Чили. Город Консепсьон. Здесь Лаперуз рассчитывал пополнить запасы продовольствия и пресной воды.

Консепсьон – благоустроенный город европейского типа, удобная бухта. Кто-то из экипажа вспоминал: «Вошли в бухту… Капитан побледнел от неожиданности – города не было!» Не было ни крепости, ни колоколен, ни каменных домов на мощеных улицах – город исчез.

Заново определились: ошибки не было. Но и города тоже.

В растерянности бросили якоря, решая, что делать дальше. К вечеру вдруг от берега пошла шлюпка. В ней прибыл… комендант пропавшего Консепсьона. Комендант есть, а города нет?

Оказалось, город есть, но в другом месте. Где-то тридцать лет назад случилось великое землетрясение, и море хлынуло на берег. И затопило весь город. На его месте образовался залив. В ясную безветренную погоду рыбаки видят в его глубине крепости, дома, церкви, которые неудержимо зарастают кораллами и морскими травами.

А город, новый Консепсьон, отстроили выше по реке, и губернатор с нетерпением ждет вашего визита.

Испанцы приняли французов очень гостеприимно. На борта судов были подняты сотни бараньих туш, груды свиных окороков и говядины, фрукты без числа и меры. Три недели отдыха, поправление такелажа и пополнение запасов.

Забавное событие произошло накануне отплытия из гостеприимного Консепсьона. Желая отблагодарить гостеприимных чилийцев, Лаперуз устроил «прием» на берегу, с угощением на триста человек. Праздник удался на славу. Был пир горой, и даже танцы. Когда стало смеркаться, Лаперуз что-то шепнул одному из ученых, который изучал воздушные течения. Тот согласно кивнул и отправился на судно.

– Смотрите! – сказал капитан губернатору и его свите. – Смотрите все!

И было, на что посмотреть. На палубе «Астролябии» появился робкий огонек. Он окреп, стал ярче и вдруг… поднялся в воздух и плавно пошел в темное небо, к тропическим звездам.

Все ахнули. А кто-то и перекрестился. Лаперуз объяснил: это новейшее французское изобретение – бумажный шар «монгольфьер». К нему подвешена масляная горелка, воздух внутри шара нагревается и поднимает его ввысь. Зрители были в таком восторге, что пришлось запустить еще один шарик к звездам.

Добавим от себя: Лаперуз не мог не знать, что на таком шаре, только объемом поболе, уже поднимались в небо его соотечественники, и наверняка похвалился этим чудом восхищенным чилийцам.

Экспедиция продолжилась.

Остров Пасхи, Гавайи. Курс на север, где должен быть Северо-Западный проход, который категорически отрицал великий Джемс Кук.

И вот они – эти холодные воды вблизи Аляски, которые, как считалось, посещали до Лаперуза только Беринг и Кук.

Надо заметить, что до сей поры экспедиция проходила благополучно, без потерь людей и кораблей. Легко миновали мыс Горн, не было серьезных стычек с туземцами, ни одного случая цинги, ни одного несчастного случая.

…Медленно, устало шли фрегаты на север вдоль берега. Лаперуз искал бухту, чтобы укрыться в ней и привести корабли в порядок, запастись водой – это вечная проблема в дальних плаваниях.

Ближе к скалистым берегам с буйным прибоем идти было опасно, и Лаперуз решил обследовать прибрежную линию со шлюпок. Одной из них командовал молодой, отважный и честолюбивый лейтенант. И однажды, вернувшись на борт «Буссоли», сдержанно заметил:

– Бухта найдена, капитан! Вон там море уходит в глубь материка. – Помолчал со значением и добавил: – Не исключаю, что это не глубокая бухта, а пролив между Тихим океаном и Атлантикой.

Лаперуз сомневался: ни в описаниях Кука, ни в составленных им картах не упоминались и не были обозначены никакие бухты – отмечена почти ровная береговая линия. Либо Кук не заметил бухту, либо умышленно не нанес ее на карту.

При входе в нее оба корабля едва не погибли, оказавшись во власти прилива и отсутствия ветра. Опасность была так реальна, что «у многих на глазах, когда она миновала, появились слезы».

Посреди бухты, на островке, где обнаружили ключ с хорошей водой, поставили «обсерваторию» – парусиновую палатку с телескопом, соорудили кузню и мастерскую для починки парусов. Лаперуз не рассчитывал здесь задерживаться, но честолюбивый лейтенант настаивал на обследовании бухты, уверяя, что здесь начинается проход в Атлантику, и просил разрешения обследовать ее на шлюпках.

Лаперуз был против, но уступил…

Из трех шлюпок вернулась к кораблям только одна. Три офицера и восемнадцать матросов погибли в коварном водовороте. Это была первая беда экспедиции.

Лаперуз продолжил обследование берегов Аляски и уверился, что Кук был прав, – никакого Северо-Западного прохода не существует.

Экспедиция двинулась к югу. Калифония – Китай – Японское море – Сахалин – Камчатка. Далее – к берегам Австралии. Экспедиции шел уже третий год. Люди измучились, корабли устали. Восемь человек поразила цинга. А рабочих рук после гибели моряков у Аляски уже и так недоставало…

Самоа. Здесь, когда экипажи запасались водой, на них напали аборигены. Пришлось стрелять из ружей. Разразилось сражение. Тысяча туземцев, вооруженных дубинками и камнями, против семидесяти моряков (девять ружей на всех). На фрегаты вернулись лишь сорок восемь, причем все раненые; многие очень тяжело…

Существует версия, что в начале 1788 года английский капитан Артур Филипп возле восточного побережья Австралии, куда он доставил из Англии каторжников, встретил два французских фрегата. На одном из них его принял капитан Лаперуз. И передал ему пакет писем с просьбой доставить его в Европу, так как он намеревался осмотреть берега Австралии, посетить Новые Гебриды и острова Дружбы.

Капитан Филипп вспоминал с сочувствием: команда малочисленна для такого корабля, измождена, оборвана и понура, на палубе беспорядок, снасти явно нуждаются в замене и ремонте.

Капитан Филипп доставил письма в Европу и сдал их в Британское адмиралтейство.

Существует версия, что это была последняя весть от экспедиции Лаперуза. И эта весть очень нескоро достигла Франции.

Отношения Англии и Франции были обострены и полны недоверия, они находились меж очередными войнами. Письма Лаперуза долго и тщательно изучались в адмиралтействе. И через долгие месяцы были отправлены в адрес французского Географического общества. Общество ученых ахнуло: стало ясно, что уже тогда, когда писались эти письма, экспедиция находилась в отчаянном положении. Надо отдать должное французам – Национальным собранием было принято решение разыскать пропавшую экспедицию и оказать ей помощь.

Жозеф Монгольфье. «Так идут к звездам!»

Жозеф Монгольфье (1740–1810), средней руки предприниматель. Бумажная фабричка, которой он владел, давала ему достаточно средств для достойного существования. Но он был еще и мечтателем, искателем приключений. Приключения ему мечтались не на земле и не на море, а… в небе. Очень ему хотелось летать. Впрочем, это несбыточная места очень многих людей многих времен.

Как пришла к нему мысль о воздушном шаре? Струйка пара из носика чайника. Склеил бумажный мешочек – тот наполнился паром, но никуда не полетел, промок и расклеился. Брат Жозефа Этьен Монгольфье (1745–1799), более практичный, посоветовал наполнить бумажный мешок легким газом, который (он это знал) выделяется, если поливать кислотой железные опилки. Добыли и то и другое; соорудили приспособление. Газ (водород) пошел, но мешочек не надулся и не взлетел – оказалось, что бумага свободно пропускает его через себя. И Этьен едва не махнул рукой на затею старшего брата.

Полет воздушного шара в Лионе в 1784 г.

Но тут случилось то, что часто случалось на пороге открытий: обыденный, привычный факт оборачивается подсказкой к открытию. Дым из трубы – решение найдено. Событие, аналогичное яблоку, упавшему на голову Ньютона.

Жозеф на скорую руку, но двойным швом, сшил из легкого шелка очередной мешочек – и опыт удался: горячий дым поднял его до потолка. Тут снова подключился Этьен. Братья склеили на фабрике большой бумажный шар, разложили под ним костерок из соломы – шар благополучно вспыхнул и сгорел. Исправив ошибку, Монгольфьеры склеили второй шар, он медленно поднялся над городком и поплыл вдаль по воле ветерка. Третий шар поднялся в небо на два километра. Впрочем, кто и как их измерил, эти километры? Но, так или иначе, но научное чудо произошло – в июне 1783 года в городе Анноне взлетел первый в мире аэростат, открыв эпоху воздухоплавания.

Казалось бы, великое свершилось – следует ликовать и развивать новое транспортное средство, сулящее очень многое, даже непредсказуемое. Выделить изобретателям денег для дальнейших работ, а то и в целях поощрения. Однако, однако… В Париже это грандиозное событие оценили по-своему. Мягко говоря – нелепо. Шеф полиции маркиз д’Аржансон: «Шар братьев Монгольфье способен порушить основы обороноспособности государства и нравственности королевских подданных… Крепости сделаются бесполезными. Охрана имущества, честь женщин и девушек подвергнутся большой опасности»… Чтобы избежать ее, «придется учредить воздушные патрули, которые обрежут крылья летающим нахалам и разбойникам». Что ж, комментарии здесь, как говорится, не требуются.

Доложили его величеству Людовику XVI; он высочайше повелел с продолжением работ с шарами повременить.

Всякому новому делу нужна реклама. Это, видимо, хорошо понимал парижский профессор Жак Шарль. Его вообще заинтересовала идея, и он сделал в ее развитии шаг вперед: сшил оболочку шара из материи, покрыл его лаком и надул водородом. И устроил, как теперь говорят, красочное шоу на Марсовом поле. При огромном скоплении восторженной публики шар, как тогда писали, поднялся «на страшную высоту, пробил пелену облаков и исчез из вида». Финиш его был дик и печален. Шар приземлился возле какой-то деревушки вдали от Парижа. Местные крестьяне «приветствовали» его отнюдь не с восторгом, а с суеверным ужасом. Набросились на сдувшуюся оболочку с вилами, косами и даже с ружьями, искромсали ее, а остатки привязали к хвосту лошади и погнали ее по полям. Что ж, возможно, человека, который первым добыл огонь, тоже посчитали колдуном и расправились с ним (не на том ли огне, который он для них сотворил?). Человечество не сразу признает благодеяние, которым одаряют его талантливые современники.

Но в Париже сработало. Общественное мнение бурно приветствовало и обсуждало полет. Военные выражались так: если англичанам принадлежит море, то французам – небо. Придворные дамы пошили туалеты в виде воздушного шара – можно представить!

Братьев Монгольфье вызвали в Париж. Они получили славу и деньги. Тут же взялись строить новый шар. Еще до полета его измочалила налетевшая буря. Второй шар братья запустили с «пассажирами» – в клетке сидели баран, петух и утка. Почему именно их выбрали на роли первых воздухоплавателей – не ясно. Но вот то, что король запретил отправить в полет человека – это был пылкий искатель приключений Пилатр де Розье, – было совершенно разумно для той поры.

Полет был не очень эффектен, но прошел благополучно. Клетку с путешественниками доставили во дворец. Что там сталось с уткой и петухом, можно догадываться, а барана поместили в королевский зверинец и наградили почетным ошейником с надписью «Неболёт».

Первый полет человека… Первый полет совершили 21 ноября 1783 года два человека – Пилатр де Розье и маркиз д’Арлан. В честь этого события парижская Академия наук отчеканила медаль с надписью: «Так идут к звездам!» А потом еще двое пролетели 36 километров. Военный инженер Менье представил проект дирижабля с экипажем в тридцать человек. Бланшар перелетел Ла-Манш из Франции в Англию. Пилатр де Розье сделал попытку перелететь пролив обратным путем, но – не судьба, погиб, став первой жертвой воздухоплавания. И, ох как, не последней.

Надо отдать должное этим мужественным и бесстрашным людям. Степень риска таких полетов неимоверно высока. Так высока, что сравниться с ней может только высота их подвига.

Братьям Монгольфье, кажется, самим не удалось испытать трепета и восторга полетов. Но навсегда в истории человечества, в его поступательном движении в деле освоения земли, океанов, неба останутся первыми, кто силой разума и упорства открыл новые перспективы прогрессу.

Все это так, но все же… Братья Жозеф и Этьен не были первыми, хотя и открыли эру воздухоплавания.

Подьячий Крякутной. Нерехтенский летун

За полвека до полетов «монгольфьеров» замечательный русский изобретатель-самородок Крякутной совершил, несомненно, первый в мире полет на воздушном шаре. О нем очень мало сведений, даже годы его рождения и смерти неизвестны, но никак нельзя не упомянуть его в числе великих искателей приключений, пытливого и отважного.

Сведения о нем единичны. Современник Крякутного оставил запись о нем. Его внук воспроизвел ее в своей рукописи «О воздушном летании в России с 906 лета по Р.Х.» (где-то в 1819 году). Приведем эту запись дословно. «1731 года в Рязани, при воеводе (воеводская канцелярия), подьячий (делопроизводитель) нерехтец (уроженец города Нерехты Костромской губернии) Крякутной фурвин (мешок) зделал как мяч большой, надул дымом поганым и вонючим, от него зделал петлю, сел в нее и нечистая сила подняла его выше березы, и после ударила его о колокольню, но он уцепился за веревку чем звонят, и остался тако жив». Матерчатый воздушный шар, наполненный горячим воздухом, полет…

Подъячий Крякутной и его летающий шар

На этом его приключения не кончились. Бироновщина, церковная беспощадная власть. Крякутного изгнали из Рязани, он ушел в Москву. «Сведений о его дальнейшей судьбе не имеется». Да, темнота, мракобесие, тупость и нерадение.

И сколько таких Крякутных не получили признания на Руси, не донесли свои великие изобретения до пользы людям. Мы как-то упоминали уже о первом русском полете на самодельных крыльях – «повыше берез, пониже облака», о безвестном умельце, который поставил парус на сани и промчался на них заснеженным полем. И тоже получил вместо признания и уважения суровые кары. А ведь не отсюда ли пошла сказка об Емеле на самодвижущейся печи? Может, еще до Ползунова какой-нибудь ленивый паренек соорудил тепловой двигатель?

Да, трудно пробивается новое, трудны судьбы тех, кто умом и сердцем опережает современников.

Небольшое отступление

Воздухоплавание на долгое время стало вполне надежным средством передвижения на дальние расстояния. Аэростаты и дирижабли при всей своей зависимости от сил природы обладали и несомненными преимуществами: им не препятствовали водные, горные, ледяные просторы. Воздухоплавание развивалось очень бурно, по разным направлениям: аэростаты свободные, привязные, змейковые, дирижабли, стратостаты, шары-зонды и прочее.

Первыми, конечно, оценили новое изобретение военные – как новый вид оружия и вспомогательные средства обороны, наблюдения, бомбометания. Использовать воздушные шары в войнах начали практически сразу. Напомним: в 1812 году русские умельцы спешно ладили под Москвой большой воздушный шар для того, чтобы наблюдать за передвижением наполеоновских войск и бомбардировать их колонны. Но не успели – Кутузов и без шара управился. Первая мировая, Вторая мировая война – средства воздухоплавания достойно несли военную службу.

Мощным орудием познания стали аэростаты в руках ученых, открыли новые возможности для изучения законов природы метеорологам, геофизикам, географам и многим другим специалистам.

Широкое, так сказать, прикладное применение получило воздухоплавание в спортивном отношении. «Всё выше, и выше, и выше…», установление рекордов высоты, протяженности полетов по времени и на расстояние.

Особая роль аэростатам и дирижаблям принадлежит в героических и драматических экспедициях в Арктике. Сбылись предсказания древних – Северный полюс покорят не по воде, не по льду, а по воздуху.

Сейчас, как известно, воздушные шары с людьми в корзинах опять вошли в моду для путешествий и развлечений. Но это уже совсем другая история…

Жозеф Д’Антркасто. Поиски не оправдали надежд

Через шесть лет после Лаперуза на его поиски вышли из Бреста два корабля с символическими именами – фрегат «Поиск» и бриг «Надежда». Как остроумно и печально заметил один из современников, надежды почти не оставалось, но поиск начался.

Возглавил поисковую экспедицию адмирал Д’Антркасто Жозеф Антуан де Брюни (1739–1793), французский мореплаватель, военный моряк. Он был не столько искателем приключений, сколько искателем славы. Существует мнение, что Д’Антркасто был более озабочен и озадачен поисками и открытиями значительных земель, чем розысками пропавшей экспедиции.

Плавание продлилось более двух лет. Адмирал безрезультатно (по отношению к главной цели экспедиции) обследовал районы южного, восточного и западного берегов Австралии и юго-западные части Тихого океана. Им была открыта группа небольших островов к юго-востоку от Новой Гвинеи, названная его именем. Проведены съемки части побережья Австралии, Тасмании, Новой Каледонии. Один из участников экспедиции, географ Ботан-Бопре, составил ценные карты исследованных районов.

Следов экспедиции Лаперуза Д’Антркасто не обнаружил.

В распоряжении адмирала имелись письма и отчеты Лаперуза, поэтому идти, как говорится, ему «в кильватер» не составило труда. До определенного времени и места. Однако к основной цели экспедиции он относился невнимательно, преследуя цели иного свойства. Без особых успехов. Открытая им в 1792 г. группа небольших островов, отчасти обитаемых, особого интереса не представляла: ни научного, ни экономического, ни политического. Гористые острова, разбросанные на площади 3145 кв. километров – это, для наглядности, квадрат 180 × 180 километров. Или примерно как самый незначительный по величине департамент Франции. Потухшие вулканы, горячие источники. Ничего замечательного и значительного.

Похоже, что с равнодушным сердцем проходил Д’Антркасто мимо тех пунктов и мест, где мог получить информацию, так или иначе проясняющую судьбу экспедиции Лаперуза. Иначе не случилось бы такого…

К северу от Новых Гебрид «Поиск» и «Надежда» проходили мимо острова, который туземцы называли Ваникоро. Адмирал дал ему название своего фрегата – Поиск, даже не удосужившись обследовать его и расспросить островитян. Корабли обогнули остров, не обратив внимания на вспыхнувшие ружейные дымки на берегу, на черный дым костра.

– Кого-то жарят людоеды, – пошутил один из матросов.

Никого там не жарили. Это отчаянно сигналили кораблям Д’Антркасто оставшиеся в живых моряки с кораблей Лаперуза «Буссоли» и «Астролябии».

Может быть, это всего лишь легенда, возникшая после того, как раскрылась история экспедиции. Может быть.

Но факт, что плавание Д’Антркасто не особо удалось. Главная цель не достигнута, поиски надежд не оправдали, значительных открытий не сделано. Сам адмирал во Францию не вернулся, его погубила тяжелая болезнь цинга. Но в любом случае мореплавателям тех далеких лет нужно и должно отдавать наше уважение. Их бесстрашию, мужеству и стойкости.

Жозеф Д’Антркасто. Гравюра 1837 г.

Имя и дела Д’Антркасто не забыты, его вклад в расширение знаний человечества, пусть и не очень значительный, несомненен. Описание его путешествия подробно и с уважением сделано тремя авторами – участниками экспедиции. Его имя навсегда осталось на картах Мирового океана.

Да, многое теряет человечество на пути к прогрессу и знаниям.

Дюмон-Дюрвиль. По следам Лаперуза

Жюль Себастьян Сезар Дюмон-Дюрвиль (1790–1842) – естественно, это один человек, французский мореплаватель. В 1822–1825 годах совершил кругосветку. В 1826–1829 годах – второе кругосветное плавание с целью разыскания в океанах и морях следы погибшей экспедиции Ж. Лаперуза; обследовал несколько островных групп в Тихом океане и положил на карту часть берегов Новой Зеландии и Новой Гвинеи. В 1837–1840 годах совершил экспедицию в Антарктику, во время которой открыл море, названное его именем, Землю Луи Филиппа, остров Жуанвиля. Во всех плаваниях проводил океанографические исследования, оформленные в серьезные труды.

Как правило, каждый искатель приключений в детстве, в юности, а порой и на всю жизнь имеет своего кумира, которым он восхищается, которому по-хорошему завидует и которому хочет подражать. Дюмон-Дюрвиль был увлечен и очарован жизнью и обликом славного капитана Лаперуза, его загадочной и трагической судьбой. И, конечно, юноша мечтал стать моряком. Он рос без родителей, его воспитывал дядя, который видел племянника инженером. Но племянник в семнадцать лет ступил матросом на палубу своего первого корабля. А потом их было много, и переходил он с одного на очередной, будто взбирался по служебной лестнице: матрос, боцман, штурман, помощник капитана на «Раковине». И помогали ему в том не только любовь к профессии моряка и усердие в овладении ею, но и обширные знания географии и навигации, полученные из книг и записок великих мореходов.

На «Раковине» Дюмон-Дюрвиль ушел в Малую Азию с группой археологов. Когда начались раскопки, помощник капитана увлекся ими и был вознагражден всемирной славой – ему посчастливилось найти знаменитую греческую статую – Венеру Милосскую. В ученых кругах зазвучало его имя. Но Дюмон-Дюрвиль все-таки был не столько археологом, сколько моряком: не копаться в земле, а бороздить океанские воды; делать открытия в морях, а не на суше. В 1825 году он уже был капитаном «Раковины». И начал настойчиво добиваться разрешения на розыски пропавшей экспедиции Лаперуза. Вряд ли Дюмон-Дюрвиль надеялся отыскать кого-либо из экипажей «Буссоли» и «Астролябии» – ведь прошло уже сорок лет после их выхода в море, – но он считал своим долгом моряка и гражданина достоверно узнать об их судьбе.

Дюмон-Дюрвиль добился разрешения экспедиции и в 1826 году, переименовав свою «Раковину», вышел в море на своей «Астролябии», чтобы отыскать следы «Астролябии» Лаперуза.

Понятно, название для корабля «Ракушка» или «Омар» не совсем приятное и полезное. И понятно почему: как говаривал знаменитый капитан Врунгель, «как судно назовется, так оно и поплывет». Назвать же свой фрегат «Буссолью», которой непосредственно командовал Лаперуз, Дюмон-Дюрвиль поскромничал, полагая, что не имеет на это морального права, не заслужил его своими скромными достижения и в мореплавании.

Дюмон-Дюрвиль. Гравюра 1833 г.

Дюмон-Дюрвиль не искал приключений, он искал следы пропавшей экспедиции, а приключения находили его сами…

Экспедиция Д’Антркасто никаких сведений о Лаперузе не доставила, но она шла по его следам, и Дюмон-Дюрвиль пошел этим же путем к островам Дружбы (Полинезия), к наиболее вероятному месту, где он мог более тщательно обследовать прибрежные воды. Здесь, возле острова Тонгатабу, «Астролябия» попала в крайне опасное приключение, которое не прерывалось… шестнадцать дней. А экипаж ее подвергался двойной опасности – жестокий шторм посреди рифов и воинственные островитяне. Продвинутые, как бы сейчас про них сказали: у них были не только ружья, но даже пушка…

«Астролябия» шла узким проливом. Ветер, усиливаясь, перешел в ураган. Максимально убавили паруса, оставив только те, что обеспечивали управляемость судна. Его стремительно несло течением и ветром. Неожиданно путь преградил барьерный риф. Волны, разбиваясь об него, взлетали каскадами до верхушек стеньг.

Убрали все паруса, бросили якорь. Бесполезно. Бросили второй. До смертельных скал оставались десятки секунд. К счастью, якоря забрали грунт, и «Астролябия», натянув якорные цепи, остановила свой бег к гибели.

Судно начали тяжело бить огромные валы. Оно дрожало, металось на цепях, как плененный тигр. Мачты раскачивались, корпус скрипел и трещал. В любую секунду «Астролябию» могло сорвать с якорей и бросить на рифы.

Якоря все-таки держали, цепи все-таки выдержали. Но положение все-таки оставалось крайне опасным. Попытаться высадить экипаж на берег Дюмон-Дюрвиль не решился – шлюпки неизбежно были бы разбиты о скалозубые рифы.

Время шло, матросы молились. День, два… Ураган немного утих. Тут же с берега, через буруны, прибыло каноэ с «местной администрацией» острова Тонгатабу – два великих вождя и белый человек (очередной Робинзон), француз.

«Астролябия» в открытом море. Гравюра 1833 г.

Вожди, получив подарки, стали усиленно приглашать путешественников в деревню. Белый человек, служивший переводчиком, добавил от себя на французском, что делать этого не следует, предложение нужно благовидно отклонить.

– Не съезжайте на берег. На берегу вас всех убьют и съедят. Пока вы на корабле, туземцы вас не тронут: у них одна пушка, у вас их сорок. На берегу вас будет сорок человек, а у вождей две тысячи воинов.

Дюмон-Дюрвиль к совету прислушался, надеясь на якоря и цепи. Ураган вернулся к прежней силе. Он ревел шестнадцать суток. Люди измучились в борьбе и в ожидании гибели. Но ураган истощился, и якоря выдержали.

Из «бесед» с вождями Дюмон-Дюрвиль узнал, что в недалекой деревне еще жива старая колдунья, которая может рассказать о Куке, д’Антркасто и, он наделся, о Лаперузе. Капитан решил высадиться на берег. Со всеми мерами предосторожности. Дюмон-Дюрвиль приказал оставить вождей на судне заложниками, зарядить корабельные пушки картечью и сошел на берег в сопровождении небольшого отряда, но с ружьями.

Сморщенная, лысая старушка-колдунья, получив подарки, многое вспомнила. Да, после Кука, но до Д’Антркасто к острову подошли два корабля. Она называла Лаперуза Луиджи. Он был добр и щедр, но один из воинов убил одного из пришельцев, чтобы забрать его молоток. Тогда все чужеземцы стали стрелять из ружей, убили многих и уплыли в море. На кораблях были белые флаги.

Это были французы, это был Лаперуз.

На берегу матросы, сторожившие шлюпки, сказали капитану, что один из вождей бежал с корабля, и туземцы ведут себя возбужденно и угрожающе, повредили одну из шлюпок. Часть матросов осталась, чтобы ее починить. На них напали, связали и утащили в заросли. Бежавший вождь и переводчик-предатель навели на «Астролябию» пушку, грянул выстрел.

Разгневанный Дюмон-Дюрвиль скомандовал ответный залп. Из двадцати бортовых орудий. Деревушку смело, загорелись вытащенные на берег каноэ. Туземцы запросили мира и вернули пленников.

«Астролябия» вышла в море. Дюмон-Дюрвиль продолжил поиски.

В Тасмании, во время длительного ремонта, он узнал, что какой-то британский капитан нашел место гибели Лаперуза, держит свое открытие в тайне, рассчитывая получить за него вознаграждение от благодарной Франции. Расспрашивая, размышляя, Дюмон-Дюрвиль «вычислил» остров, где британский капитан обнаружил следы пребывания и гибели экспедиции Лаперуза. Это остров к северу от Новых Гебрид, которому Д’Антркасто дал имя «Поиск» и который не удосужился посетить. Остров был густо покрыт пальмовым лесом, обитаем недружелюбными туземцами.

Это был именно тот остров, где печально закончилась экспедиция Лаперуза. В первый же день поисковый отряд обнаружил в прибрежных зарослях позеленевший корабельный колокол. На нем отчетливо сохранилась надпись: «Фрегат “Буссоль”. 1785». На следующий день один из офицеров доставил на «Астролябию» старого вождя, который неплохо изъяснялся по-французски и обещал рассказать историю колокола, если ему подарят пять метров красной материи. Дрожа от нетерпения, Дюмон-Дюрвиль пообещал ему двадцать метров красной материи!

Старик был мальчиком, когда возле острова потерпели крушение два больших корабля. Много людей с них спаслось, но еще больше погибло. Оставшиеся в живых два года строили из обломков кораблей маленькое судно. Часть белых людей уплыли на этом судне, пообещав оставшимся на острове прислать за ними большой корабль. Но не прислали. И сами не вернулись.

Те, что остались на острове, построили хижины и каждый день проводили на берегу, ожидая корабль.

Через несколько лет в виду острова показались два больших корабля. Несчастные стреляли из ружей, размахивали флагом, разожгли дымный костер, но на кораблях их не заметили и прошли мимо. Это были фрегаты Д’Антркасто.

…Время шло, белых на острове становилось все меньше из-за тоски и болезней. Последний из них умер за три года до прихода «Астролябии» Дюмон-Дюрвиля. В развалинах одной из хижин нашли кормовую доску с вырезанной на ней надписью «Буссоль», а на месте гибели кораблей Лаперуза матросы смогли поднять одну из пушек с тем же клеймом. Никаких сомнений…

Через несколько дней, соорудив на холме памятник экспедиции Лаперуза, экспедиция Дюмон-Дюрвиля покинула остров, который Д’Антркасто назвал Поиском, а мог бы назвать Находкой…

Одиссея капитана Блая

«Наше плавание было одним из самых удивительных, какие когда-либо совершались…»

Уильям Блай

В путешествиях случаются приключения. Но это путешествие было само по себе сплошным приключением. Невероятно опасным, от первого до последнего дня…

Мятеж на «Баунти».

– Посадим этого мерзавца Блая, будь он проклят, в шлюпку, и пусть плывет к дьяволу в пасть!

Что там и как на самом деле произошло на «Баунти», достоверно уже никогда не станет известно.

Но достоверно известно беспримерное плавание девятнадцати моряков в шестиметровом баркасе. Сорок два дня под палящим солнцем и проливными дождями. Три тысячи семьсот миль на веслах и под парусом в голоде, страхе и жажде. И с надеждой.

История мятежного «Баунти» уже не одно столетие на виду и на слуху. И много было книг, и много фильмов, и театральные постановки, и даже, кажется, какой-то мюзикл. Так что всем эта история не то чтобы поднадоела, но, во всяком случае, интерес к ней потерял свою свежесть.

Интересно другое: время не только беспощадно, оно еще и коварно. Не только идет, но еще и меняет – герои становятся злодеями, изменники – героями. Когда Блай со своими соратниками вернулся в Англию, он стал героем. И заслуженно, надо сказать. Мятежники, естественно, вызвали всеобщее возмущение. Но время шло. С годами история Блая и его героического плавания заметно потускнела и оказалась в тени тех приключений, которые выпали на долю мятежников.

И это понятно. Приключения Блая и тех членов экипажа «Баунти», что остались верны Закону и Долгу – это неимоверно тяжелый и опасный труд, крайние лишения, постоянные преследования и нападения враждебных и коварных туземцев. А история мятежников – не столь драматична, сколько романтична. Бунт против жестокого капитана, расставание навсегда со своей родиной, сказочный Таити, безмятежная и свободная от трудов и обязанностей жизнь среди тропических фруктов и ласковых темноволосых красавиц, благоухающих невиданными цветами. Вечное солнце днем и вечные танцы под луной. Райская жизнь! Райское наслаждение! «Баунти»…

Мятеж на «Баунти» вынудил капитана Уильяма Блая (1754–1817) и восемнадцать верных ему моряков отправиться в апреле 1789 года на перегруженном баркасе с минимальным запасом воды и продовольствия, практически безоружными в опаснейший и сложнейший переход. Напомним: почти полтора месяца, почти четыре тысячи миль среди островов с самой дурной славой. Как в отношении навигации, так и в смысле взаимоотношений с туземцами, которые рассматривали белых пришельцев либо как партнеров по меновой торговле, либо как заморский деликатес.

Плавание благополучно завершилось лишь благодаря стойкости, воле, мужеству капитана Блая.

Средства массовой информации – назовем так писателей, издателей, режиссеров, актеров, критиков – единогласно создали образ Блая в самых черных и коварных чертах.

Мятежники высаживают из «Баунти» капитана Блая и часть команды в шлюпку. 28 апреля 1789 г.

Садист, самодур, истязатель…

Так ли? Почему же тогда большая часть экипажа «Баунти» предпочла пуститься с ним (по сути, на шлюпке) в опасное плавание, результат которого был весьма и весьма сомнителен? Да потому, что верила и доверяла ему.

Груб, жесток, самолюбив.

Возможно. Только вот как соотнести его грубость с теми правилами поведения для экипажа, которые он лично расписал и распорядился вывесить на бизань-мачте при подходе «Баунти» к Таити. Все приводить не будем, достаточно одного, весьма выразительного пункта: «Долг каждого стремиться заслужить расположение и уважение туземцев, обращаться с ними приветливо, не применять насилие, если что-нибудь будет украдено; огонь открывать только для самообороны».

Что ж, не только разумно, но и гуманно, не в пример другим европейцам в Америке или в Африке. Но ведь знаменитый Кук тоже был очень гуманен по отношению к аборигенам, призывал матросов видеть в них доброжелателей и избегать грубости, насилия, обмана в сношениях с ними. А к чему это привело? Да и Блаю, кстати, довольно скоро пришлось переменить свои гуманные позиции.

Да, Блай был строг, может, чрезмерно. Но он не был садистом. Он жестко требовал соблюдения дисциплины даже в мелочах, но самодуром не был. Он был педантом, но издевательств над матросами не позволял ни себе, ни своим офицерам. И то, что доверившиеся ему люди вернулись в Англию, целиком заслуга Блая.

Железной рукой он вел через океан переполненный баркас с измученными людьми. И только его жесткость, воля, опыт дали им спасение.

Несколько раз за это время вспыхивали бунты. Как правило тогда, когда Блай в очередной раз уменьшал дневную порцию галет и пресной воды. Сколько раз, угрожая саблей, он заставлял моряков грести из последних сил под проливными дождями. Сколько раз он отказывался выдавать запасы, если удавалось высадиться на берег – идите, ищите воду и фрукты, ловите птиц, собирайте устриц. Но галеты и вода – неприкосновенны на берегу.

Однажды дело дошло до того, что один из офицеров, не согласный с ограничениями, вызвал Блая на дуэль, но вовремя опомнился. Как ни говори, но именно жесткость и даже жестокость капитана Блая спасли жизни восемнадцати человек. Нет, один, впрочем, погиб в схватке с туземцами, спасая товарищей. Вообще же, потерять в столь опасном и трудном предприятии всего одного человека – это тоже в пользу Блая.

Английский флот в те годы, пожалуй, самый жестокий был. Любая провинность, малейшее неповиновение, хотя бы и во взгляде, не говоря уж о реальной вине – линьки, кандалы, цепной ящик, нок-рея. Да и труд на кораблях и судах Англии был тяжел, суров, бесправен. Бунты на флоте редкостью не были. Бунтовщики коротко расправлялись с капитаном и офицерами, отправляя их за борт, а сами пополняли ряды берегового братства. Так что мятежники «Баунти» поступили с капитаном Блаем вполне гуманно.

Историки долгое время не находили общего языка в оценке подлинной причины бунта на «Баунти». Жестокость капитана Блая, отвратительное питание, кусочничество офицеров, оскорбления и унижения. В конце концов почти единодушно решили: посетив волшебный Таити, испытав дружелюбие таитян, вдоволь насладившись фруктами, сырой рыбой в лимонном соке, печеными пальчиковыми бананами и другими изысками таитянской кухни, безмятежным отдыхом под пальмами и главное – это скупые на одежду и щедрые на любовь горячие как тропическое солнце таитянки. И из этого земного рая снова в ад? К каторжному труду и бесправию, к протухшей солонине, к червивым галетам?

Назрело. Созрело. Повод. Вспышка!

Капитан и восемнадцать членов экипажа – в баркасе. Недельный запас провизии и воды, компас и секстант. Четыре сабли и увеличительное стекло, предусмотрительно опущенное в карман Блаем. Борта баркаса – лишь на 8 дюймов возвышаются над водой; секундное невнимание к опасной волне – баркас зальет или опрокинет.

Но мятежники, повторимся, не были мстительны и беспощадны. Невдалеке виделся атолл Коту. «Баунти» даже взялся отбуксировать баркас к острову. Но Блай решительно и непримиримо обрубил швартовый конец.

Казалось бы, самое разумное – высадиться на ближайшем острове и терпеливо (месяц или год) ждать, когда пройдет мимо какой-нибудь европейский корабль. Но самое разумное не всегда самое приемлемое. Блай знал, что на коралловых островах нет ни фруктов, ни овощей, ни воды. А на тех островах, где все это есть, обитают кровожадные аборигены, беспощадные к беззащитным белым. К тому же Блай спешил в Англию – доложить и организовать экспедицию для розыска и наказания мятежников. И что весьма немаловажно для такого добросовестного офицера, каким был капитан Блай, – полученные в Лондоне инструкции к его экспедиции предписывали возвращение «Баунти» конкретным маршрутом: через Ост-Индию, Торресовым проливом с тем, чтобы уточнить географические сведения, необходимые для навигации в этом крайне сложном для мореплавания регионе. А это значит – Батавия (нынешняя Джакарта), откуда можно было реально вернуться в Европу.

Попасть на европейское судно можно было бы и в Австралии. Блай оценивал и этот вариант. Он знал, что английское правительство направило туда специальную военную экспедицию, чтобы основать колонию для осужденных в Англии преступников. Но уверенности в том, что колония основана и там можно рассчитывать на помощь и попасть на судно, идущее в Европу, у Блая не было. И он из двух зол выбрал третье: взял курс на остров Тимор.

Для такого решения нужно большое мужество и уверенность в себе. А также сильное чувство мести. Именно в нем, как нам кажется, и черпал капитан Блай и мужество, и волю, и силы.

В этом тяжелейшем плавании на шлюпке Блай установил тот же порядок, что и был на «Баунти», не опасаясь очередного бунта: железная дисциплина, вахты, непрерывный труд. И сам во всем был примером моряка и джентльмена. А джентльмен – прежде всего, человек долга. Даже в этих жутких условиях Блай педантично вел судовой журнал, проводил необходимые астрономические наблюдения и за сорок с лишним дней плавания открыл не до десятка ли островов и проливов и сделал множество навигационных описаний.

Вообще, уместно заметить, что в таких, как сейчас говорят, экстремальных условиях капитан, атаман, командир оказывается более стойким и выносливым, чем его подчиненные, хотя чаще всего довольствуется меньшим количеством пищи, воды, сна. Объясняется это просто: чувством ответственности. За судно, за дело, за людей.

Мы постараемся по лаконичным записям Блая в судовом журнале проследить основные события в этом героическом плавании. Все они острые, но в какой-то степени одинаковые.

Остров Тофуа, вовсю дымящий своим вулканом. До него добрались на веслах, так как весь первый день мятежа держался полный штиль. Теснота в баркасе была страшная, гребцы мешали друг другу.

Первое, что приказал Блай на палубе своего нового корабля, – привести его в порядок и подготовить к дальнейшему плаванию. Выбросили все, что он посчитал лишним – запасные паруса, один из якорей, бухту каната, пустой анкерок, чтобы максимально облегчить суденышко. Натянули в носу обрывок парусины на манер палубы, чтобы поменьше заливало встречной волной. Второе важное дело – учет продовольствия и установление дневного рациона. Он был прост и скуден. Исходя из наличия запасов и предполагаемой длительности пути. Шестьдесят килограммов галет, девять килограммов солонины, сто двадцать пять литров воды и пять литров рома на девятнадцать человек. Блай установил ежедневную норму: унция галет – это 28 граммов и сто граммов воды. Ее, кстати, имелось такое малое количество, что надежда была только на дожди.

На острове никто не получил ни галет, ни воды – Блай отправил несколько человек на поиски съестного.

Остров оказался необитаемым, и надежды поживиться у аборигенов яйцами, кокосами, бананами, курами и свининой не оправдались. Разведчики принесли только несколько литров воды. На ужин – по кусочку галеты и по ложке рома. Утром Блай пошел сам на разведку. И удачнее других – нашли несколько кустов банана и воду. Рыбная ловля совершенно не удалась, набрали немного ракушек. Тем и позавтракали.

Людям надо было набраться сил перед дальним и трудным походом. Чуть повыше на берегу обнаружили хорошую пещеру. Здесь провели несколько дней, чем навлекли типичную для южных морей беду. Нагрянули островитяне. Видимо, с соседних островов разглядев огонь костра. Поначалу добродушные, они, поняв, что англичане безоружны и за ними не стоит большой корабль с пушками, опасно обнаглели. И если поначалу Блаю удалось на время завоевать их расположение, которое облеклось плодами хлебного дерева и бананами, то, как только островитяне поняли, что Блай и его спутники – потерпевшие кораблекрушение и они не защищены большим кораблем, дары исчезли – началась меновая торговля. Особенным спросом почему-то пользовалась одежда англичан. Но ею они и сами были небогаты, а потому вся «выручка» – несколько кокосовых орехов. Это вообще не пища, особенно для девятнадцати голодных моряков.

К берегу подошли еще пироги, полные аборигенов. Все они были вооружены копьями и пращами; на боку у каждого – плетеная сумка, полная камней. Какой-то пожилой вождь бесцеремонно выразил желание осмотреть баркас и попытался вскрыть сундук с провизией. Блай решительно пригрозил ему саблей. А тут прибыли еще вожди.

Блай оценил обстановку – его экипаж был отрезан от баркаса, между пещерой и лодкой толпилось не менее двухсот воинов. Они вели себя враждебно, угрожающе постукивали камнями для пращей. Блай невозмутимо ушел в пещеру, где принялся хладнокровно заполнять судовой журнал, описывая происходящее.

В баркасе оставался боцман, он предусмотрительно выпустил швартов почти на всю длину, чтобы шлюпка отошла подальше от берега. И вдруг несколько раскрашенных по-боевому островитян с воплями ухватились за канат и потянули баркас к берегу. Боцман закричал. Из пещеры выскочил Блай и, размахивая саблей, разогнал воинов.

А положение становилось все более угрожающим. Воины прибывали и прибывали. И вели себя все наглее.

– Если вы будете ночевать в лодке, – сказал Блаю один из вождей, – значит, вы хотите покинуть нас. Лучше мы вас убьем.

Капитан понял, что пробиваться в море придется с боем. Он схватил вождя за руку, прижал к его горлу саблю и закричал:

– Все в баркас! Уходим в море!

Тактика захвата заложника удалась. Матросы запрыгнули в баркас, Блай, пятясь, тащил за собой посеревшего от страха вождя. Боцман травил швартов, баркас оттягивался от берега.

Блай уже по грудь в воде. Он выпустил вождя, взмахом сабли перерубил канат и перевалился через борт в шлюпку. Ударили весла – баркас рванулся из бухточки. Вслед ему шмелиной стаей полетели камни из пращей. Слышался плеск воды под веслами, гулкие удары и болезненные вскрики. Свободные от гребли матросы подбирали камни с днища баркаса и бросали их в нападавших – толку от этого было мало.

Островитяне попрыгали в свои пироги и бросились вдогон. Тяжелый баркас не мог сравняться в скорости с легкими челноками, а высокий скалистый берег был препятствием ветру, который мог бы надуть паруса.

Пироги нагоняли, брали баркас в окружение. Блай и тут не потерялся: приказал срывать с себя одежду и бросать ее в воду. Нам, наверное, это средство покажется смешным и недостоверным, но расчет капитана оправдался. Островитяне жадно кинулись подбирать трофеи, а между тем впереди уже заиграли веселые барашки, пошла крутая волна и паруса забрали ветер. Баркас накренился и бойко пошел в море, только плескалась вода за бортом, да неслись разочарованные вопли за кормой.

Раненных камнями было много, почти все, и почти все в голову. Перевязались, как смогли. Блай распорядился выдать по ложке рома и взялся ладить из двух кокосовых скорлупок весы для взвешивания ежедневного пайка. Гирьками послужили найденные на днище баркаса две пистолетные пули.

Волнение между тем усилилось и перешло в шторм. Все, кто не был занят на веслах, лихорадочно вычерпывали воду. Блай позже записал: «В таком ужасном положении, наверное, никто из нас еще не был». А ведь на борту баркаса находились опытные моряки.

…День за днем. Шторм, ливень, голод, усталость и – главное – жажда. Пили вдоволь лишь тогда, когда собирали на парусину дождевую воду. Да и то она была солоноватой. Опасаясь аборигенов, часто ночевали в баркасе, сидя в тесноте, коченея от холода в мокрой одежде, по щиколотки в морской воде.

Время от времени Блай, исходя из тревожной реальности, урезал ежедневный рацион, что вызывало попытки бунта.

Изредка на каком-нибудь необитаемом островке удавалось пополнить запасы воды и набрать какую-нибудь съедобную зелень. Но такие острова потому и оставались необитаемыми, что не было на них «средств к существованию».

За кормой баркаса тянулась леска с крючком и наживкой, но никакого клева не было. И это странно – здешние воды всегда были обильны рыбой. Изредка удавалось подбить одну-другую глупую крачку или ленивую олушу. Съедали без остатка (кроме перьев, конечно), даже содержимым желудков не брезговали.

Как-то на одном острове попали на устричную отмель. Это был праздник – сварили котел устриц да еще добавили в него раскрошенных галет.

День за днем… Архипелаг Фиджи. Почти миновали его, но поперек курса пошли вдруг две большие парусные пироги. Баркас в это время шел под парусом, Блай приказал в помощь ему «весла на воду». Два часа шла эта гонка, по сути, в борьбе за жизнь. Ведь в те времена фиджийцы считались самыми жестокими и коварными людоедами южных морей. Более кровожадными даже людоедов «страшных Соломоновых островов».

Свежий ветер прибавил баркасу скорости. Аборигены разочарованно отказались от погони.

…Скалистые острова в окружении рифов. Блай удовлетворенно наносил их на карту, давая имена в честь друзей и покровителей, но высаживаться на берег не решался, хотя в этом была крайняя нужда. Команда потребовала раздать свинину. Блай резко отказал, но выдал по чайной ложке рома.

Из судового журнала: «Люди выглядели скорее мертвыми, чем живыми… У всех ужасный вид, и все с отчаянием и надеждой смотрели на меня… Из-за сырости почти не приходится спать, просыпаешься от судорог и боли в костях… Мы страдаем невыносимо. Нас поливает дождем и морской водой так, что глаза ничего не видят… Мы страшно зябнем… Наше нынешнее положение заставило бы дрогнуть самого храброго моряка». Но никак не Блая. Он страдает больше всех (у него даже было несколько обмороков). Но лучше всех держится. И всячески старается подбодрить (словом, а то и кулаком) измученных людей.

«Сегодня мы бедствуем еще больше, чем вчера». Экипаж в отчаянии, но Блай, что совершенно невероятно в этих условиях, сообщает, что решил в очередной раз уменьшить дневной рацион. И – что тоже совершенно невероятно – это решение не вызвало бунта. А каких сил и мужества оно ему стоило?

День за днем… То изнуряющая жара, то ледяные ливни. То безумный шторм, то совершенно мертвый штиль, когда изнуренные люди были вынуждены ворочать тяжелые весла.

Большой Барьерный риф у восточных берегов Австралии. Глухой рокот, яростные буруны. Здесь, в этих коварных водах между рифом и восточным побережьем, до Блая побывал только Кук, и проходы к островам были неизвестны и неизведанны. Шли долго вдоль рифа, проход все-таки нашли к островку, где устроились на отдых и занялись сбором устриц. Разбрелись по острову, ловили спящих крачек – здесь их были полчища. Но «улов» был жалок – не хватало сноровки. Впрочем, не у всех. Один их матросов, уединившись, поймал аж девять птиц и втихомолку их съел. Узнав об этом, Блай нещадно поколотил его. Что ж, капитан был справедливым человеком.

День за днем. За кормой все больше миль. Баркас упорно шел на север, вдоль побережья. Кейп-Йорк, Торресов пролив, Арафурское море. Плыть оставалось, по расчетам Блая, менее полутора недель. Настроение у экипажа приподнятое, самочувствие ужасное: слабость, бессонница, отечность ног, боль в суставах, в каждой косточке. Блай увеличил рацион галет.

Остров Тимор! Конечный пункт! Изнемогая, гребли из последних сил, так как отвесный берег острова перекрыл ветер. Наконец-то Купанг! Начальник порта, бывалый моряк, тут же распорядился в отношении завтрака. Блай вспоминал: «испуганные взгляды наших спасителей при виде стольких привидений, страшные лица коих вызвали бы скорее отвращение, чем жалость, не будь известно, что им пришлось перенести. От нас остались кожа да кости, ноги и руки покрыты язвами, одежда превратилась в лохмотья. Мы плакали от радости и благодарности, а тиморцы смотрели на нас с ужасом, удивлением и состраданием».

Губернатор отвел Блаю красивый и просторный дом. Остальных намеревался разместить на каком-то корабле. «Грубый, жестокий и черствый» Блай потребовал, чтобы все его люди также отдыхали в губернаторском доме.

А Блай, не отдохнув, тут же сел за работу – составил список мятежников и вручил его властям, а затем написал подробный доклад адмиралтейству о том, что произошло на борту «Баунти»: «Честь моя не запятнана». Написал несколько писем, и в первую очередь дорогой супруге Бетси и милым деткам.

Оказии в Европу предстояло ожидать в Батавии. К тому же между ней и Купангом регулярного сообщения не было. Блаю пришлось купить небольшую шхуну (не многим более его баркаса, но чуть комфортабельнее – у нее были рубка и кубрик).

Пока его люди отдыхали и набирались сил, Блай готовил к плаванию шхуну, неутомимо вел «путевые заметки», где фиксировал все, достойное внимания и пользы: цены на рынке, работорговля, погребальные обряды, способы выращивания риса, нравы местного населения. Поистине – творческий и любознательный человек…

На шхуне предстояло пройти еще почти две тысячи миль. Но они дались несравненно легче: люди отдохнули, продовольствия было в достатке.

Плавание до Батавии длилось тоже сорок два дня. А из Батавии в Европу людям Блая пришлось добираться на разных судах. Еще пять месяцев в пути. В Англию из девятнадцати человек вернулись только двенадцать. Но сказать в пользу капитана Блая: никто не умер под его рукой, когда жизнь доверившихся ему моряков ежеминутно находилась в опасности – он превосходный был командир и капитан.

В Англии вместе с триумфом Блай с достоинством выдержал военный суд: закон требовал определить виновного в потере «Баунти». «Суд объявляет лейтенанта Блая (он капитан корабля, но лейтенант по званию) и тех из его офицеров и членов команды, кои возвратились в Англию, полностью оправданными». Вскоре Блая произвели в капитаны, а затем адмиралтейство отметило его заслуги, присвоив звание капитана первого ранга.

Дальнейшая судьба Блая также отличилась вздорной и отважной бурностью. Несколько морских сражений, где он умело и успешно командовал линейным кораблем, заслужив горячее одобрение самого Нельсона. Привлечение к военному суду по обвинению в «тиранстве и недостойном офицера и джентльмена поведении». (В основном это была грозная брань с оригинальными выражениями.) Поэтому заседание суда было веселым и вынесено было подсудимому порицание.

В начале XIX века Блай заступил на должность губернатора Нового Южного Уэльса. Здесь он отличился еще ярче: так ревностно повел борьбу против злоупотреблений властью и пьянством, что вызвал бунт офицеров, которые самовольно сместили его с должности и несколько месяцев продержали в заточении. На этом государственная служба Блая завершилась. Много заслуг, как мы видим, и в том числе – три бунта (не считая мимолетных на баркасе). Что бы о нем ни говорили и ни писали, а весьма был разносторонний человек, тоже в своем роде бунтарь.

Флетчер Кристиан. Мятежник

Как известно, бунт на «Баунти» возглавил помощник штурмана Флетчер Кристиан (1764–1793). С капитаном Блаем его связывало давнее знакомство, даже взаимные симпатии, почти дружба. Когда-то они служили на одном корабле: Блай – лейтенантом, юный Кристиан – юнгой. Блай с удовольствием взял Флетчера на «Баунти».

Флетчер происходил из старинного помещичьего рода, считал себя джентльменом, имел неплохое образование. Вспоминают, что он был хорош внешне, с открытым нравом, веселый и обаятельный. Но на борту «Баунти» их отношения осложнились и вконец испортились. Первое столкновение случилось из-за сущего пустяка: Флетчер без спроса взял кокосовый орех из кучи, сложенной на палубе, чем привел капитана в бешенство. Блай грубо его отчитал и потребовал извинений.

Стоило только начать. Флетчер требовал уважения, Блай – безусловного подчинения. Он доводил Кристиана до слез.

Чем это противостояние кончилось – всем известно. Блая с соратниками высадили в баркас, Флетчер стал капитаном по всеобщему согласию. С большой неохотой, но отказаться он не мог, да и никто из оставшегося экипажа на себя эту ответственность не взял бы.

А что дальше? Куда идти? К прежней жизни возврата не было – только на виселицу.

В судовой библиотечке нашлись книги Кука, в одной из них Флетчер нашел описание маленького острова Тупуаи. Население его – сродни таитянам. Флетчер рассчитывал, что аборигены примут англичан не менее радушно, чем таитяне.

Решение было не совсем продуманное, но принято единогласно, и «Баунти» взял курс на юг.

Островитяне встретили англичан недружелюбно – навстречу «Баунти» вышли две большие лодки с вооруженными воинами. Когда они стали воинственно карабкаться на борт, Флетчер выстрелил из двух пистолетов. Один осекся, другой промахнулся, но выстрел напугал нападавших, и они отступили.

Однако вскоре нападение повторилось, но уже с большим числом воинов – пятьдесят лодок, набитых решительными аборигенами, вооруженными пращами и копьями. Флетчер выставил матросов с мушкетами вдоль борта. Островитяне бросились на абордаж. Грохнула картечью пушка, загремели мушкеты. Атака была отбита с большими потерями нападавших, а бухта, где произошла скоротечная битва, навсегда получила название Кровавой.

Но все наладилось. В южных морях такие встречи, как правило, кончались искренней, взаимовыгодной дружбой. Вожди выделили победителям землю под застройку и огороды; остров их вполне устраивал – уединенный, практически никому не известен и не интересен, пресной воды в достатке, земля плодородная. Однако не хватало домашних животных и… женщин. А у всех англичан на Таити остались прелестные и ласковые подруги.

Рейд на Таити был рискованным, но неизбежным. Флетчер купил там 460 свиней, пятьдесят коз, быка и корову, множество кур и даже кошек и собак. Но женщин в достаточном числе не набралось.

Вернувшись на Тупуаи, англичане занялись огородами, домашними животными и строительством укрепленного жилища, так как дружелюбию островитян не доверяли, а отношения с ними ухудшались. Да и без твердой руки Блая дисциплина падала, матросы попивали без меры, шлялись по острову, приставали к женщинам (которым, кстати, это нравилось), пользовались плодами и овощами с огородов островитян, которые (огороды), кстати, страдали от завезенных свиней и коз. К тому же присутствие англичан привело к серьезным стычкам между вождями и их подданными. Доходило дело до сражений, в которые поочередно вовлекались вооруженные мушкетами матросы. Как наемники. Флетчер понял, что прочного мира и спокойной жизни не будет, что недоразумений и стычек с аборигенами не избежать, что единственный выход – необитаемый, уединенный и труднодоступный остров с достаточным количеством женщин.

Флетчер Кристиан

Женщин можно было получить только на Таити. И в который раз пошел туда «Баунти». Таитянок фактически похитили.

А затем начались многомесячные скитания «Баунти» по просторам Тихого океана, чтобы найти тихое и мирное пристанище. Флетчер был неуверен в себе, ответственность тяготила его, будущее представлялось неясно и мрачно.

Нашли один подходящий остров, но он оказался обитаем, с островитянами не поладили. Пошли дальше зигзагами, чтобы охватить побольше площадь.

Море пустынно и безрадостно. Запасы воды и провианта иссякли. Флетчер был мрачен и нервничал. Устал петлять наугад по волнам и меж островами. Он снова обратился к судовой библиотеке.

Вот он! «Могучий утес, необитаем, густо поросший деревьями, полноводный ручей, чрезвычайно сильный прибой, дно коралловое и песчаное. Стаи птиц, много рыбы. Остров открыл молодой джентльмен, сын майора морской пехоты, поэтому мы назвали остров Питкерн».

До острова три тысячи миль, но из-за восточных пассатов шли до него два месяца. Остров производил впечатление старинного замка: крутые скалистые берега, расщелины и выступы. Казался неприступным.

Спустили катер, обследовали остров. Необитаем. Заросли хлебных деревьев, бананы, кокосы, ямс. Много родников, почва тучная и плодородная. Сохранились следы давнего обитания, полинезийские идолы и каменные алтари.

Флетчер, радостный и счастливый, вернулся на «Баунти». А тут – мятеж. Оставшиеся на борту подговаривали друг друга бросить береговой отряд и идти на Таити. Флетчер, вновь обретший силы и уверенность, железной рукой подавил бунт и приказал выгружаться на берег.

Шлюпок не хватало, использовали крышки люков в качестве плотов. Выгрузили все – провиант, скот, такелаж, паруса. Кристиан, опасаясь вновь вспыхнувших настроений помешать его планам, торопил и подгонял матросов.

С «Баунти» сняли все, что могли, и подожгли его. Отчасти, чтобы его корпус не привлек внимание случайного в этих краях судна, а вернее всего – чтобы отрезать мятежникам путь назад. Многие из них зарыдали, когда запылал корабль.

Началась новая эпоха всей этой бурной истории, не менее драматичная и жестокая.

Из досок обшивки сколотили хижины, разделили землю на участки, поделили женщин. И некоторое время наслаждались покоем и безопасностью, отдыхали от долгого изнурительного плавания.

А потом началось! Земля и женщины – вечный повод для недовольства, зависти, жестоких распрей. Была большая ошибка: пятнадцать мужчин и двенадцать женщин.

Началась резня. Убивали друг друга мужчины и женщины; разбивали головы камнями, отрубали головы топорами, травили ядом, укладывали мушкетными пулями и прикладами.

Вскоре из мужчин в живых осталось четверо. Но другая напасть – один из англичан соорудил самогонный аппарат, началось безудержное пьянство. Один допился до белой горячки и бросился в море, другого убили из безопасности, озверел до одичания. Еще одного сгубила чахотка.

Оставшийся в живых – Джон Адамс – к счастью для поселенцев, взял колонию в свои трезвые, твердые, мудрые руки.

Образовал коммуну, все ее члены стали добрыми христианами. Без молитвы – ни в море за рыбой, ни в огород на работу, ни за стол.

Впрочем, это уже совсем другая история, которая всем хорошо известна. В настоящее время потомки мятежников отличаются миролюбием, высокой нравственностью и благочестием.

Флетчер Кристиан – тот, кто возглавил бунт, привел экипаж на Питкерн, основал колонию, – погиб на острове одним из первых. Видимо, в меру своих сил стремился уладить разногласия и взаимное недовольство, но сил этих не хватило. Добро чаще всего бессильно против зла.

Уильям Брайант. Печальный побег

Удивительно, что в те же годы и в тех же морях состоялось очень похожее плавание на еще меньшей шлюпке. Пятеро мужчин, отважная женщина и двое малышей прошли в ней тоже четыре тысячи миль, но за три месяца. Оно и понятно – они не были моряками, и вышли в море впервые в жизни. Спасая свою жизнь.

Законы старой доброй Англии отличались беспощадной жестокостью к беднякам, которые от отчаянной нищеты осмеливались покушаться на частную собственность отчаянно богатых соотечественников. Карманная кража на сумму, превышающую 1 шиллинг, каралась виселицей; кража до шиллинга – ссылкой на край света. «Кража корнеплодов, дров или растений на сумму свыше 5 шиллингов» – ссылка. Кража овцы – 300 ударов плетью (редкий мужчина их выдерживал) и ссылка. Поджог кустарника, браконьерство, ловля рыбы в чужой воде – ссылка на край света. Так же каралось «безнравственное сожительство» и даже вскрытие чужого письма.

Наш герой (мы называем его так с искренним уважением и симпатией) – батрак Уильям Брайант (1757–1791), – спасая от голода семью (его жена Пэтти только что родила), украл у помещика овцу. Надо полагать, далеко не последнюю в отаре. Получив положенное, был отправлен в 1787 году с женой и ребенком в Новую Голландию, где не так давно решением Английского парламента было определено место ссылки.

Что ж, Англия ссылала в Австралию, царская Россия – в Сибирь. Обе решали этим по две задачи: избавление от неугодных и заселение предприимчивыми и решительными людьми новых земель. Если только они до них доживали в пути.

Страшен был долгий путь в Сибирь, еще страшнее долгий путь через океаны в зловонном трюме парусного корабля. Около тысячи человек, в кандалах и наручниках, грязная и вонючая соленая вода до пояса, отвратительная пища, которой побрезговали бы даже голодные собаки, жестокость матросов и охраны. Малейшее недовольство, ропот или жалобы пресекались быстро и просто – плетьми или веревкой на нок-рее. Немногие выдерживали этот многомесячный путь через полсвета.

Семья Брайанта выдержала и получила место в бараке в штрафной колонии Порт-Джексон, Ботани-бей на юго-восточном побережье Австралии (Новой Голландии). Бежать оттуда было невозможно. А тех, кому это удавалось, сноровисто отлавливали аборигены и с аппетитом съедали, запекая в земляных печах. А их черепа украшали раковинками и бережно хранили в хижинах.

Тем не менее Уильям и Пэтти с первых же дней решили бежать и с первых же дней начали готовить побег. Они сразу поняли, что выжить в этих условиях и в этом климате невозможно: либо сплошные дожди и туманы, либо оглушающая жара – такая, что птицы и летучие мыши замертво падали в полете.

Время шло. И шло недаром. Уильям обзаводился нужными знакомствами, присматривался к людям. Прекрасно понимая, что бежать можно только морем, он подбирал будущий надежный «экипаж» будущего судна. Простой неграмотный батрак, он проявил удивительную предусмотрительность и трезвый расчет. Выбрал рыбака, корабельного плотника и двух матросов. Научился читать и писать, изучил географию и освоил «азы» кораблевождения. Научился управлять шлюпкой, освоив взаимодействие руля и паруса. Ему предстояло провести свое судно по океану и морем на тысячи миль.

Верная подруга Пэтти Брайант (она уже в ссылке родила второго ребенка), трудолюбивая и умелая на все руки, решительная и энергичная, отважная, обаятельная и привлекательная женщина, заслужила доверие администрации колонии и получила работу на кухне губернаторской резиденции. Это была огромная счастливая удача. Пэтти подкармливала экипаж, осторожно и расчетливо прикапливала продовольствие для долгого морского пути. Приворовывала некоторые необходимые вещи – посуда, огниво, кое-что из одежды. Добыла шлюпочный компас, дубовый бочонок для пресной воды. Все это пряталось в бараке, в ямках под детскими кроватками. Из личной библиотеки губернатора Пэтти «позаимствовала» морские карты, которые тщательно изучал будущий капитан Уильям Брайант.

Тем временем корабельный плотник – шустрый парнишка – заручился поддержкой и сочувствием такого же ушлого голландского капитана, и тот подарил ему старенькую пятиметровую шлюпку. Плотник привел ее в порядок: подремонтировал, проконопатил, заменил сломанные уключины, добыл две пары весел, оснастил мачтой и парусом (не ошибся Брайант в отборе людей).

Когда все было готово к побегу, Брайант встретился с голландским капитаном, от которого будущие беглецы своих целей не скрывали и который их вполне одобрял.

Попыхивая трубкой, он дал «коллеге» несколько дружеских советов. И так как добытые Пэтти карты были не в полном комплекте на предстоящее плавание, пояснил, черкая пером по бумаге:

– Здесь – Кейп-Йорк, верхушка Австралии; входишь в Торресов пролив, берешь курс на запад. Здесь Папуа, очень опасное место, держись в отдалении от берега: если вас поймают, сразу съедят. Хорошо бы вам иметь оружие. Если не съедят сразу, дальше будет просто – идешь на запад Арафурским морем, остров Тимор. В Купанге (это голландская колония) назовитесь английскими моряками, потерпевшими крушение. Шлюпка у вас корабельная, вам поверят и помогут. Наймитесь матросами на американское или французское судно. Оно доставит вас в Европу.

Настал день побега, 29 марта 1791 года. Вернее, темная и дождливая мартовская ночь. Сверху лило, под ногами хлюпало. Всё обговорив заранее, беглецы действовали молча и слаженно. Загрузили в шлюпку припасы (одному из матросов удалось стянуть ружье и раздобыть порох) и, не колеблясь, с надеждой вышли в море. Пятеро мужчин, одна отважная женщина и двое малых детей.

Время для побега капитан Уильям выбрал очень удачно – густой дождь шел восемь суток, изредка сменяясь густым туманом, волнение слабое.

В шлюпке тесно, под пайолами плещет вода, которую все время надо вычерпывать, холодно до постоянной дрожи и стука зубов, все промокли до последней нитки; кусок парусины достался только детям. Но это была свобода!

Побег обнаружили через четыре часа, с рассветом. Выслали погоню. Но отыскать в океане малую шлюпку среди волн и тумана, за пеленой дождя – задача заведомо не решаемая.

Штрафная колония в Порт-Джексоне в 1788 г.

Брайант вел шлюпку по компасу. Вдоль восточного побережья Австралии, по внешней стороне Большого Барьерного рифа. Это была почти сплошная острозубая стена едва ли не на тысячу миль, о которую с ревом разбивались океанские волны, взмывая к нему гигантскими фонтанами. В солнечный день в них загорались зловещие радуги. Это было бы красиво, если бы не было страшно. Но они плыли к свободе. Что может быть желаннее?

Большую часть пути шли на веслах, сменяя друг друга. Пэтти гребла наравне со всеми. При благоприятном ветре ставили парус. Он так отяжелел от дождей, туманов и мокрого ветра, что шлюпка шла с большим креном. Приходилось все время вычерпывать за борт воду.

Простой батрак Уильям Брайант оказался хорошим капитаном – властным и умным. И, что не так часто в те времена случалось на море, заботливым и внимательным. Для каждого беглеца в лодке у него в особо трудную минуту находилось доброе ободряющее слово, хороший совет, но и строгий окрик при нужде.

С каждым днем становилось все труднее. Люди в шлюпке измучились. Дождь и холод, постоянная качка и неотпускающее чувство опасности, тяжелые весла, скудная пища, скромные порции воды.

Рыбак, который должен был своими снастями снабжать экипаж рыбой, отчаялся – она не ловилась. Так бывает в океане: вдруг на какое-то время безмерные косяки исчезают без следа. А на рыбу беглецы очень рассчитывали…

Недели через три не выдержал плотник и предложил вернуться.

– Чтобы получить сто плетей? – с гневом и презрением возразил капитан Брайант. – И удвоенный срок! Ни за что!

Нерешительный бунт был решительно подавлен.

Еще трое суток шли вдоль страшного Большого Барьерного рифа. Силы на исходе, закончились продукты, кончалась вода, но прохода к берегам через острозубые кораллы все не было. С правого борта – океанские валы, слева – оглушительный рев прибоя, фонтаны яростных брызг, взметаемых гигантскими акульими зубами рифов.

Брайант онемевшей рукой сжимал тяжелый румпель. Плотник и Пэтти с детьми, измученные, сжались в забытьи под обрывком парусины. Оба матроса последним силами вычерпывают воду.

Мутный рассвет. Разрыв между скалами. Десяток тревожных минут – и шлюпка в тихой и спокойной воде подходит к песчаному островку. Несколько кокосовых пальм, суетливые крабы и неторопливые черепахи. И тишина – лишь за кормой глухой и уже не опасный шум океана.

Остров, к счастью, оказался мал и, видимо, поэтому необитаем. Беглецы проспали под пальмами целые сутки. Двое суток отдыхали, пекли черепашьи яйца, варили черепаховый суп. Насытились, пополнили запасы воды и пищи и снова вышли в море.

Долог и труден путь. Море Тасманово, море Фиджи, Коралловое море, а впереди еще Арафурское и Тиморское моря.

Негостеприимные острова. На иных – высыпавшие на берег островитяне, завывая, потрясают копьями, на иных – нет ни воды, ни кокосов. Выручала рыба. Не густо, но пошла. Однажды рыбак даже подхватил на крюк небольшую акулу. Правда, чтобы не есть рыбу сырой, приходилось высаживаться на берег, затягивая тем самым и без того долгий путь.

…И вот – «верхушка» Австралии – мыс Йорк, Торресов пролив, Папуа со всеми прелестями: бананы, кокосы, людоеды.

Помня советы голландского капитана, здесь еще сильнее избегали встреч с аборигенами. Но однажды все-таки обойтись без столкновения не удалось.

Кажется, это был остров Паки. О нем капитан сказал, что на картах его нет, знают его только моряки, и назван остров в честь нередкого здесь события – возле этого острова вождя по имени Пакипаки съела акула. Обходить этот остров следует с юга и в возможно большем отдалении: аборигены на своих легких челнах шлюпку без труда догонят.

Но люди голодны и измучены. А остров безлюдный, приветливый и манящий: золотой песок побережья, высокие лохматые пальмы, крики множества вкусных птиц, сбегающие к морю прозрачные холодные ручьи… Капитан принял решение.

До берега оставались какие-то два десятка метров. И тут из зарослей с дикими воплями ринулась толпа черных аборигенов, размахивая копьями и пращами.

– Табань! – рявкнул Уильям и, бросив румпель, схватил ружье. Он всегда держал его под рукой, густо смазанное жиром – морской воздух мгновенно покрывал металл ржавчиной. Экипаж над ним тайком подсмеивался, но Уильям регулярно менял затравочный порох на полке.

Лодка замедлила ход и нехотя пошла кормой в океан – разворачиваться было некогда. Пэтти обхватила детей и прижала к себе. Брайант вскинул ружье и нажал спуск. Курок сухо щелкнул. И все…

Да, порох на полке был сухой, а вот кремень отсырел и не высек искру. Брайант выдернул его из зажима и стал лихорадочно тереть о рукав куртки. Затем снова ввинтил в курок. Ближайший воин в двух шагах взмахнул копьем, но выстрел грянул, и обливаясь кровью, тот упал. Один из матросов подхватил его копье, но в том уже не было нужды – нападавшие, охваченные ужасом, скрылись в зарослях.

Негостеприимным оказался остров. Но Брайант все же решил высадиться на нем, полагая, что напуганные выстрелом аборигены убрались подальше и повторить нападение не осмелятся.

Ночь прошла спокойно. Однако Брайант настоял держать ночные вахты поочередно с заряженным ружьем. И дал строгий наказ первому караульщику:

– Вахту держать стоя. Если сядешь на теплый песок, тут же сон сморит. Ходи туда-сюда и поглядывай не только на сушу, но и в море.

Весь следующий день занимались заготовкой продовольствия и запасами пресной воды. Затем снова вышли в море.

На небольшой шлюпке они прошли за три месяца 4000 миль. Понадобилось для этого незаурядное мужество и все силы. И твердая воля капитана. Его отменные качества: твердость и решительность, здравый смысл и неодолимое стремление к свободе.

Побег (невозможный, по сути) был тщательно продуман, безупречно подготовлен и счастливо завершен. Однако итог его печален.

В июне шлюпка ткнулась в причал голландского поселения Купанг. Измученных беглецов («потерпевших кораблекрушение у Большого Барьерного рифа») приняли доброжелательно и заботливо. Затем им помогли перебраться палубными пассажирами в Батавию, столицу голландской Ост-Индии: оттуда было больше возможностей вернуться в Европу. Но лучше бы беглецы этого не сделали.

В Батавии в это время года самый нездоровый в мире климат, и непременное его следствие – беспощадная болотная лихорадка. И первой ее жертвой стал отважный капитан Уильям Брайант, который в море не потерял ни одного члена экипажа. Он, даже умирая, заботился о них. Последними его словами был строгий наказ спутникам не проговориться об их истинном положении и лицах.

Вскоре умерли дети Брайантов и двое матросов. Плотник, очень тяжело переживавший их гибель, все-таки напился в кабаке и со слезами поведал всю историю побега случайному собутыльнику. На него донесли. Оставшихся в живых беглецов заковали в кандалы и отправили в Англию. Там их снова судили и опять приговорили к ссылке. Позже «помиловали» и заключили в Ньюгейтскую тюрьму. Пэтти Брайант освободили. Собственно, наказывать ее было не за что. Разве как пособницу беглецам. Но она и так достаточно пострадала. Дальнейшая судьба ее нам не известна. Вряд ли она была счастливой.

Надо заметить, что, по сути и по факту наши беглецы совершили героическое кругосветное плавание: частью по воле закона, частью по собственной воле. Проявив при этом незаурядное упорство и мужество, преодолевая трудности и опасности. Правда, никто в мире этого не заметил и никто их не поздравил…

Сказки южных морей требуют соблюдения хронологии событий. Вернемся поэтому к одной из главных тем – розыски пиратских кладов. Занятие увлекательное, драматическое, порой и трагическое…

Дэниел Мак-Гиннис. Юный кладоискатель

Место действия – маленький необитаемый остров Оук вблизи Новой Шотландии – это полуостров на восточном побережье Канады. Время действия – 1795 год. Время, когда многие старожилы любили вспоминать о былых делах знаменитых корсаров – Киде, Черной Бороде, Дэвисе. И самыми внимательными и доверчивыми слушателями были местные мальчишки.

Дэниел Мак-Гиннис – один из них. Однажды с друзьями он перебрался на недалекий островок Оук поиграть на свободе в пиратов. Место для того было самое подходящее.

Оук-Айленд всегда имел дурную славу. Пристанище пиратов и контрабандистов, смутные легенды о запрятанных ими в подземельях сокровищах. Мистика: блуждающие огни, блуждающие призраки. Чаще всего виделся скелет пирата в драной шляпе и рваном плаще, со ржавыми пистолетами за поясом, с зажженным фонарем в руке и с горящими злобными угольками глаз. Он явно что-то искал!

Иногда попадалось и кое-что существенное, в песке у берега находили старинный якорь, боцманскую дудку, сломанную саблю и даже золотые монеты…

Заброшеная шахта на острове Оук

Углубившись в дубовые заросли, Дэниел увидел, что с огромного старого дерева свисает корабельная снасть с тяжелым блоком на конце. Мальчишка вообразил (или сообразил) и не ошибся: этот своеобразный отвес указывает место пиратского клада. С этого момента и начались нескончаемые попытки его отыскать.

Мальчишки это сделали первыми. Вернувшись на остров с лопатами, принялись азартно копать ямку под висящим блоком. (Можно с уверенностью полагать, что эта деталь легла в основу рассказа Эдгара По «Золотой жук»).

Вскоре они наткнулись на слой обтесанных камней, раскидали их, и им открылся колодец, уходящий далеко вглубь. На дне его – сломанная кирка и лопата. Их либо оставили пираты, либо кто-то уже нашел и забрал клад. Мальчишки продолжили раскопки и наткнулись на глубине около четырех метров на настил из окаменевших дубовых бревен. Своими силами не справиться. Взрослые помочь отказались – островок этот они избегали, да и не поверили мальчишкам.

Но Мак-Гиннис не успокоился – кладоискательство заразительно. И он вернулся на остров через десять лет, с единомышленниками.

Приятели продолжили раскопки. На глубине девяти метров – слой древесного угля. Двенадцать метров – слой глины, восемнадцать – слой копры, двадцать метров – опять глина. Все эти слои перекрывались платформами дубовых плах.

Но азарт не унимался. И был оправдан и вознагражден: на глубине двадцати четырех метров кладоискатели нашли плоский камень с выбитыми на нем загадочными знаками. Нашелся какой-то доморощенный «дешифровщик» и с ходу прочитал: «10 футами ниже находятся два миллиона фунтов стерлингов».

(Заметим в скобках, что через много лет была предложена иная дешифровка – мутная и загадочная: «С отметки 80 сыпать в водовод маис или просо». Заметим и еще: через некоторое время камень с шифровкой бесследно и навсегда исчез.)

А ребята продолжали копать. Докопались – на глубине около тридцати метров (представьте – это десятиэтажный дом!) шахта стала заполняться водой. Гиннис понял, что они нарушили какую-то сложную древнюю систему в подземелье.

Вода прибывала. Кладоискатели, уже близкие к поражению, начали прощупывать дно шахты длинным стальным прутом. И тот вдруг уперся во что-то твердое. Дерево! Сундук! Сокровища!

Но уже настала ночь. В которую они не сомкнули глаз в мечтательном предвкушении…

Сокровища утром делить не пришлось: шахта почти до поверхности заполнилась водой. Откачивать ее – все равно, что перекачивать море…

Гиннис отказался от клада. Что ж, он был здесь первым, но далеко не последним.

Дэниел Блэнкеншип. «Пираты здесь ни при чем!»

Завершим тайны Оук-Айленд (вернее, так и оставим их нераскрытыми) нашими днями. Оставив без внимания все многолетние безуспешные попытки добраться до пиратского клада.

Необитаемый Оук-Айленд стал очень даже обитаемым. Сколько было попыток разыскать его сокровища, сказать трудно. И как его только не терзали искатели кладов. Бурили, пробивали наклонные шурфы, чтобы ушла вода, засыпали (по шифрованной подсказке) маисом, копрой. Действовали варварски, напористо и быстро. Открыли несколько водоводных каналов, нащупали буром какую-то металлическую преграду на глубине сорока метров, еще глубже – что-то вроде цемента. А слухи все росли, усилия наращивались. Пошли в ход все более мощные бурильные установки и насосы, сверхчувствительные миноискатели и даже бульдозеры.

Дэниел Блэнкеншип

Не обошлось и без жертв. Некая семья Ресталл бурила остров шесть лет. Глава семьи свалился в шахту, двое бросились его спасать…

Но вот, наконец, в 1965 году за дело взялся некий толковый и предприимчивый бизнесмен Дэниел Блэнкеншип, один из директоров компании «Тритон». Символично, что имена первого и последнего кладоискателя одинаковы.

Блэнкеншип подошел к проблеме по-деловому, даже по-научному. Изучил все материалы архивов и экспедиций, слетал на Гаити, где имелись подобные подземные сооружения – система тоннелей и водоводных каналов, проконсультировался со специалистами. Выдвинул несколько версий, причем версию о причастности пиратов к созданию столь сложного (и гораздо более древнего) сооружения отверг категорически.

Приступил к работе. Прежде всего, расширил сделанную до него скважину до 70 сантиметров и загнал в нее стальную трубу. На глубине 54 метра она уперлась в скальную породу. Блэнкеншип продолжил бурение. Еще 18 метров, и бур вошел в заполненную водой камеру.

И вот тут произошла сенсация.

Блэнкеншип опустил в трубу портативную телекамеру со встроенной лампой. И рассказывают, что он издал дикий вопль. Огромная полость, явно искусственного происхождения, в центре ее большой ящик, похожий на сундук, а прямо перед объективом телекамеры медленно проплыла человеческая рука. Отсеченная по запястью.

Блэнкеншип лихорадочно подготовил фотоаппарат. Сделал несколько снимков. Изображение получилось некачественное – вода стала мутнеть, но можно было разглядеть сундук, очертание человеческого черепа и размытое изображение руки.

Это была сенсация! Легенда о спрятанных сокровищах стала обретать реальность.

Что делать? Отважный Дэн решает сам спуститься в скважину. Спуск вынужденно отложил на следующий год.

1972 год. Дэниел Блэнкеншип надевает акваланг и делает погружение. На глубину почти в 75 метров.

И вот он на дне камеры. Вода – сплошная муть, едва различим какой-то мусор, обломки. При малейшем движении вздымаются тучи ила, практически темно, свет фонаря беспомощен.

Следующими днями Дэн делает еще несколько погружений, с автомобильными фарами, с фотовспышкой. Сплошная тьма. Поднявшись на поверхность, он был встревожен и скуп на слова.

От дальнейших попыток раскрыть тайну острова Блэнкеншип почему-то отказался. И хмуро, задумчиво, немногословно отозвался на вопросы изнывающих журналистов. Видимо, что-то он узнал, чем ни с кем не захотел поделиться. Либо слишком велика эта его тайна, либо – проще – была она такова, что в нее никто бы не поверил.

– Я не буду делать никаких заявлений. Единственное, что хочу сказать: пираты, инки, английские монахи здесь ни при чем. Все теории и легенды меркнут перед тем, о чем догадываюсь я. Перед тем, что находится под островом.

Помолчав, добавил:

– Эти… люди не чета пиратам, они куда значительнее, чем все пираты всех времен вместе взятые…

Он не раскрыл свою тайну, но явно на что-то весьма необычайное намекал: думайте сами. А догадаться, кажется, можно…

Пока все.

Капитан Томпсон. Тайна сокровищ

У этой чисто пиратской истории много версий. И каждая из них имеет право на существование. Мы выбрали к изложению, может быть, не самую надежную, но самую романтичную.

Жил отважный капитан Уильям Томпсон. И вот в одной из дальних стран (Перу) он зашел на своей шхуне в порт Кальяо. И оказался в этом месте в нужное время.

1820 год. Генерал Хосе де Сан-Мартин, борец за независимость, двинул свои войска и флот на освобождение Перу от испанского господства. Вице-король Перу, вынужденный спасаться сам и спасать сокровища испанской короны, решил отправить их в Панаму, а оттуда в Европу.

Однако в порту в этот момент не оказалось ни одного надежного и вместительного судна. Кроме шхуны Томпсона. Тот за солидное вознаграждение взялся доставить ценный груз – семь бочонков золотых монет, пять бочонков серебра и сундук драгоценных камней – в Барселону.

Нашли, кому поверить и доверить!

Сокровища погрузили. Ночью матросы Томпсона перебили охрану, и шхуна вышла в море. Разминувшись с входящим в порт королевским фрегатом. Он не успел стать на якорь, как к нему подлетела шлюпка, последовала команда – и фрегат бросился в погоню.

Берег острова Кокос

Безнадежно. Легкая и быстрая американская шхуна исчезла за горизонтом.

Томпсон взял курс на пиратский остров Кокос, где вольные пираты надежно прятали награбленное до нужных времен и обсуждали планы своих будущих набегов и разбоев.

Но командир фрегата не был новичком в этих бурных водах и безошибочно угадал Томпсона. Едва тот успел надежно схоронить сокровища, в бухту ворвался фрегат. Шхуну захватили почти без боя, весь экипаж разместили на ее реях, оставив в живых лишь капитана Томпсона и его штурмана, чтобы узнать от них, где зарыты сокровища. Решено было доставить их в Панаму, где обосновались бежавшие от восставших перуанские правители, и там провести дознание на признание. Почему капитан фрегата не сделал этого на месте, остается загадкой. Это была его ошибка. Или какая-то задумка. Но ошибка случилась, а задумка сорвалась.

Штурман, подхвативший на Кокосе смертельную желтую лихорадку, умер в пути, а капитан Томпсон в пути сумел бежать и скрылся в джунглях. Он долго мыкался сначала по Южной Америке, а потом по всему свету, каждый день и час опасаясь опознания и возмездия. В конце концов обосновался на Ньюфаундленде, где прожил двадцать тусклых лет со светлой мечтой вернуться на пиратский остров Кокос и откопать клад. Но для этого нужны деньги. Справедлива поговорка: отправляясь за золотом, набивай карманы серебром.

Выход был только один – найти компаньона. Обязательно моряка, желательно капитана или владельца судна.

Типичная пиратская ситуация. Томпсон терпеливо, как паук в засаде, проводил долгие вечера в портовых кабачках, искал подходящего знакомства.

Кто ищет, тот найдет.

Джон Киттинг. «Делиться надо!»

Джон Киттинг, капитан английского брига, авантюрист, искатель приключений и кладов. Познакомившись в 1841 году с капитаном Томпсоном, он поверил в рассказ о пиратских сокровищах острова Кокоса. Они ударили по рукам, обговорив свои доли в будущей добыче.

Однако, однако… Томпсон был уже не молод, с подорванным скитаниями и нуждой здоровьем. Вскоре тяжело заболел, слег и более не поднялся. Но успел передать Киттингу карту острова с заветным крестиком и подробным описанием местонахождения клада.

Киттинг нашел нового компаньона, капитана Боуга, с кем и отправился к далекому острову Кокос. Бриг загрузили кое-каким товаром – не столько для торговли, сколь для того, чтобы скрыть от экипажа истинную цель плавания.

Плавание было долгим, опасным и трудным. Впрочем, легким оно не бывает. Особенно у кладоискателей.

Запад Южной Америки. Неспешно плыли, понемногу подторговывали. Капитаны «надумали» посетить о. Кокос, поохотиться. Сошли на берег вдвоем, по карте в тот же день разыскали пещеру с королевскими сокровищами Перу, вернулись без дичи, но с карманами, набитыми драгоценными камнями.

«Охота» увлекла, для маскировки приносили на бриг невеликую дичь. Но на судне, в тесном пространстве, под недоверчивыми взглядами десятков матросов трудно что-либо утаить. И однажды, когда Киттинг и Боуг вернулись с берега, один из матросов в злобной толпе других показал им мешочек с бриллиантами, который они обнаружили в их каюте, совершив обыск. Что ж, делиться надо!

Капитаны охотно повинились, нехотя согласились, обещали следующим утром показать пещеру с сокровищами. На радостях команда перепилась, а капитаны темной ночью спустились в пришвартованную к бригу шлюпку и удрали на остров.

Коварных беглецов и таинственный клад искали много дней, но ни тех, ни того не нашли. И удовлетворившись бриллиантами, снялись с якоря.

Через месяц к острову подошел американский китобой заправиться пресной водой и свежими фруктами. К шлюпке из чащи джунглей выбежал оборванный и обросший, исхудалый человек – капитан Киттинг. Он бессвязно соврал, что его экипаж взбунтовался и высадил его сюда в наказание за строгость. О Боуге он не сказал ни слова. Впоследствии считалось, что они повздорили либо из-за сокровищ, либо из-за пищи, и Киттинг вышел победителем…

Это было его последнее приключение.

Карта сокровищ острова Кокос

Он вернулся на Ньюфаундленд. Считалось также (поди проверь), что из всего бесценного клада, из всех бочек и сундука ему досталась лишь горсточка камней. Но ему их хватило на всю оставшуюся жизнь.

Естественно, что вся эта история не осталась в тайне. Желающих отыскать перуанский (или пиратский) клад с годами и столетиями не становилось меньше. И кое-кому это слегка удавалось. Тем более что остров Кокос имел такую прочную и заманчивую славу.

Клады здесь находили. Иногда сундук, иной раз золотые монеты штучно – либо в зарослях, либо на песчаном берегу. Но клад перуанский все не давался. Словно заколдован был.

Уже ближе к нашим дням, в начале прошлого века, заблудился в джунглях некий охотник, нашли его, бессознательного. Очнувшись, он рассказал: искал выход к морю, услышал шум прибоя, рванулся и… провалился в глубокую яму. На дне ее разглядел в темноте бочки с золотыми монетами, Взял горсть – на большее сил не было, выбрался, еще сколько-то бродил голодным по лесу – и позже так и не вспомнил, как шел и где эта яма.

История эта многих взбудоражила. Но повезло (отчасти) только одному рыбаку. Причем он тоже, разыскивая клад, заблудился и на яму случайно набрел. Там он нашел ружье и мачете того охотника и четыре бочки с золотыми монетами.

Обессиленный, он выбрался из ямы, замаскировал ее ветвями, оставил зарубки на деревьях. Но вернуться за сокровищами не успел – неожиданно умер.

Были и еще попытки, были и небольшие находки.

Практика кладоискателей показывает: затраты на розыски сокровищ почти никогда не окупаются. Правда, свой надежный клад нашли предприимчивые фирмы, «секретно» торгующие пиратскими картами с заветными крестиками. И даже за солидные деньги они снабжают кладоискателей необходимым в таком ремесле оборудованием.

Что касается сокровищ Перу, нам как-то попалась заметка о том, что в 1930 году они все-таки были найдены. Насколько это достоверно, сказать не можем.

Блай-младший. «Наследник “Баунти”»

О капитане Уильяме Блае мы уже рассказывали. Но есть еще один капитан – Рональд Блай, наш современник, один из потомков знаменитого капитана «Баунти», жестокого и отважного.

Этот Рональд Блай совершил в 1994 году точно такое же плавание на таком же баркасе, как и его знаменитый предок. И даже, как и Уильям, потерял в этом плавании только одного матроса. Не в буквальном, к счастью, смысле: тот просто дезертировал.

Рональд Блай, чиновник австралийского флота, изучал бурную жизнь и карьеру предка и решил повторить его подвиг. Мечтатель стал искателем… приключений.

Был ему построен парусно-гребной баркас, получивший странное имя «Наследник “Баунти”», вручили наставления ученые Сиднея и Мельбурна по какой-то научной программе, и в один прекрасный день спустили лодку на воду в той самой точке океана, где был спущен с «Баунти» баркас для капитана Блая и его соратников. И день в день ровно через 195 лет.

26 апреля 1984 г. от о. Тофуа отплыл баркас «Наследник Баунти». Команда – 8 добровольцев и Рональд У. Блай, потомок адмирала

Все, как по правде. Только экипаж сократили до 9 человек, чтобы осталось достаточно места для продовольствия, пресной воды, рации и научной аппаратуры.

Баркас был точной копией исторического, надежный и мореходный. Такая лодка легко всходит на волну, послушно держит курс под парусом, обладает великолепной плавучестью. Но судно такого типа – беспалубное, люди в нем не защищены от беспощадных волн, ветра, солнца.

Задача Рональду была поставлена конкретно: наблюдения и оценка поведения людей в экстремальной ситуации, изучение проблемы психологической совместимости в ограниченном пространстве, а также исследования океанских течений и проверка на практике новейших разработок для потерпевших бедствие на море…

«Наследник “Баунти”», как и его предшественник, взял курс на остров Тофуа. Экипаж в первые же часы плавания почувствовал всю «прелесть» ворочать тяжелыми веслами, работать с парусом и откачивать забортную воду.

На острове Тофуа было задумано установить на берегу камень во славу и честь капитана «Баунти». Однако не вышло – хилые потомки не смогли преодолеть рифы и после нескольких попыток попросту вывалили камень за борт.

Плавание было очень трудным. И очень похожим. Постоянные шторма и дожди. Рональд вспоминал: «Баркас скатывался с волны под углом в 60 градусов. И со скоростью 35 узлов. И все время приходилось вычерпывать воду. Сутками, неделями».

В общем, потомку вполне удалось повторить героическое плавание предка. Рональду даже пришлось усмирить бунт на борту, когда вышел из строя радиопередатчик и экипаж потребовал прекратить плавание. Кстати, бунт на «Наследнике» совершился в том же месте, где и в баркасе Уильяма Блая.

Надо отдать должное потомку – он оказался достоин славы предка. Привел баркас к острову Тимор, проявив мужество и волю. Правда, его плавание оказалось более долгим – почти на 20 дней.

И надо заметить, потомку далось это приключение много сложнее, чем предку. Ведь у него не было такого опыта, такой моральной и физической закалки. К тому же вполне могла ослабить его волю постоянная возможность прервать плавание, запросить помощи. У Блая-предка такой возможности не было.

Так что не нам судить, кому из них было труднее. Оба справились с достоинством.

Майкл Рокфеллер. В поисках черепов аборигенов

Папуа – Новая Гвинея. Гнилое побережье Арафурского моря.

– Это гиблые места, – вспоминает один путешественник, чуть живым выбравшийся из них. – Болотистые острова, сплошной вонючий ил. Непроходимые мангровые заросли, полные крокодилов, ядовитых змей и хищных аборигенов – охотников за черепами и человеческим мясом. Здесь не найдешь питьевой воды, а воздух густой и черный от москитов и малярийных комаров.

– У меня такое ощущение, – говорит другой путешественник, которого местные жители прозвали Дикобразом – они его подобрали в зарослях, утыканного стрелами, – такое ощущение от этих мест, словно находишься в темноте заброшенного погреба. Все вокруг такое гнилое, затхлое и вонючее, и нельзя сделать ни шагу, чтобы не наступить на какую-нибудь ядовитую гадость. Что-то капает, хлюпает, чавкает и шуршит, что-то тускло светится либо глазом, либо гнилушкой. И все время ждешь, что охватит голую шею ледяное и скользкое кольцо и вонзятся в лицо ядовитые зубы. Мерзкие места, невыносимые…

А третий путешественник вздохнул:

– Здесь белые люди исчезают бесследно.

– И вот еще что, Майкл, – это говорил некий Янсен, нелегальный ловец змей и крокодилов, – не пересекай устье Эйланден. Эта река своевольная и сварливая. В отлив ее течение усиливается так, что поднимает волну в семь метров, она перевернет твой катамаран, как спичечный коробок.

– Ладно, ладно, старина, – кивал Майкл, не слушая и не запоминая. Он не верил в опасности, он верил в себя.

История исчезновения нашего героя и его розысков изобилует такими нежелательными для его образа деталями и такими недостоверными фактами, что приводить их применительно к подлинному лицу не совсем этично, а по справедливости и неправильно. Изложим эти удивительные события, отдавая должное сомнениям и предположениям.

Итак, 1860–1870‐е годы, дремучая земля асматов.

Майкл Рокфеллер (1938–1961), молодой американец, сын банкира Нельсона Олдрича Рокфеллера. Уверенный в себе, в превосходстве своей расы, неглупый, отважный, прекрасный спортсмен, беспринципный делец, ради сенсации и выгоды способный на многое. Он был из тех любителей приключений, кто не только их ищет, а порой и сам создает своими взаимоотношениями с силами дикой природы и людьми.

Его экспедиции на земле асматов в Новой Гвинее собирали этнографический материал для Нью-Йоркского музея первобытного искусства: выменивали в деревнях стальные топоры, табак и камни на изделия асматской культуры, особенно интересуясь разукрашенными раковинами и бусинами человеческими черепами – куши.

Чтобы ясно было дальнейшее и степень опасности, которой ежечасно на земле асматов подвергалась малочисленная экспедиция, скажем немногое о том, что такое земля асматов и ее дикие обитатели.

Эту землю еще справедливо называют землей охотников за головами. И человеческим мясом.

Территория, на которой живут асматы, это сплошные болота меж тысяч мелких рек. Джунгли непроходимы. Прорубленная тропа зарастает через десять дней бесследно.

Майкл Кларк Рокфеллер. Последнее фото

Само слово «асмат» означает «настоящий человек». Асматы считают себя единственными в мире настоящими людьми. Своего рода нацизм. Отсюда и их своеобразное отношение к людям другого племени или к белокожим. Контакты с внешним миром у них весьма ограничены – меновая торговля и нападения с поеданием. Некоторые обычаи асматов и страшны и отвратительны. Что-то мы о них расскажем по ходу этой загадочной и неразгаданной истории.

В ноябре 1961 года катамаран, на котором находились четыре человека – Майкл Рокфеллер, Рене Вассинг и двое аборигенов-проводников – спустился по реке Лоренц в Арафурское море и пошел вдоль его побережья к устью реки Эйланден. Рокфеллер, пренебрегая предосторожностями, намеревался подняться по ней к нескольким глухим деревушкам асматов, где рассчитывал приобрести взамен оставшихся ракушек несколько копий, луков и, может быть, куши белого человека. Ракушки были постоянной валютой в этих краях; в зависимости от длины их снизки можно было приобрести женщину или свинью. Цена примерно одинаковая.

Катамаран этот был довольно жалким сооружением: две долбленки, соединенные бамбуковым настилом вроде палубы, навес из пальмовых листьев от солнца и небольшой мощности подвесной мотор. Шли вдоль берега при небольшом волнении, но в устье реки отлив из нее стал нагонять волну, и катамаран потянуло в открытое море. Слабенький мотор не справлялся с сильным течением. Волнение нарастало, и долбленки стали наполняться водой. И как ее ни вычерпывали, она все прибывала. Заглох мотор, катамаран развернуло, он стал угрожающе раскачиваться на волнах. А берег все дальше и дальше. Пока еще можно было бы достичь его вплавь, но Майкл не хотел покидать катамаран – на нем запасы продовольствия, товары для обмена, кино– и фотоаппаратура. И главное – много заснятых метров пленки. Потерять это все – означало крах экспедиции, убытки. И голод. И неизвестность.

Майкл принял решение: пусть проводники отправляются на берег за помощью. Если им повезет, они могут встретить дружественных островитян. А если не повезет, то повезет акулам или асматам…

Акул и крокодилов в этих морских водах большое множество. Но не они для пловца самое страшное – во время отлива от берега на сотни метров обнажается полоса зловонного ила. Он слишком жидкий, чтобы по нему идти, и слишком густой, чтобы в нем плыть. Страшнее зыбучих песков.

Время шло, а помощь к утру не пришла. Стало быть, судьба проводников определилась – либо поглотил бездонный ил, либо сожрала земляная печь. Катамаран, переваливаясь с борта на борт, почти разваленный волнами, едва держался на воде. Суша уже в семи милях. Майкл решил плыть на берег, другого выхода не было. Рене остался на борту, он был неважный пловец.

Майкл взял запасной бачок к мотору и прыгнул в воду. Рене сутки пролежал на обломках катамарана, потом его подобрала голландская шхуна. Майкл исчез.

Прилетел отец Рокфеллера и возглавил экспедицию в страну асматов на поиски Майкла. К ним подключились змееловы и ловцы крокодилов. Многие из них хорошо знали Рокфеллера-младшего, уважали за смелость и щедрость. Вертолеты, патрульные суда, моторные катера и пироги прочесывали джунгли, обшаривали реки, опрашивали всех, кто попадался им на пути. Двое или трое охотников провели осторожные разведки в подозрительных деревнях, выясняя – не там ли оказался молодой Рокфеллера. Выяснили, что в последние дни в округе не праздновали «кай-кай» белого человека.

Поиски длились почти две недели и результата не дали – Майкл исчез бесследно. Сошлись во мнении, что он, скорее всего, утонул или стал добычей акул. Рене так не считал. Он был постоянным спутником Майкла в его рискованных и бесшабашных путешествиях, знал его как человека находчивого, отважного, который в минуту опасности не теряет головы, а действует решительно и правильно. К тому же он прекрасно плавал, а на поясе у него был хороший водолазный нож – так что от акулы он наверняка бы отбился. Однако бывают людоеды пострашнее акул…

Рене Вассинг. В поисках куши друга

Рене Вассинг (1927–2011), датский антрополог. Когда-то он уже участвовал с Майклом Рокфеллером в одной «этнографической» экспедиции. И очень привязался к нему, стал первым его помощником и верным другом – что очень ценно в этих опасных землях и делах. Рене импонировал молодой американец. Он полюбил его за бесшабашность и некоторую беспринципность, за настоящую смелость и предприимчивость, за безмятежную способность легко и изящно переступить те грани, которые мешали достичь желанной цели, поставленной задачи.

Рене не прекратил поиски. Он в какой-то степени испытывал вину в том, что не он поплыл к берегу за помощью, а Майкл. Хотя это в любом случае было правильное решение. Но чувство вины логике не подвластно. Рене заручился поддержкой некоего Алана Беркли, очень ловкого и бесстрашного браконьера, который тоже хорошо знал Майкла и был ему обязан. Они снарядили небольшую лодку, запаслись ходовым товаром – камнями, в основном, и углубились в земли асматов.

(Надо заметить, что самые обычные камни в глубинах джунглей служили надежной валютой наравне с морскими ракушками. Крупные шли на изготовление боевых дубинок, для мощения тропок в деревнях, мелкие использовали как своеобразные способы связи. Звонко постукивая ими, аборигены могли передавать важную информацию на значительные расстояния.)

Эта своеобразная экспедиция длилась долго. Рене осторожно расспрашивал туземцев, Алан пытался обнаружить какие-нибудь вещественные следы, оставленные Майклом.

Кое-что им удалось узнать – достоверно, нет ли, не нам судить. Мы просто это изложим.

Местная администрация имела все основания быть недовольной Майклом Рокфеллером. В некоторых глухих диких районах во время его посещений происходили короткие, но кровопролитные войны. Стало известно, что для съемок сражений между воинами разных деревень Майкл искусно сеял мгновенно вспыхивающую вражду. И затем снимал со своим оператором проткнутые стрелами и копьями тела, размозженные каменными дубинками головы, вспоротые бритвенно острыми бамбуковыми ножами животы и даже каннибальские пиршества. Такой киноматериал имел в цивилизованной Америке большой спрос.

Эти натравливания местных племен друг на друга стали известны, проводилось расследование. Экспедицию музея запретили. И в дальнейшем Майкл действовал в джунглях самостоятельно, от своего имени и на свои средства.

Голландские власти отмечали, что появление Майкла в тех или иных местах способствовало оживлению охоты за головами. Но прямых доказательств не было.

Но одно дело – недовольство официальных властей, а совсем другое – ненависть аборигенов. Некоторые вожди, которые поумнее, раскусили коварную «политику» Майкла, и добыть его голову стремились очень многие воины. А другие вожди, которые похитрее, были непрочь завязать с Рокфеллером деловые отношения.

Рене здраво рассудил, что официальные лица никаких сведений от аборигенов не получат – это первое, а второе – ему самому в расспросах нужно соблюдать осторожность – ни в коей мере не показывать своей заинтересованности в судьбе Майкла и в попытках отыскать его следы. Любопытство в таком случае равносильно самоубийству.

И мы пойдем далее не по следам Рене, а по тем следам Майкла, что он обнаружил и по которым прошел более пятисот миль по рекам, горам и болотам до тупика, где этот след оборвался.

Майкл плыл к берегу всю ночь. И весь следующий день. Так получилось: почти добравшись до берега, он отступил от него вместе с отливом – на сушу здесь выбраться было невозможно. До прилива Майкл качался на волнах, прижимая к груди бачок, отчаянно мерз и отбивался от акул. Течением его несло вдоль побережья к югу; Майкл помнил, что там относительно безопасно – население не то чтобы дружелюбно к белым, но скорее безразлично. Убивать не будут, но и в помощи могут отказать. Тем более что Майклу нечем было их заинтересовать.

Рокфеллер на туземной пироге

В конце концов он выбрался на берег и густыми мангровыми зарослями добрался до деревушки Мулима. Там он потребовал, чтобы ее жители сели в свои пироги и отправились на спасение катамарана. Аборигены предложили ему завтрак из каких-то плодов и жирных гусениц, но выйти в море категорически отказались.

Майкл был из людей решительных. И в трудную минуту принимал решения быстро и правильно. Сейчас он был нищ и почти гол. Брюки, рубашка, нож на поясе и зажигалка в кармане. Выбраться из джунглей с такими «средствами» и постараться помочь Рене, понятное дело, невозможно. Однако в верховьях речки Балием у Майкла был тайный склад товаров. По местным меркам – неимоверное богатство. Там хранились не только предметы для обмена, но и консервы, сигареты, палатка, аптечка и многое другое, необходимое как в городе, так и в джунглях. Но туда нужно было добраться. Чтобы оттуда добраться до голландских поселений.

Майкл показал вождю зажигалку. Чиркнул – вспыхнул огонек, вождь в восторге воздел руки. Майкл научил его чиркать и дал понять, что это волшебное чудо теперь принадлежит вождю. И всякий раз, когда будет нужно разжечь земляную печь для пиршества, великий вождь будет делать это одним движением пальца…

Через полчаса по реке напористо шло каноэ. Два обильно раскрашенных воина с палочками в носовых хрящах мерно работали веслами. Майкл в накинутой на плечи драной шкурке сидел в носу с банановой гроздью на коленях и то задремывал, что погружался в глубокий сон.

Одна речка кончилась, растворился ее исток в болоте. Воины взяли каноэ на плечи, через два дневных перехода по колено в грязи опустили его в другую речку. Дважды каноэ опрокидывалось, однажды около трех часов по берегу преследовали их воины кукукуку, ранили стрелами обоих гребцов, но, к счастью, река устремилась к водопаду и набрала такую скорость, что враги разочарованно отстали.

Майкл добрался-таки до своего потайного склада. Это было на землях кукукуку, совершенно дикого народа со страшными и омерзительными обычаями. Очень скоро он со всем добытым имуществом оказался почетным гостем в племени Амбути. Этот вождь был по-настоящему мудр и дальновиден. Он хорошо знал, что белые люди обладают несметными богатствами и давно уже рассчитывал получать их не разово – в обмен на бамбуковые ножи, куши и бисы (резные ритуальные столбики), а постоянно, вроде устойчивого дохода, своеобразной ренты. Амбути не раз видел небольшой самолет и знал, что в чреве этого дракона находится всегда очень много ценных вещей, даже табак и соль.

Он знал, что белые люди при всем их могуществе так же слабы и смертны, как и люди «настоящие», их тоже можно истязать и обманывать, но он знал также, что летающий дракон неистребим, об его сверкающую шкуру ломаются стрелы и копья, но сам он страшен, если его разгневать. Амбути видел, как его воин был мгновенно разрублен на куски и разбросан по траве сердитым драконом (этот воин неосторожно шагнул под работающий пропеллер).

И вот когда к нему в деревню доставили Майкла (которого он знал раньше), Амбути решил использовать этот подарок добрых духов во всю его силу. Можно было бы просто отобрать у белого топоры, мешочки с солью, табак, а его самого отдать на расправу женщинам, а затем обезглавить и съесть. Но это было бы неразумно и нерасчетливо. К тому же убийство белого киапа (начальника) обернулось бы рано или поздно большими наказаниями всего племени. У мудрого Амбути созрела мысль.

В деревне кукукуку Майкл находился на положении почетного пленника, судьба которого еще не решена, но вряд ли она будет для него благоприятной. Он жил в своей палатке, и каждый вечер к нему приходил Амбути на кружку какао. Вождь очень полюбил этот напиток. С некоторых пор в палатку стала заходить и юная Кавинджа, дочь вождя. Она садилась на корточки и поворачивалась к Рокфеллеру затылком – соблазняла. Суть в том, что для мужчин кукукуку самая привлекательная часть женского тела – это затылок. Для его пущего воздействия на мужскую эротику женщины кукукуку смазывают затылок прогоркшим свиным жиром и смачивают своей мочой. Так что обаяние этих красоток можно себе представить через обоняние. К тому же они никогда не моются и раскрашивают себя разноцветной вонючей глиной.

Вообще же, обычаи племен кукукуку довольно… необычны. Они, например, высасывают мозг из головы умершего отца через трубочку, считая, что таким образом приобщаются к его мудрости. Они хранят в хижине мумии своих покойников и порой совершают с ними такие обряды, о которых совершенно не хочется упоминать.

Эти визиты для Майкла сразу стали ясны. Да вождь и не скрывал своих намерений, он не делал намеков, а просто сказал:

– Ты будешь мужем Кавинджи. Сделаешь ее толстой, и она родит мальчика. Мальчик станет великим вождем. И к нему будет прилетать дракон с набитым брюхом. Ты станешь мужем Кавинджи после дождей.

– Мне нельзя, – солгал Майкл. – У меня есть жена. В моей стране нельзя иметь две жены.

– Ты в моей стране. – Вождь встал. – Если ты не сделаешь Кавинджу толстой, я отдам тебя женщинам.

Лучше уж крокодилья пасть. Женщины кукукуку совершенно бесправны. Их покупают, насилуют, убивают. Но и для них есть развлечение – пытки пленника. Здесь они своей изощренностью и неутоленными обидами достигают небывалого мастерства в причинении страданий мужчине.

Но даже под страхом женских пыток Майкл не смог бы сделать Кавинджу толстой. Выход один – бежать. Но с того вечера, когда Амбути предложил Майклу руку своей дочери, в палатке стали ночевать два воина.

Майкл решил эту задачу. Как только начался сезон дождей, он поздним вечером угостил своих стражей какао. С хорошей дозой снотворного из аптечки. Собрал в мешок самое необходимое, распорол полотнище палатки и скрылся в зарослях.

Расчет был правильный: шумел тропический ливень, земля превращалась в жидкое месиво, в которой не оставались следы ног; направление побега Майкл выбрал именно то, которое исключал в разговорах с вождем об окрестностях земли кукукуку.

Но тем не менее на третий день побега воины Амбути вышли на след беглеца и стали нагонять его. Майкл только-только спустился к реке Иагите, за которой уже начиналась тропа в цивилизованный мир, как за его спиной на вершине горы появились воины и огласили джунгли торжествующим воплем. Они были вооружены луками, копьями и топорами. У Майкла был только нож. Но Майкл был стопроцентный янки и никаким черномазым уступать не собирался.

Река Иагита стремительно течет в глубоком ущелье – это узкая щель с совершенно отвесными краями. Спуститься к воде живым по этим каменистым и рыхлым кручам невозможно. Майкл изо всех своих спортивных сил побежал вдоль берега, насколько это получалось в густых зарослях и по размытой дождями земле. Он, зная понаслышке эти края, помнил, что через реку где-то здесь был переброшен подвесной мост.

И он не ошибся в своей надежде: мост был, связанный из лиан, гибкий и ненадежный, редкий, как какой-то старый гигантский гамак, над отвесным ущельем глубиной в двадцать метров. Когда его соорудили, не сгнил ли, выдержит? – этими вопросами Майкл не задавался: все лучше сорваться в пропасть, чем оказаться в лапах кровожадных мстителей.

Майкл опустился на четвереньки и по-обезьяньи перебежал по качающемуся мосту.

Едва он оказался на той стороне, как на мост ступил самый прыткий из преследователей. Майкл начал лихорадочно подрубать лианы ножом, безумно жалея, что у него нет топора. Нож хороший, толстый и тяжелый, но опорные лианы – толщиной в руку, задревесневшие до каменной твердости. А воин уже близок. И что еще хуже – другие стали пускать стрелы. И хотя Майкл работал лежа, несколько стрел вонзились ему в ноги, в плечо и в бок. Стрелы кукукуку страшные. Их наконечники – это острейшие рыболовные крючки. Их нельзя выдернуть – только с клочком мяса, их можно только вырезать ножом.

Последний удар ножа. Мост обрывается и падает вниз вместе с несколькими воинами. Майкл отползает за упавший ствол, в который тут же вонзаются стрелы.

Но это уже не страшно…

Вот до этого места опасного путешествия в стране охотников за черепами у нас имеются сведения.

Майкл Рокфеллер так и не был найден. Рене Вассинг полагал, что все-таки он снова попал в плен к другому племени. Вполне возможно, что он там прижился или его обменяли на что-то достойное. Однако спустя какие-то годы появился среди ловцов змей и крокодилов слух, что между племенами перемещается как драгоценный фетиш необыкновенной красоты куши. Какого-то великого белого киапа. Кто знает?.. Воины кукукуку говорят: охотник тоже может стать дичью. Да и по некоторым признакам создается впечатление: Рене частенько посещала мысль, что ищет он уже не самого Майкла, а куши из его черепа…

Однако существует и другая версия. Может быть, не очень достоверная, но заслуживающая нашего внимания.

Якобы возле этого мостика, где начинались земли другого племени, его воины подобрали бесчувственного Майкла, перенесли в деревню, искусно вырезали из него страшные наконечники стрел и вернули Майкла к жизни.

Через некоторое время прошел слух, что у вождя племени яли появился белый сын от многих его жен. Похоже, что вождь усыновил какого-то белого человека, проявив завидную практичность. Был совершен специальный обряд, символизирующий его рождение. Обряд не очень приятный, но неизбежный для «новорожденного».

От берега реки по тропке, ведущей в Мужской дом, выстроились, широко расставив ноги, все жены вождя. И Майкл должен был проползти через этот своеобразный «частокол».

Став сыном вождя, Майкл пользовался в племени уважением и вниманием и, видимо, смирился со своей судьбой.

Рассказывают также, что примерно через полгода после возвращения безрезультатной розыскной экспедиции Рене, в поселок на побережье вышел из джунглей какой-то человек в потрепанных шортах, в шляпе из пальмового листа, с цветными татуировками на груди.

Особо внимания на него не обратили – мало ли шляется в лесах и на море искателей приключений, но вскоре обитателей поселка заинтересовало, что в баре незнакомец расплачивался золотом. Частью самородным, частью фрагментами старинных золотых украшений. Скорее всего, нашел клад где-нибудь в недоступных джунглях, такое бывало…

Незнакомец немногословно проводил время за картами и игрой в кости в компании таких же бродяг, которые его не расспрашивали. Здесь действовало жесткое правило: если спрашиваешь о том, что тебя не касается, можешь услышать то, что тебе не понравится.

Через месяц незнакомец, купив у охотника винчестер с патронами и москитную сетку, сложив в мешок консервы, исчез в зарослях так же незаметно, как и появился. Поскольку золото у него еще оставалось, несколько бродяг осторожно потянулись за ним, но вскоре след его затерялся, и бродяги вернулись ни с чем.

Что ж, такое бывало уже не раз в среде искателей приключений и добровольных робинзонов, когда белый человек покидал цивилизованный мир и уходил в каменный век.

Вполне возможно, что Майкл впоследствии все-таки женился на какой-нибудь Кавиндже и обзавелся голопузыми ребятишками. Ведь все в мире относительно. В том числе и женская привлекательность.

Алан Беркли. Охотник за змеями и крокодилами

В общем и целом эти до сей поры дикие и девственные края Папуа – Новой Гвинеи изобилуют искателями приключений. Собственно говоря, без них здесь невозможно было бы никакое движение жизни, потому что любая практически деятельность сопряжена с борьбой с опасностью и постоянным риском.

Здесь трудятся и порой исчезают без следа самоотверженные миссионеры и врачи, чиновники и пилоты вместе с самолетами, научные экспедиции и любители экзотики. Здесь с одинаковым азартом, профессионально охотятся за крокодилами, змеями и людьми. Здесь нередко сами охотники становятся дичью.

Здесь Алан Беркли родился и здесь нашел свое место в системе сложных отношений: власть – туземцы – браконьерство. Сколько-то лет назад попробовал жизни в прибрежном городке, получил должность при полицейском участке. Но не выдержал пресного существования без постоянного риска и охотничьего азарта. Без гордости самоутверждения. Занялся змееловным промыслом.

Дело оказалось прибыльным, да и конкурентов поначалу не было. Даже самые отпетые бродяги не рвались в змееловы. Страховые компании таким старателям, если они находились, как правило, отказывали. Кто же решится страховать безбашенного балбеса, сидящего с зажженной сигарой в зубах на бочке с порохом?

Тайпан – одна из самых опасных змей

Устроил что-то вроде простенькой фермы, где содержал отловленных змей, «доил» их в баночки из-под варенья. Время от времени отправляется в известные только ему «змеиные места», где пополняет свой серпентарий.

Отлавливает тайпанов. Это одна из самых ядовитых змей на планете. После укуса тайпана жизни человека остается на несколько тяжелых минут. Яда, выделяемого этой змеей при укусе, достаточно, чтобы убить двести овец (от яда кобры погибают лишь тридцать четыре). Единственное средство – вакцина. Алан отправляет яд в лабораторию, где получает за него деньги.

Все его орудия лова – это парусиновые мешки и длинная палка с петлей из тонкой стальной проволоки.

– Поймать тайпана, – говорил он, – пустяки, если знаешь, где он. Главное – его найти. Есть места, где змеи кишат кишмя, но где они кишат, знают только местные жители.

Алан платил им сколько-то за каждую змею, которую ему покажут, а ловит он, конечно, сам.

Вот она! Неспешно скользит в траве, метровая, на двести овец. Непривычный человек цепенеет от одного только взгляда на нее. Привычный человек делает глоток рома из фляжки и начинает охоту.

Процесс ловли прост, но смертельно опасен. Тайпан агрессивен, он не пытается удрать и скрыться в траве, он нападает. И накинуть ему петлю на шею удается далеко не сразу. Пойманную змею Алан опускает в мешок и небрежно его затягивает, дает ей время успокоиться.

Глоток рома из фляжки. Начинается доение. Алан нащупывает змеиную шею через мешок, вытаскивает. Достает из кармана склянку, затянутую поверху пергаментной бумагой, прижимает к ней ядовитую пасть. Змея с большой охотой пронзает зубами бумагу: крупные, молочно-белые капли стекают на дно банки.

Змеелов опускает змею в мешок. Глоток рома из фляжки, облегченный вздох, вытирает ладонью пот со лба.

Нелегок этот хлеб.

– У меня была самая большая ферма. Несколько десятков тайпанов. Да еще они у меня размножались. Но это дело пришлось бросить. Хоть и очень выгодное.

Бросил это выгодное дело Алан по простой причине. Аборигены кое-что смекнули, и он стал их конкурентом. Для местных жителей самое большое лакомство – черепашьи потроха и жареные тайпаны.

Он, правда, знал несколько мест на островах Торресова пролива, где водятся сотни и тысячи тайпанов, но поездка туда обходится очень дорого. Во многих отношениях

Однажды он все-таки побывал там, на землях племени дани, и едва выбрался живым. Племя очень своеобразное, в нашем представлении – дичайшее из самых диких. С весьма самобытными обычаями. Например, с особенным уважением к предкам. Их прокопченные мумии хранятся в хижинах; каждый вечер оскаленные черепа «кормят» пшенной похлебкой в назидание детям. Иногда, в знак особого внимания к умершим, их съедают, а убив человека, в которого вселились злые духи, поедают его внутренности, чтобы ублаготворить его душу.

Женщину, потерявшую невинность до того, как ее купит мужчина (товар ведь подпорчен), привязывают за ноги к согнутым деревьям и, отпустив их, разрывают на части. А ее соблазнителя изгоняют из деревни, но он может искупить свою вину, если принесет в корзинке три символа мужской силы, отрезанные у воинов соседней враждебной деревни.

Понятно, что может ожидать белого человека, попавшего в плен к этому племени. Алан, не дожидаясь пыток и съедения, едва ли не голыми руками убив двоих охранявших его охотников, сумел бежать, скрыться в зарослях и добраться до безопасных мест. Однако теперь показаться в этих землях никак нельзя – из его головы сделали бы красивый куши, а все остальное съели бы.

Зачах у Алана змееловный бизнес, переключился он на ловлю крокодилов – их называют пук-пуки, маленькие крокодильчики. Больших-то ловить нет ни смысла, ни выгоды. Сколько их реально можно до места в худой лодчонке доставить – пару, не больше. А маленьких при удаче – хоть два мешка. Их потом откармливают на ферме и пускают в дело – на сумочки, туфли, портсигары. Промысел нелегальный, опасный сам по себе и по возможным последствиям.

Кто-то из местных жителей рассказал Алану, что в земле племени асматов, в верховьях малой речки можно пук-пуков сачком черпать.

Снарядил лодку, взял на буксир садок для добычи и отправился. По пути в каждой деревушке Алану намекали, что не следует подниматься далее по реке, нехорошие там места. Что за вздор! Тогда ему прямо сказали: там постоянно идет охота за головами. Особенно – белых.

– В этих местах нет ни души, – упрямился Алан, – а пук-пуков столько, что за два дня лова разбогатею на год.

Однажды он заночевал на берегу, а утром высадились из лодок вооруженные дубинками, копьями и луками разукрашенные по-боевому воины. Алан протянул руку к мешку, где находился пистолет, но тут ему в плечо вонзилось копье, и он потерял от боли сознание. Копье, видимо, задело какой-то нерв.

Очнулся в лодке. Понял, что остался жив благодаря обмороку. У асматов такой обычай: прежде чем убить врага, нужно узнать его имя. Череп без имени его владельца имеет лишь полцены. Поэтому они его не добили, а забрали с собой. И, к счастью, не связали. Так что шанс спастись еще был.

Не открывая глаз, прищурившись, Алан осмотрелся – его мешок с пистолетом лежал неподалеку на дне пироги. И еще он заметил, что мешок расстегнут. Действовать нужно немедленно. Как только воины заметят, что он пришел в себя, они под пытками заставят его назвать свое имя.

Левая рука онемела от боли. Скосив глаза, Алан заметил, что в ране торчит обломок копья. Воины на веслах сидели к нему спиной…

Алан решился, другого выхода все равно не было: вскочил и перекатился к мешку. Один из воинов обернулся, выпустил весло и схватился за бамбуковый нож, но получил удар головой в живот и свалился за борт. Алан выхватил пистолет из мешка. На него бросился, точнее – даже рухнул – второй воин и прижал ко дну лодки. Алан нажал спуск, грохнул выстрел, на него хлынул поток чужой крови. Алан снова потерял сознание.

Когда очнулся, в лодке он был один, враги исчезли, напуганные выстрелом. Он спихнул с себя труп и вывалил его за борт. Стиснув зубы, вырвал щепку из раны и перевязал ее…

Трое суток лодка медленно сплавлялась по реке. Иногда она застревала в зарослях, потом течение вновь подхватывало ее и, наконец, прижало к дружелюбному берегу.

Миссионер, который проживал в этой деревушке, оказал ему необходимую помощь, подлечил, подкормил, и Алан возблагодарил Господа.

Казалось бы, такие приключения навсегда отбивают к ним охоту. Но не у таких, как Алан. Таких, как Алан, они подвигают на новые испытания. Ведь страсть к приключениям сродни хронической болезни – она неизлечима, как наркомания, и требует новых и новых доз впечатлений.

Сказки южных морей не имеют конца. И все новые и новые герои вписывают в историю путешествий и приключений очередные яркие, а порой и нелепые страницы. В своем месте мы приведем несколько рассказов для иллюстрации таких поступков и устремлений.

Необычайные кругосветки

Со времен первого кругосветного плавания их уже столько состоялось, что и не счесть. Вообще, кругосветки совершались многообразно: на парусниках, пароходах, дирижаблях и аэростатах, на подводных крейсерах, на крейсерских и крохотных яхтах, даже на гребных шлюпках, на велосипедах и пешим ходом. Разве что никто не ухитрился объехать вокруг света на самокате или роликах. Впрочем, наверняка найдется и такой экстремал.

Кругосветки, о которых мы хотим рассказать, комбинированные. И совершены необыкновенными людьми. Людьми разными, но при сходных обстоятельствах. Причем ни один из них не предполагал завершить свое плавание именно таким образом – сухим путем, в разное время, но одной дорогой.

Федор Толстой. Одиссея гвардии поручика

Напомним: граф Федор Иванович Толстой (1782–1846), по прозванию Американец, был человек необыкновенный. «Преступный и привлекательный», как определил его суть двоюродный племянник Лев Николаевич Толстой.

И то сказать – озорник, дуэлянт, картежник (не всегда, кстати, играл чистой рукой), развратник и пьяница. Человек большой отваги, георгиевский кавалер, отчаянный и хладнокровный воин, умница и остроумец, софист. Прекрасно образован, удивительно красноречив и во многом талантлив. Преданный друг и беспощадный враг.

Он изумительно точно стрелял, блестяще владел саблей и шпагой. Руки, обагренные кровью многих людей. Совесть, обремененная темными и черными делами. Кто-то сказал о нем: он сохранил свою честь, но не сберег свое доброе имя.

Словом, удивительный был человек. Созданный для приключений. Подвиги на войне, поединки на пистолетах и шпагах, морская служба с дальними плаваниями, полет на воздушном шаре, заточения на гауптвахтах и в крепости, бесчисленные любовные приключения, участие в первой русской кругосветной экспедиции, интриги и скандалы, жизнь Робинзона на мрачном острове и вождем в диком племени, пиратство на американском бриге, тысячи тяжелых верст таежными тропами и бездорожьем через всю Россию, порой не имея в котомке куска хлеба, а в кармане медного гроша.

Вся его жизнь – одно непрерывное приключение.

Первое российское кругосветное плавание «Надежды» и «Невы». Капитаны – Иван Федорович Крузенштерн и Юрий Федорович Лисянский, начальник экспедиции и посол Николай Петрович Резанов. Задачи экспедиции: политическая, экономическая, научная. Правительственная инструкция: доставить в русские колонии на Дальнем Востоке припасы продовольствия и имущества, переправить из Америки в Кантон торговый груз пушнины и русское посольство.

Федор Толстой попал в экспедицию случайно, вместо своего двоюродного брата, тезки и однофамильца. В первые месяцы плавания, надо сказать, поручик на палубе не был обузой как свита Резанова, а был на месте и полезен. Вместе с матросами нес вахту, играя силою, выбирал шкоты и фалы, взлетал по вантам. Обучил матросов пушечной стрельбе на случай пиратов. Придумал эффективный маневр при расписании «Человек за бортом!». На островах Тихого океана показал себя ловким политиком в общении с аборигенами, улаживал конфликты между вождями и создавал новые в интересах экспедиции. Женился (временно) на красивой королеве одного из островов, дал разрисовать себя местным «татушникам», причем такими сюжетами, что не все можно было демонстрировать дамам.

Фёдор Толстой в преклонных годах. Художник Ф. Рейхель. 1846 г.

Однако озорная натура взяла верх. Граф стал безобразничать. Иногда безобидно и весело, а чаще зло и опасно. Постоянное пьянство, карты, интриги – перессорил ради развлечения почти всех офицеров. Постоянно подогревал неприязнь и разногласия между капитанами и Резановым.

Купил себе забавную обезьянку, назвал ее Мими, позиционировал как супругу. Это бы ладно, смешно. А вот когда вместо дамского платья обрядил ее в мундирчик, сшитый точь-в-точь по-капитански, да подвесил на бок игрушечную шпагу, да заставлял матросов отдавать ей честь… Это уже не шутки – оскорбление! Стерпел Иван Федорович. Но когда Мими залила чернилами судовой журнал (по подсказке Федора), когда поручик стал подбивать матросов на бунт, «чашка терпения», как говорится, лопнула. Федора коварно и безжалостно высадили на необитаемый остров. Это было уже на Камчатке.

Проводив «Неву», исчезающую за горизонтом, насмешливым взглядом, отвесив ей, сняв шляпу, прощальный поклон, Федор сел на свой сундучок, достал фляжку и сделал хороший глоток.

Надо обладать отменным мужеством и уверенностью в себе, чтобы спокойно принять неизбежное. И не опустить в отчаянии руки.

В берег плескалась холодная волна, над морем низко нависли тучи и метались над водой чайки, испуская тоскливые крики.

Начались приключения в духе Робинзона. Мы их опускаем, только обозначив этот период Одиссеи гвардии поручика несколькими штрихами. Землянка. Постоянные заботы о пропитании. Холод и неуют. Большое мужество. Время раздумий, сочинение стихов. Схватка с медведем. Сабля для такой охоты – далеко не лучшее оружие, но Федор этот бой выиграл.

А наутро, выйдя на берег, увидал вдали косые паруса шхуны.

Шхуна оказалась американской. Скорее всего, это были китобои. Шкипер, рослый и кривоногий здоровяк с рыжей бородой, уступил русскому графу свою тесную и не очень опрятную каюту. Возместив некоторые неудобства неограниченным количеством джина и виски.

Не шибко просвещенные американские моряки тем не менее были наслышаны о героических победах русских за бранными столами. Федор их не разочаровал, даже более – заслужил уважение, возросшее до восхищения. Первый же день его появления на шхуне ознаменовался разнузданной пьянкой, в ходе которой развеселая матросня дружно распевала под регентством Федора фривольные песенки, которые тот довольно складно «перепер» на английский лад. Нельзя сказать, что перепились влежку – все-таки море, но едва не сели на мель, и Федор, как самый крепкий к вину, решительно стал у штурвала.

Протрезвев, шкипер еще более возлюбил Толстого и горячо и искренне предложил ему догнать русскую «Неву», взять ее на абордаж и отправить к акулам и косаткам весь ее вероломный экипаж. Заманчиво, конечно, но Федор возразил – на «Неве» восемь орудий хорошего калибра, а на носу шхуны – лишь крохотная дрянная пушчонка, не чищенная, верно, со дня отливки. Но главное – доходчиво объяснил Федор, – на борту шлюпа находится его возлюбленная Мими, и как бы не пострадала она в морском сражении. Шкипер прослезился, так и не узнав, что бедная Мими, не графиня и не княжна, а лохматая обезьянка.

Китобои оказались пиратами, занимались разбойным промыслом. Нет, они не брали на абордаж корабли, не пробивали им днища и не пускали на дно несчастные экипажи (шкипер немного погорячился на словах). Они грабили прибрежные поселения аборигенов. Что и говорить, Федору это весьма по душе пришлось. Он привел пушку в порядок и совершенно естественно заменил собой шкипера, чем тот остался весьма доволен. Экипаж, кстати, тоже. Простым морякам лестно оказалось служить под командой русского графа, тем более что он не чурался лазить по вантам, хлестал виски и ром как воду и виртуозно ругался на двух языках.

Они оглушительно прошли вдоль берегов Америки, избегая, конечно, укрепленных русских и испанских поселений, разоряя в основном население коренное.

Такое плавание было совсем в духе Федора. Набеги, добыча, схватки, вино – хоть залейся. И никаких упреков, никаких порицаний. Вольная жизнь… Пустынное холодное море, дикие люди на диких берегах. Как же по сердцу и натуре все это пришлось дикому Федору из дикого рода Толстых.

Одно время Федор прожил в племени тлинкитов, покорив их своими «татушками» и отвагой в бою с враждебными племенами, которых обращал в постыдное бегство беспощадно сверкающей саблей.

Пребывая вождем дикого народа, граф Толстой времени даром не тратил: изучал их быт, собрал прекрасную коллекцию из золота, украшений, одежды, оружия. Когда за ним пришли американцы, шкипер добродушно смеялся:

– О’кей, граф! Мы высадили вас на берег нищим, вы покидаете его богатым.

Федор осушил глиняную кружку джина, кинул в рот горсть ягоды-брусники и сказал:

– О’кей! Пора домой. Что-то я задержался здесь.

– Сейчас мы заполним бочки пресной водой, немного настреляем дичи, немного наловим и засолим рыбы и возьмем курс на ваш Питербургий.

– Благодарю, капитан. Но это будет очень долгий путь – половина земного шара. Мне есть резон идти прямо. Доставьте меня в порт Петра и Павла.

А далее гвардии поручик Федор Толстой совершил, как он говорил сам, «забавную прогулку с Дальнего Востока на далекий Запад». Через всю Россию вдоль. По карте, если смотреть, то справа налево, от Камчатки до Санкт-Петербурга. Завершив свою кругосветку «сухим путем», как было сухо отмечено в судовом журнале шлюпа «Нева».

Путь до столицы был тяжел и опасен. Дремучими лесами, бурными реками, гиблыми болотами, меж коварных туземцев и лихих разбойников. Добирался собаками, оленями, лошадьми, пешим солдатским шагом. В телеге, в санях, в утлом челноке…

Но как бы ни была трудна и долга дорога, а конец ей всегда будет.

Николай Резанов. Безгласный зов

Тем же трудным путем двинулся двумя годами позже Николай Петрович Резанов (1764–1807). Камергер двора российского императора, командор Мальтийского ордена, учредитель и комиссар Российско-Американской компании, почетный член Российской академии наук, экономист, дипломат, лингвист, путешественник, начальник канцелярии Гавриила Державина, писатель, поэт… Это все один человек, Николай Резанов.

Самолюбивый, заносчивый, вздорный и честолюбивый, он мечтал оставить свое имя на «скрижалях российской истории». И отчасти это ему удалось. К сожалению, дела его и заслуги, кажется, за границей ценятся и уважаются поболе, чем в России. К примеру, Британская энциклопедия, в которой имя Резанова в одном ряду с Петром Великим и Михайлой Ломоносовым, пишет: «…несмотря на вековую неприязнь и даже ненависть к России, он приобрел среди нас трогательную симпатию». За рубежом о нем сложены стихи и поэмы, написаны романы. Его помнят и уважают в Америке. Нам известен американский писатель Брет Гарт, но мало кто знает, что он писал о Резанове с грустью и восторгом. Уже в наше время какой-то американский адмирал (не запомнилось его имя) признал: «…если бы не его случайная гибель, как знать, не была бы сегодня Калифорния русской».

А мы, к стыду своему, знаем его не как политика, экономиста, государственного деятеля, а как романтического влюбленного в шестнадцатилетнюю красавицу-испанку, как героя грустной рок-оперы. Истории несбывшейся любви, небывалой верности…

Сенатский обер-прокурор Николай Петрович Резанов пережил тяжелую утрату – преждевременную кончину горячо любимой и любящей супруги. Что ж, прокурор тоже человек; он подвержен, как и каждый из нас, боли, горю и страданиям. И так же бессилен против них.

Резанов очень тяжело переносил потерю, оборвалась его привязанность к жизни, он чувствовал, что и его собственная жизнь покидает его самого. В отчаяньи он открылся Державину. Гавриил Романович посоветовал ему сменить обстановку и окружение посредством дальнего, долгого и опасного путешествия. А так как Резанов тоже был одним из авторов проекта кругосветного плавания с визитом в Японию, с поддержкой коммерческих связей русской Аляски, с русскими в Калифорнии, с некоторыми научными задачами, то совет оказался весьма кстати и своевременным – уже снаряжались «Надежда» и «Нева».

Н.П. Резанов. Портрет 1803 г.

Резанов набрал свою «команду», набрал высокие полномочия, но в плавании стали назревать и выливаться в довольно неприличные формы конфликты между ним и капитанами шлюпов. К сожалению, их взаимоотношения не были четко регламентированы, что приводило к недоразумениям, недовольствам и прямым стычкам с оскорблениями и вызовами. Тем более острыми, что всю эту ситуацию умело и коварно подогревал, солил и перчил граф Федор Толстой.

…Миссия в Японию провалилась, дары российского императора японскому были решительно отвергнуты и всякие связи двух государств в будущем исключались. И, слава Богу, «Надежде» удалось вырваться на океанские просторы фактически из плена. Японское коварство и непредсказуемость известны.

Кое-как помирившись с Крузенштерном, Резанов покинул «Надежду», перейдя на бриг «Мария», к счастью оказавшийся здесь же, в Петропавловске-Камчатском. Бриг, как говорится, свой – принадлежал Русско-Американской компании, и Резанов распорядился им так, как считал нужным. Крузенштерна он послал в Кантон, повелев после этого возвращаться в Кронштадт. Мир между ними оказался ненадежным и неискренним.

На «Марии» Резанов долго болел. Однако вышли в море, пошли на Ситху, в Америку. В пути Резанов выслушивал моряков, ужасался трудностям в русских колониях. В Ситхе – голод, цинга. На пропитание – одна лососина да грибы. Этим и сыт не будешь, и ног таскать не станешь. Резанов сердечно озаботился. Но тут удача приключилась. На рейд Ситхи вошла «Юнона» – шхуна бостонских купцов, трюмы которой были набиты продовольствием.

Резанов, надо ему спасибо сказать, пригласил шкипера на «Марию», приказал откупорить бутылки с хорошим ромом. Резанов, подливая, говорил. Шкипер, выпивая, кивал. Дело кончилось тем, что Резанов, не скупясь, купил всю «Юнону» со всем, что было в ее трюмах. Деньги заплатил большие, но население Ситхи и свой экипаж всю зиму прокормил. Сообщил в Петербург, что считает весьма нужным посетить Калифорнию и имеет для этого возможности. «Однако, скорых вестей не обещаю, пускаясь с неопытными и цинготными людьми на риск с тем, чтоб или спасти Аляску или погибнуть, не спася».

Резанов распорядился строить тендер. Назвали его «Авось», и ближе к весне вместе с «Юноной» вышли в море.

Трудное было плавание. Страшное, если уж обо всем вспомнить. Порой некому было вахту стоять – лежали в кубриках, сваленные страшной болезнью – скорбутом (цингой иначе, в крайней форме), едва справлялись с парусами, у штурвала по-двое стояли: один упадет, другой рукоятки перехватит. Тошно плыли…

Наконец, когда уже и последних сил не доставало, показался невидный испанский поселок Святой Франциск (Сан-Франциско в будущем).

Испанцы этот захваченный ими берег ревниво охраняли. Береговыми батареями и кабальеро на конях и при шпагах. Однако прорвались в бухту, отвечая, не зная испанского, на все запросы в медный рупор: «Си, сеньор, си!»

Приняли наших моряков с «Юноны» настороженно, ревниво, но после отмякли, оттаяли. Тому было причиной не только личное обаяние Резанова, но и коммерческий интерес, который он смог внушить алчным и коварным испанцам. Резанов умел говорить, но что не менее важно – умел слушать, внушать доверие своим словам и кивать головой с улыбкой, соглашаясь или сомневаясь.

В доме коменданта Резанов очень ловко и быстро стал своим человеком, которого ждут к столу и не стесняются его долгим присутствием. Он стал человеком близким, интересным, открывающим торговые перспективы. Да и политические.

Мария де ла Консепсьон Марсела Аргуэльо, дочь коменданта, юная красавица, беззаветно, на всю жизнь полюбила знатного русского посланника.

Шестнадцатилетняя, весенняя девчушка и сорокалетний осенний вдовец. Но разве это препятствие для любви? Красота и молодость, жгучая, нестерпимая, только-только зарождающаяся страсть… А что в ответ? Красотой и молодостью посланник императора похвалиться не мог. Разве что красноречием и манерами царского сановника. И еще – рассказами о своей заснеженной, таинственной России. Где люди совсем другие, и другая во всем любовь. Впрочем, это не наша тема…

Резанов спешит в Петербург – сделать доклад государю о новых владениях в Калифорнии и получить одобрение на брак с католичкой.

Кончита обещала его ждать. И ждала, как считается, сорок лет.

Резанов спешит в Петербург, однако за спешкой не забывает посчитаться с нелюбезной Японией – очистить Сахалин и Курильские острова от японцев. Беспощадно.

«Буде в Аниве найдены японские суда, истребить их. Что будет найдено в японских лавках, как то: пшено, соль, рыбу, иные товары, взять все. Строения все сжечь. Людей здоровых, годных в работу взять. Негодных отпустить, объяснив, чтоб никогда впредь российских владений посещать не отваживались». Круто. И справедливо. Есть чему поучиться.

Резанов спешит в Петербург. Как мы говорили, тем же путем, каким неспешно добирался Федор Толстой, его докучный оппонент. Правда, Резанов, как муж государственный, совершал свое последнее путешествие с бóльшим комфортом. Тем не менее путь и тяжек, и опасен.

Он мчался. Сперва, конечно, морем, потом лошадьми, в кибитке. Он был уже сильно нездоров. Его нагнала весна. Дороги развезло – ни сани, ни телега. Рухнул на переправе в полынью, остудился до горячки, но мчался вперед – ждет государь, ждет Кончита.

Нетерпение достигло предела. Вблизи Красноярска – это примерно полпути – Резанов не утерпел, покинул кибитку, сел верхом. То ли дорога была плоха, то ли наездник не силен, но где-то лошадь оступилась и выбросила его из седла на дорожные камни.

Его привезли в Красноярск, где он и скончался с именем Кончиты на устах. Так принято считать, во всяком случае. Но так ли оно было? Есть у этой романтической повести и другая версия – прагматическая.

Якобы не был безумно влюблен Резанов, был верен памяти своей супруги. А Кончите вскружил юную головку с политическим расчетом, лишь с тем, чтобы через нее влиять на ее отца, добиться от него торговых привилегий и получить право на строительство русских поселений. Что, кстати, и удалось.

Так ли, нет ли? Теперь уж не узнать. Но вот якобы в одном из последних писем Резанов сетует, что единственная его любовь уже 5 лет лежит «под куском мрамора». А вот то, что произошло в Сан-Франциско, лишь «следствие энтузиазма и новая жертва Отечеству. Контенсия мила, как ангел, прекрасна, добра сердцем, любит меня… Я плачу о том, что нет ей места в сердце моем».

Так ли, нет ли, но и это трогательно, и не нам судить, а тем более – осуждать. «Дела давно минувших дней». Они, современники этих дел, и сами-то в них не всегда могли благополучно разобраться, а где уж нам…

Да, Резанов свою кругосветку завершить не смог. Прервалась она на его сороковом с небольшим году жизни. Но сделал он на Дальнем Востоке за короткий срок немало, и не его вина, что потомки не все его дела завершили с пользой для России.

Резанов был похоронен в Красноярске; могила его и надгробие, сделанные великим Мартосом, не сохранились. Федор Толстой похоронен в Москве, на Ваганьковском кладбище.

Жаль, что один из них остался в памяти потомков как бузотер и бретер, а другой в качестве героя рок-оперы.

Иван Гончаров. Десять тысяч верст по Сибири

– Кто же ездит в Америку и Египет!.. Разве отчаянный какой-нибудь, кому жизнь нипочем.

Илья Ильич Обломов

Иван Александрович Гончаров (1812–1891), русский писатель, мастер реалистической прозы. Как и Федор Иванович Толстой, в кругосветное плавание попал ненароком, за другого человека.

Как у Гончарова получилось? На «Палладе» место секретаря адмирала предназначалось поэту Аполлону Майкову, но тот отказался, образовалась вакансия, о которой стало известно его другу Ивану Гончарову. И он, удивив всех, кто его близко знал, стал хлопотать для себя это место.

Что было удивительно и необъяснимо. Ну, положим, мечтал в детстве о путешествиях, зачитывался. А кто о них не мечтал в детстве и не зачитывался?

Но больше всех, пожалуй, удивился сам Гончаров. «Как я мог решиться на такой дальний и опасный путь – я, такой ленивый, избалованный… Малоподвижный, не совсем здоровый, строго оберегающий холостяцкий покой… Не ходивший дотоле никуда в море далее Кронштадта и Петергофа?»

И объясняет не очень убедительно: «Внезапные перемены составляют мой характер». И ничего он этим не объяснил – то все не было внезапных перемен, а то вдруг нахлынули.

А начальник экспедиции адмирал Е.В. Путятин был очень доволен, ухватился – не так-то просто найти среди литераторов любителя морских приключений, да на долгий срок. А вот нашелся, хоть и не был любителем опасностей. И достойно выдержал все тяготы морского и пешего путешествия. Все выпавшие ему на этом пути приключения.

Вообще говоря, Гончаров не путешествовал, а плавал «по казенной надобности. Командирован для исправления должности секретаря при адмирале во время экспедиции к американским владениям России». Так и было записано в его формуляре. Адмирал в свое время и в своем месте очень одобрительно отозвался об исполнении писателем секретарских обязанностей.

А это было, как вспоминал И. Гончаров, не так-то просто: своя специфика, своя терминология, свои объекты. Но, надо сказать, что писатель для такой работы и в таких условиях теоретически был вполне подготовлен. Неплохо знал географию и астрономию, изучил навигацию. В Московском университете много читал географических сочинений, глубоко интересовался естественными науками.

Целью экспедиции было еще и установление торговых отношений с Японией. Как мы помним, еще Н. Резанов делал такие попытки. И на этот раз особых упехов на переговорах не было. Они шли вяло и сводились в основном к обмену подарками. В переговорах И. Гончаров проявил недюжинную дипломатию, но толку от нее было мало. Окончательный ответ по-японски уклончив: «Торговля у нас дело несозрелое. Девицу отдают замуж, когда она вырастет: торговля у нас не выросла еще».

Кстати, не забывая о японском коварстве, на прощальном обеде адмирал Е.В. Путятин объявил, что экспедиция воротится в Японию еще до весны. Чтобы не делали препятствий к выходу в море.

И.А. Гончаров. Гравюра середины XIX в.

Однако вернемся к началу.

Вот из своей покойной комнаты, которую оставлял только в случае крайней надобности, Гончаров «перешел на зыбкое лоно морей… избалованнейший городскою жизнью, обычною суетой дня и мирным спокойствием ночи ринулся в беспорядок жизни моряка».

Он ринулся, а на него накинулись всякого рода сомнения и опасения, неизбежная тоска и сожаления.

– Так улыбаются мне теперь, – огорчался Гончаров, – картины сухопутного путешествия, особенно по России. Едешь не торопясь… качки нет… колокольчик заглушает ветер… В холодную ночь спрячешься в экипаж, утонешь в перины, закроешься одеялом – и знать ничего не хочешь. Ах! Где вы, милые, знакомые явления. А здесь что такое? Одной рукой пишу, другой держусь за переборку; бюро лезет на меня, я лезу на стену…

Как заменить робкость чиновника и апатию русского литератора энергиею мореходца, изнеженность горожанина – загрубелостью матроса?…Вдруг, от прогулок в Петергоф и Парголово, шагнуть к экватору, оттуда к пределам Южного полюса, от Южного к Северному, переплыть четыре океана, окружить пять материков и мечтать воротиться… Морская болезнь, перемены климата, тропический зной, злокачественная лихорадка, звери, дикари, бури…

Но ведь эти опасения не главные. Главное опасение – вот она ответственность писателя: «предстоит объехать весь мир и рассказать об этом так, чтобы слушали рассказ без скуки, без нетерпения».

На наш взгляд, это автору удалось безупречно. Конечно, дело вкуса, но мы всегда читали и перечитывали эту книгу с бóльшим увлечением, чем все три его романа на «О».

И еще удивительно – как немолодой чиновник, кабинетный писатель все глубже проникается своим новым положением. Нет, конечно, он не становится ни моряком, ни матросом, но из бесполезного, беспомощного, ничего не понимающего пассажира становится практически членом экипажа.

Он уже прекрасно понимает все маневры, все признаки штормовой или штилевой погоды, загадочные морские термины для него уже не чужой неведомый язык. Гончаров свободно понимает его и им пользуется. «Взяли грот на гитовы, привели к ветру, обрасопили реи, шли на фордевинд… Ветер стал свежеть: убрали брамсели и взяли рифы у марселей… Фок разорвало, трисель вырвало, разорвало пополам и фор-марсель… Ванты ослабели, бензеля поползли и грот-мачта зашаталась, грозя рухнуть…»

И прекрасный вывод: «Нигде человек не бывает так жалок, дерзок и по временам так внезапно счастлив, как на море».

Гончаров понимает и чувствует море как живое многогранное существо, к которому складывается отношение, которое вызывает эмоции, ассоциации, мысли и чувства.

Вот Атлантика. Здесь широко распахивалась его душа для страстных и нежных впечатлений, какими дарят нас невиданные на севере чудеса. Да, чудеса эти не покорились никаким выкладкам, цифрам, грубым прикосновениям науки и опыта. Нельзя записать тропического неба и чудес его, нельзя измерить этого необъятного ощущения, которому отдаешься с трепетной покорностью, как чувству любви.

А краски! Нежные тона – «сначала розового, потом фиолетового, вечернего неба! Какая грандиозная, игривая группировка облаков. Луна бела, прозрачна и какой-то мягкий свет льет она на все!»

И совсем иное – океан Тихий.

«Сколько раз он доказывал противное бедным плавателям, в том числе и нам, как будто мы выдумали ему это название. Но вот после шторма наступил штиль… Тихий океан вздумал показать, что он в самом деле тихий. Необъятная масса колебалась целиком, то закрывая, то открывая горизонт… Жарко, движения в атмосфере нет… Штиль продолжает свирепствовать. Ах, если б вы знали, что это за наказание! Оно, конечно, лучше жестокой качки, но все несносно!»

Фрегат «Паллада». Художник А.П. Боголюбов. 1847 г.

Сколько раз писатель «мысленно проверял эпитеты, данные ему» поэтами – угрюмый, мрачный, могучий, даже сердитый (это по определению денщика). И вот от себя прибавил: «Соленый, скучный, безобразный и однообразный! Заладил одно – и конца нет!»

И все чаще вырывается подобное этим чувствам: «Скучно и жарко… Тихий вечер… жарко в природе, холодно в душе; кругом все море да море… Два года плавания не то что утомили меня, а утолили вполне мою жажду путешествия. Мне хотелось домой, в свой обычный круг лиц, занятий и образа жизни».

В августе 1854 года выпросился домой сухим путем.

Так хотелось перестать поскорее путешествовать, ступить, наконец, на берег твердой ногой и быть дома. Как никогда усердно, Гончаров давал самому себе предписание «следовать до С.-Петербурга, и везде ему чинить свободный пропуск и оказывать в пути, со стороны начальствующих лиц, всякое содействие». «“Отдай якорь!” – раздалось в последний раз, и сердце замерло и от радости, что ступаешь на твердую землю, чтоб уже с нею не расставаться, и от сожаления, что прощаешься с морем, чтоб к нему не возвращаться более».

Охотское море; западный берег, поселок Аян.

Аян – ни город, ни село, ни посад, а фактория американской компании. Беспорядочно расставленные с десяток скоромных домиков, зеленый купол церкви с золотым крестом; у самого берега, на песке, батарея, направо от нее верфь, целый лагерь палаток, две-три юрты, и между ними кочки болот. Вот и весь Аян.

Отсюда и начались десять тысяч верст «до той кровли, где ты будешь иметь право сказать: “Я дома!”»

Десять тысяч верст по Сибири, от Аяна на Охотском море до Петербурга на Неве.

Десять тысяч верст, четыре месяца оленями, собаками, лошадьми – верхом и телегами, в лодках. Десять тысяч верст, где чего только на них нет. Тут целые океаны снегов, болот, сухих пучин и стремнин, свои сорокоградусные тропики, вечная зелень сосен, дикари всех родов, звери, начиная от черных и белых медведей до клопов и блох включительно, снежные ураганы, вместо качки – тряска, вместо морской скуки – сухопутная, все климаты и все времена года, как и в кругосветном плавании…

– Свет мал, – вздохнул возница, – а Россия велика.

И даже самый дальний путь начинается первым шагом.

Гончаров ехал Сибирью на полвека позже Федора Толстого, и за прошедшие годы путь этот многим изменился, начал обживаться, обставился станциями ямскими верст через 25–40 каждая, где можно было брать лошадей, и водными – лодки с гребцами. Но все равно это был дикий край суровой природы с жестоким климатом, пустынный и недружелюбный. Гончаров «переживал здесь, если не страшные, то трудные, иногда и опасные в своем роде минуты». Бездорожье, дремучая тайга, горы, болота.

«Мочи нет, болота одолели!.. Лошади уходят по брюхо». Зато непуганых зверей много, каждые сто шагов – глухарь, утка, рябчик, ушкан (заяц) – разлетаются из-под ног лошади. Скачут по веткам бурундучки и белки. А медведей не видел. «И слава Богу: встреча с медведем могла бы доставить удовольствие и выгоду только ему».

Ягода лесная, дикая. И мох, который едят олени и курят якуты. Долог и труден путь, утомителен и однообразен. Но не скучнее морского.

Конец августа – снег хлопьями и ветер, а по-здешнему – пурга. «Она стоит всяких морских бурь: это снежный ураган, который застилает мраком небо и землю и крутит тучи снегу: нельзя сделать шагу ни вперед, ни назад». И так глубоки снега и так узка и трудна дорога, что запрягают гусем, по семи, восьми и даже десяти лошадей.

В морозные дни воздух чист, остр, режет легкие. Замерзнуть можно, а простудиться трудно. Дотронешься до дерева, и то жжется, как железо. «И, родимый! У нас и семьдесят бывает». Забавно казалось: на станции от снега отряхнешься, чуть отогреешься и прикажешь: «Дай-ка поскорее кусочек вина и кружочек щей».

А ночевать приходилось не каждый раз на станциях, а и в случайных на пути избах, в берестяных чумах, а то и попросту – под шубою в телеге.

Долог путь и труден. И очень интересен. Особенно, если едет человек не скучный. С зорким глазом, трезвым умом и добрым сердцем русского писателя. Пожалуй, в те годы именно Гончаров увидел и рассказал о том, как оживляется Сибирь трудолюбивыми и отважными людьми. Он видел, как пустыни превращаются в жилые места, дикари возводятся в чин человека, религия и цивилизация борются с дикостью и вызывают к жизни спящие силы. «Населили, просветили Сибирь».

Вообще говоря, какое счастье для людей, когда путешествует зоркий писатель с открытым сердцем для познания и впечатлений, и все, что увидел, понял и почувствовал, оставил нам навсегда. Ведь перечитывая нынче «Фрегат Палладу», очень хорошо понимаешь, что ежели прежде это была книга географическая, то теперь она историческая. И сколько из нее полезного, нужного и интересного можно узнать из дальних лет нашей России. Не зря такие книги называют литературными памятниками.

А дорога долгая. И верста за верстой – открытие, обретение, откровение… Все три на «о».

Миссионерство – подлинное, героическое, настойчивое, с искренней верой в его необходимость для духовного блага не обращенных к православию. Паства – двести тысяч якутов, сколько-то тысяч тунгусов и других племен на пространстве тысяч трех верст в длину и в ширину. Для них перелагается евангельское слово на их скудное наречие, составляется грамматика якутского языка.

Чиновники. Совсем не те, что рассказали нам Гоголь и Чехов: забитое и вороватое племя, мздоимцы и вымогатели, серенькие и убогие. А если чиновник в чинах, то высокомерен и груб.

А вот каких чиновников узнал Гончаров в Сибири. Приведем этот отрывок целиком – уж очень он точно ложится на некоторые наши мнения.

«Были и есть люди, которые подходили близко к полюсам, обошли берега Ледовитого моря и Северной Америки, проникали в безлюдные места, питаясь иногда бульоном из голенища своих сапог, дрались с зверями, с стихиями – все это герои, которых имена мы знаем наизусть и будет знать потомство, печатаем книги о них, рисуем с них портреты и делаем бюсты. Один определил склонение магнитной стрелки, тот ходил отыскивать ближайший путь в другое полушарие, а иные, не найдя ничего, просто замерзли. Но все они ходили за славой. А кто знает имена многих и многих титулярных и надворных советников, коллежских асессоров, поручиков и майоров, которые каждый год ездят в непроходимые пустыни, спят при 40° градусах мороза на снегу – и все это по казенной надобности? Портретов их нет, книг о них не пишется».

Так же трудятся по дорогам и купцы. Все это для того, чтобы вывести аборигенов из дикости, просвещать, приучать к земледелию, скотоводству, торговле, питаться хлебом, а не корой, носить русское сукно, а не сырую звериную кожу. Хотя насчет последнего утверждения можно выразить сомнения – все-таки веками освоенная северными народами одежда более надежна для условий их быта.

Путешествия и приключения Ивана Гончарова оказались очень полезными если и не для всего человечества, то уж для человека русского – несомненно. Литература и история России обогатились замечательной книгой, написанной прекрасным русским языком.

Это совершенно поэтическое описание морей, земель, народов. Оно наполнено чувствами и мыслями такими глубокими и вечными, что вдумчивый читатель найдет в них для себя столько нового, неожиданного, прекрасного, что наверняка вернется к трем романам на букву «О».

Подзаголовок «Фрегата» – очерки путешествия. Но по содержанию и по сути это увлекательная география – политическая, экономическая, физическая, этнографическая. Насыщенная обилием фактов и впечатлений, тонких наблюдений путешественника умного, доброго и любознательного. А главное – романтическая, которая в наше время, пожалуй, уже и историческая. По своей фактуре и достоверности.

Добавим к необычным кругосветкам прежних времен замечательные плавания двух ярких людей наших дней.

Найоми Джеймс. Самое главное приключение

Это рассказ о нашей современнице. О молодой женщине, совершившей беспримерную одиночную кругосветку в высоких южных широтах.

Приключения Найоми Джеймс (в замужестве Пауэрс) начались еще в детстве. Она родилась в Новой Зеландии, на ферме. Ездила верхом, стреляла из ружья, помогала отцу. Росла непоседливой и озорной, предпочитала мальчишеские игры и мечтала стать пиратом. Сколотила большую и неподъемную лодку из сырых досок. Но так как моря рядом не было, лодку полдня перетаскивали на пруд. Спустили на воду, где она тут же затонула. Первое «морское» приключение Найоми закончилось не начавшись. А далее их было без числа.

Первая ее встреча с морем (в десять лет) едва не стала последней – Найоми чуть не утонула. Кое-как плавать научилась лишь в 23 года.

Второе приключение – Найоми обогнула земной шар на теплоходе, отправившись в Европу. На палубе она поняла, что жестоко страдает от качки. Это пожизненно. Морская болезнь будет отступать лишь тогда, когда Найоми возьмется одной рукой за румпель, а другой за грота-шкот. Но этого она еще не знала.

Приключений в Европе хватало: бурная жизнь, смена множества профессий и занятий – парикмахер, бармен, официантка, преподаватель английского, изучение немецкого, курсы рисования и лепки, все другое в том же безалаберном духе.

Перебралась в Англию – здесь приключение любовное, на всю жизнь. Найоми полюбила своего будущего мужа, опытного яхтсмена Роберта Джеймса, а вкупе с ним – ветер в парусах.

Первая морская прогулка на яхте открыла Найоми новый прекрасный мир. Впервые став к штурвалу, она вдруг почувствовала себя словно на послушной, хорошо обученной горячей лошади. Трепетное чувство единения с этим живым существом, порожденное любовью к морю, охватило Найоми и навсегда осталось в ней.

Со свойственным ей темпераментом Найоми занялась парусным спортом и однажды заявила мужу:

– Я отправляюсь вокруг света на яхте.

Роберт Джеймс, неоднократно участвовавший в трансокеанских и кругосветных регатах, не удивился, не возразил, но хорошо подготовил к плаванию Найоми и ее яхту. Правда, удивился, когда узнал, что Найоми намеревается обходить Землю в высоких южных широтах, поближе к Южному полюсу. Попытался отговорить:

– Там мыс Горн! Айсберги, густые туманы!

– Зато путь намного короче! – женская логика. – Там диаметр Земли меньше!

– Ледяные шторма, сложные течения!

– Зато повидаю белые айсберги и белых медведей в белых туманах!

Почти все так и было в этом уникальном плавании. Ужасный мыс Горн, жестокие шторма, коварные течения, непроницаемые туманы, непрерывный тяжелый труд и постоянные смертельные опасности. И будни одиночного плавания: поломка радиостанции, поломка мачты, поломка подруливающего устройства, опрокидывание яхты. Не было, к счастью, встреч с айсбергами, не забирались на палубу белые медведи – в Антарктике они не водились.

Найоми Джеймс

Грозный мыс Горн… Найоми узнала, что благополучно миновала его, только тогда, когда он остался далеко за кормой. Она не заметила ни его самого, ни его опасностей.

Печальное событие: упал за борт верный спутник – котенок Борис. Найоми не удалось его спасти.

Самое главное приключение. Нанося место яхты на карту, Найоми обратила тревожное внимание на то, что движется подозрительно медленно. Затем суточный ход невероятно вырос. Как раз в это время Роберт запросил Найоми:

– Где ты находишься?

Найоми сообщила свои координаты. В ответ было недоуменное молчание и тревожный вопрос:

– А как ты там оказалась? Это едва ли не Канада.

Выслушав ее объяснения, Роберт расхохотался: Найоми совершила невероятное; девушка оказалась в нужное время не в том месте.

Мы не станем обременять читателя техническими тонкостями процесса определения координат с помощью лага и секстанта. Грубо говоря, Найоми ухитрилась поменять местами широту с долготой.

Тем не менее она победно завершила свою бесподобную кругосветку, войдя в историю первой женщиной, обогнувшей коварный мыс Горн.

Английская королева произвела ее в леди. Леди Найоми – неплохое приключение…

Бернар Муатисье. От одиночества – к людям

В свое время (конец XVI в.) сэр Томас Кэвендиш попытался стать первым в истории мореплавания, кто дважды совершил кругосветку. Наше время по таким устремлениям тоже имеет своих героев. Люди уходят в море за славой, за добычей, за знаниями. А иные – за одиночеством.

В шестидесятых годах прошлого столетия, устав от людской суеты и безалаберности, ушел в кругосветное плавание на яхте «Джошуа» Бернар Муатисье (1925–1994).

Морские приключения Муатисье начались в семь лет, когда он выходил в море на рыбный промысел. В двадцать лет он вышел на джонке в океан, потерпел аварию, но, к счастью, был подобран проходившим мимо танкером; на нем и попал в Европу. Написал и издал книгу «Бродяги южных морей» – о своих (и не только своих) приключениях на море. Книга имела успех, и, казалось бы, будущее определилось. Но Бернар свое будущее связывал только с морем.

На деньги за книгу он построил стальную яхту, чтобы снова уйти в плавание. И провести всю жизнь на палубе, под парусами.

Яхту он назвал «Джошуа» – в честь великого мореплавателя Дж. Слокама, который первым совершил кругосветное одиночное плавание на небольшом (всего 9 метров) шлюпе. Капитан Слокам открыл эпоху одиночных кругосветных плаваний. Кильватерная струя его «Спрея» навсегда осталась на поверхности трех океанов путеводной нитью последователей, символом упорства, мужества, романтики – свежей струей в затхлом, расчетливом, алчном мире.

…Постройка «Джошуа» шла трудно – денег не хватало. Муатисье экономил на питании, даже на сигаретах. На первых порах даже мачты пришлось изготовить из телеграфных столбов (потом он заменил их стальными).

…Яхта спущена на воду. Но денег на плавание уже не осталось. Муатисье превратил ее в плавучую парусную школу, где будущие яхтенные капитаны обучались практической навигации, астрономии и прочим морским навыкам.

Бернар Муатисье

Наконец он вышел в свое первое кругосветное плавание, во время которого замечтал пройти вокруг земного шара без единой остановки, не заходя в порты, не отдыхая на островах.

И взялся за дело. Заново оснастил яхту, сделал необходимый запас продуктов, но вынужденный экономить, отказался от приобретения радиопередатчика, от вспомогательного двигателя и электрооборудования. «Освещение и камбуз обойдутся керосином».

Мечта сбылась. «Джошуа» отправился вокруг света в режиме «нон-стоп» участником кругосветной регаты.

Вскоре он оказался в одиночестве в бескрайних просторах – после старта яхты участников, как выпущенные на волю птицы, разлетаются по своим маршрутам, выбирая нужные им моря, течения, ветра.

«Я живу так, как считаю нужным, – писал он в своем дневнике. – Когда погружаешься в себя, в течение долгого времени живешь в бесконечном пространстве, простирающемся до звезд, начинаешь воспринимать мир не умом, а сердцем».

И еще одна важная запись: «Морю нельзя доверять, оно при этом становится слишком опасным».

…Бернар находился в рубке, когда совершенно неожиданно неизвестно откуда взявшаяся громадная волна положила яхту на борт. «Джошуа» едва не сделал оверкиль. Капитану удалось выбраться наружу – яхта лежала на воде, паруса намокли и не давали ей выправиться. Бернар с ножом в руке бросился за борт, освободил мачты от парусов, яхта медленно и плавно стала на ровный киль.

Повреждений серьезных судно не получило: в рубке, конечно, был полный «раскардаш», но хронометр и транзистор не пострадали. Бернар исправил такелаж и снова лег на курс.

Приключение весьма опасное. Известен случай, когда яхтсмен в подобной ситуации оказался совершенно беспомощным. Его яхта перевернулась вверх килем и никак не хотела вернуться в нормальное положение. Яхтсмен трое суток лежал на ее днище, окатываемый волнами, вцепившись в киль, пока его случайно не заметили с проходящего неподалеку теплохода. А могли бы и не заметить…

В Тихом океане очередное приключение длилось без перерыва больше недели – жесточайший шторм. Что это такое – может знать только тот, кто испытал его и выдержал. «Я видел такие гигантские валы, которые невозможно себе представить».

Гонка продолжалась. Газеты, журналы и радио всего мира без тени сомнений сообщали, что победителем этой уникальной регаты станет Бернар Муатисье. А он к тому времени принял совершенно неожиданное решение: не возвращаться в Европу и направил свою яхту на второй «виток» вокруг Земли! Это была сенсация. Это было необъяснимо.

«Я живу так, как считаю нужным».

И только завершив свой уникальный рейс, Бернар Муатисье вернулся к людям на острова Таити.

Завершим наше повествование словами Ивана Гончарова, путешественника и писателя: «Как прекрасна жизнь, между прочим и потому, что человек может путешествовать». И добавим от лица бывалого путешественника, сидящего зимним вечером у камина:

– Я очень люблю путешествовать. А знаете, что самое прекрасное в путешествии? Скажете: новые люди, новые земли и новые моря, новые впечатления и новые приключения? Все это ничтожно по сравнению с тем чувством, когда ты переступаешь родной порог, опускаешь на пол котомку и ставишь в угол посох со словами: «Ну, слава Богу, я дома…»

Content

В.Б. Гусев
Сто великих приключений на море и на суше

Необходимое предисловие

Очарованные Севером

Владимир Визе. Покоренный Севером

Петр Кропоткин. Мятежный князь

Юлиус Пайер. Приключения на «Тегеттгофе»

Пифей. «Наихудший лжец»?

Отар. Бесстрашный

Робин Базза. Взор к небесам

Колумб… Открыл Америку?

Джон Кабот. Итальянский англичанин

Себастиан Кабот. Капитан Врунгель?

Хьюго Уиллоуби. Хотел как лучше…

Ричард Ченслер. Открыл Россию…

Генри Гудзон. Пропал без вести

Джеймс Кук. Три великие ошибки

Чарльз Клерк. Упорство и мужество

Джон Росс. Неугомонный искатель

Росс-младший. «Эребус» и «Террор»

Джон Франклин. «Я его покорю!»

Адольф Грили. «Черная страница»

Руаль Амундсен. Достойный потомок викингов

Энн Девисон. Первая в мире

Петер Фрейхен. Писатель в пути

Виллем Баренц. Рыцарь Арктики

Василий Чичагов. Неудачник?

Нильс Норденшельд. Упорная «Вега»

Яков Санников. Охотник и… ученый

Василий Обручев. «Она существует»

Лейтенант Колчак. Мореплаватель

Барон Толль. Пропал без вести

Вилькицкий-младший. Отважен и настойчив

Экспедиция Джорджа Де Лонга

Владимир Русанов. Маленький «Геркулес»

Георгий Брусилов. След «Пандоры»

Штурман Валериан Альбанов. Роковые разногласия

Михаил Бритнев. Приключения ледокола

Степан Макаров. «Ермак»

Корабли капитана Воронина

Отто Шмидт. Величественный человек

Семен Дежнев. «Противу встречного ветра»

Григорий Шелихов. «Колумб росский»

Александр Баранов. Достойный преемник

Степан Крашенинников. По Камчатке

Геннадий Невельской. Пытливый упрямец

Александр Сибиряков. Щедрый золотопромышленник

Одержимые полюсами

Необходимое отступление

Умберто Каньи. «Бороться до конца…»

Саломон Андре. Бедный «Орел»

Товарищ Нансен. «Вперед»

Капитан Свердруп. «Полярный морской волк»

Роберт Пири. Он был первым!

Фердинанд Врангель. Кругосветка на «Кротком»

Фредерик Кук. Разборки по-американски

Георгий Седов. Ради славы Отечества

Вальтер Уэльман. Это было бы смешно…

Александр Борисов. Простенько, но со вкусом

Линкольн Элсуорт. Лихой романтик

Ричард Бэрд. На крыльях лжи

Умберто Нобиле. «Италия»

Михал Бабушкин. Полярный герой

Финн Мальмгрен. Покинутый в беде

Харальд Свердруп. На Северном полюсе подо льдом

Губерт Уилкинс. Подводный летчик

Иван Дмитриевич Папанин. СП-1

Эрнест Шеклтон: «Моя цель – Южный полюс!»

Роберт Скотт. «Гордый и упрямый»

Необходимое отступление. Человек собаке друг?

Отверстое море

Алексей Химков. Робинзон из Мезени

Герасим Измайлов. Бедолага

Яков Миньков. Семь лет на острове

Сергей Лисицын. Робинзон во дворянстве

Яков Исаков. Пират

Станислав Курилов. Беглец за свободой

Торгейт Хиграфф. «След в истории»

Дмитрий Шпаро. На полюс на лыжах

Брайен Аллен. Короткое, но великое

Сказки южных морей

Васко да Гама. Путь в Индию

Афанасий Никитин. За три моря за шесть лет

Фернан Магеллан. Первая кругосветка

Алые паруса Томаса Кэвендиша, эсквайра

Джон Дэвис. Незаурядный корсар

Абель Тасман. Счастливый неудачник

Уильям Кидд. Легендарные сокровища

Жан Лаперуз. С далекого пролива

Жозеф Монгольфье. «Так идут к звездам!»

Подьячий Крякутной. Нерехтенский летун

Жозеф Д’Антркасто. Поиски не оправдали надежд

Дюмон-Дюрвиль. По следам Лаперуза

Одиссея капитана Блая

Флетчер Кристиан. Мятежник

Уильям Брайант. Печальный побег

Дэниел Мак-Гиннис. Юный кладоискатель

Дэниел Блэнкеншип. «Пираты здесь ни при чем!»

Капитан Томпсон. Тайна сокровищ

Джон Киттинг. «Делиться надо!»

Блай-младший. «Наследник “Баунти”»

Майкл Рокфеллер. В поисках черепов аборигенов

Рене Вассинг. В поисках куши друга

Алан Беркли. Охотник за змеями и крокодилами

Необычайные кругосветки

Федор Толстой. Одиссея гвардии поручика

Николай Резанов. Безгласный зов

Иван Гончаров. Десять тысяч верст по Сибири

Найоми Джеймс. Самое главное приключение

Бернар Муатисье. От одиночества – к людям