Иван Иванович Горбунов-Посадов

Святая ночь. Наброски в дни войны

СВЯТАЯ НОЧЬ

Ведь этот вечер сегодня — в Западной Европе Рождественский сочельник.

Здесь, у нас, в столице России, вечер проходит, как всегда: на залитых светом электричества улицах беспрерывное движение людей и экипажей, шумно несутся ярко-освещенные вагоны трамвая, переливаются мириады огней кинематографов. В театрах тысячи людей упиваются красотою слова, пения, музыки...

А там, за тысячи — тысячи верст, на франкогерманских позициях, в этот святой для христианского мира вечер миллионы людей, сынов культурнейших народов Европы, сидят, спрятавшись в земле, как дикие звери в норах, зная, что как только они высунут головы, то сидящие в таких же норах в ночной темноте напротив них люди, — то же христиане, то же сыны культурнейших народов, — прострелят им тотчас же голову, оторвут им руки, вывернут шрапнелью им внутренности.

В этих подземных берлогах люди эти пытаются устроить себе подобие праздника, мучительно вспоминая праздник Рождества у себя дома, угощаясь присланною и награбленною едою, стараясь развеселить себя шуткою, смехом, дико звучащим в темноте подземных нор, где они, сотни тысяч их, прячутся в эту ночь, как, загнанные сворами разъяренных псов звери, от сотен тысяч других, сидящих в эту ночь напротив них, в таких же подземных ямах, братьев-людей, сторожащих каждое их движение с орудиями убийства в руках.

А за сотни и тысячи верст от них в эту святую ночь, в темных домах, сиротливо жмутся друг к другу, с раздирающими сердце думами, покинутые ими, — может-быть навсегда, — дети, жены, матери. В сотнях же тысяч мест Рождественская звезда льет свое сияние в окна, за которыми все полно могильной скорби: скорби детей, матерей, у которых бомбами этих людей разорваны сыновья, — их любовь, их радость и надежда.

Кое-где выстрелы, быть-может, замолкли на несколько часов этой ночи. Но и там тысячи людей сидят всю эту ночь глубоко в подземных ямах, зная, что если они покажутся оттуда, никакие воспоминания ни о каком Христе не отведут от ружей и пушек рук сидящих напротив них, в таких же подземных логовищах, таких же, как они, убийц-христиан, и их самих никакой Христос не удержит от возобновления убийства.

И так проходит эта великая и страшная сейчас ночь, ночь рождения Христа, ночь в подземных норах у христиан-убийц.

Две тысячи лет ты светишь, звезда Рождества, над землею, озаряя алтари, воздвигаемые человечеством Христу, и моря братской крови, которыми человечество заливает эти алтари две тысячи лет. Но никогда еще ты не озаряла такого гигантского человекоубийства, какое совершается теперь. Никогда еще Христос не был так ужасно поругаем, как сейчас, этой невероятной по своей жестокости и громадности бойней, совершаемой людьми, называющими себя христианами.

Называть Его, Великого Вестника Любви, Богом и встречать рождение Его с орудиями убийства в руках, устремленными в братское человеческое сердце, — сам дьявол не мог бы придумать что-нибудь безумнее и преступнее!

11 (24-го) декабря 1914 г.

ПАДАЛЬ

Он лежит, раздувшийся, с вывороченными шрапнелью наружу прорванными кишками, с ногами, раздробленными переехавшими через них колесами пушек.

Он лежит, покрытый грязью и запекшейся кровью. Вывалившиеся внутренности исклеваны воронами.

Он лежит, глядя остановившимися, широко раскрытыми в предсмертном ужасе невообразимого страданья глазами в немое небо, тяжелым саваном нависшее над ним.

Он был создан для жизни, для счастья. Долгие поколения — поколения с все выше и выше развивавшейся культурой — нужны были, чтобы создать этого высокоразвитого, многостороннего человека, это прекрасное, изящное, стройное тело с изумительным строением организма, с стальною сетью гибких мускулов, созданное для высшей духовной деятельности, для кипучего труда, полного силы и энергии.

С беспредельным вниманием, с бесконечной нежностью и заботой носила его в себе его мать. В тяжких муках (она едва не умерла от них) родила она его и безмерно была счастлива увидать его ослабевшими от мук глазами, увидать свое созданье, — новое чудное существо, которое она принесла в мир.

Всей силой своей любви, материнской безграничной заботы ока выхаживала его, такого слабого сначала. Она отвоевывала его от тяжких болезней, ночи не спя около пего, клубочком свернувшись у его ног.

Она спасала его своею грудью, своею молитвой, своею заботой. Он умирал и оживал под дыханием ее беспредельной материнской любви.

И когда, здоровенький, он лежал в своей кроватке в своих райских снах, она вставала несколько раз в ночь, чтобы окутать его, чтобы полюбоваться им, его ручками, разметавшимися по белоснежной подушке. Она целовала неслышно его пальчики. Она вся трепетала от счастья, глядя на улыбающиеся ямочки на его щечках. Она вдыхала, как чудный аромат, запах его тельца.

Она чувствовала биение каждой жилки его тела, каждой жилки его души.

Он вырос таким, о каком она мечтала: прекрасный собой, ум с высшими стремлениями, сердце с чудными искрами любви. Жизнь пред ним расстилалась широким, цветущим, светлым нолем, вся прекрасная, с радостями и страданиями борьбы за идеалы.

У него была уже та, которая должна была вскоре стать подругою его жизни. Любовь окутывала их светлым облаком счастья. Мать не ревновала. Лишь бы он был счастлив. Как не любить его! И как она ждала, когда его дети, ее внуки, окружат ее, запрыгают около нее, как лучи весны, как блики солнца, ждала тех дней, когда она склонится с их матерью над их кроватками, чтобы пережить с нею вновь хотя отчасти то, что было пережито с ним!.. Как она ждала этих новых побегов жизни от него, — от него, полного мужественной красоты, силы духа и тела, — от него, созданья ее, гордости ее и счастья.

———

..............................

И вот он лежит, раздувшийся, с вывороченными наружу, прорванными кишками, с ногами, раздробленными колесами пушек, покрытый грязью, весь в запекшейся крови, среди несчастного сожженного края, в сожжении которого и он принимал участие, среди разлагающихся трупов людей, в убийстве которых и он участвовал, — он, мученик и мучитель, безмерный страдалец и палач, кровавая жертва и убийца.

———

В нем были все возможности для высшего проявления человека на земле, для воплощения высшего идеала. И вот его, точно вырвав из него душу, мозг, разум, любовь, все, чем он был, бросили его сюда зверем среди зверей, с орудием убийства в руках, убирать и быть убитым и потом брошенным и издыхающим как падаль.

———

Для блага отечества! Для блага человечества! Но разве для человечества может быть благо в том, чтобы уничтожать, самого себя? Разве благо человечества может быть в том, чтобы сыны его рвали, терзали, зверски истребляли друг друга и издыхали, как разорвавшие друг друга бешеные собаки?

А если для блага человечества действительна нужно хотя бы одну эту жизнь, — созданную, как все жизни, для самого высшего, для воплощения Бога на земле, — превратить в зверя, убийцу, а потом в куски разорванного мяса, если для блага человечества нужно его, — его, которого создавала вся тысячевековая история, вся культура, вся вековая любовь, труд, забота миллиардов его предков, — его, в ком выражено все человечество, — если для блага человечества нужно его превратить в оскверненную преступлениями братоубийства человеческую падаль, — тогда это не человечество, а скопище дьяволов, ненавидящих жизнь, человека, Бога.

Но это подлая ложь, что в этом может быть благо человечества, — это гнусный обман, это страшное кощунство над именем человечества!

Два существа, которые дышали только его любовью, две женщины, измученные бесконечными бессонными ночами, глядят воспаленными от слез глазами в эту, новую, бесконечную, бессонную ночь, в уходящий глубоко черный мрак. Но в сердце их не может совсем умереть надежда, пока его имя еще только в списке пропавших без вести. „Нет, нет! Он жив, жив“...

———

А там, за тысячи верст от них, от их ласк, от их бьющихся только для него сердец, он лежит, разлагающийся, раздувшийся, с вывороченными, прорванными кишками, с раздробленными ногами, покрытый грязью и запекшейся кровью, с застывшим в безумном ужасе страдания взором проклеванных птицами глаз, устремленных в немое ночное небо, могильной тьмою нависшее над несчастным сожженным краем, в сожжении которого и он принимал участие, — над грудой разлагающихся вместе с ним трупов людей, в убийстве которых и он участвовал, он — мученик и мучитель, безмерный страдалец и палач, кровавая жертва и убийца, сын Бога и растерзанная падаль.

В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ

Он стоял неподалеку от меня перед посетившим его родственником, приземистым полковником с рукою на перевязи, — стоял, как скелет исхудалый от сжигавшего его постоянно внутреннего огня, с гордо поднятой головой, торжественный, несмотря на свою бритую голову, больничный халат и туфли.

Его большие, глубокие, горящие глаза, когда он говорил, торжественно чеканя каждое слово, смотрели куда-то вдаль, над посетителем, точно он видел там что-то, что привлекало все его внимание.

— Да, да, это война против войны, которую вы ведете, говорите вы!.. Это последняя война, война для уничтожения войны — навсегда!.. Ха-ха-ха!.. говорил, он, смеясь каким-то глухим, жутким смехом. — И вы надеетесь, вы верите, что это так? Что этим пламенем вы зальете навеки пожар так, что его больше не будет?.. Но ведь вы сумасшедшие, — поймите! Вы, верящие в такой бред, вы сумасшедшие! Вам надо всем сидеть здесь в горячечных рубашках вместо нас.

Ведь вы уже десять тысяч лет применяете этот способ борьбы с войною, — с тех пор еще, как вы голые скитались по земле, — с тех пор еще, как одни люди убивали других за пещеру, за добычу, за кусок земли, за кусок мяса, и до нашего времени, когда это делается для тех, кому добыча нужна в колоссальных размерах.

Этот способ борьбы с войною в огромных размерах пробуется в мире постоянно. В Европе через каждые 100 лет. Гигантская человеческая гетакомба была при разгроме Наполеона в 1815 году, когда все благодарили Бога за избавление, наконец, мира от великого производителя войн, и все глупцы верили, что настал навеки священный мир. Также верят теперь, что будет навсегда священный мир после этой войны. Бред сумасшедших!

Что может вырасти из крови, как не новая кровь?.

Что такое был весь последующий век? Век беспрерывных войн: англо-французско-русская, прусско-австрийская, прусско-ганноверская, прусско-австрийско-датская, итальянско-австрийская, французско-австрийская, французско-итальянская, франко-прусская, русско-турецкая, англо-бурская, китайская, русско-японская, масса колониальных войн у англичан, французов, итальянцев и, наконец, теперешняя мировая бойня. И это все после священного конгресса и священного мира и изничтожения Наполеона, так же, как теперь вы мечтаете об изничтожении Вильгельма!

И так, ясно, как день, что этот способ уничтожения войны никуда не годится!

У вас вот уже 2000 лет имеется еще другой путь к уничтожению войны: путь соединения всех людей в одном братстве, путь, который указывал Иисус Христос и другие блаженные, — путь отказа от всякого насилия, путь признания всякого насилия, во имя чего бы то ни было, преступлением, путь признания всякой жизни человеческой священной, и поэтому никогда, ни во имя чего не налагать руку на человека, — путь, уничтожавший самое понятие врага.

Но этот путь вы отвергли и отвергаете. Вы не дураки. Вы признали его никуда негодным, юродством, бессмыслицей. Хотя, впрочем, вы его никогда и не пробовали и, напротив, людей, пытавшихся идти по нему и звать людей к этому пути, вы предавали и предаете темнице, бичеванию, распятию, расстрелу.

Один путь приводит все к тому же, все к той же крови. Другой путь вы считаете безумием, вздором, чепухою. Я укажу вам, я укажу миру третий путь — единственный!

Я открыл его, и я совершу то, что покончит раз навсегда с позором войны, с этим позором человечества, с которым все вы ничего не можете поделать.

Что бы люди ни болтали о зле, о преступности войны, они все кончают тем, что лезут тысячами друг на друга по первому приказу Вильгельмов, утешая себя мыслью о том, что „ничего не поделаешь“ и что „авось не меня, а я кого-нибудь зарежу“.

Надо сделать за них, решить за них, также как решают их смелые вожди, не знающие жалости, бросающие гигантские покорные стада человеческие на взаимную гибель.

Пока вы так целый год, — целый год! — не находили ничего более разумного, как резать друг друга, утешая друг друга уверениями, что это последняя война, — я один сгорал на костре великого страданья за позор человечества. Я один действовал. Я один упорно, честно искал. И, наконец, я открыл.

Надо...

Ведь жизней нечего жалеть, не правда ли? Ведь все равно война есть сплошное убийство и ничего более, не правда ли?...

Так вот, надо...

И он еще торжественней поднял голову и сказал быстро, точно захлебываясь от восторга перед своею мыслью:

— Надо просверлить землю, и внутрь ее (так же как чудак Христос хотел зажечь в духе людей соединяющее пламя братства) и внутрь земли вложить такой состав, снаряд гигантской силы, чтобы вся земля взорвалась.

Я работаю над этим. Я знаю, что все вы трусы и никогда не решитесь на это, — сказал он, склоняясь над полковником и смотря на него воспаленными, огромными глазами. — И когда я добьюсь...

Тогда я поджигаю шнур, и земля вся взорвется, со всеми казармами, со всеми армиями, со всеми орудиями, со всеми пушечными фабриками, складами снарядов, со всеми королями и миллиардерами, производящими войны, со всеми народами, по приказу их истребляющими друг друга. И весь земной шар погибнет со всеми возможностями войн. Пылинки земли исчезнут в хаосе. Земли нет больше, войны нет больше, позора нет больше!

— Да, — сказал он потом. — И я вовсе не Герострат. Я не хочу славы людской, — я сам погибну навеки со всеми, и ни в какой гимназии не будут учить обо мне. Никакой профессор не будет анализировать мой поступок и ни в каком „Таймсе“, „Новом Времени“, „Матене“, „Локаль Анцейгере“ не появится мой портрет с подписью „Величайший безумец мира“ рядом с портретами Вильгельма, Франца-Иосифа, Николая, Георгия, Жоффра, Китчинера и им подобных человеко-истребителей — с подписями: „Великие спасители Отечества“.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

„Сегодня бомба, выпущенная неприятельским аэропланом, ранила маленькую девочку“, из № газеты от 3 октября 1914 г.

Ребенок играл осенними золотыми листьями в увядшем саду, не, зная, не думая, что где-то близко идет страшная человеческая бойня...

Голубое небо улыбалось ей, как всегда... Солнечные зайчики играли так весело на песке сквозь ветви аллеи...

На голубом небе показалась черная точка... Ближе она превратилась в черную птицу... И убийца в мундире, летевший в ней, решил, что пора...

Девочка услыхала странные звуки — подняла головку... Милые глазки глянули в голубое небо...

Одна, другая... Третья бомба раздробила, ногу у ребенка...

Девочка лежала без сознанья на садовой траве... Сбегались люди...

Небо было голубое... Солнечные зайчики перебегали на песке аллеи...

Но это голубое небо, за мгновение перед тем ласкавшее своими лучами золотые кудри весело игравшего ребенка, осквернено было теперь преступлением, пред которым ничто убийство Каином Авеля.

БЛАГО ВОЙНЫ

„Война родит героев, героизм, война родит бесстрашие, самоотвержение. Война освежает заплесневевший хлев человеческой жизни. Война сотрясает, очищает человеческое болото“.

Так могут говорить и писать только люди с оскопленным сердцем, лишенные зрения, лишенные слуха, — те, которые не видят безмерного океана страдания: изрезанных тел, вывернутых внутренностей, перебитых детей, изнасилованных женщин, — те, которые не видят сирот, умирающих от голода без убитых отцов или уводимых в рабство, те, которые не видят матерей, жен, истекающих кровью пронзенного сердца, — не видят миллионы разоренных, уничтоженных семей в странах, опустошенных войною, сотни тысяч сожженных домов, — не видят морей сожженного хлеба, миллионов семей, разбегающихся и выгоняемых в безумном отчаянии из мест, где свирепствует безумная чума войны, — не видят миллионов детских жизней, погибающих от изнурения вследствие дороговизны, неимения хлеба, вызванных войною, — не видят выжженных пустынь, откуда изгнаны сотни тысяч жизней и, главное, не чувствуют нарастающего океана безумной вражды, слепого ожесточения, слепой ненависти брата человека к брату человеку, народа к народу, посланных на землю для братства и мирного труда.

Если война так прекрасна, так воспитательна, как вы утверждаете, так начинайте ее прежде всего в вашей собственной семье. — И чем раньше, тем лучше. — Пусть сыновья ваши приучаются резать с детства друг друга, — к зрелому возрасту они воспитаются опытными героями человечества. Пусть члены вашей семьи от времени до времени режут друг друга, чтобы ваша семейная жизнь не была стоячей водой, болотом, а всегда была бы поднимающей душу лужей братской крови!

———

Как можете вы говорить о каком-то благе войны, если только вы не обезумели или не хотите прикрыть такими словами подлость тех, кто ее затеял.

А КТО СОБЛАЗНИТ ОДНОГО ИЗ МАЛЫХ СИХ...

„Пустите детей приходить ко Мне“, — сказал Христос.

Этими словами сказал Он:

— Не препятствуйте детям проникаться учением Моим, учением Истины-Любви. Не препятствуйте расти в маленьких сынах Божьих великой божеской любви, соединяющей всех, всех людей и народы в одну единую семью. Не препятствуйте расти в них семенам учения Моего о том, что все люди дети Единого Отца, что свет жизни в божеской любви ко всем без различия, что христианская жизнь в том, чтобы быть братом всех, всех стремиться любить, быть ко всем кротким и милостивым, и за обиды платить любовью, и любить и врагов, обижающих и гонящих нас.

„Пустите детей приходить ко Мне“, — сказал Христос.

А в эти ужасные дни, когда я пишу эти строки, среди терзающих сейчас друг друга европейских народов, называющих себя христианскими, всеми силами воздействия стараются увлечь и детей во все разрастающееся среди этих народов гигантское, мировое человекоубийство.

„А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновой камень на шею и бросили его в море“! — воскликнул Христос.

А, меж тем, этот страшный соблазн совершается сейчас повсюду среди европейских народов, называющих себя христианскими, — совершается над миллионами несчастных детей, которым всеми силами стараются привить самую дикую ненависть к братьям-людям, под влиянием которой сотни одурманенных детей бегут на поля войны, чтобы с орудиями убийства в руках принять участие в человеческой бойне, в попрании всех заветов Христовых.

Предания человечества свято хранят память о маленьких героях первых времен христианства, — о детях, героически умиравших со своими родителями за веру Христову, за великое учение любви к Отцу Богу и детям Его — всем людям и народам без различия.

А сейчас люди, называющие себя христианами, соблазняют самым ужасным соблазном невинные, чистые детские души, чтобы, изуродовав их, затоптав в них Бога-любовь, сделать из детей маленьких героев человеконенавистничества и человекоубийства.

Страшное преступление над детскою душою творится вокруг нас, — и преступление это самое ужасное из всех совершающихся сейчас.

УБИВШИЙ ЧЕЛОВЕКА.

„Ну, а ты сам убил кого-нибудь?“ — спросил его дядя, придавая своему голосу оттенок равнодушия, как будто бы он спрашивал только так, между прочим.

Лицо юноши потемнело. Он нагнул свою голову, несколько секунд не отвечал и потом сказал глухим голосом:

— Стыдно сказать...

— Почему же?

— Да... убил...

Помолчав, он сказал:

— Там это казалось так должно, так естественно... А чем дальше оттуда, тем это кажется совсем, совсем иным...

Он опять тяжело замолчал.

— Что же, ты целился? — спросил его через минуту дядя.

— Целился, — отвечал юноша. — У нас всегда все целились. У нас ведь стрелковый полк. Были случайные столкновения, когда не целились. Но обыкновенно всегда целились.

Я смотрел на этого юношу с худым обветренным лицом, в солдатском мундире защитного цвета с медалью на орденской ленточке, и думал: это тот самый мальчик, которого еще недавно я видел склоненным над книгою Льва Толстого о любви и братстве. Я смотрел на него и думал: „Какая душевная линия могла привести этого юношу от мыслей о вечном братстве не только всех людей, но всех существ, о Боге во всех людях, к тому, чтобы отправиться добровольцем (на погонах у него я видел шнурки вольноопределяющегося) на поля взаимного человекоистребления и там своими руками убить человека?“

Я думал о том, что если бы в эту комнату вошел человек, убивший кого-нибудь в обычной обстановке жизни, и сказал бы. „Я убил человека. Нарочно убил его, целился в него“.

Что испытывали бы все присутствующие?!..

А тут он сидел, юноша с добродушным лицом, окруженный вниманием родни, рассказывал военные подробности, пил потом чай с печеньем... Никто не возвращался уже к тому, что он умертвил человека.

Но предо мной все стояло его потемневшее лицо в ту минуту, когда он говорил глухим голосом: „Да... убил“...

Content

Иван Иванович Горбунов-Посадов
Святая ночь. Наброски в дни войны

СВЯТАЯ НОЧЬ

ПАДАЛЬ

В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

БЛАГО ВОЙНЫ

А КТО СОБЛАЗНИТ ОДНОГО ИЗ МАЛЫХ СИХ...

УБИВШИЙ ЧЕЛОВЕКА.