Ольга Обухова

Югославия в огне

© Обухова О. И., 2024

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2024

* * *

Обращение к читателям от автора

Каждый раз, когда по пути в Сербию я оказываюсь на вершине Дуклинского перевала, я останавливаюсь, чтобы постоять у памятника Карпатско-Дуклинской операции – запечатленного в камне символа небывалого героизма солдат Красной армии, которые в суровых условиях штурмовали этот хребет, чтобы прийти на помощь Словацкому народному восстанию против вермахта и правительства Тисо.

Храбро действовали партизаны во Франции, в Италии, в Греции и в Норвегии – без них была бы невозможна успешная Петсамо-Киркенесская операция, благодаря которой еще за год до окончания войны север Норвегии был освобожден от фашистских оккупантов.

Но все же самой грандиозной стала народно-освободительная война Югославии, которая началась 6 мая 1941 года, с момента нападения на страну немецких захватчиков, и завершилась полной победой югославских партизан и освобождением страны от оккупации. А самым известным героем Сопротивления в Европе и в мире стал руководитель югославских партизан маршал Тито. «Товарищ маршал», как его подчеркнуто уважительно называли в Москве, ставшей для него на долгие годы родной. В Москве он жил со своей первой женой, уроженкой деревни Михайловка Пелагеей Белоусовой перед возвращением в Югославию, в Москву он вернулся после освобождения из югославской тюрьмы, чтобы пройти спецподготовку на командных партизанских курсах Коминтерна. Именно полученная в Москве подготовка позволила Тито успешно и грамотно организовать партизанское движение в самом начале войны и в итоге выиграть многолетнюю битву с фашистами. В Москве же хорватский коммунист Иосип Броз получил и партийный псевдоним Тито, ставший его второй – и главной – фамилией.

Когда родившийся в Югославии сын Тито и Пелагеи Белоусовой, Жарко Броз, боец 6-й Московской стрелковой дивизии народного ополчения, воевал под Ельней, стремясь не допустить окружения Москвы немцами, мой отец Иван Константинович Замчевский, выпускник МАИ и инженер ЦИАМ, выполнял важное правительственное задание: организовывал эвакуацию целых авиационных заводов в Сибирь. Вскоре на этих заводах стали выпускать самолеты, которые обеспечили превосходство советской авиации в воздухе. В конце войны эти самолеты, которые выпускались при участии И. Замчевского, ставшего вторым секретарем Новосибирского обкома по оборонной промышленности, пополнили состав югославских партизанских ВВС, и немецким люфтваффе в небе над Югославией пришлось очень несладко. На одном из таких самолетов, спасая жизнь Тито, эвакуировали его самого во время драматичной охоты, устроенной на него немецкими парашютистами в окрестностях хорватского города Дрвар. Потом этот же самолет перевез Тито на остров Вис в Адриатике, откуда он долгие месяцы руководил борьбой югославских партизан.

Вот почему отца направили в 1956 году новым советским послом в Югославию, когда пришло время восстанавливать советско-югославские отношения, омраченные многолетним кризисом, который спровоцировали печально известные резолюции Коминформа 1948–1949 гг. Прибыв в Белград, отец по поручению советского руководства провел конфиденциальные переговоры с Тито о нормализации советско-югославских отношений, после чего стал частым гостем маршала в его белградском Старом дворце и на острове Бриюни в Адриатике.

Когда я впервые прилетела к отцу в Белград, я увидела в его кабинете большую фотографию Тито в военной форме времен войны. На ней Тито был запечатлен молодым, худым и поджарым, с энергичным орлиным взором, так, что от него нельзя было глаз оторвать. Это была знаменитая фотография Георгия Скрыгина, кстати, тоже нашего соотечественника – сына офицера, участника Русско-японской и Первой мировой войны капитана Владимира Скрыгина. Она являлась каноническим изображением Тито в годы войны. А вскоре мне представился случай увидеть Тито своими глазами, когда в большой зал Старого дворца, бережно восстановленного после бомбардировок и обстрелов времен войны, пригласили иностранных послов по случаю главного праздника страны – Дня антифашистской борьбы 27 июля.

Отец взял меня на прием. Когда И. Б. Тито приблизился к послу СССР, папа гордо представил меня:

– Моя дочь Ольга, только что поступила в Институт международных отношений.

Маршал Тито бросил на меня чуть ироничный взгляд и с непередаваемой интонацией протянул:

– А, элита…

А я до этого в течение целого года усердно готовилась к труднейшим экзаменам – сначала выпускным в школе, а потом в институт. Когда же меня приняли в МГИМО, то, не дав прийти в себя, тут же направили на стройку. Мы строили Дворец пионеров на Ленинских (ныне Воробьевых) горах. Работа была очень тяжелая – приходилось на ручных деревянных носилках таскать и подавать бетонный раствор, песок и кирпичи, копать траншеи. И так почти два месяца подряд. И только после этого студентов отпустили, и я смогла приехать в Белград. Поэтому я не выдержала и, нарушая субординацию, смело сказала:

– Товарищ маршал, как вы можете так говорить? Да, я поступила в институт. Но потом я два месяца работала на стройке, строила Дворец пионеров. – И, протянув к нему руки, сказала: – Посмотрите на мои руки! Это руки человека, который действительно тяжело и честно потрудился.

Он внимательно посмотрел на мои пальцы с обломанными ногтями, и уже более спокойно взглянул мне в глаза.

А я продолжала:

– Но всего этого могло вообще не произойти, ведь я же родилась в бомбоубежище, когда фашисты рвались к Москве и были уже в нескольких километрах от того места, где я появилась на свет. Я чудом осталась в живых!

Глаза маршала подобрели, и он с уважением произнес, словно вспоминая свои собственные военные годы:

– Родилась в бомбоубежище… Учись хорошо, студентка!

Я ответила:

– Обещаю, товарищ маршал!

И я училась в институте не просто хорошо, а с наслаждением, буквально впитывая в себя знания, и закончила МГИМО с красным дипломом и в результате 30 лет проработала в АПН, созданном на базе легендарного Совинформбюро времен войны.

А пока мой отец работал послом в Югославии, мы с ним объездили всю страну. Побывали в Ужице – центре первой «партизанской республики» на территории страны, уже в 1941 году ставшей полностью свободной от немцев, где на заводе «Први партизан» стало впервые производиться оружие для движения Сопротивления и впервые прозвучала знаменитая песня «Са Овчара и Каблара», ставшая гимном югославских партизан. Побывали и в другой «партизанской столице» – городе Яйце в Сербии, который сменил захваченный фашистами в ходе кровопролитных боев Ужице, где в годы войны действовал даже партизанский театр и балет. Мы встречались с героями недавно отгремевших боев за свободу Югославии. Так я познакомилась с легендарным Кочей Поповичем, известным среди партизан под прозвищем Граф, который начал свой боевой путь еще во время гражданской войны в Испании, а когда я встретила его, служил министром иностранных дел Югославии. Я познакомилась с Иваном Рибаром, который стал ближайшим соратником Тито и потерял в битвах за свободу страны всю семью – обоих сыновей и жену Тоницу. В посольстве не раз бывал Влада Зечевич, который во время операции германских войск по захвату штаб-квартиры партизан в Дрваре спас жизнь Тито, и один из основателей партизанского подполья в Словении Андрей Цетинский. Во время поездки в Хорватию я познакомилась с генералом Драгомиром Бенчичем, который начал свой ратный труд, расклеивая антифашистские листовки на улицах Загреба. А год спустя за голову этого отважного партизана сулили уже несколько тысяч марок, но безуспешно. В Македонии я познакомилась с народными героями Югославии Михайло Апостолским и Марой Нацевой. Во время войны ее несколько раз ссылали в концлагеря, избивая при этом так, что она не могла ходить – но она всякий раз сбегала из них, а в конце концов взяла в руки винтовку и освободила свое родное село Куманово, заставив бежать оттуда военнослужащих немецкой горнострелковой дивизии.

Все эти люди, уже не совсем молодые, когда я их узнала, часто – сильно израненные и тяжело болевшие, были настоящими героями. Во всей бывшей Югославии свято чтят подвиги этих людей, которые принесли стране долгожданное освобождение, и во многих городах можно увидеть улицу Партизанскую и улицу Народных героев. Этим героическим мужчинам и женщинам я и посвящаю свою книгу.

Глава 1

Берег Крыма скрылся вдали

Десятилетняя Диана Бестужева стояла на палубе тральщика «Альбатрос», вцепившись обеими руками в поручни так, что побелели костяшки ее маленьких пальцев, и до боли в глазах вглядывалась в очертания Севастополя, которые медленно, но неуклонно уменьшались, постепенно превращаясь в мираж. По ее щекам текли слезы, все ее тело вздрагивало, но она ничего не могла с собой поделать.

Рядом стоял отец, полковник Владимир Бестужев. Его тщательно вычищенная шинель была застегнута на все пуговицы, фуражка сидела на голове строго по уставу, но вся его фигура казалась какой-то жалкой, а потертая кобура с револьвером наган, который так верно служил ему всю войну – нелепой. Все, что еще вчера составляло смысл его жизни – война до победного конца, борьба не на жизнь, а насмерть, верность флагу – стало вдруг нелепым, более не нужным никому. И хотя он не плакал, как его маленькая дочь, он почувствовал бы себя гораздо легче, если бы мог вот так, не таясь, разрыдаться и попытаться хотя бы слезами смыть весь груз отчаяния и безнадежности, который копился в его душе.

Но он был старшим офицером, он был мужчиной, и ему нельзя было плакать. Поэтому полковник Бестужев просто стоял рядом с дочерью и всматривался в исчезающий на глазах русский берег, ощущая лишь безграничную пустоту и отчаяние.

– Мама… мамочка… мамуля… – всхлипывала Диана. – Почему я… никогда… не увижу тебя…

Полковник сделал над собой усилие и обнял дочь натруженными и до сих пор пахнущими порохом руками. Еще вчера он сражался на последних баррикадах, возведенных на подступах к Севастополю. А сегодня их уже, наверное, разобрали и сожгли.

– Мама умерла, Диана. – Голос Бестужева дрожал. – Господь прибрал ее. Больше мы ее никогда не увидим – ни ты, ни я…

Его слова заставили Диану разрыдаться еще горше. Бестужев нахмурился. Да, вот такой конец карьеры, конец жизненного пути. Не думал он, что все так сложится… Однако все произошло именно так. И теперь ему оставалось либо принять эту новую ужасающую реальность, либо сойти с ума.

Через час Крым совершенно исчез из виду, корабли изменили курс, сменился и ветер, и теперь копоть от сотен труб огромной флотилии во главе с дредноутом «Генерал Алексеев», бывшим «Императором Александром III», неумолимо оседала на мокром от слез лице Дианы Бестужевой. Отец посмотрел на измазанное черной сажей лицо дочери, решительно привлек к себе и вытер ее слезы платком, который мгновенно почернел.

– Не плачь, – тихо сказал он. – Маму не вернуть. Остается только молиться…

Он огляделся. Бесконечная цепь кораблей терялась за горизонтом. Они шли в кильватере друг у друга, а где-то в самом конце должен был находиться французский крейсер «Вальдек-Руссо», уходивший последним вместе со штабом генерала Петра Николаевича Врангеля и обеспечивавший безопасность всей эвакуации. Французы полагали, что, завидев развевающийся на мачте французский триколор, на них никто не осмелится напасть.

Это была огромная, невероятная сила – 126 судов, на которые были погружены около 150 тысяч человек. Достаточно, чтобы переломить исход почти любой из битв Первой мировой войны.

Насколько же могущественной должна была быть та сила, которая победила эту невероятную силу и выгнала ее из России…

Полковник закрыл глаза. «Теперь осталось ответить лишь на один вопрос – когда все это началось? То, что и привело в итоге к этому. Ведь никто же не хотел такого. Боюсь, однако, что сейчас уже никто не ответит на этот вопрос. Не сможет. Или – хуже того – побоится», – пронеслось у него в голове.

Диана почти год прожила в Константинополе, но этот колоритный восточный город, форпост османов на пороге Европы, бывшая столица Византийской империи, почти не оставил следа в ее душе. Диана занималась в русской школе, которую с грехом пополам, в основном на пожертвования самих родителей, организовали русские эмигранты, и много читала – те редкие русские книги, которые ей попадались. Это были и рассказы Чехова, и одна повесть Тургенева, и рассказы Дорошевича, и стихи Пушкина и Лермонтова. Ходить на базар она не любила, шумная толпа продавцов и покупателей ее пугала, и покупками занимался отец или его знакомые, с которыми они приобретали продукты в складчину.

Некоторое время отец носился с идеей переезда в Бизерту, куда ушли корабли русской эскадры под командованием вице-адмирала Михаила Кедрова, до этого благополучно выведенные из Крыма, но потом охладел к ней. Было очевидно, что внятных перспектив у Белого движения, а значит, и у военной службы практически нет. Или нужно быть очень буйным фантазером и оптимистом, чтобы разглядеть их. И он стал все чаще задумываться о переезде в Европу, об окончательном уходе с военной службы и подыскивал себе уже сугубо мирную профессию.

Но таких, как он, бывших военных, которые уже распростились с мечтой о былой службе, были уже десятки тысяч. И количество их стремительно нарастало с каждым днем. А вакансий было – раз, два и обчелся. И доставались они в первую очередь не самым достойным, а самым ушлым и нахрапистым. А отец Дианы Бестужевой не относился к их числу.

Девочка стала все чаще замечать, что отец становится невероятно мрачным и подолгу молчит, уставившись в одну точку – чего за ним раньше никогда не водилось. Это ее беспокоило, но что она могла сделать в свои одиннадцать лет со взрослым человеком? Она пыталась молиться, как ее учили в детстве, но ей казалось, что ее молитвы не доходят до Бога, потому что ничего не менялось. Школа, затрепанные книги, угрюмое молчание отца, и все меньше и меньше продуктов на обеденном столе.

А потом вдруг отец пришел домой радостно-оживленный и спросил ее:

– Ты что-нибудь слышала о Югославии?

Диана как раз прочитала книгу «Песни западных славян» Пушкина. «Песни» ей не понравились – в них говорилось о каких-то страшных вурдалаках, об оживших мертвецах и об отрубленных головах. Но одновременно там говорилось и о красивой и загадочной стране – Сербии. Которая теперь и была частью Королевства сербов, хорватов и словенцев – или, как ее называли в просторечии, Югославии.

– Я только что прочитала «Песни западных славян» Пушкина, – сказала Диана.

Отец вздохнул:

– Вижу по твоему лицу, что эти «Песни» тебе не очень-то по душе. Но ты имей в виду, что все это не сам Пушкин сочинил – он просто перевел, местами вольно, стихи француза Проспера Мериме, а тот любил нагромождать различные ужасы и страсти для пущего литературного эффекта. Сама же Сербия и Югославия гораздо лучше, чем то, что про них пишут. А главное, у этой страны – замечательный король, очень добрый и умный человек. Король Александр Карагеоргиевич. Между прочим, он учился в России в Пажеском корпусе и знает русский язык и культуру, в том числе и Пушкина, лучше многих русских!

– Наверное, мне просто попалась не самая лучшая книга о Югославии, – тихо ответила Диана.

– Вот это как раз легче всего исправить! – возбужденно воскликнул полковник. – Потому что король Александр приглашает всех русских в свою страну и даже выделяет деньги на проезд туда и на размещение на первое время! Югославия сильно пострадала во время войны, лишилась немалого числа своих людей, которые погибли на фронте либо от голода и лишений в тылу, и он хочет, чтобы русские приехали туда и способствовали возрождению его страны! Король специально сделал так, что приезд русских не будет ограничен какими-либо визами, квотами и прочими формальностями, как, например, во Франции. И уж тем более в США, куда попасть просто невозможно!

Полковник покачал головой.

– Ты даже не представляешь, как это прекрасно! Там замечательная природа и редко бывает холодно зимой, так что люди мало тратят денег на отопление. Но главное не это. Самое важное – это то, что там говорят почти на русском языке.

– Как это? – удивилась девочка. – Что значит «почти на русском»?

Бестужев улыбнулся.

– Понимаешь ли, все наши славянские языки – русский, украинский, а также польский и чешский, болгарский, сербский и хорватский вышли из одного корня. Поэтому многие слова звучат или одинаково, или очень похоже. Но если западные славянские языки – чешский и особенно польский – по ходу истории сильно отдалились от древнего славянского первоисточника, а болгарский из-за особенностей произношения хорошо воспринимается в письменной форме, но на слух понять его сложно, то с сербским все обстоит как раз очень хорошо. Он и на слух похож на русский, и когда ты читаешь и слушаешь его – тоже все понятно. – Он погладил дочь по голове. – Может быть, когда ты вырастешь, ты поступишь в университет и станешь филологом. И будешь судить обо всем этом профессионально. А пока тебе надо знать одно: по-сербски «видеть» – «видети», «слушать» – «слушати», «читать» – «читати». «Вода» – «вода», правда с ударением на первом слоге, «мясо» – «месо». И так далее.

Диана фыркнула:

– А по-французски «мясо» – «viande», «вода» – «eau», «читать» – «lire», тоже все понятно.

Полковник Бестужев посмотрел на нее долгим взглядом.

– Когда-нибудь тебе станет понятно, о чем я говорю. А пока будем собираться в Югославию.

В Хорватии в двадцати километрах от Риеки, в глубине живописной Бакарской бухты, находится древний город-порт Бакар. Именно сюда после Гражданской войны пришли из Крыма корабли «Владимир» и «Херсон», с которых на берег сошли 6500 человек, в том числе православные священники, воспитанники кадетских училищ и ученицы Донского Мариинского института благородных девиц.

Пароход «Владимир» на мгновение застыл у входа в живописную бухту, а потом решительно пошел вперед, прямо по направлению к белоснежному причалу. Диана Бестужева смотрела, не мигая, на очаровательный городок, который вырастал у нее на глазах. Разноцветные домики с черепичными крышами, такими красивыми в ярких лучах солнца, высокая колокольня в типично венецианском стиле, обвисшие паруса рыбацких баркасов, отдыхающих после утреннего лова. А дальше, за городом Бакар, вырастали горы – сначала невысокие, но потом становящиеся все выше и выше. Они были похожи на ступеньки, ведущие прямо к небу.

Она повернулась к отцу.

– Здесь мы и будем жить?

Владимир Бестужев покачал головой.

– Нет. Это лишь первая остановка. Сегодня же вечером мы будем в столице Хорватии – Загребе. Это и есть наша цель.

Полковнику Бестужеву пришлось долго стучать в маленькую калитку, прежде чем распахнулась темная дверь небольшого домика на окраине Загреба, Маркушевеце, и в дверном проеме показалась изящная фигура хозяина – барона Ахиллеса фон Ромберга. Бестужеву показалось, что фон Ромберг не слишком-то доволен его приходом. Но они ведь договаривались о встрече накануне.

– Не думал, что вы придете так рано, – сказал барон и зевнул, прикрывая рот маленькой розовой ладошкой. – Только хорваты встают ни свет ни заря. А такие творческие люди, как я, работают заполночь, ложатся поздно и встают… тоже поздно. Но проходите, прошу вас!

Он поманил полковника вовнутрь. Бестужев вошел в домик, проследовал за хозяином через узкий коридор и… вышел с противоположной стороны. За домиком был крохотный садик, посередине стоял белый столик и четыре белых стула. Фон Ромберг привычным жестом указал на них:

– Посидите здесь минуту, пока я сварю кофе.

Через три минуты он появился, неся на небольшом металлическом подносе две чашечки кофе и блюдечко с кусочками сахара. Аромат свежесваренного кофе, похоже, взбодрил его самого, и он смотрел на Бестужева более осмысленно.

– Итак, что же вы хотели?

Полковник откашлялся.

– Прежде всего, я хотел увидеть кумира моей юности. Вы не представляете, как я зачитывался вашими стихами! Благодаря им, собственно, я и познакомился со своей женой. Стоило мне прочитать ей ваши стихи – и она… вы понимаете…

Фон Ромберг досадливо махнул рукой.

– К сожалению, все это в прошлом. Любовных стихов я больше не пишу. Не могу. После всего, что произошло – я имею в виду войну, убийства миллионов людей – писать их бессмысленно, вы не находите? Да и не нужны они здесь никому. Хорваты – очень приземленные люди. Это самые обычные крестьяне, только переодетые – в политиков, предпринимателей, в докторов теологии, даже художников. Но в душе и в своей основе – все те же крестьяне. Грубые, прагматичные, прижимистые и в принципе малограмотные. Какие стихи? – Он пожал плечами. – Смешно.

Полковник вздохнул.

– А я все помню. Вот, например:

Ты мне раскрылась понемногу,

Как полный нежности бутон.

И я молился страстно Богу

И был как громом поражен.

Ахиллес фон Ромберг смотрел на него со сдержанным любопытством. Видимо, не так часто к бывшему российскому поэту, который после окончания войны переехал в Загреб, захаживали почитатели его таланта.

– Да вы пейте кофе. Взрослый человек и читаете стихи… забавно. Вы ведь военный? Чего вы все-таки хотите? Книжки стихов я вам дать не могу – в последнее время меня не издают, а старые стихи я уже всем раздал.

– Хотел спросить у вас совета. Правильно ли я поступил, что приехал в Загреб, а не, скажем, в Белград? Или в Дубровник?

Фон Ромберг поджал тонкие губы.

– И да, и нет. – В ответ на непонимающий взгляд Бестужева он взмахнул рукой. – Спору нет, раньше Белград был хорош. Он и сейчас хорош. Но русских там стало слишком много. С одной стороны, это тоже хорошо – открылись русские школы, приходы русских церквей, курсы в военных училищах, куда набирают одних русских и где преподают тоже русские. Русские рестораны, русские картинные галереи, русские издательства, русские хоры и ансамбли… Но, с другой стороны, в этом море русскости можно потеряться. Все вакантные места давно заняты, на каждого нового приехавшего косятся… если не с открытой неприязнью, то уж во всяком случае без какой-либо симпатии. В Загребе же посвободней – ведь русских здесь гораздо меньше, к ним еще не привыкли, так что шансов устроиться тут больше. Но и Загреб – не Белград. Он все-таки гораздо меньше. Да и ценят здесь, между нами говоря, не русских, а немцев и австрийцев – по старой памяти. Все-таки Хорватия так долго входила в империю Габсбургов, ориентировалась на Вену, а сам Загреб и в Австрии, и в Германии до сих пор по старой памяти кличут Аграмом. Так что здесь ценятся скорее люди с германской подготовкой и образованием, нежели российскими.

– Я хотел спросить вас, господин фон Ромберг… У вас ведь наверняка такие обширные связи и знакомства… столько поклонников вашего творчества – таких, как я… Словом, вы многих знаете, а эти люди знают вас. И доверяют вам. Не могли бы вы мне помочь с поиском работы? Дать какие-то рекомендации, с кем-то познакомить? Поймите, ведь я не один – у меня на руках маленькая дочь. Ее мать, моя жена, умерла от тифа, и мне надо заботиться о ней.

Лицо барона замкнулось.

– К сожалению, как я вам уже сказал, помочь я вам ничем не могу. Я пишу стихи – но их никто не печатает. И не слушает. Пишу, можно сказать, для себя. Мало с кем общаюсь. Так что извините…

Высокий и худой генерал Александр Адлерберг укоризненно покачал головой, разглаживая свои широкие усы:

– Удивляюсь я вам, Владимир Михайлович. Офицер, сын офицера, столько боев прошли, на стольких фронтах побывали. Чего это вас потянуло к поэту? Или сами изволите стишками баловаться?

Бестужев чуть поежился.

– А кто из нас ими не баловался в молодости? Просто решил, что у фон Ромберга должны быть хорошие знакомства, связи. Я помнил, как был на его поэтическом вечере в Санкт-Петербурге, на Литейном проспекте, на который невозможно было достать лишнего билета. Люди стояли даже в проходах: и совсем молодые, как я, и пожилые, и среднего возраста и всяких званий. Вот я и думал, что и здесь у фон Ромберга что-то осталось от былой славы и связей.

Бывший командир 148-го пехотного Каспийского полка поморщился:

– Все это осталось в прошлом. В той самой прошлой России, которую мы профукали. В том числе из-за этих самых стишков. Не понимаете? Да чего тут непонятного. Болтали, говорили, сыпали словами – красивыми, воздушными, стихи декламировали. Соревновались, кто лучше всех скажет – Бальмонт, Брюсов, Мережковский, Гиппиус, Тэффи, Блок, Ивановы с разными именами. Андрей Белый, который и вовсе не белым оказался, а каким-то Бугаевым. А надо было не болтать, а страну поднимать: строить дороги, порты, заводы. Все, что делают в нормальных странах, где обходятся без этой поэтической болтовни. А сейчас что – превратились в какие-то обломки, выброшенные из жизни на чужие берега, в невесть кого. Об этом, кстати, этот Бугаев-Белый лучше всех сказал:

Думой века измерил,

А жизнь прожить не сумел.

Генерал внимательно посмотрел на Бестужева:

– А этот фон Ромберг – вообще пустой человек. Заявляет, что ничего не пишет – а сам строчит стихи как проклятый. И пытается просунуть во все журналы и газеты. Только никто не берет. От безысходности вроде стал даже на немецком пробовать писать, да только куда ему переплюнуть Гете с Шиллером. Сами немцы это прекрасно понимают и фон Ромберга тоже не привечают. Вот он и дурит голову таким наивным людям, как вы.

Бестужев сжал край стола так, что пальцы побелели.

– Так что же мне делать, Александр Александрович?

Генерал разгладил пышные усы.

– Прежде всего, успокоиться. Потому что наконец вы сделали правильный шаг – пришли сюда, где вам помогут. Мы специально создали организацию из бывших офицеров, которая будет помогать всем, чем может, таким же бывшим офицерам. Поддерживаем тесную связь с камер-юнкером Сергеем Палеологом – бывшим посланником Юга России в Белграде, который ныне входит в Государственную комиссию по русским беженцам при Министерстве иностранных дел Югославии. А по сути, руководит делами этой комиссии. Через него тоже получаем кое-какую помощь, которую затем распределяем по нуждающимся. Но главный совет, который могу вам дать, очень простой: надо полагаться прежде всего на себя. – Генерал поднялся из-за широкого письменного стола, надел фуражку, взял в руки тяжелую трость. – Пошли – сейчас постараюсь определить вас на работу.

Теплоэлектростанция «Электрана-Топлана Загреб» располагалась на окраине города, в районе Трешневка.

Полковник Бестужев улыбнулся:

– У меня как раз последний ординарец был из села Трещевка. Но только Воронежской губернии.

Генерал Адлерберг ничего не ответил и толкнул тяжелую дверь здания дирекции, обитую металлическим листом. Поднявшись на второй этаж, он кивнул помощнику директора:

– Я к господину Готовацу.

Людевит Готовац, широкоплечий грузный мужчина с гладко выбритым лицом и коротко стрижеными черными как смоль волосами разговаривал по телефону. Он кивком головы указал генералу и Бестужеву на стулья вдоль стены и продолжил разговор. Усевшись на скрипучий деревянный стул, Бестужев внимательно вслушивался. Похоже, он несколько переоценил близость хорвато-сербского языка к русскому – он улавливал лишь отдельные слова, да и то не так часто, как хотелось бы, а общий смысл разговора совершенно ускользал от него.

Закончив разговор, директор Готовац повернулся к Адлербергу:

– Добар дан, господине. У вас дома горят все электрические лампочки? Если не горят, мы можем прибавить выработку! – И сам рассмеялся своей шутке.

– Я привел к вам человека, который и сможет увеличить выработку энергии. Бывший полковник Владимир Бестужев, прошу любить и жаловать.

Людевит Готовац покачал головой.

– У нас нет ни одной свободной позиции, генерал. Или вы думаете, что у меня бездонный список вакансий? Вы же только на прошлой неделе привели очередного своего знакомого. Он сейчас работает в транспортном цеху.

Генерал Адлерберг вздохнул:

– Люди все прибывают, господин Готовац. Вы даже не представляете, сколько человек бежало из России. И я стараюсь помочь каждому. Господин Бестужев отлично технически подкован и может сослужить вам хорошую службу.

Готовац достал какие-то тетради с записями и стал быстро просматривать их.

– Исключительно из уважения к вам, господин генерал. Есть лишь вакансия помощника слесаря. Но, боюсь, занять ее будет для бывшего полковника как-то неприлично.

– Я согласен стать помощником слесаря, – торопливо произнес Бестужев.

Придя домой, в крошечную квартирку в той же Трешневке, на Чаковецкой улице, Бестужев долго мыл руки с мылом. Но металл и машинное масло так глубоко въелись в кожу, что почти не отмывались. Вздохнув, он прошел в маленькую гостиную. Диана отложила в сторону книгу и подняла глаза на него.

– Ты принес что-нибудь поесть, папа?

– Да, купил по дороге отличный свежий хлеб. – Полковник осторожно выложил на стол бумажный пакет, боясь, не впитался ли в свежий хлеб противный запах машинного масла. Сегодня он целый день разбирал один агрегат, который заменили месяц назад и теперь определили на запчасти.

Диана улыбнулась:

– От тебя пахнет разными шестеренками. Или чего ты там приводишь в движение.

– Шестеренки приводят в движение мощные турбины, – возразил отец. – А мы лишь следим за их исправностью. – Он покачал головой. – Нет, пока мне не доверяют никакой сложной работы. Похоже, присматриваются и заставляют заниматься разными мелочами. Сегодня и грузчиком пришлось поработать на разгрузке трансформаторов, и видишь – даже ботинок порвал. А где его чинить – не знаю.

– По-моему, хорваты вообще стараются не чинить старую обувь, а сразу выбрасывают.

Полковник присвистнул:

– Если мне придется потратиться на новые ботинки, у нас вообще денег не останется. Ладно, попробую взять шило и шпагат и починить сам.

Диана подошла к нему:

– Можно я задам тебе один вопрос, папа?

– Да, конечно. – Он настороженно посмотрел на нее.

– Сегодня в русской школе мальчишки дразнились: Диана, Дианка, маленькая… – Она покраснела. – Засранка.

Полковник Бестужев вспыхнул:

– Почему ты слушаешь каких-то глупых мальчишек? Эх, был бы я рядом, я бы так им взгрел! Прямо этими руками, пропахшими маслом, чтобы потом им было долго не отмыть противного запаха.

– Они смеялись потому, что у меня необычное имя. Ни у кого такого нет. У нас в классе учатся три Марии, две Натальи, даже две Варвары и две Софьи. А Дианы, кроме меня, больше нет. – Лицо дочери съежилось так, что Бестужеву показалось – она вот-вот расплачется. – И еще мальчишки кричали, что такого имени, как у меня, вообще нет в православных святцах. Значит, я не православная.

Полковник прижал дочь к себе.

– Проклятые мальчишки, болтают, чего ни попадя. Оторвать бы им языки… Имя у тебя действительно не совсем обычное – для России. А для Европы оно нормальное. В Англии, может быть, каждая десятая девчонка – Диана.

– Но мальчишки правильно сказали, что такого имени нет в святцах? Или они соврали?

Полковник Бестужев помолчал.

– В святцах его действительно нет. Потому что эти святцы были составлены бог знает когда. И были напичканы именами святых, про которых все уже давно забыли. Но только их именами и можно было называть детей! Наша церковь насмерть стояла, чтобы не позволить родителям назвать своих детей так, как им хочется. Многие специально прошения писали в духовную консисторию, чтобы получить разрешение вне заведенного порядка, но лишь единицам удавалось чего-то добиться.

– Но как же тогда… мне дали это имя? – Глаза Дианы расширились.

– Так назвать тебя хотела твоя мать. Она в молодости, еще когда училась в институте благородных девиц, сыграла роль Дианы в пьесе «Собака на сене» Лопе де Вега. Ей аплодировали, говорили, что у нее артистический дар… И она решила, что если родит девочку, то назовет ее Дианой. А если мальчика – Владимиром, в честь меня. – Он провел рукой по лицу, словно отгоняя черные воспоминания. – Но когда ты родилась и я попробовал дать тебе нареченное имя Диана, церковь тут же воспротивилась. Да так, что я прибежал домой и сказал жене, что надо срочно менять твое имя на какое-нибудь стандартное из православных святцев. На тот день, когда ты родилась, было три варианта имени…

Он вскочил на ноги, быстро заходил по крошечной комнате.

– Но твоя мать… она никогда не любила уступать. Особенно человеческой глупости. И тогда мы поехали в Грузию. В грузинских православных святцах есть специальное упоминание про сто тысяч мучеников, погибших за Грузию и претерпевших муки за грузинскую православную веру. И ты имеешь право назвать ребенка именем одного из этих ста тысяч мучеников. А поскольку ста тысяч имен, как ты понимаешь, никто не способен перечислить ни в какой книге – ни бумаги, ни полок для их хранения не хватит… На практике это означает, что в Грузии тебя могут назвать любым именем, сказав, что это – имя одного из ста тысяч мучеников, и его признает священник. В грузинском храме нам выдали метрику на имя Диана Бестужева, а поскольку Грузинская православная церковь официально является частью Русской православной церкви, в Петербурге не осталось ничего другого, как признать наречение имени Диана правильным.

Девочка сжала руки.

– Значит, я могу гордиться этим именем? Раз на нем настояла мама? А мальчишки – и вправду дураки?

– Мальчишки, конечно, дураки. А твоя мать… – На глаза Бестужева навернулись слезы. – Как же жалко, что ее нет с нами…

Годы пролетели незаметно. К 18 годам Диана Бестужева заметно вытянулась и почти сравнялась в росте с хорватскими девушками, которые в среднем были выше русских. У нее исчезла угловатость подростка, и она быстро превратилась в миловидную молодую девушку с гибкой талией. Лицо – в форме сердечка, а глаза – серо-стальные, будто хранящие цвет Северного моря, обрамлены густыми черными ресницами. Прелестный рот с блестящими белоснежными зубками и чуть розоватые щеки. От матери ей достались высокие скулы, а от отца – великолепная осанка и прямая спина, на которую тяжелыми волнами спадали ее густые каштановые волосы. Она была чрезвычайно сдержанна, очень далека от всякой экспансивности и по своей манере держаться напоминала скорее уроженку Норвегии или Швеции. За семь лет, проведенных в Загребе, она научилась бегло говорить на сербско-хорватском языке и выучила слова национального гимна Королевства Югославии. Этот гимн был очень сложным и состоял из трех частей – три его первых куплета были соответственно первыми куплетами гимнов трёх частей королевства, Сербии, Хорватии и Словении, а венчал все четвертый куплет на сербском, в котором Бога призывали хранить короля Петра и весь его род. Диана выучила также молитву «Отче наш» на сербско-хорватском и другие главные молитвы. Она сохранила привычку к чтению, усвоенную в детстве. Только теперь наряду с русскими она брала в библиотеке и книги на сербско-хорватском. И удивлялась, что книги ей всякий раз выдавали новые, практически не зачитанные. Судя по всему, жившие бок о бок с ней хорваты читали крайне мало. Ее любимыми произведениями были «Коралловая нить» и «Песни четырех архангелов» Владимира Назора и «Водоворот» и «Через тернии» Ульдерико Дональдини.

Когда она закончила школу, отец сказал:

– Ну все, Диана, теперь ты взрослая и тебе надо думать о будущем. Кем ты хочешь стать?

Диана Бестужева задумчиво посмотрела на отца. Он по-прежнему работал слесарем на электростанции «Электрана-Топлана Загреб» – после трех лет работы помощником слесаря, когда он делал почти все то же самое, что и сам слесарь, только получал половинную зарплату.

– Я хотела бы пойти по медицинской части.

– Отличная идея! Медицинская профессия всегда будет востребована.

Диана покраснела:

– Хирургом, думаю, мне не стать – для этого надо учиться всю жизнь, и работают там почти одни мужчины. Но есть такая область – стоматология. Можно закончить курсы медсестер стоматологического кабинета и потом работать у какого-нибудь зубного врача.

– Я вижу, ты все уже решила…

Диана тряхнула головой:

– Да, я уже почти записалась на эти курсы. Но за них нужно заплатить…

Владимир Бестужев закряхтел:

– Денег почти нет, но я тебе дам. Займу у своих коллег, в конце концов. Приступай к занятиям!

Курсы медсестер растянулись почти на год. Потом Диану направили на практику в стоматологический кабинет доктора Фридриха Кранкенбаума в Граце. Там она проработала два месяца, постигая премудрости этой профессии на практике. И только когда она вернулась в Загреб с положительным отзывом от доктора Кранкенбаума, ей разрешили подать заявку на сдачу экзаменов. Сами экзамены превратились в мучительный марафон – за несколько дней предстояло заново освежить в памяти весь курс, который она проходила в течение года, и все сдать на отлично. Ошибки не допускались, за этим очень строго следили экзаменаторы. И наконец в августе 1930 года она получила заветный диплом!

Отец предложил отпраздновать это событие в ресторане в центре Загреба. Он надел свой лучший костюм, который смотрелся довольно старомодно – был куплен еще шесть лет назад, а с тех пор мужская мода изменилась. Диана надела свое лучшее синее платье и водрузила на голову кокетливую черную шляпку – приятный пустячок, который она вывезла из Граца.

Они заказали жареную рыбу с картошкой, салат и вино с полуострова Пелешац – не самое дорогое, но отличное по вкусу.

– Поздравляю тебя, доченька, – сказал отец и отпил вина. Диана заметила, что его рука, сжимавшая бокал, чуть заметно дрожит – он слишком много трудился, да и годы уже сказывались…

– И что теперь? Пойдешь работать?

– Пока нет, папа, – вздохнула она. – Сейчас август – все либо уехали на летние каникулы, либо вот-вот начнут разъезжаться. И не вернутся уже до середины сентября. Тогда и надо начинать поиски места. – Она робко улыбнулась. – У меня есть некоторые наметки, но сложно сказать, что из этого получится. И получится ли. Мест на самом деле не так уж много. А желающих… Это все те девочки, которые учились на моем курсе и тоже успешно сдали экзамены. Можешь себе представить. – Она сжала руку отца. – Но я все равно очень благодарна тебе за то, что ты оплатил учебу. Теперь у меня есть диплом, есть навыки медсестры, и это уже кое-что.

Владимир Бестужев проглотил комок в горле.

– Знаешь что? Я закажу молебен в Преображенском соборе, чтобы ты обязательно нашла работу.

В начале октября 1930 года Диана Бестужева пришла на собеседование к стоматологу Мирославу Маруличу. Его кабинет располагался на улице Кордунска – не самой престижной, но все равно одной из центральных. Он был не хуже кабинета доктора Кранкенбаума в Граце, разве что специального оборудования было чуть поменьше.

Доктор Марулич, высокий костлявый мужчина с орлиным профилем, неприязненно взглянул на Диану:

– У вас нет опыта работы. Два месяца в клинике Кранкенбаума не считаются – вы просто совершили туристическую поездку в Грац, обозрели местные достопримечательности и вернулись в Загреб, чтобы сдать формальные экзамены. – Он постучал длинными тонкими пальцами по столу. – Знаю я, как все это делается! Практика и только практика – вот что отличает настоящую медсестру. Мне здесь не нужны ни ученики, ни подмастерья – нет ни времени, ни сил, чтобы возиться с ними и натаскивать. Если бы вы были профессионалом с хорошим послужным списком, я, быть может… А так… – Он выразительно пожал плечами.

Диана опустила глаза. Доктор Марулич был уже четвертым стоматологом, которого она посетила. Три других уже успели отказаться от ее услуг. И у нее крепло предчувствие, что, быть может, ей придется все-таки снова обращаться к доктору Кранкенбауму в Граце, падать ему в ноги и умолять, чтобы он взял ее на работу. Или пристроил где-то в Австрии.

Но она все-таки сделала последнюю попытку:

– Я не могу вас ни в чем убедить, господин Марулич – я действительно имею крайне мало практики. Но я могла бы предложить вам такой вариант: я бесплатно поработаю в вашей клинике месяц, как стажер, ради того, чтобы набраться хоть какого-то опыта. По крайней мере, так мне будет легче обращаться потом к другим стоматологам. Но, если вы против, я…

Мирослав Марулич нахмурился.

– Одна моя медсестра очень некстати заболела. Причем вместе с ребенком. Так что потребность в свободных руках есть. Как раз на месяц. Но учтите: вам придется еще и исполнять обязанности уборщицы – мыть полы, выносить мусор, следить за чистотой в автоклавной.

Диана обворожительно улыбнулась:

– Как раз этому меня и учили на курсах медсестер.

Месяц пролетел так быстро, что Диана даже не заметила. Она сильно похудела – Марулич не платил ей ни динара, и приходилось отчаянно экономить на еде. Ведь брать лишние деньги у отца она не хотела – было смешно, чтобы он оплачивал ее расходы после того, как уже оплатил ее длительную учебу и она нашла работу.

В конце пятницы Марулич остановился возле нее. Его орлиный профиль навис над Дианой, и она испытала неприятное чувство.

– Прошел месяц, госпожа Бестужева. Признаться, поначалу я был очень недоволен вами: вы все путали и одновременно путались под ногами. А то, как вы мыли коридор, – ниже всяких похвал.

– Извините. Я старалась, как могла. Если и были ошибки, я всегда стремилась их исправлять.

– Это я заметил, – вздохнул Мирослав Марулич. – И примерно неделю назад поймал себя на мысли, что у вас хоть что-то стало получаться. Не все, нет – но хотя бы хоть что-то. – Он посмотрел ей в глаза. – Если я сейчас скажу вам, что вы свободны, вам придется снова бегать по всем стоматологам Загреба, а может быть, и соседней Австрии, и опять искать работу. Я мог бы предложить вам другой вариант. Я согласен продлить ваш испытательный срок еще на четыре месяца и при этом платить вам треть от обычной зарплаты. Если вы хорошо зарекомендуете себя, можно будет подумать и о дальнейшем повышении.

Диана закрыла глаза. Старый мерзавец с орлиным профилем просто эксплуатировал ее! Она работала отлично, она делала все, что от нее требовалось, и даже больше, а он просто нашел возможность платить ей какие-то жалкие проценты от того, что она должна была по справедливости получать.

– Я почла бы за честь, доктор Марулич, если бы смогла проработать у вас еще четыре месяца, – услышала она свой голос.

В мае 1931 года Марулич согласился платить ей 60 процентов от обычного оклада медсестры. Обязанности уборщицы при этом с нее никто не снимал – наоборот, их стало даже больше. Две другие медсестры, Ана Буковац и Кристина Шулетич, проходили мимо нее, задрав нос – они работали у доктора Марулич почти пять лет, были коренными загребчанками и получали полную зарплату. К тому же муж Аны Буковац служил в полиции и тоже неплохо зарабатывал.

Но Диане было наплевать. Главное, что она получила наконец постоянное место и постоянный заработок, пусть и не такой большой, на который надеялась, и могла не бояться за завтрашний день.

Теперь она боялась за здоровье отца. Он стал как-то очень странно и очень быстро уставать. У него пропал аппетит, и он сильно исхудал. Когда он возвращался вечером с работы, то часто просто засыпал в кресле, и ей приходилось будить его, чтобы он перебрался на кровать. И еще его стало часто знобить, хотя погода стояла вполне теплая.

Но когда она просила, чтобы он показался врачам, отставной полковник неизменно отказывался:

– На Юго-Западном фронте я попадал в такие передряги, которые тебе и не снились, и ничего – потом все проходило или зарастало, как на собаке. Возраст, чего ты хочешь – поэтому я и засыпаю днем. Но разве я могу позволить себе уйти на пенсию? Это в прежней России я получал бы огромную полковничью пенсию и жил в собственном имении и ни в чем бы себе не отказывал. Прав был генерал Адлерберг – профукали мы Россию своей пустопорожней болтовней и рассуждениями о всякой всячине, а сейчас уже ничего не исправить. Погляди на тех же хорватов и сербов – мало говорят, книг почти не читают, стихов не любят, только песни петь любят – зато дело делают. А дела у них идут как нельзя лучше.

В конце концов Диана не выдержала и бросилась к доктору Сергею Салтыкову. Уроженец Вышнего Волочка, занимавшийся хирургической практикой в Петербурге, продолжил свою деятельность в Загребе и стал академиком Хорватской академии наук и искусств.

Выслушав ее сбивчивый рассказ, Салтыков помрачнел. Диана сразу заметила это и ее сердце упало.

– Ваш отец мужественный человек. Он не раз смотрел смерти в лицо на фронте. Но сейчас ему грозит смертельная опасность – еще большая, чем во время боев Первой мировой войны и Гражданской.

Диана замерла, боясь пошевелиться.

– То, о чем вы мне рассказали, указывает на самую страшную для человека болезнь – на рак. Спасение может быть только одно: надо оперировать, и немедленно!

Впервые за много лет отец закричал на Диану. Правда, кричал он очень слабым голосом:

– Ты хоть представляешь, во сколько это обойдется? Да я никогда в жизни не заработаю таких денег! Это просто безумие.

– Безумием будет умереть, не получив медицинской помощи, – сказала Диана дрожащим голосом. – Поедем в больницу, папа. Доктор Салтыков ждет нас.

Она почти вытолкала отца из крошечной квартиры.

Сергей Салтыков внимательно осмотрел Бестужева, взял несколько анализов и отправил их в лабораторию. Потом посмотрел на Владимира Михайловича и сказал:

– Лаборатория покажет точнее, но, в общем, все и так понятно. У вас рак желудка. Возможно, есть уже и метастазы – рак развивается быстро, а вы его запустили, батенька. – Он закряхтел. – На вашем бы месте я, не откладывая это ни на час, готовился к операции.

Полковник молчал.

– Владимир Михайлович…

Бестужев посмотрел на доктора.

– Во сколько все это обойдется? Операция… и все остальное?

Салтыков развел руками.

– Не буду скрывать – лечить рак недешево. А потом, когда зашьем швы, вам еще и лекарства потребуются. Они тоже недешевые, потому что привозят их из Германии и Америки. В Хорватии своих, к сожалению, пока не научились производить.

Бестужев сглотнул комок в горле.

– У меня таких денег нет.

– Я прекрасно вас понимаю. Но вы же бывший офицер. Причем не рядовой – полковник. А среди бывших офицеров императорской и Добровольческой армии действует система взаимопомощи. В Загребе ее по-прежнему возглавляет генерал Александр Александрович Адлерберг, которого, не сомневаюсь, вы хорошо знаете. Ему помогает участник Русско-японской войны генерал Даниил Павлович Драценко. Есть еще и адмирал Федор Вяткин, который возглавляет Союз русских офицеров в Хорватии – я знаю, он тоже многое делает для бывших военных. Давайте договоримся так: мы отложим операцию на один день, а вы пока обойдите всех этих людей и соберите необходимые деньги. Ваша дочь вам поможет в этом.

Поездки по Загребу были утомительными и отняли много сил – отец стал совсем слабым и с трудом передвигался. А может, ему было слишком унизительно просить денег на спасение собственной жизни. Но генералы Адлерберг и Драценко и адмирал Вяткин без лишних разговоров выдали ему столько, сколько требовалось. Они понимали: сейчас время играет против Бестужева и важна каждая минута.

– Все. – Глаза Дианы светились. – Деньги собраны. Я тоже возьму все свои сбережения, добавлю к тому, что нам вручили генералы и мы завтра утром поедем в клинику к доктору Салтыкову. Я звонила ему – он уже ждет нас и готовится к операции.

– Так и сделаем, – кивнул отец. Его лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок, но Диана надеялась, что после операции он будет выглядеть лучше.

А главное, будет жить!

Поездка в больницу, где отцу окончательно выставили страшный диагноз, и весь этот суматошный день с беготней по генералам настолько утомили ее, что она уснула, едва коснувшись головой подушки. Завтра надо было встать как можно раньше, чтобы успеть подготовиться к поездке в больницу.

Но когда Диана проснулась утром и побежала в спальню отца, чтобы разбудить его, там никого не было.

Отец исчез.

Когда он вернулся вечером, от его одежды пахло машинным маслом. Он прошел в гостиную и упал в кресло. В его лице не было ни кровинки.

– Ты был на работе?! Господи! – Голос Дианы задрожал. – Я везде тебя искала, но не думала, что ты пойдешь на работу.

– Я сам не думал, что пойду. Но все-таки дошел. И поработал. – Он расстегнул воротник рубашки. – Боже, как же я устал.

– Тебя же ждал доктор Салтыков! Для операции!

Полковник Бестужев покачал головой:

– Я не буду ее делать.

– Но ты же вчера сказал, что будешь!

– Сказал – а потом передумал. Зачем мне операция? Она все равно ничего не даст. Я это чувствую. Рак все равно не победить.

– Но мы же собрали на нее деньги! Доктор Салтыков ждет тебя! Ты… ты… – Диана разрыдалась.

– Нет, нет и нет! Пусть все идет, как идет, – прошептал Бестужев.

– Ты с ума сошел, отец!

– Это моя жизнь, Диана. И я ею распоряжаюсь так, как хочу. Ни командование, ни Ставка, никто другой мне не указ – это решаю только я сам. Имею право.

– Ты просто убиваешь себя! – зарыдала Диана.

Но полковник Бестужев уже спал в кресле и ничего не слышал.

Месяц спустя он пришел домой, с трудом опустился в кресло и посмотрел на Диану.

– Сегодня был мой последний день на работе. Я взял расчет и сказал, что больше не выйду.

От этих слов Диану пронизало холодом.

– Я больше не могу. – Отец помолчал. – Гаечный ключ выскальзывает из рук. Они его больше не держат. Буду теперь сидеть дома. – Он посмотрел на дочь. – Ничего, уже немного осталось.

Минуту спустя он снова спал в кресле.

В ночь под Новый год Диана проснулась среди ночи, как будто ее пронзило током. Ей слышался какой-то слабый голос.

– Диана… Диана… Подойди ко мне.

Нет, это были не галлюцинации, а голос отца. Он звал ее.

Она подошла к кровати, на которой лежал отец. Он совсем высох, тело стало слабым и безжизненным.

– Не смотри на меня так, – усмехнулся он. – Сам вижу, что умираю.

– Не говори так, папа! Ты разрываешь мне сердце.

– Дай мне сказать. А то сил не останется договорить. Обезболивающие, которые мне вкалывают, помогают преодолевать боль, но лишают сил. Поэтому ты должна мне помочь. Приподними край матраса, пожалуйста.

Диана приподняла край старого матраса и обнаружила там толстый конверт.

– Открой его.

В конверте лежали деньги. Динары и доллары. А под ними – совсем тяжелые – золотые монеты. Царские десятирублевки с профилем Николая II.

– Здесь все, что собрали для меня генералы и адмирал Вяткин. И то, что я сумел вывезти еще из России. И не растратил. – Отец с трудом дышал. – У тебя будет неплохое приданое. Не такое, какое было положено дочери полковника в старой России, но все же. Извини…

Конверт выскользнул у Дианы из рук. Отец специально отказался от лечения, пожертвовал собой, чтобы все, что он сумел добыть и скопить за годы лишений и тяжелого труда, досталось ей.

– Я не смог спасти твою мать. Когда она умирала от тифа, я был на фронте. Не мог перестать воевать, бросить своих товарищей, своих солдат… А когда вернулся, ее уже не было. И я решил тогда… сделать хоть что-то для тебя. Прости, что так мало.

Слезы бежали по лицу Дианы. Этот ставший вдруг таким маленьким и изможденным несчастный человек, бывший бравый полковник Бестужев лежал перед ней и умирал, и она понимала, что ничего, совсем ничего не может для него сделать.

– Не плачь, доченька. Я сделал все, что мог. В другие времена я сделал бы больше. А теперь иди. Мне надо поспать.

Три дня спустя отец не проснулся. Его похоронили на загребском кладбище Мирогой, в той его части, где уже стояли густой стеной надгробия русских людей, скончавшихся в Загребе.

Попрощаться с полковником пришли генералы Адлерберг и Драценко, адмирал Вяткин, доктор Сергей Салтыков, юноши и девушки, которые учились с Дианой в русской школе. Службу вел священник Загребской епархии Сербской православной церкви Павел Докич. Глаза Дианы были сухими и воспаленными – она уже выплакала все слезы накануне.

Теперь она осталась совсем одна.

В марте 1932 года в клинике доктора Марулича появился высокий мощный пациент с заметным брюшком. На вид ему было лет за сорок. Увидев Диану, он осклабился, и она удивленно посмотрела на него – его зубы были в полном порядке.

– Вы хотите записаться на прием к доктору Маруличу? – спросила она.

– Может, и хочу. – Он сверлил ее взглядом. – Давно работаете здесь?

– Скоро будет два года. Я сейчас спрошу доктора Марулича, может ли он принять вас.

– Стойте! Не надо никуда ходить!

Диана Бестужева замерла.

– Но почему?

– Потому что я не пациент, а тоже доктор-стоматолог.

Она ничего не понимала.

– Зачем же вы тогда пришли сюда?

Он смерил ее тяжелым взглядом.

– Потому что я выяснил то, что мне надо.

Он развернулся и вышел из клиники.

«Странный какой-то», – подумала Диана.

Когда через два дня она вышла из клиники по окончании рабочего дня, высокий доктор с наметившимся брюшком ждал ее на улице.

– Извините, я так и не представился. Меня зовут доктор Томислав Благоевич. У меня клиника на Млинарской улице, недалеко от университета. – Он обнажил в улыбке свои превосходные зубы. – Очень удобно – ко мне ходят лечиться и студенты, и преподаватели.

– Я не думала, что у студентов такие плохие зубы, чтобы они представляли собой серьезную клиентуру, – улыбнулась девушка.

– Вы правы – у большинства зубы превосходные, они ведь еще очень молоды. Но встречаются и те, у кого зубы по разным причинам нуждаются в уходе. Вы идете домой?

– Да. А что?

– Я хотел пригласить вас на бокал вина. Или пива. Чего вы больше любите?

Он действовал довольно бесцеремонно. Пожалуй, даже слишком бесцеремонно для хорвата – они все-таки были людьми очень вежливыми, особенно с женщинами. Что ему от нее нужно?

– Хорошо. От бокала вина я не откажусь.

Они зашли в небольшой ресторан, и доктор Благоевич заказал два бокала красного вина. Вино было из Кумровца – местечка к северу от Загреба, на границе со Словенией, известного своим превосходным вином.

– Вам нравится работать в вашей клинике? – вежливо спросил доктор.

– Да. Я долго готовилась к ней – сначала училась на курсах медсестер, потом проходила практику у австрийского стоматолога Кранкенбаума в Граце, потом сдавала трудные экзамены. И сейчас вот уже почти два года как работаю у доктора Марулича.

Томислав Благоевич ухмыльнулся.

– Я слышал, что он мало платит. Марулич всячески экономит на своем персонале. Весь Загреб это знает.

Диана отодвинула бокал с вином.

– Вы пригласили меня в ресторан, чтобы сказать мне это? Этот разговор мне кажется неуместным.

– Успокойтесь. Неужели нельзя и слова сказать про вашего доктора Марулича – тем более, что я озвучил то, что и так всем давно известно.

– Но вы это сказали мне. А я работаю у него. Вы не находите, что ведете себя, мягко говоря, вызывающе? – Диана резко поставила недопитый бокал на стол. Она быстро встала и вышла на улицу.

Томислав Благоевич не отставал от нее.

– Я спешу. Не провожайте меня! – грозно проговорила Диана.

– Мы еще встретимся, – прокричал ей вслед доктор Благоевич.

На следующий день Диана хотела спросить у Марулича, кто такой доктор Благоевич и с какой стати он может интересоваться его делами. Но потом посмотрела на замкнутое лицо Марулича с его противным орлиным профилем и решила этого не делать.

Однако, когда она вышла на улицу и сделала несколько шагов по направлению к дому, на тротуаре неожиданно возникла мощная фигура Томислава Благоевича.

Как ни в чем не бывало, он лучезарно улыбнулся ей.

– Я хотел извиниться за вчерашний день. Пригласил вас в ресторан, но забыл накормить ужином. Я могу загладить свою вину?

Диана покачала головой:

– Ужинать с вами я не буду, извините. У меня – дела.

Она пошла вперед, но Благоевич не отставал, шел рядом с ней.

– Вы зря так сердитесь. А впрочем, женщины по своей природе непредсказуемы. Я желаю вам лишь добра.

Диана резко остановилась.

– Послушайте! Я совсем не заинтересована продолжать наше общение. Тем более если это связано с какими-то походами в рестораны. Вам ясно?

– Услышать-то это я услышал, но… Вы всегда так агрессивно настроены по отношению к мужчинам? Или есть некоторые, к которым вы более благосклонны? Я хотел бы войти в их число.

Диана чуть не поперхнулась. Этот человек-гора набивается на роль ее мужчины?!

– Послушайте, доктор Благоевич. – Она говорила твердо и размеренно. – Вы мне не интересны ни как доктор, ни как мужчина. Это – понятно? И давайте на этом закончим наше общение. Всего хорошего!

На следующий день… нет, это было невозможно! Но доктор Благоевич снова стоял на ее пути.

Диана вспыхнула.

– Мне кажется, я вам вчера все очень ясно объяснила. Разве нет?

– Вы мне все объяснили. Но не дали вставить и слова. А разве вы не хотите услышать меня? У меня есть для вас очень интересное предложение.

– Все ваши «интересные предложения» мне вообще не интересны! – отрезала Диана.

– Только потому, что вы их и не знаете. А между тем я хотел бы предложить вам вот что. – Он посмотрел ей в глаза. – Станьте моей женой, и мы будем работать вместе. Я – как стоматолог, а вы – как моя медсестра. Я собрал о вас превосходные отзывы. Я видел, как вы работаете. И я видел вас – вы мне подходите.

Диана почувствовала, как кружится ее голова. Этот наглец был явно не в себе.

– Все, – выдохнула она, – я больше не хочу вас видеть! Никогда!

Томислав Благоевич не появлялся целый месяц. А потом как ни в чем ни бывало снова возник рядом с клиникой, поджидая Диану, когда та спешила домой.

– Ну как, обдумали мое предложение?

Серые глаза Дианы опасно сверкнули:

– Я уже и забыла, что вы мне предлагали.

Благоевич даже немного обиделся.

– Предлагал стать моей женой и работать вместе в моей клинике. А сейчас я хотел бы предложить вам поесть и выпить вина. Вы же работали целый день и наверняка проголодались.

Диана хотела было сказать «нет», но внезапно почувствовала, что и впрямь сильно проголодалась. Одна порция баранины и один бокал вина в ресторане ее ни к чему не обяжут. Почему бы просто не поесть после напряженного рабочего дня перед тем, как отправиться домой?

– Я согласна, – сказала она.

Доктор Благоевич привел ее в тот же самый ресторан. Он явно не стремился к разнообразию дебютных ходов. Он заказал и себе, и ей одно и то же. А когда официант принес горячее, жадно накинулся на него. От отсутствия аппетита он тоже совсем не страдал…

Когда тарелки опустели, он наклонился к Диане и заговорщическим тоном поинтересовался:

– Ну как, решили? Станете моей женой?

Диана критически осмотрела его и вздохнула:

– Вы слишком стары для меня. Сколько вам лет?

– Сорок один. И что? Разве это много? Мой дед умер в возрасте 95 лет, и до последнего момента работал на своем винограднике! Мы, хорваты, живем очень долго.

– А мне – всего 22 года. – Она быстро произвела в уме несложные математические вычисления и затем озвучила их. – 22 и 41 – это слишком большая разница в возрасте. Брак исключен.

Когда рабочая смена Дианы уже подходила к концу, в клинике доктора Марулича раздался звонок. Ана Буковац сняла трубку и затем с недовольным выражением лица передала ее Диане:

– Это не по поводу лечения. Тебя спрашивает какая-то женщина. – Ана хмыкнула. – Видимо, тоже русская.

Бестужева поднесла трубку к уху и услышала возбужденный женский голос:

– Дианка, сто лет тебя не видела! А тут одна старая приятельница поведала мне, что ты трудишься в зубной клинике, помогаешь лечить зубы. Не узнала? Да это же я, Наталья Панина. Ну как, хочешь встретиться? Давай посидим в уютном ресторанчике, выпьем за старую дружбу! Черт побери, не так-то нас и много – выпускниц русской школы в Загребе.

Диана наконец вспомнила ее. Наталья Панина, племянница знаменитой Софьи Паниной – владелицы роскошного дворца в Гаспре в Крыму, где Толстой писал «Хаджи-Мурата», после Февральской революции ставшей чуть ли не министром государственного призрения, а затем просвещения Временного правительства – действительно училась вместе с ней, но только в другом классе, поскольку была на два года старше. Нельзя сказать, что они слишком уж дружили в школе. У каждой были свои дела, свои увлечения, причем если Диана увлекалась чтением и книгами, то Наталья Панина – по большей части мальчиками. Может быть, как раз поэтому между ними и не было особой близости… К тому же семья Натальи была значительно богаче – несмотря на то, что дворец графини Паниной был национализирован и превращен в санаторий матери и ребенка «Ясная Поляна», а московское имение «Марфино» и все построенные Паниной народные дома тоже отошли государству, у них все равно остались крохи от того грандиозного богатства, которым владела их семья. И каждая из этих «крох» была во много раз больше всего того, что удавалось за всю жизнь скопить любым другим семьям…

– Диана, что же ты молчишь? У тебя есть хотя бы часок свободного времени?

«Не так уж и много у меня знакомых в этом городе – да и во все мире, – подумала Бестужева. – Была ни была… пойду!»

– Я заканчиваю работу через полчаса, – сказала она.

– Отлично! – закричала Панина. – Ресторан находится рядом с площадью бана Елачича. Называется «Под зидом» – «У стены».

Диана сразу узнала Панину – несмотря на то, что ее лицо наполовину закрывала дорогая шляпа кремового цвета с широкими полями, явно не хорватского производства, а скорее всего купленная где-нибудь в Вене или Берлине. Роскошное зеленое платье, облегавшее ее фигуру, тоже, скорее всего, было приобретено в каком-то модном доме, а не в обычном магазине. Ей показалось, что со времени окончания школы Наталья сильно изменилась – черты лица потеряли девичью зыбкость и стали законченными и отчетливыми, кожу покрывал ровный загар, получить который можно было лишь на хорошем курорте, а массивные браслеты на руках делали ее похожей на хозяйку преуспевающего поместья.

Панина поднялась навстречу Диане, и они расцеловались.

– Сколько лет, сколько зим! – Лицо Паниной сияло. – Ну, рассказывай! Как тебя угораздило пойти в стоматологию? Никогда не думала, что тебя привлекает медицина.

Диана пожала плечами.

– В общем-то, выбирать было особенно не из чего. Просто хотелось приобрести такую специальность, чтобы она кормила меня.

– Могу сказать, что я тебе даже завидую. Потому что меня содержит муж. Удобно, конечно, но иногда чувствуешь себя, как птица в клетке.

«Только в очень дорогой клетке, – подумала Бестужева, еще раз вбирая взглядом золотые украшения Паниной, ее массивные кольца, дорогое платье и кожаную сумочку ему под стать. – Как говорится, грех жаловаться».

Наталья тряхнула головой:

– Если честно, я даже не думала выходить замуж. Я же еще совсем молодая… Все произошло спонтанно – мы отдыхали с родителями в Опатии, на пляже я и познакомилась с юношей по имени Давор. Вечером он пригласил меня в клуб потанцевать, потом мы поужинали в ресторане… и вот, – она взмахнула в воздухе рукой с обручальным кольцом на пальце, – я замужем!

Им уже принесли закуску – популярный твердый сыр с острова Паг, и Диана рассеянно отщипывала кусочки.

– Поначалу все выглядело так здорово. Ведь мой Давор – племянник самого Юрая Крневича, депутата и бывшего министра, генерального секретаря Хорватской крестьянской партии. – Девушка покачала головой. – Ты бы видела дом Крневича неподалеку от кладбища Мирогой – закачаешься! А какая там мебель… некоторым и в Вене такая не снилась. Но после того, как прямо в парламенте сербский депутат от Черногории застрелил лидера Крестьянской партии Степана Радича и король Александр Карагеоргиевич распустил парламент, все покатилось под откос. – Наталья стиснула ладонями голову. – Крестьянскую партию по сути дела объявили вне закона, и ее руководители решили послать Крневича в Женеву, чтобы он отстаивал там ее дело и пропагандировал то, к чему стремился Степан Радич.

– А к чему он стремился? Я, честно говоря, не совсем в курсе.

– Ну ты даешь, подруга! – удивилась Наталья. – Вся Хорватия сейчас разделилась на два лагеря. Точнее, на три. Первый – это сторонники убитого Степана Радича и его Хорватской крестьянской партии. Они выступают за то, чтобы в Югославии уважали национальную самобытность и культурные особенности Хорватии и чтобы она была более самостоятельной в решении своих проблем. Чтобы нам не диктовали все из Белграда, а чтобы Белград и Загреб сотрудничали в решении насущных вопросов. Но поскольку Радича убили, а его партию фактически разогнали, возникли те, кто считает, что надо действовать гораздо жестче. И добиваться не большей самостоятельности Хорватии от Белграда, а вообще выйти из состава Югославии и жить отдельно. Причем сделать это вооруженным путем. – Она понизила голос. – Это – «революционные усташи» во главе с Анте Павеличем. «Усташи» происходят от слова «устати», то есть «восстать». Так называли участников восстания в Боснии в 1875 году, когда все, кто там жили, восстали против турецкого ига. Когда Павелич заявил о необходимости свержения белградского режима, его обвинили в государственной измене и приговорили к смертной казни. А он взял и сбежал в Италию и живет там под покровительством Муссолини. Вот эти два лагеря и спорят между собой у нас в Хорватии. А третий лагерь – самый многочисленный – расположился посередине. Это те, кто ни за Радича, ни за Павелича – те, кто хочет жить обычной жизнью. – Она глубоко вздохнула. – Самые мудрые, между прочим, люди. Только не выходит что-то пройти посередине, между струйками, и отсидеться в стороне. Иногда мне вообще кажется, что мы как щепки, которые несет куда-то бурным потоком.

Официант принес «Загребачки одрезак» из телятины, фаршированный сыром и ветчиной. От него исходил божественный аромат, и Диана не устояла. Она и впрямь проголодалась.

– И сейчас Юрай Крневич проповедует идеи большей самостоятельности Хорватии в Женеве, встречается с представителями разных стран в Лиге Наций, издает даже свою газету «Хорватия», постоянно мотается во Францию и встречается там с министром иностранных дел Поль-Бонкуром и порой с самим премьер-министром Рейно, ездит также и в Лондон, и в Стокгольм, а у меня сердце разрывается. – Наталья Панина отложила в сторону вилку и точно показала в область сердца. – Вдруг эта его деятельность вызовет недовольство короля Александра, и он прикажет арестовать его. Или вообще… поступит с ним, как с Павеличем! Тогда все, пиши пропало…

– Не надо пугать себя раньше времени, – рассудительно заметила Диана. – Наш король – очень умный и образованный человек. Он умеет слушать – и слышать. Может, он прислушается к Крневичу, и они снова подружатся? В конце концов, все они хотят одного – благополучия своей родной стране.

– Только в борьбе за это люди могут перебить друг друга, – вздохнула Наталья. – Да и благополучия особого я здесь тоже не вижу… Не зря же люди уезжают отсюда – одна семья за другой. Знаешь, сколько сербов и хорватов перебралось уже в США? А в Австралию? А в Канаду? И еще в Аргентину. Там целые города образовались из бывших югославов. Там и платят больше, и возможностей больше. И у людей почему-то лучше получается там, чем здесь. – Она вздохнула. – Наши, русские, тоже уезжают отсюда. Особенно девушки. Ты даже не представляешь, сколько уже девчонок из нашей школы уехали.

– Ну и как, хорошо они устраиваются в новых местах?

Красивое лицо Натальи перекосила гримаса.

– Я бы не сказала. Надька Новосильцева работает в варьете в Дублине. Но, по-моему, за звучным названием «варьете» скрывается обыкновенный бордель, пусть и дорогой. Ирина Голицына вроде бы хорошо устроилась в ресторане в Париже, заведовала там музыкальной частью, оркестром, но потом что-то пошло не так, от ее услуг отказались, и она сейчас бедствует. А уже ребенка родила от француза, который играл в этом оркестре на трубе, и оба не знают, что делать. Настя Бутурлина уехала в Осло, думала найти себе какого-то богатого норвежца, все-таки столько языков знает, играет на скрипке, и манеры… самая, может, была великосветская девочка из нашего класса – но в результате смогла найти себе лишь какого-то рыбака и живет с ним в рыбацкой деревне, чинит сети и перебирает рыбу, можешь себе представить? Хорошо устраиваются только еврейки. Вот Аня Меерович – укатила в Америку, нашла работу в Бостоне, переделала имя на американский лад – стала Энн Гудвилл, и тут же нашла себе однолетка, из Одессы, и вместе они уже состряпали двоих детей и живут неплохо. Не высший класс, конечно, но, в общем, ни в чем себе не отказывают: холодильная установка, меха, автомобили, все у них там есть. Влезли в американскую жизнь, их теперь уже и не отличить от коренных жителей Бостона. А остальные… – она сделала выразительный жест, – как-то так…

Наталья Панина не поскупилась и на шоколадный торт, и на мороженое, которым они завершили свою трапезу. А в завершение сказала: «Нам надо чаще встречаться! Обещаешь?» Диана кивнула и пошла домой. Завтра надо было рано выходить на работу.

Когда Диана вышла из клиники доктора Марулича, на улице ее ждал Томислав Благоевич с большим букетом алых роз.

– Эти цветы – вам. – Он неловко переминался с ноги на ногу, был тих, а его обычная бесцеремонность куда-то улетучилась.

От удивления Диана несколько растерялась, взяла букет и поднесла к лицу, вдыхая изумительный аромат цветов.

– Вы согласны стать моей женой? – Голос Благоевича дрогнул.

Диана сделала шаг назад:

– Нет!

– Пожалуйста, соглашайтесь, я вас не обижу, – пролепетал Благоевич. Он умоляюще смотрел на нее.

«У меня никого нет, я совсем одна. И я уже устала от этой жизни, от этого мерзкого Марулича. Сколько можно терпеть?! А вдруг с Благоевичем мне повезет, и он будет мне хорошим мужем? А я, я постараюсь стать ему верной женой, хотя и не люблю его!» – пронеслось у нее в голове.

– Да. Я согласна, – наконец ответила Диана.

Глава 2

Защитить Балканы

Король Югославии Александр I Карагеоргиевич сидел в своем кабинете в Старом дворце и слушал доклад министра иностранных дел Боголюба Евтича. Правая щека короля нервно подергивалась, и он ничего не мог с этим сделать. Александр точно знал, когда его щека впервые стала дергаться, – это случилось в тот день, когда его камергер Светан Павлич прибежал из парламента с криком: «Застрелили Степана Радича и двоих хорватских депутатов! А еще нескольких ранили!»

– Министр иностранных дел Франции Луи Барту направил вам официальное приглашение посетить Францию с государственным визитом в удобное для вас время, – говорил Евтич. – Гарантирует самый радушный прием. И надеется, что это позволит значительно продвинуться по пути улучшения французско-югославских отношений для блага всей Европы.

Министр Евтич со значением помолчал и продолжил:

– Как вы знаете, весь последний год Луи Барту занят выстраиванием системы гарантий безопасности в Европе, которую уже успели неофициально окрестить Восточным пактом. Он мечтает связать растущие военные амбиции Германии и Италии коллективным давлением на них целого блока европейских государств – Польши, Чехословакии, балтийских стран, возможно, Румынии и, конечно же, Советского Союза. Блока, который возглавит и поведет за собой Франция. По всей видимости, он уже почти сплел свою сеть и как нельзя близок к цели. А участие в этой системе гарантий Югославии должно стать краеугольным камнем системы безопасности у нас на Балканах.

Король Александр I вскочил со своего стула и быстро зашагал по просторному кабинету.

– С тех пор, как в Германии пришел к власти Адольф Гитлер и она вышла в прошлом году из Лиги Наций, я места себе не нахожу. Ведь Лига была создана по окончании Первой мировой войны по итогам разгрома Германии и Австро-Венгрии – создана для того, чтобы больше никогда не допустить новой мировой войны! Вся система Версальских соглашений, составной частью которых является и устав Лиги, направлена на это. А теперь Германия лихорадочно перевооружается и специально вышла из Лиги Наций, чтобы развязать себе руки и идет прямым курсом к новой войне. И не видно ничего, что могло бы ее остановить!

– Я так не думаю, – покачал головой министр иностранных дел. – Германия вышла из Лиги Наций, но сама Лига-то осталась! Более того: сейчас Барту как раз занят тем, чтобы включить в нее Советский Союз – крупнейшее государство Европы. Так что Германии будет противостоять весь цивилизованный мир, объединенный в Лигу Наций и прекрасно знающий, что можно от нее ожидать. К тому же если в 1914 году Германия вступила в войну в союзе с Австро-Венгрией, то теперь, после того как австрийские нацисты по наущению Берлина расправились с австрийским канцлером Дольфусом, австрийцы не то что не поддерживают их – они их ненавидят. Вы ведь знаете, что новый канцлер Шушниг обрушил на нацистов всю мощь полицейского аппарата. Те, кто не успел бежать в Германию, получили чуть ли не пожизненные сроки. И теперь Австрия не то что не пойдет вместе с Германией – она при первом же удобном случае подставит ей ножку!

Александр остановился перед портретом своего отца, короля Петра I Карагеоргиевича и посмотрел ему в глаза. Они были как живые – короля даже пробрала невольная дрожь.

Уже за три недели до начала войны и за месяц до нападения Австро-Венгрии на Сербию отец назначил его принцем-регентом Сербского королевства и верховным главнокомандующим сербской армии, так что всю тяжесть войны тогда еще совсем молодому Александру I пришлось вынести на себе. И это было ужасно. Сербы все проиграли, крупнейшие города – Белград и Ниш – были захвачены вместе со всей территорией страны, а основная масса сербского войска, эвакуированная на греческий остров Корфу, погибла там от болезней и голода, даже не вступив в бой. Лишь какое-то чудо – а скорее всего, Бог, который всегда хранил Сербию – позволили стране и народу воспрять в самом конце войны и победить. И не только возвратить себе свое государство, но и значительно увеличить его пределы, превратив в нынешнюю огромную Югославию, включавшую в себя и Сербию, и Боснию с Герцеговиной, и Хорватию, и Словению, и Македонию, и Черногорию, и населенное албанцами Косово. И даже Воеводину – несмотря на все сопротивление венгров.

Но это было действительно чудом, которое могло и не повториться.

– Вы все правильно рассказываете про Первую мировую войну, мой дорогой министр, сравнивая тогдашнее положение с нынешним. Австрия действительно не играет на стороне немцев, как прежде. Однако Гитлер получил такого союзника, о каком в годы Первой мировой войны ни германские, ни австрийские политики не могли и мечтать. Вы прекрасно помните, что в той войне Италия была на стороне Антанты и яростно сражалась с германцами при Асиаго, на реке Изонцо и на Пьяве. А как они дрались с ними на море! Потопили новейший австрийский линкор «Сент-Иштван» – на котором плавал, кстати, адмирал Хорти, и второй линкор «Вирибус Унитис». И в результате оторвали от Австрии весь южный Тироль, Триест и часть Каринтии. Но сейчас именно Италия стала главной союзницей и опорой Германии! Словно и не было тысячелетий распрей и раздора между ними, когда каждый германский император считал своим долгом покорить Италию, сжигая и грабя при этом ее древние города… – Король глубоко вздохнул. – Союз Германии и Италии – это самое опасное, что могло случиться. Особенно учитывая то, сколько наших земель успела захватить Италия под занавес войны, в награду за участие в битвах на стороне Антанты.

Боголюб Евтич проницательно улыбнулся:

– Но разве это не делает сейчас все территориальные приобретения Италии в Югославии уязвимыми с точки зрения европейского права? Теперь, когда Италия переметнулась к злейшему врагу Антанты, она сама поставила себя в двусмысленное положение. Париж и Лондон вряд ли будут теперь склонны считать легитимным присоединение к Италии Задара, Фиуме, да и всей Истрии. – Он погладил свои густые усы. – Вам не кажется, Ваше Величество, что, связавшись с германским волком, итальянская лиса в каком-то смысле перехитрила саму себя?

– Только последующая история покажет это. Главное, чтобы наша страна не стала жертвой клыков этой кровожадной парочки! – Король с силой сжал виски.

– Именно ради этого Барту и приглашает вас во Францию. Чтобы защитить Югославию и сохранить спокойствие и мир на Балканах – а значит, и в Европе в целом. Ведь именно это является высшей целью французской дипломатии.

Король снял пенсне и устало потер переносицу.

– Вопрос состоит в том – можно ли нам полагаться на Францию?

– Это вам и предстоит выяснить во время вашего визита в эту страну, Ваше Величество.

Король Александр и королева Югославии Мария – дочь короля Румынии Фердинанда и герцогини Эдинбургской Марии – вместе с детьми обедали в большой столовой на первом этаже королевского дворца на холме Дединье, которая неуловимо напоминала своими очертаниями, высокими полукруглыми окнами и роскошной лепниной на потолке парадную столовую Ливадийского дворца в Крыму. Меньше всех удивлялся этому сходству король Александр, который специально пригласил проектировать свой дворец Николая Краснова – бывшего главного архитектора Ялты, автора Ливадийского дворца и дворца Дюльбер, где до своего отъезда из России жила мать последнего российского императора Мария Федоровна.

Король улыбнулся старшему сыну Петру и двум младшим сыновьям Томиславу и Андрею. Появившаяся в 1918 году на карте Европы страна, которой он правил, называлась Королевством сербов, хорватов и словенцев, и он был обязан во всем соблюдать хрупкий баланс интересов населявших ее народов. Даже в выборе имен собственных детей, которым он дал сербское имя Петр, хорватское Томислав и словенское Андрей.

Александр Карагеоргиевич поднял бокал красного вина винодельни «Александрович» из Тополы, которое ни в чем не уступало лучшим французским винам, и задумчиво посмотрел на жену:

– Ты не помнишь, когда в последний раз была в Париже?

– Три года назад, когда я возвращалась домой после двухнедельного пребывания у своих английских родственников. Но что это была за поездка! – Королева с ужасом вздохнула. – Все мое купе и еще пара соседних были битком забиты вещами, которые я везла домой. Но в Париже мне пришлось опять пройтись по магазинам, выполняя срочные просьбы моей мамы и дражайшей сестрицы Илеаны. И жены нашего премьер-министра Живковича, которая готовила свадьбу дочери и в последний момент изменила всю концепцию наряда новобрачной.

– Я помню, – вздохнул король. – Сам бравый генерал Живкович, прошедший немало сражений, жаловался мне, что не может справиться с собственной женой и дочерью, которые помыкают им, как новобранцем.

– Так что мой последний визит в Париж – не в счет. Он не идет ни в какое сравнение с моей первой поездкой в Париж, когда я с мамой и отцом приехала туда сразу после окончания войны и провела почти год во Франции, участвуя в работе Парижской мирной конференции. – Глаза Марии заволокла мечтательная дымка. – Незабываемое время… Страшная война закончилась победой, и перед отъездом в Париж мы успели побывать в королевском дворце в Бухаресте, из которого спешно вычищали следы пребывания там немецких и австрийских офицеров. А Париж встретил нас невероятной погодой – вместо зимы там в декабре наступила настоящая весна, все лужайки и парки стояли зеленые, в ночных клубах танцевали фокстрот и танго, а парижанки принарядились и выглядели так, словно сошли со страниц журналов «La Vie Parisienne» или «Vogue», которые мы с матерью и сестрами украдкой проглядывали, когда возвращались домой после изнурительных дежурств в госпиталях для раненых румынских солдат… На бульварах можно было услышать знаменитые парижские аккордеоны, и уличные музыканты пели о великой победе Франции над Германией – и о том, как счастливо заживет мирная Европа. – Мария с укоризненным видом повернулась к сыну Петру. – Ты совсем ничего не ешь!

– Я слушаю тебя, мама! – улыбнулся Петр Карагеоргиевич. – Твой рассказ гораздо интереснее баранины!

Королева Мария покачала головой:

– Ты в любом случае должен с уважением относиться к труду крестьян. Знаешь, сколько труда надо вложить, чтобы вырастить хотя бы одного барана или овцу? Летом, во время школьных каникул, мы поедем с тобой в горы. Одна из этих гор так и называется – Овчара, и ты увидишь, как работают сербские крестьяне. Те, благодаря кому живет вся остальная страна… – Она откинулась на спинку стула. – В том послевоенном Париже голода, конечно, не было, но определенный недостаток еды все же ощущался. Из ресторанов, например, почти исчезли морепродукты – отведать рыбу, креветки или устрицы было почти невозможно, либо требовалось заказывать их за неделю. А в стройных рядах каштанов на парижских бульварах зияли огромные прорехи – во время войны исчезли дрова и уголь, и часть деревьев пустили на растопку. – Королева покачала головой. – Но, как я говорила, зимы в тот год не было вообще, и о дровах уже никто не думал. Везде зеленела трава, люди улыбались друг другу и думали о своем счастливом будущем. С раннего утра моя мать и отец работали на конференции – встречались с главами иностранных правительств, делегатами и экспертами и убеждали их, демонстрируя старые географические карты и исторические трактаты, что Румынии должны по праву отойти Трансильвания, занятая венграми, и Буковина, до этого принадлежавшая Австрии. А также Бессарабия и Банат, который в итоге мы поделили с вами, сербами. А вечером нас ждали балы или блестящие приемы, которые собирали весь цвет тогдашнего общества, всех ведущих политиков и артистов. На одном из таких балов моя мать танцевала с Жоржем Клемансо, которого из-за тяжелого характера и жесткого поведения на конференции прозвали «тигром». А там он непринужденно и не без изящества кружился в вальсе. На приеме у американцев в отеле «Крийон» я сама танцевала с помощником президента Вильсона Эдвардом Хаузом, который рассказывал мне, как безопасно и счастливо заживет человечество, когда начнет работать их любимое детище – Лига Наций. А в это время в углу огромного зала Пикассо рисовал абстрактную картину прямо на обнаженной спине английской актрисы Лиллиан Холл-Дэвис. Когда она поднялась со стула и прошлась по залу, все замерли – на спине у нее красовалась скрипка, нарисованная в кубистической манере. Она была как живая, и, казалось, мы все слышали музыку, которую играла эта нарисованная скрипка.

Королева порывисто поднесла к губам бокал красного вина, так что несколько капель пролились на стол, но она этого, кажется, даже не заметила.

– На грандиозный прием в английском посольстве премьер Ллойд Джордж пришел окруженный солдатами из всех частей Британской империи, которые приплыли в Европу, чтобы драться с немцами и австрийцами. Мы увидели там загорелых австралийцев и южноафриканцев, бравых новозеландцев и канадцев, индийских сикхов и непальских гуркхов, мальтийцев и ньюфаундлендцев. И только тогда мы поняли, ценой каких невероятных усилий удалось достичь победы. Но, – королева улыбнулась, – в тот вечер шампанское лилось рекой, гениальный Эрик Сати играл на фортепьяно, Жан Кокто громовым голосом читал свои стихи, в то время как десятки других не могли оторвать глаз от Коко Шанель, которая пришла на прием, чтобы продемонстрировать шляпки из своей последней коллекции. Даже моя сдержанная мать не удержалась и заказала у Коко шляпку, за которой на следующий день приехала в ее магазин напротив отеля «Ритц». От избытка шампанского Сати, всегда испытывавший непреодолимую слабость к алкоголю, в какой-то момент просто свалился на пол, и охранявшие посольство британские пехотинцы унесли его на свежий воздух. Его место за фортепьяно тут же занял Морис Равель, который вдруг заиграл такой веселый канкан, что в пляс пустились и Коко Шанель, и ее ближайшая подруга – хозяйка самого известного интеллектуального салона в Париже Мися Серт, и молодой композитор Франсис Пуленк. Но самым заводным танцором оказался – кто бы мог подумать! – наш известный драматург Бранислав Нушич. – Королева снова улыбнулась. – Однако Коко задирала ногу еще выше, и в какой-то момент черная туфелька с ее ноги сорвалась и, описав немыслимый пируэт, рухнула прямо на руку Ллойд Джорджа, заставив его уронить бокал коньяка. Но надо отдать должное тому почтенному джентльмену, победившему Вильгельма II – он просто попросил снова налить ему коньяк и продолжал смаковать его. А вся разогретая шампанским и слегка сконфуженная происшедшим компания быстро выкатилась на улицу… Потом мы оказались на пароходе, плывшем по ночной Сене, и Поль Элюар играл на гитаре и пел песни собственного сочинения, а я, хотя и не знала тогда в совершенстве французский, была поражена магией его слов и звуков. А на верхней палубе исполняла балетные па близкая подруга Пикассо – русская балерина Ольга Хохлова, вскоре ставшая его женой, и каждый раз, когда она оказывалась слишком близко к бортику, все ахали, что она сорвется и упадет в воду. Но нет – она словно застывала в воздухе, и потом с обворожительной улыбкой продолжала танцевать.

А на следующее утро был новый рабочий день на Парижской конференции, где у моей мамы чуть ли не до драки дошло с венгерским делегатом, требовавшим вернуть мадьярам Трансильванию, встреча с президентом Вильсоном на Елисейских Полях, где его машину окружила восторженная толпа, собравшаяся качать великого американца, спектакль в Опере Гарнье, на котором блистали – уже на настоящей сцене – все та же Ольга Хохлова и Камилла Бос, и ужин в кафе «Ротонда» на Монпарнасе, где мои родители испытали настоящий шок, впервые увидев вблизи Амедео Модильяни, и Жоржа Брака, и Андре Дерена…

– И их жен? – невинно поинтересовался король Александр.

Нахмурившись, королева обвела тяжелым взглядом своих юных сыновей. Все они – особенно наследник Петр – слушали ее, открыв рот.

– Ты прекрасно знаешь, что никаких жен деятелей парижской богемы в ресторане на Монпарнасе не было и быть не могло, – отчеканила дочь герцогини Эдинбургской. – Они же приходили в ресторан для того, чтобы наслаждаться там жизнью и отдыхать – в том числе и от жен. Окружали же их… скажем так, обычные источники вдохновения французских художников и поэтов той эпохи. Те, кого они постоянно рисовали на своих картинах и воспевали в своих стихах. В общем, это были вылитые… авиньонские девицы. И мои родители были в шоке от того, что сидят совсем рядом с такими девицами, и от того, что те – такие же чуть некрасивые и при этом бесконечно прелестные, до безобразия развязные и невероятно чувственные, как и на знаменитой картине Пабло Пикассо. – Мария тонко улыбнулась. – Этот вечер на Монпарнасе навсегда остался в памяти моих родителей. Вернувшись в Румынию, они очень часто и охотно говорили о своем почти годичном пребывании в Париже и о том, как смогли увеличить территорию Румынии почти в два раза по сравнению с предвоенной – но никогда об этом вечере с художниками и поэтами и… их женщинами.

Александр Карагеоргиевич вздохнул:

– Но ты тоже никогда мне об этом не рассказывала – ни во время нашей первой встречи в вашем фамильном замке Пелеш, когда нас официально представили друг другу, ни потом.

Мария похлопала его по руке:

– Мне не было нужды рассказывать тебе об этом, ведь ты сам был на Парижской мирной конференции и представляешь себе послевоенный Париж не хуже меня. – Она откинулась на спинку стула. – Какой же это был замечательный город! И какое незабываемое время. Сейчас это вообще похоже на сон.

– У нас есть шанс сделать сон явью, – улыбнулся Александр. – И снова увидеть Париж. Министр иностранных дел Франции Барту приглашает меня на важные переговоры, которые должны увенчаться подписанием всеобъемлющих договоров с целью обеспечить безопасность Югославии и соседних стран на десятилетия вперед. Франция готова гарантировать нам мир и нерушимость наших границ всеми имеющимися у нее силами. Мои министры говорят, что это – исторический шанс для Югославии. А для нас это возможность вновь посетить Париж и вспомнить то очаровательное время, когда мы были молоды и полны самых лучших надежд.

Мария решительно встала на ноги.

– Я готова ехать хоть сейчас. И дети тоже. – Она ласково посмотрела на сыновей.

– Вы не сможете вместе с королевой поехать в Париж, – развел руками министр иностранных дел Евтич.

– К сожалению, – вздохнул недавний премьер, а ныне министр армии и флота генерал Живкович.

Александр Карагеоргиевич побагровел.

– Что это значит? – отрывисто проговорил он. – Югославскую делегацию во Франции ждет министр иностранных дел Барту и премьер Думерг!

– А в Венгрии – и далее на всем пути следования поезда из Белграда в Париж – вас ждут вооруженные хорватские усташи, – веско заявил генерал Живкович. – Но не только они одни! После того как лидер усташей Павелич подписал в 1929 году в Софии декларацию о совместной борьбе против Югославии с руководителем Внутренней македонской революционной организации Михайловым, усташи действуют рука об руку с боевиками ВМРО.

Король так сильно сжал руки, что побелели костяшки пальцев.

– Это… достоверная информация?

Министры армии и флота и иностранных дел обменялись выразительными взглядами.

– Эта информация поступила из тренировочного лагеря усташей и македонских боевиков в венгерском местечке Янка-Пушта, расположенного в одном километре от реки Мура, по которой проходит наша граница с Венгрией, – произнес Живкович.

– Я знаю про этот лагерь! – нетерпеливо воскликнул король. – Отвратительное змеиное гнездо прямо у нашего порога. Сколько раз мы требовали его закрыть! Только Миклош Хорти делает вид, что не слышит… – Он повысил голос. – Но я хочу знать, насколько достоверна эта информация?

Министр Евтич неожиданно встал со стула и очень тихо, но быстро подошел к дверям рабочего кабинета короля и резко распахнул их. Если бы кто-то подслушивал за дверями, то он сразу бы себя выдал. Но в коридоре было совершенно пусто. Евтич затворил двери и вернулся к столу.

– Эту информацию мы получили от нашего тайного агента, внедренного в среду усташей. Это – женщина, которая находится непосредственно в лагере Янка-Пушта, – сказал Евтич.

– И что еще важнее, – мрачно добавил генерал Живкович, – она – любовница руководителя лагеря и правой руки Павелича Густава Перчеца. Еще в 1929 году приговоренного к смертной казни за государственную измену. И причастного к взрывам югославских дипломатических вагонов в экспрессах «Белград – Вена» и «Белград – София» в прошлом году. А сейчас, по данным агента, в лагере Янка-Пушта ежедневно тренируются сразу три группы боевиков, готовые выполнить любой приказ Перчеца.

– Кто входит в состав этих групп? – отрывистым голосом осведомился король. – Хорватские националисты, поклонники Павелича?

– Это было бы полбеды… – вздохнул Живкович. – Хорваты очень громко говорят – так же громко, как они поют во время своих любимых католических праздников Рождества и Дня Трех королей – однако, пока еще мало делают. Но сейчас по просьбе Павелича шефство над ними взяли опытные боевики из Македонии – те, что совершали набеги на нашу территорию из Болгарии, каждый раз убивая и раня по десятку полицейских и солдат. – Генерал глубоко вздохнул, точно опять переживая кровавые эпизоды этих жутких набегов. – А инструктором по боевой подготовке в Янка-Пушта стал самый страшный из них – некий Владо-Шофер. Никто не знает его настоящего имени, знают только, что он работал в Софии шофером и часовщиком, из-за чего и получил свое прозвище. Он не меньше двух десятков раз совершал набеги на югославскую территорию – и всякий раз на его личном счету оказывалась половина убитых при этом полицейских и жандармов. По нему стреляли, но он был словно заговоренный – пули не брали его. А если его и ранили, то все раны зарастали быстро, как на диком звере. В самой революционной македонской организации он работает личным ликвидатором Михайлова – убирает неугодных или ставших непослушными ему людей. Счет их идет уже на десятки. Он бежал из таких тюрем, из которых столетиями на удавалось бежать ни одному человеку. И сейчас именно он обучает хорватов и других македонцев в Янка-Пушта. В том числе искусству стрельбы по-македонски – сразу из двух пистолетов с двух рук по двум мишеням, в движении, которым сам овладел в совершенстве. – Голос генерала дрогнул. – И именно с ним вы можете столкнуться, если вздумаете ехать из Белграда в Париж на поезде.

– А Миклош Хорти и не подумает защищать вас от Владо-Шофера и ему подобных, – мрачно заметил министр Евтич. – Наоборот, этот бывший адъютант императора Франца Иосифа и последний в истории командующий австро-венгерским флотом будет только рад, если… – Он на мгновение запнулся и отвел взгляд от короля. – Если Югославии будет нанесен максимальный ущерб.

Александр Карагеоргиевич вскочил на ноги и нервно зашагал по кабинету. Бросил взгляд на иконы небесных покровителей Сербии – Святого Савы и Святого Николая и на портрет своего отца, покойного короля Петра. Петр был изображен в военной форме и суконной шапке-шайкаче на голове, которые постоянно носили сербские крестьяне и которые с началом боевых действий немедленно превращались в элемент военной униформы. Александру даже показалось, будто невидимый оркестр заиграл «Маршировала гвардия короля Петра» – «Марширала, марширала краля Петра гарда».

– Тогда я доберусь до Франции морем. И чтобы Хорти, из-за глупости которого погиб лучший корабль австро-венгерского флота «Сент-Иштван», в бессильной злобе сбросил бутылки с токайским на пол своей будапештской резиденции, я поплыву туда на нашем лучшем эсминце «Дубровник»!

Из телефонной трубки доносился отчаянный шум и треск, словно электрическому сигналу приходилось пробиваться через толщу Альп и гор Велебита по пути из Ке-Д'Орсе в королевский дворец в Белграде, но лицо Луи Барту светилось энтузиазмом:

– Я чрезвычайно рад, что вы решили прибыть во Францию на корабле! И лучше всего вам приплыть не в Тулон, хоть он и ближе, а в Марсель. Это будет иметь колоссальное символическое значение – ведь именно в Марселе грузились на суда французские солдаты, отправлявшиеся на помощь Сербии в последней войне и сражавшиеся бок о бок с вами на Салоникском фронте. Чтобы подчеркнуть особую связь Марселя и Франции с вашей страной, мы могли бы прямо из порта отправиться к памятнику французским солдатам и офицерам, погибшим на Салоникском фронте и на Балканах, и возложить цветы к его подножию. Тем самым мы более чем наглядно покажем, что французские солдаты точно так же придут на помощь Югославии и сейчас, если ей что-либо будет угрожать! Не это ли является целью наших переговоров?

– Черт, как же много кофе ты сыпешь в турку! – воскликнул Томислав Благоевич. – Так мы разоримся! Разве ты не знаешь, как он вздорожал в последнее время?

Диана хмуро взглянула на мужа.

– Если я не выпью утром нормального кофе, я не проснусь и не смогу работать. Это ты придумал открывать клинику раньше всех в Загребе, чтобы перехватывать пациентов, кто промучается всю ночь от зубной боли, чтобы они стремглав бежали к тебе!

– И этот расчет более чем оправдался, – парировал доктор Благоевич. – Мы работаем всего лишь на час больше, а имеем на целых 12 процентов больше пациентов за месяц. Ничего, завтра ты можешь вообще не приходить на работу!

Диана удивленно посмотрела на него.

– Я не ослышалась?

– И всю последующую неделю – тоже.

Она со стуком поставила чашку с кофе на дубовый стол, едва не расплескав столь драгоценные для ее скуповатого мужа капли.

– Что все это означает? – спросила она недовольным тоном.

– Вообще-то это секрет, – протянул стоматолог.

Лицо Дианы порозовело.

– У мужа не должно быть секретов от жены!

– А если это – государственный секрет?

Диана нахмурилась. О том, что Югославия, в общем-то – диктатура, она знала не понаслышке. Вся власть была сконцентрирована в руках короля, а полиция особенно не церемонилась с недовольными. Количество же политических заключенных, которые томились в тюрьмах – в их число входили как хорватские и македонские и албанские националисты, так и коммунисты и недовольная властью интеллигенция – исчислялось тысячами.

– В таком случае я не смею ни о чем тебя больше спрашивать, – выдохнула женщина.

Томислав Благоевич отломил кусочек пажского сыра и с удовольствием проглотил его. Потом повернулся всем телом и внимательно осмотрел стены – точно на них или за ними могли быть чьи-то уши. Затем поманил к себе жену.

– Меня пригласили сопровождать югославскую делегацию во время зарубежной поездки короля. Поездка продлится десять дней, все это время клиника будет закрыта. Но мне компенсируют все расходы.

«Еще бы, – подумала Диана, – без этого мой Томислав никогда бы не согласился на такое».

– А… куда вы поедете?

– Не поедем, а поплывем на корабле. Но куда, я и сам не знаю, – покачал головой Томислав. – Мне придется взять с собой в поездку стоматологическое оборудование по списку, чтобы я мог лечить людей. Это могут быть и члены команды корабля, и сопровождающие короля лица – всего несколько сотен человек.

Диана откинулась на спинку стула.

– Странно… Король – серб, его дворец расположен в сотнях километров от Загреба, а в эту поездку он берет тебя.

Доктор Благоевич нахмурился.

– Берет меня, разумеется, не король, а его министр двора, генерал Дмитриевич. Которому меня порекомендовал мой бывший одноклассник Марин Перишич. Он служит в ведомстве Дмитриевича и сразу вспомнил обо мне, когда генерал сказал ему, что ищет хорватского стоматолога. А почему хорватского – видимо, для соблюдения национального баланса. Ты же знаешь, что король даже троим своим сыновьям дал по сербскому, хорватскому и словенскому имени.

Диана допила кофе.

– Да, наш король – мудрый человек. Дай бог ему здоровья и сил. А у меня, получается, будет целых десять дней незапланированных каникул.

– Но сначала надо отработать весь сегодняшний день! – воскликнул Томислав. – Пошли, пациенты, должно быть, уже ждут нас!

Глава 3

Заговор убийц

Несмотря на конец сентября, в Риме стояла сильная жара, и усталые люди без церемоний выливали на себя пригоршни воды из фонтана Треви и прятались от солнца под холщовыми балдахинами уличных кафе, где им подавали бесконечные бокалы охлажденного лимончелло и фраголино или стаканы вишневого сока с добавлением лимона, листьев мяты и имбиря, среди которых непременно плавали кубики льда.

Если же люди шли по улице, они старались держаться ближе к той стороне, куда падала тень от домов, либо инстинктивно стремились спрятаться под сенью деревьев, которые словно изваяния застыли в раскаленном мареве.

Из-за невыносимой жары опустели и все римские церкви. А если кто-то и заходил в них, то тоже лишь для того, чтобы укрыться под сенью тяжелого каменного купола от невыносимого зноя.

Поэтому Джованни Факкетти, священник церкви ди Санта Пассера, расположенной на берегу Тибра и почти полностью скрытой за густыми зарослями олеандров, нисколько не удивился, когда тяжелые дубовые двери церкви медленно растворились и внутрь вошел рослый брюнет с кустистыми черными бровями и орлиным носом и вытер платком высокий лоб, мокрый от пота.

Факкетти вернулся к книге про святого Бенедикта Нурсийского, основателя ордена бенедиктинцев, которую читал. И уже не видел, как Анте Павелич, поглавник хорватских усташей, тяжело опустился на отполированную множеством тел дубовую скамью и застыл, наслаждаясь покоем.

Пять минут спустя Павелич посмотрел на часы, вновь вытер пот со лба и вновь замер. Внутри церкви царила восхитительная прохлада, что было ценнее всего в этот невыносимо жаркий день, и он наслаждался ею.

Заложив книгу на 52-й странице, на которой разъяснялся пункт «В зле всегда обвинять самого себя» из Устава Святого Бенедикта, Факкетти пошел обедать. Его ждало ризотто по-милански с луком и шафраном и бутылка «Барбареско», открытая еще накануне, и он уже не видел, как в церковь, запыхавшись, вошел другой посетитель – худощавый статный мужчина с пышной гривой растрепанных волос, которая, правда, уже начала заметно редеть на его высоком лбу. Он опустился на скамью рядом с Павеличем и достал из кармана пиджака библию в темно-красном кожаном переплете. Но, заметив точно такую же библию, лежащую на передней скамье, сунул ее обратно в карман и досадливо проронил:

– Зря тащил ее через весь город.

– Зато вы показали себя как превосходный мастер конспирации, господин Гаврилов… или Михайлов?

Не глядя на Павелича, Ванчо Михайлов рассмеялся:

– Моего отца звали Михаил Гаврилов, соответственно я – Михайлов. Но сейчас у меня чехословацкий паспорт на имя Карела Дворжака.

– У меня тоже чехословацкий паспорт. Пока этот канал получения законных паспортов на чужие имена, слава богу, работает. Что и позволит нам… встретить Александра Карагеоргиевича в Марселе. Этот жалкий трус на югославском троне все-таки отказался от поездки во Францию на поезде. Потому что знал, что мы могли встретить его буквально на каждой станции.

Глава Внутренней македонской революционной организации покачал головой:

– На самом деле он значительно облегчил нашу задачу. Точнее, предоставил нам единственно верный шанс. Ведь ваш первоначальный план расправиться с ним на пути следования поезда из Белграда в Париж абсолютно нереалистичен. Судите сами: на венгерском отрезке пути нам не позволил бы ничего сделать Хорти. Предоставить лагерь для тренировок в Янка-Пушта, снабжать в очень скромных пределах оружием, помогать переправляться через границы Югославии – это да, это он делает. Но он никогда бы не позволил убить короля соседней страны на своей территории. И будьте уверены, что венгерская полиция проследила бы за этим так, что никто бы и замахнуться на короля не успел. Такая рука была бы сразу отрублена и улетела в Дунай – а следом за ней и тело. Дальше королевский поезд проследовал бы в Австрию – а вы знаете, что с австрийской полицией шутки плохи, они просто не проходят. Не зря того же Франца Фердинанда удалось подкараулить и убить в Боснии, но никак не в Австрии и не в Чехии, где он жил с семьей в замке Конопиште.

Поглавник усташей не слишком охотно кивнул.

– Из Австрии поезд поехал бы через Швейцарию и проскочил бы ее быстрее, чем кто-либо смог бы среагировать. Возможно, вообще без остановок. А затем – Франция и прямая дорога на Париж. И на каждой станции – жандармы и военные. Уверяю вас – на самом деле Александр предоставил нам единственный шанс и подписал себе смертный приговор! И на его надгробной плите уже сейчас можно смело выбивать: место смерти – Марсель.

– Евген Кватерник предлагает нанести удар, как только король сойдет на берег в Марселе. Пока не успеют развернуть все периметры безопасности.

– Что в этом понимает Кватерник? – презрительно хмыкнул Михайлов. – Как раз в момент схода короля на берег к нему вообще невозможно будет подступиться – короля будет окружать собственная свита, а на берегу его будет встречать рота почетного караула. И везде – шеренги военных, которые не пропустят на пирс ни одну живую душу. – Он сцепил длинные пальцы. – А вот потом к нему даже не потребуется искать подходов. Он сам проследует на машине туда, где будет стоять наш человек. Надо просто стоять на маршруте его следования, и все.

– И все? – воскликнул потрясенный Анте Павелич.

– Именно, – уверенно кивнул лидер македонской революционной организации. – Как в Сараево, когда Гаврила Принцип ухлопал Франца Фердинанда. Машина эрцгерцога сама подъехала к тому месту, где стоял Принцип. Тому осталось лишь поднять пистолет и нажать на курок.

– Вы так уверенно говорите об этом… – кусая губы, бросил хорват.

– Потому что всю работу сделает тот человек, который никогда не промахивается, никогда не ошибается и никогда не подводит меня! Мой человек! – Глаза Ванчо Михайлова потемнели. – Более двенадцати лет он верой и правдой служил мне. И теперь пришло время отдать его вам.

Павелич вспотел, хотя внутри церкви было прохладно и он сидел в тени.

– Я исходил из того, что эту операцию мы проводим вместе!

Михайлов вздохнул:

– Владо-Шофер научил ваших ребят, которые никогда до этого не держали в руках ни винтовки, ни пистолета, хотя бы обращаться с оружием. Он даже сумел сделать так, что некоторые из них стали показывать неплохие результаты в стрельбе по мишеням. Но палить по бумажной мишени и убивать живого человека – это совершенно разные вещи. А убивать главу государства – это вообще совсем другое дело. Такое может совершить лишь тот, кто не раз метко стрелял и убивал, и видел, как в крови и муках корчится и испускает дух его жертва. Тот, у кого нервы – прочнее стальных канатов. Тот, кто доведет дело до конца даже в безнадежной ситуации.

В церкви воцарилось молчание.

– Боюсь, это будет последняя операция для Владо-Шофера. – Голос Михайлова дрогнул. – Вряд ли он сумеет выбраться из этой передряги живым. Но это единственный шанс для Македонии стать свободной. И единственный шанс отомстить за тысячи наших братьев и сестер, которых погубил и уничтожил Александр Карагеоргиевич. Единственный шанс для меня отомстить за моего отца и брата, убитых сербами. – Михайлов искоса посмотрел на Павелича. – Интересно, вы хоть сможете оценить это? То, что крошечная Македония протягивает руку большой и могучей Хорватии и помогает ей обрести свободу?

– Мы этого никогда не забудем, – твердо ответил Павелич. – Ведь мы – соратники в общей борьбе.

– Соратники, да… – Михайлов взъерошил густые волосы. – Только одни сделают все дело, а другие будут в лучшем случае на подхвате. Ладно, дело у нас действительно общее – король должен быть убран с дороги, чтобы позволить нашим народам пройти свой путь к свободе! – Он закатал рукав рубашки и показал Павеличу зловещую татуировку ВМРО, где над аббревиатурой организации и черепом со скрещенными костями чернела надпись: «Свобода или смърт».

Хорват Мийо Краль, который должен был прикрывать Владо Черноземского по кличке Шофер во время акции и по ее завершении кинуть в толпу две гранаты, чтобы вызвать панику, что позволило бы им обоим скрыться в общей суматохе, беспомощно озирался по сторонам. Жиденькая цепочка зевак, ожидавшая проезда короля Югославии и министра иностранных дел Франции Барту на улице Каннебьер, за последние пять минут неожиданно превратилась в густую и практически неуправляемую толпу, напиравшую на выстроившихся вдоль мостовой полицейских и ожидавшую Карагеоргиевича и Барту с таким фанатичным экстазом, словно это был сам Наполеон Бонапарт с императрицей Марией-Луизой. Если он бросит в эту толпу гранату, то будут десятки жертв… возможно, даже сотни – при такой плотности стоявших на тротуаре людей. А если две гранаты, то Марсель вообще превратится в арену кровавого побоища.

Мийо Краль на мгновение закрыл глаза. Еще вчера днем, приехав в Марсель на автобусе из близлежащего Экс-ан-Прованса, они пешком прошли весь путь от Старого порта, куда должен был причалить эсминец «Дубровник» с королем на борту, и до площади Биржи, куда автомобиль короля должен был повернуть, чтобы отвезти его и Барту к памятнику французским солдатам, погибшим на Балканах, для возложения венков. После этого король с министром должны были вернуться на площадь Биржи и проследовать в роскошное здание Биржи – «Пале де ла Бурс», чтобы провести там первые переговоры о заключении союза Франции с Югославией. По окончании переговоров король и Барту собирались сразу же отбыть на поезде в Париж.

Остановившись на повороте с улицы Каннебьер на площадь Биржи, руководитель операции Евген Кватерник, правая рука Павелича, негромко сказал: «Вот здесь». Сопровождавший его бывший чикагский гангстер Анте Година, по просьбе Павелича вернувшийся в Европу, чтобы наладить работу лагерей хорватских борцов за свободу, согласно кивнул – лучшего места невозможно было найти. Чтобы повернуть на площадь Биржи, шоферу автомобиля волей-неволей пришлось бы замедлить ход, и тогда другой шофер – Владо-Шофер мог, не сходя со своего места, просто поднять руку и в упор расстрелять короля. Все выглядело таким простым и очевидным! И когда сегодня утром они с Владо зашли в гостиницу «Черный берег» в Экс-ан-Провансе и получили от жены Анте Година по два пистолета маузер и вальтер, боеприпасы и гранаты, он совсем не волновался, а лишь внимательно слушал последние инструкции по выполнению задуманного.

Все казалось очевидным и тогда, когда они доехали на автобусе до Марселя, пришли на улицу Каннебьер и в 14 часов смешались перед биржей с толпой, ожидающей прибытия югославского правителя. Только два пистолета – один на наплечной кобуре и второй в потайной кобуре на поясе с внутренней стороны брюк, да еще пара гранат в карманах заставляли чуть ныть мышцы от напряжения.

Но сейчас, глядя на густую толпу, запрудившую весь тротуар, Краль был охвачен растущим страхом. В таких условиях Владо не сможет приблизиться к королю, чтобы прицельно выстрелить в него. Сначала ему придется прокладывать себе выстрелами дорогу сквозь толпу людей, чтобы просто подойти к машине. А значит, его пули ранят и убьют не одного невиновного человека, прежде чем он сумеет поразить короля. А затем Кралю придется бросать в толпу гранаты, осколки которых разлетятся на десятки метров, и мостовая будет усеяна трупами. Трупами французов, не имеющих никакого отношения ни к тирану Александру Карагеоргиевичу, ни к борьбе хорватов и македонцев за свободу. Их все проклянут после этого… в них будут видеть жестоких фанатичных убийц, нагромоздивших горы трупов, а не людей, движимых высокими идеалами освобождения своих народов от тирании.

Со стороны порта донесся приглушенный грохот выстрелов. Люди на мостовой встрепенулись. Это были звуки артиллерийского салюта, которым встречали короля Югославии. Значит, он уже прибыл в Марсель.

– Владо… – прошептал Краль. – Владо!

Македонец повернулся к нему. Поразительно, но он выглядел абсолютно спокойным, даже чуточку флегматичным – словно вышел к газетному киоску купить свежую прессу. Не человек, а просто какая-то машина…

– Я боюсь, что все это невозможно сделать. Посмотри, сколько вокруг людей. Как ты вообще подойдешь к машине?! Тебе же придется выстрелами расчищать себе проход. И если мы только начнем… Здесь будет просто кровавая каша… И нам этого никогда не простят, никто и никогда. – Мийо Краль тяжело дышал. – Лучше отказаться, пока не поздно!

Владо-Шофер, не меняя равнодушного выражения лица, взял хорвата за правую руку и сжал так, что Краль охнул – пальцы македонца были словно выкованы из железа.

– Ты сделаешь все, что требуется от тебя. Иначе я убью тебя. Понял?

Он не шутил. Это ясно читалось в его темных, невероятно безжалостных глазах, в которых словно отражались тени десятков людей, которых Владо Черноземский убил до этого по приказу главы ВМРО Михайлова. В том числе бывшего до Михайлова главой ВМРО Тодора Александрова, у которого Михайлов был личным секретарём. Господи, с кем они вообще связались по приказу Павелича?! Эти люди привыкли пулями прокладывать себе путь везде, ни перед чем не останавливаясь. Если бы Михайлову потребовалось, он приказал бы убить и самого поглавника – без разницы. Убийцей была и его жена Мельпомена, прямо в венском театре застрелившая известного деятеля ВМРО Тодора Паницу, который за несколько лет до этого сам «отличился» убийством сразу двух лидеров ВМРО – Бориса Сарафова и Ивана Гарванова. Эти македонцы были настоящими головорезами, и работать с ними было все равно что пригреть на груди целый клубок ядовитых змей.

Но сейчас попытаться изменить что-либо было уже поздно, и Краль выдавил:

– Понял.

В темных глазах Владо-Шофера мелькнула едва заметная усмешка, и он наконец отпустил его руку.

Кралю показалось, что время остановилось. Он очнулся тогда, когда со стороны порта до него донесся рокот множества автомобильных моторов и резкое цоканье конских копыт о мостовую. Година и Кватерник предупреждали их, что кортеж короля и министра будет сопровождать взвод кавалеристов и конные жандармы. Значит, церемония встречи короля в порту была окончена, все торжественные речи произнесены, и он вместе с Барту направлялся к памятнику французским солдатам.

Краль бросил взгляд на Владо-Шофера. Тот буравил взглядом улицу, крепко сжимая в правой руке огромный букет роз, который по плану операции должен был «вручить» королю. Внутри букета был спрятан пистолет. Еще не поздно было остановить его. В конце концов, Краль тоже был вооружен – тем же самым оружием, что и македонец: двумя пистолетами и гранатами. Один выстрел в руку или спину Владо – и король с министром будут спасены, и десятки других жертв тоже можно будет избежать.

На лбу хорвата выступили крупные бисерины пота. Если он выстрелит в македонца, то спасет множество жизней – но одновременно и погубит свою собственную. Его схватят, станут допытываться, почему он стрелял в македонца при приближении королевского кортежа, потом обыщут Владо и вытряхнут из него оружие и гранаты, быстро выяснят, как и когда они оба прибыли в Марсель – и все станет ясно. И в итоге его все равно надолго упрячут в тюрьму за попытку покушения на короля – пусть и несостоявшуюся. Пусть и предотвращенную им самим.

Краль представил себя во французском суде под охраной натренированных как овчарки полицейских, представил судью, казенным голосом зачитывающего обвинительный приговор, и зарешеченный поезд, увозящий его в тюрьму, где ему придется провести остаток жизни – ведь меньше за попытку покушения на монарха ему не дадут, и содрогнулся. Нет, только не это. Пусть уж человечество спасается само, без его помощи…

Гул автомобильных моторов и цоканье копыт становились все громче. Краль разглядел кавалерийский взвод, который несся по мостовой перед автомобилем, на капоте которого был укреплен югославский флаг. А за ним следовало не меньше десятка других машин. Заметив, что взгляд Черноземского остановился на приближающемся кортеже с королем, Мийо Краль решился. В следующее мгновение он резко шагнул назад и исчез среди людского моря. Дальше, как можно дальше от страшного македонца! Энергично работая локтями, Краль уже почти выбрался из сгрудившейся перед площадью Биржи толпы, когда услышал первый выстрел.

Владо-Шофер, не сводивший глаз с королевского автомобиля, бросился к нему, размахивая букетом цветов и крича по-французски «Да здравствует король!». Но на его пути оказался полицейский – один из тех, что были расставлены вдоль всего маршрута следования автомобиля короля. Грузный мужчина в форме закрывал ему весь обзор, и Черноземский, не колеблясь, нажал на курок маузера, спрятанного в букете цветов. Полицейский с искаженным от боли лицом стал оседать на асфальт, а македонец, отбросив в сторону ненужный букет, увидел перед собой автомобиль с ненавистным югославским флагом на капоте и бледное лицо короля. Македонец не мог поверить в свою удачу – короля везли по Марселю в автомобиле типа ландо, с откидным задним верхом, и он видел его прямо перед собой, в этой дурацкой адмиральской двууголке с золотым шитьем, и между ними не было ничего, не было даже стекла, и промахнуться было невозможно. Владо на бегу всадил в короля две пули и запрыгнул на широкую подножку автомобиля, чтобы выстрелить еще раз – уже наверняка. Но шофер, изогнувшись, как червяк, вцепился в него и попытался оттащить в сторону от короля, и македонцу пришлось потратить долю секунды и лишнюю пулю на шофера. Он снова прицелился в короля, но в этот момент неистово заржала лошадь, вставшая на дыбы в полуметре от него, а французский военный с генеральскими погонами, сидевший рядом с шофером, набросился на него и попытался выбить пистолет у него из правой руки. Владо выстрелил в него, но пуля отскочила от какого-то здоровенного ордена, висевшего на груди генерала… черт, это был югославский орден Святого Савы! Владо-Шофер видел точно такой же на груди одного высокопоставленного югославского полицейского, которого он убил по приказу Михайлова. Скрежеща зубами, он выстрелил снова и еще, и еще, пока французский генерал не скрючился на полу автомобиля. После этого македонец смог наконец повернуться к королю и всадил пулю в грудь Александра. Глаза короля подернулись пеленой, и в груди македонца шевельнулось радостное чувство: «Убил! Убил!!!»

– Бросай оружие! Ты арестован! – прорычал полицейский Бернар Гали, подбежавший к машине. Он держал Черноземского на прицеле своего пистолета, но Владо-Шофер повернулся к нему быстрее, чем тот успел нажать на курок, и сразил Гали наповал мгновенным выстрелом. «Но где же чертов Краль? – пронеслось у нее в голове. – Почему не бросает свои гранаты, не помогает мне? Ведь я же выполнил задание!»

– Я выполнил задание! Я сделал это! Ја сам урадио то! – выкрикнул он по-сербски – так, чтобы Краль понял его.

В этот момент полковник Пиоле, верхом сопровождавший экипаж короля от Старого порта, сумел наконец справиться со своей лошадью, которая встала на дыбы, когда он в самом начале пытался преградить путь террористу. Выхватив саблю из ножен, он со всей силы опустил ее на голову преступника, и тут же ударил его снова. Обливаясь кровью, террорист рухнул на мостовую, но даже оттуда он продолжал стрелять. Его пули ранили еще двух полицейских, и тогда сгрудившиеся вокруг автомобиля умирающего короля полицейские открыли ураганный огонь. Несколько секунд были слышны одни лишь оглушительные хлопки выстрелов. Некоторые пули рикошетом от мостовой отлетели в толпу, убив шестерых прохожих и ранив еще больше. Одна полицейская пуля, которой хотели остановить Владо-Шофера, попала и в руку министра Луи Барту, который вскоре скончался в больнице.

Жуткий прогноз Краля оправдался – хотя сам он формально и не имел к этому отношения. Сумев выскользнуть из Марселя, он отсиживался в гостинице «Модерн» в Экс-ан-Провансе, готовясь сбежать в Швейцарию, а оттуда скрыться в Италии, где согласно тайному распоряжению Муссолини всем усташам оказывалось покровительство и где жили Павелич с Кватерником и где работали тренировочные лагеря усташей.

Глава 4

Без вины виноватый

Было уже поздно, и Диана давно спала, но мгновенно проснулась от негромкого стука в дверь. Кто это мог быть?! С тех пор, как муж уехал с королем Александром в Марсель и пропал, она не находила себе места. Куда она только ни обращалась, кому только ни звонила, чтобы узнать хоть что-то о муже, но все было напрасно. Неужели… случилось самое страшное?! И ей пришли сообщить об этом?

Она подбежала к двери и одним рывком распахнула ее. Уличные фонари рядом с их домом давно не работали, а тучи, застилавшие небо, не давали пробиться свету звезд, но она сразу узнала темный силуэт мужа.

– Ты… – выдохнула женщина и, обхватив Томислава руками, прижалась к нему.

Через некоторое время она услышала его надтреснутый голос:

– Ты позволишь мне войти в дом?

Очнувшись, Диана отпустила мужа.

– Конечно…

Благоевич вошел и она поспешно закрыла за ним дверь. Но когда она включила свет и рассмотрела лицо мужа, то чуть не закричала. Он был такой бледный и изможденный… От уверенного в себе, представительного и порой даже слегка нагловатого доктора Благоевича не осталось и следа. Кожа на его скулах натянулась, как на барабане, черты лица обострились, вокруг глаз залегли темные круги, а лоб прорезали глубокие морщины, которых раньше не было.

– Боже… Ты так ужасно выглядишь. Что произошло?! Где ты вообще пропадал? Я нигде не могла тебя найти, а на все мои запросы никто не хотел отвечать! – Она приблизилась к нему. – Ты был в Марселе? Ты видел… убийство?

Благоевич мрачно покачал головой:

– Нет, конечно – меня же не было в числе тех, кто сопровождал короля во время его поездки с Барту. Я только видел, как он сошел на берег, – вместе с остальными я стоял на борту эсминца и махал югославским флажком, когда его встречали приветственным салютом и музыкой военного оркестра. Потом он вместе с Барту сел в машину и уехал, а я поспешил в свой кабинет – мне надо было поставить пломбу одному матросу, у которого заболел зуб, еще когда мы стояли на рейде в Херцег-Нови, дожидаясь отплытия «Дубровника» в Марсель. Но он так боялся разгневать начальство, что не признавался в этом и терпел боль до самого прибытия в Марсель. Я поставил ему две пломбы и снял отек, и он ушел от меня совершенно счастливый. А потом начался ад…

Диана взяла его за руку:

– Успокойся, прошу тебя. Ты уже дома. Но почему все это коснулось тебя? Какое отношение ты, обыкновенный зубной врач, имеешь ко всему этому ужасу?

Правая щека Благоевича начала подергиваться:

– Все дело в моей национальности! Ведь я же хорват! И как только они выяснили, что убийца короля – никакой не гражданин Чехословакии Петр Келемен, а боевик Внутренней македонской революционной организации Величко Димитров Керин, правая рука ее лидера Ванчо Михайлова, все и завертелось!

Диана затрясла головой:

– Ничего не понимаю… Ты же сам сказал, что убийца – македонец! И об этом писали все газеты! Но какое отношение ты, хорват, имеешь к Македонии?! Ты же, наверное, никогда там даже не был. И уж тем более не встречался с этим Владо Черноземским.

Лицо Томислава потемнело.

– Если бы я хотя бы раз встречался с ним, мы бы с тобой уже не разговаривали… – Его щека дернулась. – Все дело в том, что по просьбе Павелича Ванчо Михайлов послал Черноземского в лагерь усташей в Венгрии работать там инструктором по стрельбе. А затем он вместе с тремя своими лучшими учениками-хорватами отправился во Францию убивать нашего короля.

– О, Господи! – вырвалось у Дианы.

– Один из этой троицы хорватов должен был ассистировать Владо в Марселе. А двое других – подстерегать короля в Париже, если в Марселе его не удастся убить. Оружие для убийства – пистолеты и гранаты – и в Марсель, и в Париж доставили также хорваты. – Томислав судорожно сглотнул. – Тот хорват, который должен был помогать Владо в Марселе, в итоге испугался и сбежал. И несколько дней отсиживался в отеле в соседнем с Марселем Экс-ан-Провансе. Но так и не смог найти возможности незаметно избавиться от оружия, которым его снабдили. И когда уезжал из Экс-ан-Прованса в Фонтенбло, рассчитывая добраться оттуда до Швейцарии, чтобы потом скрыться в Италии, не нашел ничего лучшего, как оставить пистолет – точно такой же скорострельный маузер, из которого Владо застрелил короля, и две ручные гранаты – под подушкой в своем номере. А добравшись до Фонтенбло, решил в вокзальном ресторане утолить жажду кружкой пива и оставил такие щедрые чаевые официанту, что вызвал подозрение полицейских. Те попросили его документы, он предъявил им фальшивый чехословацкий паспорт и бросился бежать. Выронив на бегу запасную обойму от второго пистолета, вальтера. Точно такой же второй вальтер нашла полиция и в кармане Владо в Марселе – он не успел им воспользоваться. После этого стало ясно, что попавшийся в Фонтенбло хорват – сообщник Черноземского. Как и двое других хорватов из лагеря в Венгрии, которые попытались сбежать из Франции, но были арестованы в номере отеля на границе со Швейцарией, где они безмятежно ночевали перед тем, как сесть на пароход, который должен был отвезти их на другой берег Женевского озера. – Благоевич вздрогнул. – Когда все это стало известно, полиция стала подозревать каждого хорвата, который в эти роковые минуты оказался рядом с королем, в причастности к организации заговорщиков.

– Но… тебе все-таки удалось оправдаться? – Диана прижалась к мужу и стала, всхлипывая, гладить его по спине.

– За две недели, что я просидел в белградской тюрьме Главняча, меня почти каждый день допрашивал сам Драгомир Йованович – начальник полиции Белграда, назначенный на этот высокий пост за то, что в прошлом году предотвратил попытку покушения на Александра Карагеоргиевича в Загребе, когда король приехал к нам, чтобы отпраздновать свой день рождения. Тогда Петар Ореб, который проходил подготовку в лагере усташей в Италии, должен был бросить в короля бомбу. Бомбу он, впрочем, так и не бросил, потому что слишком поздно прибыл туда, где должен был выйти из машины король, и испугался. А повесили его за то, что при задержании месяц спустя он убил одного и ранил другого полицейского. Но для возвышения Йовановича этого оказалось достаточно. Однако даже он не смог накопать ничего на меня. И вчера вечером меня просто вывели из камеры, швырнули мне мой костюм и личные вещи, отобранные при помещении в тюрьму, и сказали, чтобы я убирался из Белграда.

Голос Дианы дрожал:

– Ни в чем не виновного человека продержали почти полмесяца в тюрьме и даже не извинились? Но тебе хотя бы заплатят за поездку вместе с королем?

– О чем ты, Диана? – Благоевич схватился за голову. – Когда я заикнулся о том, что мне обещали компенсировать расходы за закрытие клиники на время поездки, на меня зарычали так, что я пожалел, что спросил об этом. – Он махнул рукой. – Впрочем, что говорить о клинике – ее все равно теперь придется сжечь.

Диана опешила.

– С тобой все в порядке? Ты собрался… сжечь свою клинику? – Она была не в силах поверить своим ушам.

Муж придвинулся к ней и еле слышно прошептал:

– Помнишь, как однажды весной я пораньше отпустил тебя домой – сказав, что сам управлюсь и произведу стерилизацию инструментов?

Диана неуверенно кивнула.

– В тот вечер мне пришлось лечить зубы одному хорвату, который предъявил чехословацкий паспорт и сказал, что во время войны служил в Чехословацком легионе, а потом остался в Чехословакии и получил там гражданство. Но я обратил внимание на то, что его фотография на паспорте вклеена вместо другой, и линия печати смещена. Когда ты каждый день выискиваешь мельчайшие кариесные дырочки в зубах, такие вещи легко заметить… Он также сказал, что собирается возвращаться в Чехословакию через Венгрию. А когда в тюрьме Главняча полковник Йованович предъявлял мне фотографии хорватов, участвовавших в покушении на короля во Франции, я сразу узнал своего весеннего гостя. Это был Мийо Краль – тот, что должен был помогать Владо Черноземскому в Марселе и бросать в толпу гранаты, но испугался и сбежал. – Доктор судорожно сглотнул. – И теперь я молюсь лишь о том, чтобы этот мешок дерьма не сообщил полиции о том, что лечил у меня зубы.

В комнате на несколько мгновений повисла давящая тишина.

– Я зарегистрировал его в журнале пациентов под тем именем, которое фигурировало в его фальшивом чехословацком паспорте. Очевидно, что это имя теперь известно и полиции. Если я вырву страницу с этой записью из журнала, сразу возникнут вопросы. И если я «потеряю» весь журнал, они тоже никуда не денутся. Поэтому единственный способ избавиться от доказательств посещения Кралем клиники – это поджечь ее. Так, чтобы сгорели все записи… все до единой. Иначе…

Диана встала.

– Ты прав. Другого выхода нет. Но сначала надо вынести из клиники наиболее ценное – твои инструменты и лекарства. А потом… – Она решительно взмахнула рукой. – Гори оно все синим пламенем!

Томислав Благоевич стоял перед чередой высоких лип перед церковью Святого Георгия, в просвете между которыми белело здание его клиники, и дрожал всем телом.

– Я не могу… – тихо произнес он. – Вдруг кто-то из соседей увидит меня и вызовет полицию? И вообще… сжигать собственную клинику… – Он чуть ли не рыдал.

Диана достала из сумки жестяную банку с бензином и почти насильно вложила в руку мужа.

– Иди и сделай это. А если соседи вызовут полицию и пожарных, это будет только правильно – надо же кому-то потушить огонь.

Доктор Благоевич на негнущихся ногах двинулся к клинике. Темнота вокруг была почти кромешной, и он часто спотыкался, натыкаясь на выбоины и выступы в мостовой. «Какой же я идиот, – с горечью думал он. – Согласился на предложение отправиться с королем во Францию, думая получить за это денег и повысить свою репутацию врача, – а теперь иду сжигать собственную клинику! И дрожу, как заяц, при мысли о том, что Мийо Краль вспомнит о том, что лечил у меня зубы».

– Удивительное совпадение, не правда ли? – Полковник Драгомир Йованович саркастически смотрел на съежившегося перед ним Томислава Благоевича. – Вас освобождают из тюрьмы, потому что не удалось доказать вашу причастность к убийству нашего обожаемого монарха Александра Карагеоргиевича, вы спешно возвращаетесь в Загреб, и в следующий вечер сгорает ваша клиника. Словно кто-то спешит избавиться от каких-то улик, которые там находились. – Он подался вперед, буравя взглядом хорвата. – Может, вы поясните мне, каких именно? Или имеет смысл отправить господина стоматолога обратно в тюрьму Главняча? Говорят, что стены этой тюрьмы – лучший витамин для человеческой памяти: попав туда, любой гражданин вдруг чувствует, что к нему вернулась и память, и способность говорить.

– Этот поджог – ваших рук дело, – внятно произнес Благоевич.

– Что?! – заревел Йованович. – Вы что себе позволяете?

– Когда вы посадили меня в тюрьму, вы поставили на мне клеймо. И после этого кто-то решил мне отомстить, уничтожить окончательно. – Углы рта Томислава горько скривились. – До поездки в Марсель я был хорошим доктором, уважаемым человеком. А теперь я никто. Я превращен в изгоя. Хотя я ни в чем, абсолютно ни в чем не виноват!

Йованович откинулся на спинку кресла.

– Вы виноваты уже тем, что вы – хорват. А значит, ненавидите нашу страну – королевство Югославия, и ждете любой возможности развалить ее изнутри, чтобы провозгласить свою независимость! И все вы, хорваты, одинаковы – яблочко от яблони недалеко падает. – Он вдруг ударил со всего размаха кулаком по столу, так, что подпрыгнула чернильница и некоторые бумаги слетели на пол. – Мы будем следить за вами, доктор Благоевич, до конца вашей жизни! И сумеем в одно мгновение укоротить ее, если вам придет в голову мысль нанести ущерб Югославии!

Он нажал кнопку звонка, и в кабинете вырос рослый конвоир.

– Уведите этого хорватского подонка, – прорычал полковник Йованович. – Но запомните хорошенько его лицо – вероятно, скоро вам придется арестовать его!

Томислав и Диана прошли мимо башни Лотршчак – единственной, которая сохранилась от массивных средневековых городских укреплений, и не спеша двинулись вдоль променады Штроссмайера. Этот широкий бульвар, обсаженный каштанами и платанами, был устроен под бывшей южной крепостной стеной и с него открывался восхитительный вид на лежащий внизу Загреб – площадь бана Елачича, кафедральный собор, Банские дворы и старейшую в городе церковь Святого Марка, построенную венгерско-хорватским королем Белой IV после того, как страна оправилась от опустошительного монгольского нашествия. Теплый ласковый ветерок шевелил листья каштанов, и они о чем-то как будто негромко шептали. Томислав подошел к чугунной ограде променада, обхватил ее своими широкими ладонями и долго смотрел на Загреб.

– Мой дальний родственник – двоюродный брат моего отца – живет в Америке. Работает на мясоперерабатывающем заводе в Чикаго, в его семье – два новых автомобиля «форд», они каждый год ездят отдыхать на Кубу или во Флориду, – произнес он. – А другой родственник уехал в Аргентину, там у него огромная ферма, стада коров и быков, собственная лесопилка, на которой он пилит доски и делает мебель. – Благоевич скрипнул зубами. – Мой школьный друг живет в Австралии, построил небольшую гостиницу, с выходом на океанский пляж, принимает туристов со всего света. Может, нам тоже уехать?! Сколько можно подвергаться унижениям в этом проклятом государстве, где любой полицейский имеет над тобой абсолютную власть, а ты не можешь даже ответить ему, если он называет тебя дерьмом?

Где-то вдалеке мелодично зазвонили колокола на одной церкви. Другие церкви подхватили этот звон, и он разлился в теплом вечернем воздухе.

Диана взяла Томислава за руку и крепко сжала:

– Мы не можем уехать сейчас.

– Но почему?

– Я жду ребенка.

Доктор Благоевич уставился на нее.

– Ты не шутишь? – произнес он после затянувшейся паузы.

Диана улыбнулась:

– Он только что шевельнулся. В третий раз, так что ошибки быть не может. – Она приложила ладонь Благоевича к своему животу. – Ты ничего не чувствуешь?

– Пока нет. Впрочем, я же не гинеколог. – Томислав широко улыбнулся. – Но это же прекрасно! – Он притянул к себе Диану и поцеловал.

– Поэтому мы не можем сейчас позволить себе уехать. Ребенку же надо дать вырасти, встать на ноги. В Хорватии это получится. А что будет с нами и с ним в новом незнакомом месте? А уже потом, может быть…

– Да, ты права. – Лицо Благоевича светилось, он как-то по-новому смотрел на жену – с любовью и нежностью. – Надо будет как можно скорее восстановить работу клиники. Я договорюсь о том, чтобы там сделали срочный ремонт и уже на следующей неделе возобновлю прием пациентов. Мне и так уже несколько раз звонили старые клиенты, но я думал, что никогда их не увижу. А теперь, надеюсь, скоро вновь увижу. – Он решительно повел жену вперед по променаду Штроссмайера, названного так в честь знаменитого епископа и просветителя XIX века, основателя Загребского университета и Юго-Славянской академии наук и искусств, которого хорваты почитали как «отца родины» – Otac Domovine. – Пошли, тебе теперь надо много гулять!

Степан Благоевич появился на свет в июне, в день, когда вся Хорватия отмечала одно из самых важных празднеств – Тела и Крови Христовых. Когда Диана прижала сына к груди, она услышала колокольный звон – это звонили колокола церкви Святого Петра на Влашской улице, по которой шла торжественная процессия во главе со священниками, несущими дароносицу со Святыми Дарами. Маленькие девочки и мальчики, одетые в белое, несли соломенные корзины с лепестками роз и осыпали ими людей, которые крестились, пели и громко молились вслух о счастливом будущем – для себя, для своих детей и для всей страны.

Когда три дня спустя ее выписали из роддома и они с мужем вышли на улицу, лепестки роз все еще лежали под ногами, источая тонкий аромат – по старой традиции, существующей еще со времен Австро-Венгрии, дворники специально не убирали их.

Доктор Благоевич поглядывал на сына и весь светился от радости. Диана никогда не видела его таким счастливым. Даже после их первой брачной ночи.

– Пока ты лежала в роддоме, я закончил ремонт клиники и принял первых посетителей, – с гордостью сообщил он ей. – Но сегодня, конечно, я повесил на дверь табличку «Ne radimo» – «Не работаем». – Он посмотрел на сына, мирно спящего на руках у матери. – Я могу его поцеловать?

– Конечно, – улыбнулась Диана, – ведь это же твой сын!

Томислав запечатлел на лобике сына осторожный поцелуй. Крошечный Степан вздохнул, засопел и продолжил спать. С самых первых минут он был удивительно спокойным мальчиком – почти не кричал и не плакал. Это было поразительно – учитывая, в каких обстоятельствах протекала беременность Дианы.

Женщина улыбнулась и тоже нежно поцеловала сына.

– Нам надо учиться спокойствию у него, – сказала она. – И все будет хорошо. Правда?

– Да, – кивнул Благоевич. Но тон выдал его – хотя Диана и сделала вид, что не заметила. Что-то мешало ему полностью согласиться с женой – какое-то неуловимое беспокойство, причины которого он еще не определил…

Регент Югославии Павел, согласно завещанию своего погибшего в Марселе двоюродного брата Александра возглавивший страну до совершеннолетия его наследника, юного короля Петра II, смотрел на сидевшего перед ним премьера Драгишу Цветковича и размышлял о том, что, похоже, им обоим приходится заниматься тем, чего они совсем не любят. Князь Павел любил коллекционировать французскую и итальянскую живопись, любил скачки в Аскоте, любил Лондон и легкую беззаботную жизнь английских денди, к которым, как он считал, принадлежал по праву многолетней жизни в Великобритании, образования, полученного в самом аристократическом оксфордском колледже Крайст-черч и членства в еще более престижном клубе Буллингдон, известном своими грандиозными банкетами и балами и удивительными ритуалами, в которых охотно участвовали члены королевской семьи, высшие аристократы Англии и Шотландии, сливки делового и финансового мира страны.

Драгиша Цветкович был богатым человеком и либералом из южного города Ниша, по сути, таким же бонвиваном, как и сам Павел – только более мелкого масштаба, и гостеприимным хозяином замечательной виллы на горе Горица под Нишем, на которой он в год смерти Александра Карагеоргиевича собрал за одним столом всех своих друзей, таких же либеральных, прогрессивных и свободолюбивых, как и он сам. Они ели замечательное мясо, приготовленное поваром Цветковича, пили припасенные в его погребах тонкие вина, танцевали, пели, а к исходу утра, подогретые вином, песнями, общением и общей расслабленной обстановкой, договорились вместе действовать для того, чтобы Югославия стала процветающей, ухоженной и красивой страной – вроде Швейцарии. Из этого неформального общения на вилле Цветковича выросла Югославская радикальная партия, которая в конечном счете оказалась у власти – вместе с самим Цветковичем, которому эту власть пришлось возглавить. И нести за это всю полноту ответственности.

Что это за ответственность, князь-регент знал не понаслышке. Иногда от нее просто не продохнуть. И тут уже не до коллекционирования произведений любимых художников. И не до скачек в Аскоте. Это вообще какой-то черный омут, который засасывает человека целиком. Как же страстно он ждал совершеннолетия короля Петра II, чтобы передать ему власть! К сожалению, это должно было произойти лишь через три года. Может быть, тогда он сможет вернуться к своим любимым обязанностям главного директора всех музеев в Югославии, и продолжит коллекционировать живопись и создаст в конце концов в Белграде Музей современного искусства, наполнив его произведениями и Ренуара, и Моне, и Ван Гога, и Пикассо.

Пока же ему надо сделать все, чтобы передать страну в лучшем виде в руки своего племянника Петра II. Но как это сделать, когда Югославия со всех сторон окружена хищными соседями, а изнутри раздирается на части глубинными противоречиями населяющих ее народов?!

– Главной проблемой Югославии являются противоречия между сербами и хорватами, и эту элементарную истину знают все, – проговорил Цветкович. – Но никто не ищет пути ее решения. Между тем все очень просто: если мы не решим эту проблему, то Югославия развалится.

Павел на мгновение закрыл глаза, вспоминая, как в прошлом году провел неделю на вилле своей покойной матери Авроры Демидовой в Тоскане.

После ее смерти вилла Пратолино, построенная еще герцогом Тосканским Франческо I Медичи для своей любовницы, прекрасной венецианки Бьянки Каппелло, перешла к сестре матери – вдове знаменитого армянского предпринимателя и благотворителя Абамелек-Лазарева, владельца нескольких дворцов на Яникульском холме в Риме. Как же там было прекрасно! В разгар лета Павел наслаждался прохладой в гротах, возведенных великим Джованни Джамболонья и украшенных великолепными статуями. Он проходил через каскад направленных друг на друга фонтанов, вода которых отливала на солнце всеми цветами радуги и под которой можно было пройти, не замочив одежды. Недаром вилла Пратолино обошлась Франческо I в два раза дороже знаменитой галереи Уффици, которую тоже создал он, наполнив бывшие административные и судебные помещения Тосканского герцогства, великими картинами и скульптурами из семейного собрания Медичи.

Павел невольно вздохнул. Как бы он хотел быть кем-то вроде Франческо Медичи и сделать то же самое – но только для родной Югославии! Но, похоже, сама его страна мешала его планам.

– Я, как и все, рыдая, шел за гробом моего несчастного двоюродного брата, убитого в Марселе, но при этом понимал, что он сам создал эту проблему – которая в том числе привела и к его собственной трагической гибели, – медленно проговорил Павел. – Государство, которое создал его отец Петр I в 1918 году, было составлено из Сербии и осколков Австро-Венгрии и называлось Королевством сербов, хорватов и словенцев. Сербия пошла на это, потому что наша когда-то гордая страна была разбита на всех фронтах и захвачена германцами и австрийцами, а для размещения остатков разбитой армии и правительства хватило небольшой части острова Корфу, куда их всех эвакуировали лишь благодаря союзникам по Антанте. Для хорватов со словенцами, приплывших на греческий остров подписывать Корфскую декларацию о создании будущего Королевства после войны, эта печальная картина служила наглядным предостережением о том, что их, возможно, ждет со стороны претендующих на их земли Италии, Австрии и Венгрии, если они не объединятся с сербами. Было ясно, что поскольку никто не собирался радеть за интересы южных славян, им приходилось рассчитывать только на себя. Так родился этот сложный компромисс, в котором слабая Сербия, получившая по итогам войны часть венгерской Воеводины и румынского Баната, опиралась на хорватов, которым с севера угрожали венгры, а с юга и с запада – итальянцы, и на словенцев, которых также были готовы поделить между собой Италия с Австрией. В проигрыше оказалась лишь черногорская королевская династия – король Черногории Никола I остался королём без королевства, но в суматохе об этом как-то забыли – так же, как забыли и про македонцев, решив, что это просто живущие в районе Вардара южные сербы, и про албанцев, и про боснийцев.

– А кто вообще собирался думать о «турках», как все в обиходе называют боснийцев? – усмехнулся Цветкович.

– Вот-вот. Но мой брат Александр, унаследовав от отца эту хрупкую конструкцию, не осознавал всей ее деликатности, когда вдруг проникся идеями стирания межнациональных различий и ассимиляции народов внутри своего королевства. Причем сначала он настроил против себя хорватов и словенцев, настояв на принятии в 1921 году в праздник Видовдан новой Конституции, которая провозглашала словенцев, сербов и хорватов тремя племенами единого югославского народа. Для хорватов и особенно словенцев, которые являются большими австрийцами, чем сами жители соседних австрийских земель, эта идея выглядела, мягко говоря, спорной. А когда в 1928 году прямо в парламенте депутат от Черногории Пуниша Рачич расстрелял своих хорватских коллег, включая их лидера Степана Радича, Александр не придумал ничего лучшего, как распустить парламент, установить свою личную диктатуру и ликвидировать Королевство сербов, хорватов и словенцев, преобразовав его в единую Югославию. Вот это был самый, без сомнения, дурацкий выход из действительно тяжелого кризиса. Тем более что по решению короля Югославия во избежание этнических конфликтов и опасности распада была поделена на провинции, не соответствовавшие территории расселения ни одного из основных ее народов. – Князь-регент тяжело вздохнул. – И появление радикальной организации усташей под руководством Павелича, и выстрелы Владо Черноземского в Марселе были лишь делом времени.

Драгиша Цветкович пристально посмотрел на него.

– А вы не пробовали переубедить его? Все-таки у вас с ним общие предки – князь Сербии Александр и княгиня Персида…

Павел досадливо махнул рукой:

– Пробовал, и не раз, но что толку? Когда я говорил ему об этом, он смотрел на меня так же враждебно, как мы, Карагеоргиевичи, смотрим на Обреновичей. Когда я упоминал о необходимости дать больше прав хорватам, он начинал буквально кричать на меня. – Павел горько покачал головой. – А ведь мы жили и живем под девизом «Один народ, один король, одна держава». Но Александр стал таким ярым сербским националистом! Неудивительно, что он даже содействовал свержению с престола своего деда Николы I Черногорского ради создания единой державы.

Цветкович вскочил на ноги и взволнованно прошелся по кабинету.

– Король Александр слишком верил в силу единства южных славян – и это его подвело. Южные славяне в стране есть – а настоящего единства нет. Страна четко поделена по конфессиональному признаку – мы, православные сербы, с недоверием относимся к хорватским католикам, и наоборот. Но даже среди православных нет единства – македонцы, которые все время рвутся из-под нашей власти, тоже православные. И черногорцы – вроде как свои, настоящие братья, молятся и крестятся точно так же, как и мы, а поди ж – только дай им волю, тут же убегут и назад не вернутся. А взять босняков – ведь это же наши братья-сербы, только принявшие мусульманство. Но по крови-то мы с ними один и тот же народ, однако… – Он пожал плечами. – Одно слово – турки.

Павел поднялся из-за стола и подошел к большому портрету Петра I, который остался висеть на самом почетном месте в кабинете со времен его сына Александра. Впрочем, вскоре в этом кабинете будет сидеть его внук, Петр II, так что менять ничего действительно не стоит. Петр I был первым Карагеоргиевичем, который после долгого перерыва вновь пришел к власти в стране, но боже, какой ценой она ему досталась – он участвовал во всех войнах, которые велись на континенте, от франко-прусской до русско-турецкой, был приговорен своим заклятым врагом Миланом Обреновичем к смертной казни через повешение. И сел на трон только после того, как офицеры из тайной организации «Черная рука» под руководством полковника «Аписа» убили во дворце сына и наследника Милана – Александра Обреновича и его жену Драгу. А потом пришлось расстрелять и самого «Аписа», чтобы иметь возможность и дальше оставаться у власти. Какие уж тут Ренуар и Тициан, они бы сошли с ума, если бы им пришлось жить и работать в Сербии…

Регент резко повернулся к премьеру.

– Времена экспериментов, которые мог позволять себе король Александр, закончились. После устроенного фюрером аншлюса с Австрией мы уже непосредственно граничим с Германией. А дальше нашими соседями являются Италия и Венгрия. Хорватам достаточно подмигнуть любому из них, чтобы окончательно освободиться от нас. Поэтому мы сами должны дать им столько свободы и столько земли, сколько им не дадут ни итальянцы, ни немцы. Только так Югославия сможет сохранить хорватов в своем составе и сохраниться сама как единое государство.

Цветкович внимательно посмотрел на регента – как будто взвешивал на незримых весах что-то очень ценное и дорогое, вроде рассыпного самородного золота.

– Тогда я начну переговоры с преемником Степана Радича, нынешним лидером Крестьянской партии и самым влиятельным хорватом Владко Мачеком, – веско произнес он. – Думаю, мы сумеем договориться.

По губам и всему грубоватому лицу Мачека разлилась неуловимая улыбка.

– Знаете, что самое удивительное в наших переговорах? Не то, что мы пытаемся за несколько дней или недель решить вопросы, которые не могли разрешить на протяжении столетий. А то, что разрешать вековой сербско-хорватский спор выпало на долю людей, которые сами не являются ни чистокровными сербами, ни хорватами. – Он откинулся на спинку высокого резного кресла, похожего на трон архиепископа. – Я сам хорват лишь на одну четверть – мой отец словенец, а мать – наполовину полька. У вас серб лишь отец, а мать – аромынка. А окончательное решение предстоит принять князю Павлу, который наполовину русский по матери, Авроре Демидовой… да и отец его князь Арсен был есаулом казачьего полка в России и генералом русской армии.

Драгиша Цветкович улыбнулся:

– Возможно, это даже лучше, ибо позволяет взглянуть на проблему более отстраненно, не будучи с ног до головы опутанным национальными предрассудками и стереотипами. Ну что, приступим?

Мачек посмотрел ему в глаза:

– У нас действительно есть исторический шанс перебросить мост над пропастью, которая разделяет хорватов и сербов.

Томислав Благоевич держал в руках свежий номер газеты «Ютарни Лист», с портретом улыбающегося Мачека и надписью аршинными буквами: «Победа!» Диана еще никогда не видела мужа таким взволнованным.

– Просто невероятно… Я не верил, что доживу до этого. Но это случилось – Хорватия, весь хорватский народ стали свободными и самостоятельными! Пресвятой Иисус, у меня нет слов! – Обняв жену, Томислав закружил ее по комнате в счастливом танце.

Высвободившись в конце концов из его объятий, Диана взяла газету и внимательно прочитала выступление Мачека. Потом она подняла глаза на мужа:

– Но ведь в соответствии с положениями «соглашения Цветковича – Мачека» Хорватия по-прежнему остается в составе Югославии.

– Но только как отдельная, самостоятельная бановина! Которую возглавит наш, хорватский бан Иван Шубашич – заместитель Мачека по Крестьянской партии! Ответственный в первую очередь перед нашим парламентом – хорватским Сабором, который мы теперь будем сами избирать прямым тайным голосованием! А самое главное – в состав хорватской бановины вошли все земли, где живут наши братья-хорваты, включая и Дубровник, и Лику, и хорватские деревни и города в Боснии. Мы снова стали единым народом, который живет на своей земле и отвечает только перед Богом – и перед самим собой. – Его улыбка стала еще шире. – И разве ты не прочитала, что отныне все законы и указы, которые примет король и югославский парламент, будут действовать в Хорватии только после того, как их повторно подпишет наш бан и утвердит наш Сабор?

Диана кусала губы. Муж с тревогой воззрился на нее.

– Что такое? – не выдержал он.

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Знаешь, говорят: «Бойтесь своих желаний – они имеют свойство сбываться». Вы, хорваты, страстно мечтали о независимости, и вам ее дали… вроде бы… но никто не знает, что будет потом.

– Они просто издеваются над нами! – Анте Павелич в гневе отбросил «Ютарни Лист», так, что газета взмыла в воздух и стала медленно планировать к подножию башни старинной крепости Бранкалеоне, построенной в Равенне венецианцами. Где-то очень далеко, в туманной дымке, по другую сторону Адриатики, скрывался хорватский берег.

– А Мачек – старый дурак, – кивнул Евген Кватерник. – Повелся на сладкие уговоры сербов и возомнил, что сможет решать с ними какие-то вопросы. А сербам нужно одно – чтобы все им подчинялись, и точка. И решать все в конце концов будут сербские военные – исторически главная сила в их воинственной дикой стране, которая вот уже почти два века является какой-то кровоточащей занозой в теле Европы. И Мачек, и Цветкович, и даже сам регент для них – никто. Если потребуется – отбросят его в сторону и будут править так, как им надо. Король Петр I приказал расстрелять полковника «Аписа», то есть Драгутина Димитриевича, в предместье Салоников, но остальные-то члены созданной им тайной организации «Черная рука» остались живы и дальше служили в сербской армии! Так что «Черная рука» никуда не исчезла, а, наоборот, сохранилась в сербской армии, которая, по сути, стала ее продолжением – и в любой момент прихлопнет независимую Хорватию так, как копыто быка раздавит маленького мышонка!

Поглавник хорватских усташей усмехнулся:

– Я оценил твою аналогию, ведь прозвище Драгутина Димитриевича «Апис» и означает на древнем египетском «бык». Но Хорватия – это вовсе не мышонок. Для того, чтобы обосноваться на нашей земле, в хорватской Домовине, нам потребовалось победить саму Римскую империю – иначе как бы у нас в руках оказался дворец императора Диоклетиана? Потом мы одолели и Византийскую империю – самое мощное государство тех лет, и не позволили покорить себя венграм, хотя и числились формально в составе Венгерского королевства на протяжении столетий. И венецианцам пришлось в итоге уйти с нашей земли – оставив после себя множество прекрасных церквей и надежных крепостей и портов. И, в отличие от Сербии, мы никогда не были под турками! – Он горделиво усмехнулся. – А на сербскую «Черную руку» у нас найдется своя рука, которая ничуть не слабее.

Евген Кватерник посмотрел на него с плохо скрытой издевкой:

– Наш Владо-Шофер умер, не выдержав жесточайших допросов, которые ему устроила французская полиция, а македонская революционная организация после инцидента в Марселе фактически перестала существовать.

Павелич поморщился:

– Плохи бы мы были, если б нам пришлось во всем полагаться на внешние силы. Теперь нам все предстоит сделать самим. Но самопожертвование Владо Черноземского вовсе не было напрасным – если бы не его выстрелы в Марселе, то не было бы сегодняшнего «соглашения Цветковича – Мачека». Ты же понимаешь, что сам Александр Карагеоргиевич никогда бы ничего подобного не допустил.

– Страшный человек он был, – с ненавистью прошептал Кватерник. – Я часто спрашиваю себя: хотел бы я быть на месте Черноземского? Хотел бы, конечно. Но только я не смог бы сделать то, что сделал он. Не те руки. И нервы не из металлических канатов сделаны, как у него.

Павелич наклонился вперед, ощупывая взглядом далекий горизонт, за которым лежала Хорватия.

– Бранимир Елич, с которым мы вместе сочиняли устав усташской организации и первыми принесли присягу, что будем бороться за независимую Хорватию, положив руку на Библию, поверх которой были скрещены кинжал и револьвер, после скитаний по Европе перебрался в США и стал там преуспевающим бизнесменом. Когда Муссолини под нажимом югославских и французских властей после марсельского убийства пришлось закрыть все наши тренировочные лагеря в Италии и посадить усташей либо в тюрьму, либо под домашний арест, он оказался единственным, кто смог по-настоящему поддержать движение, присылая нам деньги и помощь из Америки. Он и меня много раз звал в США, чтобы оттуда беспрепятственно руководить движением. Но я всегда говорил ему: «Нет». Я всегда хотел находиться вблизи от Хорватии. Потому что я предчувствую великие потрясения в Европе, которые принесут нам независимость. – Анте Павелич с шумом потянул носом воздух и стал похож на огромного пса, который замер в стойке. – Эти потрясения уже совсем близко. Так близко, что ты даже представить себе не можешь!

Генерал Душан Симович, начальник Генштаба Югославской королевской армии, одетый в темно-серый гражданский костюм, стоял на деревянной смотровой площадке перед водопадом Еловарник и взволнованно рубил правой рукой воздух:

– Я всегда считал регента Павла утонченным сибаритом и законченным англофилом, который пожертвует всем ради изысканного ужина в лондонском аристократическом клубе. А оказалось, что ему гораздо ближе обычный деревенский «бурек», который печет какая-нибудь крестьянка из Огулина, используя мясо самого старого, уже не нужного в хозяйстве быка, и щедро добавляя туда лук и картошку. Иначе я ничем не могу объяснить его неуемную симпатию к Хорватии и заключение этого поганого «соглашения Цветковича – Мачека», по которому хорваты получили больше территорий, чем у них было, когда они вступали в Королевство сербов, хорватов и словенцев в 1918 году! Какого черта он передал им Срем? И половину Боснии?

Стоявший рядом с ним генерал Боривое Миркович поднял глаза на пик Милана – высшую точку горного хребта Копаоник, крутые склоны которого по образцу Швейцарии и Австрии были превращены в последнее время в дорогие горнолыжные курорты. Пик был назван в честь короля Милана Обреновича, при котором Сербия по итогам русско-турецкой войны обрела полную независимость от Турции. Потом, правда, король провел большую часть жизни в Париже, где тратил присылаемые ему государственные деньги на игру, а умер и вовсе в Вене, куда удалился после ссоры с сыном и отречения от престола. Два года спустя в Белграде членами «Черной руки» был убит его сын Александр Обренович – так к власти возвратилась нынешняя династия Карагеоргиевичей. А жена Милана Наталья так и осталась в Париже. Правда, она перешла в католичество и теперь жила в монастыре Сен-Дени…

Пик Милана был весь покрыт снегом и казался совершенно безлюдным. Однако Боривое Миркович, служивший помощником командующего ВВС, когда эту должность занимал Симович, и сохранивший свой пост при его преемнике Милутине Недиче, знал, что на самой вершине пика притаилась навигационная станция, передававшая сигналы военным самолетам. Она находилась как раз на полпути между Белградом и Скопье и играла важную роль в управлении воздушным движением, а также помогала координировать воздушную разведку над территорией соседней Албании, которую еще в апреле оккупировала Италия и присоединила к себе – итальянский король Виктор Эммануил III по единодушному решению албанского парламента стал также и королём Албании.

– Со Сремом он, конечно, погорячился, – кивнул генерал Миркович. – А вот насчет Боснии ты не прав – ее давно надо было поделить между нами и хорватами. Почему она вообще числится в составе современной Югославии как отдельная единица?

– Потому что никто не хочет связываться с мусульманами, – процедил сквозь зубы Душан Симович. – Себе дороже.

Боривой Миркович нахмурился:

– Все равно этот гордиев узел придется разрубать – рано или поздно.

– Если уж на то пошло, то гораздо больше исконных сербских земель и сербского населения оказались в составе Хорватии, чем в Боснии. И эта ситуация абсолютно нетерпима! Дубровник – это сербский город. И равнина Лики. И вся бывшая Военная граница, которую защищали как раз мы, сербы. И большая часть Далмации – Книн, Шибеник, окрестности Задара и Сплита тоже сербские. Я уж не говорю о землях к востоку от Загреба и Карловаца, где хорватов-то почти и нет. Но все это отдали Мачеку и Шубашичу! Почему, зачем – нет ответа.

Миркович нервно рассмеялся:

– Прости меня, Душан, но ответ очевиден – князь-регент так боится Муссолини и его аппетитов по поводу Югославии и его близости с Павеличем, что просто решил одним махом перебить все ставки. И дать Хорватии больше, чем дал бы ей Муссолини – если бы помог Хорватии с обретением настоящей независимости. Потому что в качестве платы за это он потребовал бы все побережье Далмации от Риеки до Дубровника и Цавтата. Все, что когда-то принадлежало Венецианской республике и должно, по мысли итальянцев, перейти к ним как к ее наследникам. А Павел, получается, дал Хорватии самостоятельность и не потребовал ничего взамен. Наоборот – наградил землями Боснии и Срема. Мы, сербы, конечно, злимся и чувствуем себя обойденными и обиженными, но ход, надо признаться, он сделал мастерский.

Лицо Симовича осветила скорбно-презрительная улыбка:

– На самом деле это – глупейшая ошибка, непростительная даже для начинающего шахматиста. Что бы хорватам ни дали и ни подарили, они никогда не согласятся жить вместе с сербами в одной стране. Их удовлетворит лишь полностью независимая Хорватия – и к тому же полностью очищенная от сербов. – Симович покачал головой. – Павел с Цветковичем до глубины души оскорбили сербов, попытавшись умиротворить хорватов – а в результате лишь еще сильнее разожгли их претензии на независимость и желание идти до конца.

– Ничего не понимаю, – тихо проговорил Миркович. – Что же тогда делать? Просто отпускать Хорватию на волю – и все?

– Это было бы хорошо! – рассмеялся Симович. – Но только отпустить ее надо без исконных сербских земель, которые попали в состав Хорватии еще тогда, когда мы были под турками и не могли поднять голос в защиту наших границ, а они наслаждались миром под покровительством австрийских императоров. Однако тогда от всей Хорватии останется только Загреб с окрестностями, Вараждин и узкая полоска земли, ведущая к побережью Адриатики в районе Сеня. На это хорваты, разумеется, никогда не согласятся.

– Ситуация получается безвыходная, – с горечью заметил генерал.

– И это говорит представитель народа, веками героически сражавшегося с турками – и победившего их? – возмутился Симович. – Если вы думаете о Сербии, о той Великой Сербии, о которой мечтали Карагеоргий, Гарашанин, Никола Пашич, то нашим первым шагом должна стать отмена «соглашения Цветкович – Мачек» – и аннулирование установленных им новых, расширенных границ Хорватии.

Боривое Миркович посмотрел туда, где вдоль уступов Копаоника вырастали аккуратные шале из темной сосны с широкими крышами. Чистая Швейцария – правда, без швейцарцев…

– Но как этого добиться?

– Объединением всех здоровых сил, стоящих на страже прав сербского народа. В пользу этого уже высказывается немалая часть политиков из основных оппозиционных партий, деятели Сербского культурного клуба, видные интеллектуалы, газеты и церковь. Патриарх Гавриил не молчит – он, как и все, возмущен этим соглашением и его последствиями. Но, – генерал Симович взмахнул рукой, – структурировать силы протеста, направить его энергию в нужное русло может лишь эффективная организация. Такая, например, как военная. – Он посмотрел в глаза своему многолетнему помощнику. – Я считаю, что в наших ВВС служат лучшие офицеры Югославии. Это люди, которые вышли из разных родов войск: мы с тобой, Боривое, были артиллеристами, другие – пехотинцами или служили в кавалерии, но всех нас объединила и позвала за собой мечта о небе. А оттуда, с неба, хорошо видно все…

Боривое Миркович побледнел:

– Но это же означает… заговор военных.

– Ради спасения нашего народа, Боривое. Ради Великой Сербии.

Миркович стиснул руки.

– Все это уже было не раз в нашей истории. Так Обреновичи отстраняли от власти Карагеоргиевичей, а Карагеоргиевичи – Обреновичей. Но в итоге, получается, снова нужен переворот?

– Пока нам нужно слушать голос истории и держать руку на пульсе событий, – нетерпеливо оборвал его генерал Симович. – Возможно, что регент все-таки прислушается к голосу разума и сам отменит собственное пагубное решение. – Его глаза сузились, и он стал похож на старого ястреба, медленно кружащего в небе в ожидании момента, когда можно будет камнем броситься вниз на добычу. – Главное, чтобы мы были готовы действовать, если он не сделает этого. И я хочу знать, Боривое, – если этот момент наступит, то с кем будешь ты? С нами… или… – Вопрос Симовича повис в прохладном горном воздухе, напоенном снежной свежестью и солнцем.

После затянувшейся паузы Миркович твердо ответил:

– Я буду с Сербией и с сербами. То есть с вами, генерал.

– Отлично. – Душан Симович взглянул на часы. – Нам не надо торопиться – впереди еще уйма времени. Сегодня Советский Союз ратифицировал договор о ненападении с Германией, так что впереди у нас два или три года стабильности. Свои противоречия с Польшей по поводу принадлежности Данцига и Польского коридора Германия, похоже, собирается мирно уладить при посредничестве Англии – британский посол Гендерсон как челнок мотается между Берлином и Лондоном, шлифуя текст будущей договоренности. А итальянцы, захватив Албанию и прогнав короля Зогу, взвалили на плечи такую ношу, о тяжести которой они даже не догадываются. Теперь им придется вытаскивать Албанию за волосы из средневековья – строить дороги, порты и аэродромы, промышленные предприятия, рудники и жилые дома, магазины и кинотеатры… этой потехи им хватит на десятилетия вперед. Так что мы смело можем зайти в конобу «Клюнач», пропустить пару чоканичей сливовицы или ореховача и затем отведать мешано мясо – его тут готовят как нигде.

Два югославских генерала отправились в конобу «Клюнач». Ни генерал Симович, ни Боривое Миркович, ни дремавшие в автомобиле начальника Генерального штаба Югославии шофер и адъютант Симовича не подозревали, что полчаса назад Адольф Гитлер подписал Директиву № 1, согласно которой ранним утром следующего дня немецкие войска должны были напасть на Польшу и уничтожить ее как государство. Многолетний командующий югославскими ВВС не знал, что именно в это время обер-лейтенант люфтваффе Бруно Диллеи вместе с бортрадистом-стрелком Катхером готовят к вылету свой «Юнкерс-87», придирчиво проверяя бомбовые подвески и крепление к ним бомб, с помощью которых они должны были уничтожить кабели, протянутые поляками к стратегически важному мосту через Вислу, соединявшему Восточную Пруссию с остальной территорией рейха, и не дать им взорвать этот мост.

Сброшенные им бомбы стали первыми бомбами Второй мировой войны. Правда, несмотря на снайперски-точное бомбометание Бруно Диллеи, польские сапёры всё же сумели взорвать мост у Тчева…

Глава 5

Спасение придет только из Москвы

Экстренное совещание, которое проводил в Военном министерстве князь-регент Павел в связи с захватом немцами Дании и одновременным нападением Германии на Норвегию, было прервано неожиданным телефонным звонком. Увидев адъютанта, который нес к нему небольшой черный телефонный аппарат с волочившимся по полу длинным шнуром, Павел побагровел:

– Вы с ума сошли! Какой телефон? У нас важное совещание! Немедленно…

– Вам звонит король Дании Кристиан X, – извиняющимся тоном произнес адъютант.

Павел словно во сне протянул руку к телефону.

– Да, Ваше Величество. Конечно, я помню, как мы встречались в Копенгагене на похоронах вашего дяди принца Вальдемара в прошлом году. Тогда ничто не предвещало того, что случилось сейчас. – Он грустно вздохнул. – Нет, я понимаю, что Германия всегда находилась рядом с Данией и от этого соседства никуда не деться. Но мы все же надеялись, что если Данию попытаются захватить, то ваша нация древних викингов окажет достойное сопротивление. В детстве я прочитал много книг о датских викингах, и прекрасно помню, как сгибались под их натиском властители Франии, Англии и Германии. И теперь, когда… – Павел замолчал, вслушиваясь в слова собеседника.

– Какая наглость! – воскликнул он. – Во время захвата Копенгагена немецкие солдаты ворвались в ваш дворец и выпили все французское вино? Да я пришлю вам наше вино «Вранац», Ваше Величество! Оно нисколько не хуже французского. Да, Ваше Величество, мне это доставит удовольствие. – И регент положил трубку.

Он обвел присутствующих тяжелым взглядом:

– Датский король говорит, что из-за того, что Дания настояла на сохранении определенной самостоятельности после оккупации – своего правительства и действующего парламента, своей армии и полиции – немцы принялись мелко мстить ему и заблокировали все связи Дании с Францией, лишив короля возможности заказать себе французского вина взамен выпитого немецкими солдатами. «Вранац» я ему, конечно, пришлю, но я могу представить себе состояние короля, у которого из-под носа увели его страну! А ведь немцы сумели захватить Копенгаген силами одного лишь батальона, который привезли на обыкновенном минном заградителе в сопровождении ледокола. Не эсминца и не крейсера, а ледокола! Они утром причалили к пристани, солдаты сошли на берег и на велосипедах разъехались по городу, выставив караулы у ключевых некоторых министерств, после чего правительство Стаунингома распорядилось прекратить сопротивление.

Военный министр Милан Недич покачал головой:

– Поездка немецких солдат на велосипедах к королевскому дворцу в Копенгагене была лишь завершающим аккордом прекрасно спланированной и разыгранной как по нотам операции. До этого люфтваффе уже уничтожили всю авиацию Дании прямо на аэродроме базирования. А немецкие парашютисты захватили все мосты и паромные переправы, соединяющие датские острова, и аэродром в Ольборге. И высадка морского десанта в Копенгагене была далеко не единственной – до этого немцы уже высадились в Корсере и Нюборге. А на сухопутной границе с Данией немцы сосредоточили внушительный танковый кулак – и в любую секунду двинули бы его вперед, и никто не мог бы их остановить: территория Дании равнинная и представляет собой идеальный полигон для танковой атаки. Из-за своих небольших размеров и отсутствия горных хребтов Дания не смогла бы развернуть длительной партизанской борьбы – вся ее территория видна как на ладони, и простреливается, как бильярдный стол, – из угла в угол. Не стоит кидать камней в датских генералов и короля – они просто здраво оценили обстановку, вот и все. – Недич развел руками. – А вот родной брат датского короля, король Норвегии Хокон талантливо использует особенности норвежской местности – глубокие извилистые фьорды, горные хребты, густые леса и вместе с армией и английскими и французскими подкреплениями продолжает сопротивление.

– Продолжает сопротивление… – вздохнул регент. – Сколько еще оно может продолжаться, если немцы давно захватили столицу, весь юг и центр страны с крупнейшими городами и портами, уничтожили всю норвежскую авиацию и военно-морской флот? Норвежцам просто повезло, что они в самом начале кампании смогли потопить крупнейший немецкий крейсер «Блюхер», который сдуру пробирался в Осло через самое узкое место фьорда и оказался под перекрестным огнем прибрежных батарей. Но больше таких подарков немцы норвежцам не делали, и порты Бергена, Ставангера и Тронхейма были захвачены как в учебном фильме – люфтваффе энергично отбомбились, десантники организованно спрыгнули на парашютах и захватили важнейшие объекты, после чего крейсеры и эсминцы заняли акваторию порта и поставили победную точку. Итог – сразу две немаленькие страны захвачены немцами без особого труда и напряжения, за считанные часы, как Дания, или дни, как Норвегия.

– Соседство с Германией стало настолько опасно, что его нужно бояться не меньше, чем черт боится ладана, – выдохнул премьер Цветкович.

Павел приблизился к висевшей на стене крупномасштабной карте и долго вглядывался в нее.

– Похоже, что из всех европейских стран в худшем положении оказались именно мы, – произнес наконец он. – Потому что мы граничим не с одним, а сразу с двумя хищниками. Если Германия нависает над нами с севера, то Италия обложила нас и с запада – через Словению и Истрию, и с юга – захватив Албанию, и через Адриатику. После Венского арбитража Венгрия безмерно благодарна подписавшим его Риббентропу и Чиано, которые передали мадьярам южную Словакию и Закарпатье, и, конечно, будет действовать на их стороне. Тем более что они грезят о том, чтобы заполучить назад всю Воеводину – с Нови Садом, Кикиндой и Суботицей. Румыны ненавидят нас за то, что мы захватили в 1918 году «их» Банат. Болгары – за то, что в составе Югославии оказалась «их» Македония. Да и Греция, которая вроде бы мирная, тоже претендует на южную часть Македонии. А дальше находится захваченная Италией Албания – и все, круг замкнулся.

– Как человек, который последние пять лет провел в качестве посла в Берлине, пристально наблюдая за действиями Гитлера, я позволю себе заметить, что мы вряд ли находимся сейчас в фокусе внимания фюрера, – сказал министр иностранных дел Цинцар-Маркович. – После того, как он разгромил Данию и Норвегию и обеспечил себя незамерзающими портами и аэродромами на севере Европы и железной рудой из Швеции, которая вывозится через норвежский Нарвик, он скорее всего повернется против главного, заклятого врага Германии. Врага, который больше тысячи лет соседствует с ней, и все это время с галльским остроумием издевается над ней и отравляет ее существование. Гитлер попытается исправить ошибку внуков Карла Великого, из-за которых его величайшая империя оказалась разделена на три части: из них образовались Германия, Франция и Италия. Долю Лотаря, которому достались Италия и Прованс, он трогать не будет, потому что наследником этой доли себя по праву считает Муссолини, а рассориться с ним для Гитлера невозможно – рухнет вся конструкция оси Берлин – Рим, которую он с таким тщанием выстраивал. Но Франция, родина маршалов Жоффра, Фоша и Петена, разгромивших Германию при Вердене и Амьене и отнявших у нее Эльзас и Лотарингию, колонии в Африке и Океании, оккупировавших Саар и наложивших несносные репарации, заслуживает самой жестокой порки. К тому же, как австриец, Гитлер будет склонен отомстить родине Наполеона за то, что французский полководец растерзал и расчленил его любимую Австрию и символически изнасиловал ее, когда, угрожая войной, заставил императора Франца отдать ему свою дочь Марию-Луизу в жены.

Министр финансов Юрай Шутей не смог сдержать усмешки:

– Я бы не стал так преувеличивать страдания Марии-Луизы – если они и были, то Наполеон более чем щедро платил за них. И золотом, и бриллиантами, и дорогими подарками, включая драгоценный фарфор и венецианские зеркала, картины, мебель, книги – все они постоянно дарились Марии-Луизе влюбленным Бонапартом и регулярно перекочевывали в Вену, благодаря чему дворец императора Франца из довольно бедного и почти аскетичного стал в конце концов весьма аристократическим. Таким, в каком ему было не стыдно принимать участников Венского конгресса, деливших после разгрома Наполеона его владения.

Регент досадливо отмахнулся:

– К черту эти подробности о Марии-Луизе! Меня интересует только одно: нападут ли Германия с Италией на Югославию в ближайшее время.

Министр иностранных дел Цинцар-Маркович пожал плечами:

– Как я уже сказал, сейчас Гитлера будет интересовать только Франция. Это будет эпическая битва. И знаковая – та, благодаря которой фюрер войдет в историю Германии. Смыть с себя версальский позор, бросить поверженные французские знамена к подножию Рейхстага или новой имперской канцелярии, пройтись торжественным парадом, чеканя шаг на прусский манер, по Елисейским Полям и под Триумфальной аркой – все это сразу поставит бывшего австрийского ефрейтора в один ряд с Бисмарком, Гинденбургом и Шлиффеном. И сразу возвысит над Вильгельмом II, которого Гитлер считает неудачником, позорно проигравшим предыдущую войну, и ненавидит, и презирает, поскольку живущий в Голландии свергнутый император позволяет себе критиковать политику нацистов. Кстати, Голландия и Бельгия станут следующими жертвами немцев – возможно, даже одновременно с нападением на Францию. Они находятся рядом, их военный потенциал невелик, а воля к сопротивлению – ничтожна, к тому же Бельгию тоже надо наказать за высокомерное отношение к Германии после капитуляции в 1918 году и вернуть себе Мальмеди. А Люксембург, по-моему, немцы и вовсе хотели сделать своей провинцией…

– Понятно. – Павел глубоко вздохнул. – Но… когда и если немцы разгромят Францию и разберутся с ее соседями, то они повернут в другую сторону. А единственная оставшаяся сторона – это наша.

– Генеральный штаб придерживается именно этой точки зрения, – веско кивнул генерал Душан Симович. – Дальнейшая территориальная экспансия стран Оси будет осуществляться на Балканах. Собственно, она уже идет – Италия захватила Албанию. Речь идет о подключении к этому процессу гитлеровской Германии. Это произойдет неизбежно, в течение ближайшего года.

– Если Германия нападет на нас, что вы предлагаете делать? – медленно произнес Павел.

По лицу Симовича пробежала тень.

– В первую очередь – забыть о Хорватии. Потому что она не будет участвовать в сопротивлении – а, наоборот, воспользуется атакой немцев на Югославию, чтобы с их помощью обрести независимость в тех границах, в которых ей позволено существовать с 1939 года.

– Какой бред! – взвился Цветкович. – Какое право вы имеете так говорить о хорватах? После того как мы предоставили им фактическую автономию и право самим решать свои вопросы, они стали самыми большими патриотами Югославии! Потому что именно в рамках Югославии они получили максимум прав и возможностей – гораздо больше, чем им могут дать те же итальянцы и немцы. И они это знают и ценят.

– Ну да, – саркастически усмехнулся Душан Симович, – особенно Павелич и его усташи. Извините, господин премьер-министр, но я – солдат и привык отвечать с солдатской прямотой. Хорватам от нас нужна не помощь, поддержка и понимание, а полная и абсолютная свобода от нас. И отсутствие сербов на той территории, которую они считают своей. Вот почему они станут лучшими друзьями итальянцев и немцев и нашими злейшими врагами и будут бить нас в спину, как никто другой! Поэтому, – он повысил голос, – надо забыть про Хорватию. И защищать остальную часть Югославии от немцев. Защищать до тех пор, пока нам не придут на помощь союзники – англичане, бежавшие на их территорию поляки, австралийцы и новозеландцы, которых подтянут к себе на помощь англичане. Югославия – не Дания, гор у нас хватает с избытком, так что за день-два захватить нас не получится. В горах немецкое наступление захлебнется, и за это время в греческих портах высадятся союзники и успеют дойти до нас.

Лицо Павла дернулось.

– Норвежцы сумели потопить «Блюхер» и еще немало немецких кораблей, им на помощь пришли и французы, и англичане, находящиеся буквально в дне плавания от них, – а одолеть немцев все равно не получается. При том, что в Норвегии воюет, мягко говоря, и не половина, и не четверть, и даже не одна десятая от всех немецких войск. Что случится, если немцы будут наседать на нас так сильно, что мы просто не сможем сопротивляться им – даже при поддержке англичан и остальных?

Симович взмахнул рукой:

– Будем делать то же самое, что и в Первую мировую войну – отступать, чтобы сохранить костяк армии. Только не через Албанию, поскольку она уже занята итальянцами, а через Грецию – пока не окажемся в Салониках, где создадим новый фронт. На том самом месте, где уже располагался первый Салоникский фронт. И оттуда снова поведем наступление на немцев – чтобы, как и во время прошлой войны, разбить их и вернуться домой с победой!

Цветкович в упор посмотрел на него:

– Вы представляете себе, что случится, если вся наша армия окажется в Греции? Ну пусть не вся – хотя бы половина… Вы представляете, какое это огромное количество людей? И где они будут там жить, кто их будет там кормить? Даже если они все будут жить в палатках, то потребуются тысячи палаток! А для ежедневного снабжения едой потребуются целые колонны грузовиков, нагруженных хлебом, консервами, сахаром. Для обогрева – потребуются грузовики и поезда дров. Кто возьмет на себя такую обузу?! Греки? Не смешите! Или англичане, у которых и так все продовольствие распределяется по карточкам и лишнего нет и не предвидится?

Генерал Симович побагровел:

– Уверен, что и греки, и союзники изыщут способы накормить и согреть армию, которая защищает и их интересы!

Князь-регент тяжело вздохнул:

– Я думал, что у вас есть план, продуманный план, как оборонять страну от немцев и итальянцев. А сейчас я вижу, что у вас нет ничего, кроме ненависти к хорватам, которым правительство позволило взять несколько десятков квадратных километров лишней земли. Жаль, очень жаль…

Князь-регент сам задернул на окнах тяжелые занавески и кивнул своему адъютанту, чтобы тот включил кинопроектор. На небольшом белом экране возникли отчетливые кадры немецкой кинохроники и послышался лающий голос диктора, буквально захлебывающегося от восторга. Собравшиеся в королевском дворце ключевые члены правительства, словно завороженные, смотрели, как по приказу прибывшего в покоренный Париж Гитлера ломают стену музея, где хранился вагон главнокомандующего союзными войсками маршала Фердинанда Фоша, в котором тот в 1918 году в Компьенском лесу от имени Антанты подписал перемирие с Германией. То перемирие означало конец Первой мировой войны и конец Германской империи, и теперь Гитлер потребовал вытащить исторический вагон из парижского музея и доставить его ровно на то же самое место в Компьенском лесу, чтобы там подписать акт о капитуляции покоренной им Франции. Это должно было символизировать исторический реванш Германии над Францией и новое положение дел в Европе, когда бывшие члены Антанты оказались разгромлены, а хозяйкой континента стала Германия. Невольно вжавшись в удобные глубокие кресла, премьер-министр Драгиша Цветкович, военный и военно-морской министр Милан Недич, начальник Генерального штаба Петр Косич, назначенный вместо Душана Симовича, министр иностранных дел Цинцар-Маркович, министр энергетики Джафер Куленович видели, как окруженный своими приближенными Гитлер, подбоченившись, смотрит на памятник Фошу в Компьенском лесу и затем идет к одиноко стоящему вагону, где должен был быть подписан составленный немецким руководством акт капитуляции, в котором нельзя было изменить ни одной буквы. Затем Гитлер, Геринг, Гесс и фашистские генералы прокатились по Парижу, Гитлер посетил могилу Наполеона и базилику Сакре-Кер, сфотографировался на фоне Эйфелевой башни и Елисейских полей и триумфально вернулся в Берлин, где его встречала восторженная ревущая толпа, запрудившая до отказа все улицы и площади и буквально заходившаяся от восторга. Но самое страшное было не это, а вид английского вооружения – пушек, бронетранспортеров, мотоциклов, пулеметов и винтовок, в беспорядке брошенных на побережье Дюнкерка в ходе эвакуации. Англичане не только не смогли оказать действенной помощи Франции – они сами едва унесли ноги. О чем после этого можно было говорить?

– Эту пленку «любезно» прислал мне немецкий посол, с которым у меня установились определенные рабочие отношения, – недовольно произнес Павел. – Теперь вы видели все… Франции, как фактора европейской политики, больше нет. Да и Англии, в принципе, тоже – англичане сидят на своих островах и трясутся от страха в ожидании возможных немецких авианалетов и десантов. Если мы когда-то рассчитывали на их помощь, то теперь надеяться и рассчитывать больше не на что. – Он закрыл лицо руками. – Боже мой, боже мой… Шесть лет назад в Марселе убили Барту, который обещал включить Югославию в надежную систему безопасности, – а теперь и самой Франции больше нет!

Цинцар-Маркович поджал губы:

– Честно говоря, от Франции и так уже несколько лет не было никакого толку – она сама перестала играть роль великой державы, оказавшись в плену собственных проблем. А вместо того, чтобы защищать малые страны, попросту предавала их, лишь бы выторговать спокойствие для себя. Вспомните судьбу несчастной Чехословакии, преданной Францией в Мюнхене! Все, на что она была способна, – это вести «странную войну» с Германией, во время которой французы боялись даже пулю выпустить в сторону немцев. А когда однажды сдуру зашли на их территорию, тут же вернулись обратно, хотя немцы их даже не гнали. Поэтому все французские гарантии и надежды на Францию были мертвы уже несколько лет. Покойник только притворялся живым, но был на самом деле мертв…

Цветкович поморщился:

– Это, конечно, упрощенный взгляд на вещи… хотя в целом и близкий к истине. Но все равно, без Франции стало как-то совсем неуютно. Пусть она была и фатоватая, и пустая, и до безобразия равнодушная к нам, но все же…

Лицо регента нервно кривилось:

– Мы потеряли не только Францию, но еще и Голландию с Бельгией! Просто посмотрите теперь на карту – уже почти вся Европа оказалась закрашена в коричневый цвет фашизма! Проще перечислить тех, кто еще не заперт в эту нацистскую клетку. Таких осталось лишь две страны – мы да соседняя Греция… потому что еще две оставшиеся нейтральные страны, Швейцария и Швеция, до смерти боятся вызвать недовольство Гитлера и держатся лишь тем, что потакают всем его желаниям – Швеция исправно снабжает его рудой и подшипниками, а Швейцария – банковскими услугами и лекарствами.

– Болгария пока нейтральная… – подал голос министр финансов Шутей.

– Но во главе с царем Борисом III из Саксен-Кобург-Готской династии в звании германского адмирала. И с женой Джованной – дочерью Виктора Эммануила III, и с Муссолини, присутствовавшим в качестве гостя на их свадьбе. А самое главное – с территориальными претензиями к нам по поводу Македонии. – Павел нахмурился. – Нет никаких сомнений, чьим сателлитом является Болгария и в чьем лагере она окажется в критический момент…

В покоях регента повисла напряженная тишина. Казалось, ее можно было резать ножом, как хлеб.

– Когда в 1918 году провозглашалась Югославия, была Антанта, в Европе были американские войска и президент Вильсон, а Германия с Австро-Венгрией были повержены и разбиты, – произнес Цинцар-Маркович. – А теперь Антанта разбита, и всем заправляет Германия, объединившаяся с Австрией. И с фашистской Италией. А Америка отсиживается за океаном, не желая ни во что вмешиваться. Условия, при которых 22 года назад была создана Югославия, изменились на прямо противоположные. – В его голосе слышалось непередаваемое напряжение.

Премьер Драгиша Цветкович презрительно фыркнул:

– Вы что же, хотите сказать, что нам надо теперь самим распускать Югославию?

Цинцар-Маркович горестно покачал головой:

– Я хочу лишь сказать, что в теперешних условиях Югославия вряд ли была бы создана. Я же был секретарем Николы Пашича на Парижской мирной конференции после того, как вместе с другими сербскими офицерами и солдатами вернулся с Корфу, и прекрасно все помню.

Регент Павел вскочил на ноги и быстро зашагал взад-вперед по кабинету. Остальные члены югославского правительства напряженно следили за ним.

– Да, после разгрома Франции и бегства Англии с континента Антанта мертва, а бывший Тройственный союз, который изначально состоял из Германии, Австро-Венгрии и Италии, торжествует. Но когда мы говорим о том, что изменилось по сравнению с 1918 годом, то невольно забываем, что Антанта состояла из трех членов. И если в 1918 году ее третий член, Россия, из-за революции лежал в руинах, то сейчас… – Павел обвел многозначительным взглядом присутствующих. – Сейчас даже самому могущественному политику на континенте, Адольфу Гитлеру, приходится оглядываться на Советский Союз.

– Возможно, это и есть тот фактор, который нам следовало бы использовать, – просиял Драгиша Цветкович. Однако в следующее мгновение он помрачнел. – Но у нас с СССР нет даже дипломатических отношений…

– Покойный король Александр I не желал иметь отношения с большевиками из-за того, что они заключили Брестский мир с Германией и вышли из войны в тот самый момент, когда оставалось нанести лишь два-три последних удара по издыхающему германскому зверю, чтобы освободить Европу от его господства. Он не мог простить этого большевикам – ведь из-за этого становление нашей страны сильно осложнилось и потребовало много дополнительной борьбы, дополнительных жизней наших солдат. Потом Коминтерн заявил из Москвы о праве Словении, Хорватии и Македонии на выход из состава Югославии, требовал предоставить автономию Черногории. Александр видел в этом попытку развалить Югославию, тем более, что обосновавшиеся в Москве югославские эмигранты-коммунисты вели активную пропаганду на этот счет. А я не мог простить большевикам того, что после Октябрьской революции они арестовали моего отца Арсена, который начал служить в России казачьим есаулом и участвовал во всех войнах, которые она вела – от русско-японской до Первой мировой. Он закончил ее уже генералом русской армии, и его чуть не расстреляли вместе с остальными членами царской семьи. Лишь каким-то чудом его удалось выцарапать в самый последний момент и спасти… Он до самого конца жизни ценил полученный им орден Святого Георгия и Золотое оружие с надписью «За храбрость» больше всех сербских и югославских военных орденов и любил, и уважал Россию, но не мог простить большевикам то, что они с ней сделали. Но сейчас, я думаю, он одобрил бы мой шаг восстановить отношения с Россией, с СССР. Потому что сейчас это – единственное, что может спасти нашу Югославию!

Князь-регент Павел с любопытством рассматривал сидевшего перед ним советского посла Виктора Плотникова. СССР отреагировал на просьбу Югославии об установлении дипломатических отношений с фантастической быстротой – согласие Москвы пришло в Белград уже через два дня после капитуляции Франции, а еще через день в страну прибыл советский посол. Его встречала толпа из пяти с лишним тысяч человек, несмотря на то, что полиция всячески пыталась предотвратить подобную демонстрацию – правительство совсем не желало раздражать немцев и итальянцев. Впрочем, Чиано уже успел выразить недовольство этим шагом Югославии, и Павлу пришлось отправлять специальную телеграмму Муссолини и неуклюже уверять его, что это никак не отразится на двусторонних отношениях. Пока он вымучивал из себя эти нелепые слова, он даже сломал в сердцах две ручки. Ничего, бумага все стерпит…

Советский посол, высокий и статный, с пронзительным взглядом голубых глаз на загорелом лице и отчетливой мускулатурой, которая была видна даже под безупречно сшитым костюмом, меньше всего был похож на дипломата – а, скорее, на охотника или профессионального путешественника. Павел еще раз посмотрел на него и невольно попытался втянуть начавший расти в последнее время живот.

– В последних двух странах, где я служил, моя дипломатическая миссия закончилась с началом военных действий – в 1939 году в Финляндии и совсем недавно, месяц назад, в Норвегии, – сказал посол. – И когда Вячеслав Михайлович Молотов направлял меня сюда, то он напутствовал так: «Надо не допустить, чтобы и в третьей стране подряд твоя служба закончилась с началом военных действий».

Павел посмотрел ему в глаза:

– Именно ради этого мы и восстановили дипотношения с вашей великой страной – чтобы отвести от Югославии угрозу войны. Но, к сожалению, она становится все более явственной. Я каждый день смотрю на карту – и ужасаюсь, как много стран оказались покорены Гитлером. Это практически все страны Европы, в той или иной форме.

Плотников улыбнулся. Но за этим улыбчивым фасадом маячила огромная внутренняя сила:

– Когда я работал в Урумчи – был в моей биографии и такой эпизод в те благословенные времена, когда в Европе все было мирно и спокойно, – нас часто мучили пыльные бури. Неистовый ветер поднимал в воздух с поверхности земли мелкий песок и по несколько дней невозможно было выйти из помещения, набрать воды в колодце, куда-то пойти и поехать. А внутри все покрывала толстым слоем мелкая желтая пыль – она лежала на подушке, когда ты ложился, скрипела на зубах, когда ты ел, покрывала страницы книг и бумаг, которые ты читал. И, кажется, проникала в самый мозг… Но мы знали, что в конце концов песчаная буря закончится, и воздух снова станет чистым и прозрачным, а небесное озеро Тяньчи будет сиять своей первозданной красотой. То же самое произойдет и в Европе – несмотря на все потуги некоторых нынешних деятелей. Нас в Москве не пугает то, что почти вся Европа ныне под контролем Берлина. На самом деле в этом и таится ключ к гибели фашистского режима. Чем успешнее идут дела у Гитлера сейчас – тем хуже ему будет потом. Сейчас Германия похожа на гигантскую анаконду, которая втянула в свое брюхо в несколько раз больше, чем это брюхо может реально переварить. И вскоре это надувшееся брюхо лопнет, а анаконда – сдохнет.

– Но Гитлер называет свой рейх «тысячелетним», – заметил Цинцар-Маркович.

– Давайте просто вспомним, какой была изначальная цель нацистов – пересмотр несправедливых условий Версальского мира. Они заявляли, что хотят восстановить довоенные границы Германии и вернуть в состав государства земли, где жили немцы до войны. Речь шла о Судетах – узкой полоске земли на западе Чехословакии, Польском коридоре, соединяющем побережье Германии с Восточной Пруссией, землях в Силезии, о крохотном бельгийском Мальмеди, Мемеле и об Эльзасе. В этом по крайней мере была логика и смысл – исходя из этой логики, Англия и Франция и пошли на одобрение Мюнхенских соглашений. Но дальше, как говорится в одном из наших популярных сатирических романов, «Остапа понесло» – и немцы наряду с территориями, где испокон веку жили их соотечественники, захватили в десять, в двадцать раз больше. К Судетской области они прибавили всю остальную Чехию, к Польскому коридору – остальную Польшу с Варшавой, к Эльзасу – всю Францию. Я уж не говорю о Дании с Норвегией… Они захватили все это без всякой надежды переварить и ассимилировать новые приобретения. Поляки никогда не станут немцами. Чехов не удалось ассимилировать даже хитроумным Габсбургам. Франция внешне покорна немцам, но стоит ей зашевелиться – от немцев на ее территории и следа не останется. И весь «тысячелетний рейх» развалится, словно замок из песка. – Посол СССР откинулся на спинку стула. – Кстати, точно такую же ошибку совершила и Италия, оккупировав Албанию, – еще никому и никогда не удалось покорить шкиптаров.

– То есть вы считаете, что… – Князь-регент закусил губу. – Что если бы Гитлер был рациональным человеком, то он не стал бы даже думать о покорении Югославии?

– Верно, – кивнул Плотников. – Но, к сожалению, все его последние действия показывают, что он – совсем не рациональный.

– Но Молотов сказал, что не хочет, чтобы ваша миссия в Югославии закончилась с началом военных действий, – с надеждой произнес Павел.

– Верно! – кивнул Виктор Плотников. – И сделает все возможное, чтобы этого не случилось. Но, как говорят, «для танго нужно двое». А в нашем случае – трое: Югославия, Германия и Советский Союз. Есть и четвертый участник – Италия. И еще, возможно, пятый и шестой – Хорватия и Венгрия. Представляете, какой сложный получается танец?

По мере того как предоставленный регенту правительственный лимузин преодолевал крутые отрезки серпантина по направлению к гитлеровской резиденции «Бергхоф», Павла все сильнее охватывало тоскливое чувство, что он оказался в западне, из которой нет выхода. Маячившие на поворотах дороги рослые эсэсовцы в черной форме отдавали честь проезжавшему автомобилю, но это тоже выглядело скорее издевкой – здесь, в Берхтесгадене, Павел был в полной власти фюрера.

Стоявший на верхней каменной ступени Гитлер протянул регенту свою вялую потную ладонь, и Павел поразился тому, что у главы режима, делавшего основную ставку на силу во всех ее проявлениях, такая слабая рука.

– Мир стоит на пороге грандиозных изменений, – отрывисто произнес Гитлер. – Я принял окончательное решение уничтожить главную угрозу человечества – большевизм и подписал директиву о подготовке войны против СССР. Но для этого мне нужна абсолютная консолидация тыла на всем протяжении линии военных действий против СССР – от Норвегии и Финляндии до Болгарии и Греции. Три дня назад Болгария согласилась войти в состав Тройственного пакта. С неразумной Грецией, которая предпочла выгодному союзу с Германией жалкую участь обезьянки, таскающей для англичан каштаны из огня, я решу вопрос военным путем – это потребует всего несколько дней и несколько дивизий. – Он подался вперед. – Единственным белым пятном на карте Европы осталась только Югославия. Наступил момент, когда Югославия должна покончить с занимаемой ею неопределенной позицией и занять место рядом с Германией и Италией путем присоединения к Тройственному пакту. При этом я не требую от вас ни участия в военных действиях на стороне Германии и Италии, ни военной помощи – с этим мы справимся сами. Все, что мне нужно от Югославии – это надежность и предсказуемость, и все! Германия обязуется свято уважать суверенитет и территориальную целостность вашей страны, а во время войны не будет требовать прохода или транспортировки войск через югославскую территорию. Участия в войне на стороне «оси» от вас не потребуется – зато после разгрома Греции вы получите город и порт Салоники, который и станет вашим главным морским портом. Тем более что он удобно соединен с Белградом железной дорогой – в отличие, например, от Дубровника.

Павел поежился.

– Я понимаю, насколько все это может быть выгодным для Югославии, – тихо произнес он. – Но, боюсь, после Первой мировой войны все это невозможно. Сербы слишком хорошо помнят, сколько бедствий принесло им противостояние с немцами. И в случае присоединения к Тройственному пакту просто поднимут восстание. Они сметут и меня, и то правительство, которое это подпишет… невзирая ни на что.

– Югославия может упустить свой шанс, – холодно проронил фюрер. – Более выгодных условий сформулировать просто невозможно: мы гарантируем вам целостность территории страны, участия в войне на стороне «оси» от вас вообще не потребуется, и вдобавок вы получаете Салоники! Уверен, вы сможете разъяснить это своему народу. А сейчас прошу извинить меня – меня ждут генералы вермахта. И перестаньте заигрывать с советским послом – в силу того, что я вам разъяснил, СССР ничем вам помочь не сможет, ибо ему самому суждено погибнуть…

– Разумеется, это был ультиматум, – мрачно произнес регент. – Только обернутый в подарочную бумагу с надписью «Салоники».

Воздух словно сгустился от напряжения – так, что стало трудно дышать.

– Мы должны четко представлять себе, что нам грозит и каковы наши шансы, если мы отвергнем предложение немцев, – продолжил регент. – Я попрошу высказаться военного министра Пешича.

Генерал Петр Пешич глубоко вздохнул:

– Давайте будем честными – сейчас в мире нет ни одного государства, способного выдержать войну против Германии. Если уж Франция быстро капитулировала перед ней… Немцы обладают подавляющим превосходством в двух главных видах современных вооружений – в самолетах и танках. Боюсь, что военные действия против нас начнутся с бомбардировок крупнейших городов – Белграда, Ниша и Скопье, которым мы не сможем ничего противопоставить. Разве что собьем пару-тройку самолетов, но их-то будут сотни! А в это время танковые клинья, зашедшие со стороны бывшей Австрии и, скорее всего, Болгарии, разрежут нашу территорию и сомкнутся в районе Белграда. Какие-то отдельные части уйдут в горы Боснии и продолжат там сопротивление – но какой оно будет иметь смысл, если страна в целом капитулирует? И я рассказываю о сценарии, когда Германия будет сражаться в одиночку – без Италии и Венгрии. Но вряд ли они останутся в стороне…

– Я не понимаю одного… – дрогнувшим голосом проговорил Цинцар-Маркович. – Зачем нам тогда вообще вооруженные силы, если они ни на что не способны? Зачем мы тратим такие огромные средства на их содержание, если в критический момент, по мнению самого военного министра, от них не будет никакой пользы?

Петр Пешич пожал плечами:

– Вооруженные силы имеются у всякого государства – вплоть до самого крошечного. Но никому же не придет в голову требовать, чтобы армия Швейцарии была способна сражаться с той же Францией. Или Италией. Есть объективные законы природы… Ну не может штангист легкого веса поднять штангу, доступную тяжеловесу, хоть ты убейся!

Глава ВВС Югославии генерал Симович вскочил на ноги. Крылья его крупного носа яростно раздувались:

– Для военного человека – верх непрофессионализма сравнивать голые цифры, не принимая во внимание такой важнейший компонент, как боевой дух! Именно он позволяет грекам, значительно уступающим итальянцам в силе и численности, успешно бить их и в самой Греции, и в Албании!

Павел поморщился:

– Итальянскую армию нельзя сравнивать ни с одной другой в мире, это какая-то особая категория… Так что вы все-таки предлагаете?

– Предлагаю не подписывать акт о присоединении к Тройственному пакту! Потому что сербы не перенесут такого унижения и восстанут! Самое главное, что есть у серба – это честь. Самое главное, от чего он испытывает страдание – это унижение. А здесь мы получим бесчестие, тысячекратно помноженное на унижение!

Регент тяжело посмотрел на генерала:

– Но при отказе от присоединения последует нападение «оси» на Югославию. Как же быть?

– Надо воевать! Так, как наши предки воевали с турками, воевали с австрийцами, воевали с теми же швабами в прошлую войну. Пешич правильно отметил, что наша армия вряд ли будет в состоянии долго оказывать фронтальное сопротивление врагу, поэтому единственным способом ведения войны может быть комбинация партизанских действий, которые будет вести в горах одна часть вооруженных сил, с отступлением другой, более крупной части армии в Грецию, чтобы там повторить опыт создания салоникского фронта, опробованный в Первой мировой войне.

Петр Пешич побагровел:

– Для того, чтобы успешно повторить опыт Салоникского фронта, надо как минимум иметь Антанту, которая этот фронт создала, снабжала, вооружала и поддерживала! Без этого все разговоры о новом Салоникском фронте – безответственная болтовня. Мы несколько раз спрашивали англичан, чем они могут в этом смысле помочь – и в лучшем случае речь шла о выделении пары дивизий и об ограниченном снабжении через Каир. Но решение Германии захватить Грецию делает все разговоры о новом Салоникском фронте бессмысленными – все его гипотетические участники просто станут новыми немецкими пленными, со всем своим вооружением и техникой!

– Очевидно, что все события в течение ближайших месяцев будут развиваться под диктовку Германии! Но мы должны смотреть не на то, что произойдет в ближайшие дни или месяцы, а попытаться заглянуть хотя бы на несколько лет вперед. А впереди Германию ждет полный крах! Потому что захват Дании и Норвегии, разгром Польши и Франции – это лишь подготовка к битве с самыми главными противниками Германии, с Советским Союзом и Англией. СССР он хочет уничтожить как главный оплот мирового большевизма, а Англию он попытается лишить связи с ее африканскими и азиатскими колониями, овладев Суэцким каналом, и низвести до уровня второразрядного мелкого государства, которое само приползет к нему на коленях. Но никто на коленях к нему ползти не будет – наоборот, в сражениях с СССР и Англией Гитлер и сломает себе шею! Напав на СССР и Англию, за которую автоматически вступится Америка, Гитлер в итоге потерпит окончательно унизительное поражение. Вся его псевдо-империя, весь его «тысячелетний рейх» развалится, как карточный домик, – и именно это и приведет к восстановлению югославской независимости, если бы независимость оказалась временно утеряна в результате нападения «оси» на Югославию. Вот почему мы не должны бояться идти на риск военного столкновения с «осью»! – буквально выкрикнул последние слова Душан Симович.

Князь-регент Павел расширившимися от удивления глазами уставился на него. Как все это было похоже на то, что ему не так давно излагал советский посол Виктор Плотников. Может быть, генерал Симович тоже встречается с ним?

– Лучше всего было бы, если б Германия не потребовала от нас присоединиться к Тройственному пакту и Югославия могла и дальше сохранять свой нейтралитет, провозглашенный с самого начала войны, – сказал Павел. – С другой стороны, нельзя не видеть, что нам предложили условия, которые гораздо лучше, чем у большинства европейских стран. – Он пожал плечами. – Нас не собираются оккупировать – как Данию или Норвегию, не собираются присоединять к рейху – как остатки бывшей Чехии, от нас не требуют пропуска через свою территорию немецких войск, как от Болгарии. По сути дела, у нас будет почти такой же статус, как у Испании и Португалии – полное сохранение внутренней самостоятельности и государственности, и лишь внешнее следование атрибутам политики Тройственного пакта.

– Это лишь слова. Одни слова, – отрывисто произнес Душан Симович. – Немцам просто надо любой ценой втянуть нас в союз с ними. А потом они нас обманут!

– А потом как раз и наступит то, о чем вы только что так пламенно говорили: Гитлер вступит во всеобщую войну с самыми могущественными державами мира, и его звезда начнет неуклонно склоняться к закату, – резко оборвал его Павел. – Нам надо только дожить, дотерпеть до этого момента. А сейчас нам надо спасти свою страну от войны любой ценой. Но я не могу сам, единолично принять такое решение. Поэтому попрошу членов правительства и Коронного Совета проголосовать. Первым прошу проголосовать будущего короля Петра Карагеоргиевича…

Генерал Душан Симович приблизился к окну и отдернул плотную штору. На улице перед Главным штабом ВВС Югославии до сих пор толпились недовольные, которые еще утром вышли протестовать против присоединения страны к Тройственному пакту. Сейчас две женщины разносили между ними еду – буреки и свежий хлеб, чтобы находившиеся с раннего утра на ногах люди могли подкрепиться.

Генерал Симович выразительно посмотрел на Боривое Мирковича:

– Какие же они все-таки идиоты! Когда премьер Цветкович и министр Цинцар-Маркович прибыли в Белград на поезде из Вены, где во дворце Бельведер подписали этот мерзкий пакт, они сразу же направились к Павлу, чтобы доложить, как успешно они обтяпали порученное им дельце. Несмотря на то что люди свистели им вслед. А он, услышав их отчет, сразу покинул столицу, отправившись в свое имение Брдо на озере Блед. Получается, он сам отдал нам власть. И теперь нам остается лишь взять ее…

Миркович покачал головой:

– Даже не думал, что все окажется так просто… Мы же уже весь март под предлогом усиления боеготовности проводим то сборы, то учения на базе нашего штаба, чтобы собрать в столице верных людей с оружием в руках.

– Также на нашей стороне все военнослужащие-сербы из королевской гвардии. С ними уже проведена необходимая работа…

– Под каким лозунгом начнем переворот?

Душан Симович рассмеялся:

– Под очень простым – в этот тяжелый для нашего народа момент законный король Петр II решил взять власть в свои руки, чтобы защитить страну от грозящей ей опасности. Поскольку князь-регент Павел подал в отставку и не может выполнять свои обязанности…

Миркович потер волевой подбородок:

– А сам Петр Карагеоргиевич об этом знает?

– Еще нет, но заявление от его имени уже составлено. Его прочтет по радио мой сотрудник, поручик Яков Йовович. После последнего заседания Коронного Совета я специально послушал его и убедился, что его голос очень похож на голос Петра.

Министр иностранных дел Риббентроп, главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал фон Браухич и шеф люфтваффе Геринг давно не видели Гитлера в состоянии столь неописуемой ярости. «Пожалуй, последний раз он был в таком бешенстве, когда пришли известия из Африки о том, что итальянцы без боя оставляют свои позиции под давлением весьма незначительных британских сил, и туда пришлось срочно ночью послать войска под командованием Роммеля», – пронеслось в голове у фон Браухича.

– Я был великодушен с сербами, как никто другой за всю их историю, – задушенным голосом произнес фюрер. – Включая даже византийского императора Ираклия, который и разрешил им поселиться на тех землях, где они живут до сих пор. Я не покушался ни на их государственность, ни на их души, ни на их веру. – Он вдруг стукнул кулаком по столу. – Или кто-то считает, что я хотел разрушить хотя бы одну сербскую православную церковь? От них требовалось лишь продолжать сидеть в своих кафанах и конобах, пить кофе и наедаться до отвала мясом… всеми этими чевапчичами и плескавицами. – Глаза вегетарианца Гитлера выпучились от отвращения. – И только не лезть в те дела, которые запланировала для себя Великая Германия! Гарантировавшая им все эти радости жизни и неприкосновенность их территории. И что мы видим? Все сербы с утра до вечера стоят на улице с единственной целью прокричать, какая Германия плохая. Все их политики говорят только об этом – либо отмалчиваются. Князь Павел, которого я с полным доверием, как брата, принял в своей резиденции и искренне разъяснил все, что мы хотим, ни слова не сказал об этом своему народу. А потом специально обставил все дело так, чтобы сербы решили, будто в венском Бельведере Риббентроп буквально изнасиловал их премьера Цветковича, а Чиано – министра Цинцар-Марковича, заставив подписать нечто чудовищное, непотребное. Он ведь не только не сообщил своему народу, что Германия гарантировала территориальную неприкосновенность Югославии и ее неучастие в военных действиях, но и запретил сделать это и Цветковичу, и министру иностранных дел! Специально заставил их ехать по прибытии из Вены, будто воров, затаившись в глубине зашторенных машин, от вокзала к своему дворцу, а потом исчезнуть – без всяких комментариев и разъяснений. И сам тут же убежал за тысячу километров от Белграда, скрывшись на каком-то горном озере, только бы оставить всех в неведении о моем благородстве по отношению к сербам! Нет, я им этого никогда не прощу – ни Павлу, ни этому надутому павлину генералу Симовичу, который не пригодился бы даже на должность вахмистра в немецкой армии, ни молодому королю, который предпочел быть жалкой игрушкой в их руках вместо того, чтобы, как я, вершить саму историю!

Фюрер заскрежетал зубами:

– Сербы на глазах всего мира нанесли мне тем самым пощечину, которую я никак не заслужил! Поэтому их ждет самое жестокое возмездие. С предателями и заговорщиками церемониться не будем. Та Югославия, которую они создали, никому не нужна и только мешает нормально жить всем входящим в нее народам. Поэтому она подлежит ликвидации. Нападение на Югославию осуществим одновременно с атакой на Грецию, сразу с нескольких сторон – со стороны Германии, через территорию Болгарии, Албании и через Адриатику. А чтобы сербы хорошенько запомнили, как отвратительно они себя вели, – глаза Гитлера бешено сверкнули, и он всем телом повернулся к Герингу, который сразу застыл перед ним на вытяжку, насколько это вообще позволяла его грузная фигура, – мы накажем их страшным налетом люфтваффе на Белград!

Божин Симич, вынужденный полжизни провести в изгнании и ставший министром в новом правительстве генерала Симовича, пристально смотрел на руку Вячеслава Молотова, которая на мгновение замерла над страницами Договора о дружбе и ненападении между Югославией и СССР и чувствовал, что волнуется, как никогда в жизни.

Больше чем почти сорок лет назад, когда он в числе таких же молодых офицеров свергал ненавистную династию Обреновичей.

И даже больше, чем когда четверть века назад встречался в белградской кафане «Золотая белуга» с членами «Молодой Боснии» и по заданию полковника Дмитриевича, легендарного «Аписа», учил их стрелять в примыкавшем к ресторану глухом заднем дворике. Хуже всех поначалу стрелял Гаврила Принцип. Однако именно он сумел произвести выстрелы, изменившие ход мировой истории.

Молотов поставил подпись под договором и обменялся экземплярами с послом Югославии Миланом Гавриловичем, которого правительство уполномочило подписать его. Все захлопали, и Симич почувствовал, как на глаза ему навернулись слезы. Это были радостные слезы – значит, все было не зря.

Позади послышался хорошо знакомый всем участникам переговоров глуховатый властный голос – Сталин приглашал членов делегаций на небольшой банкет по случаю подписания. Потому что уже буквально через несколько часов, на рассвете, должны были начаться непосредственные переговоры с Генеральным штабом СССР о поставках вооружений и боевой техники, необходимых югославской армии для обороны, и об их быстрейшей переброске в страну.

Все югославские участники переговоров, начиная с Милана Гавриловича, проходили мимо Сталина, и он с каждым здоровался.

Когда очередь дошла до Симича, он задержал его руку в своей и сказал со значением:

– Да, черная рука.

– Товарищ Сталин… – Божин Симич почувствовал, как невольно слезы вновь застилают ему глаза. – Вы спасете нас?

– Мы сделаем для этого все. Но, боюсь, у нас мало времени…

Глава 6

Триумф хорватских усташей

Доктор Благоевич сверлил глубокий кариес пожилой женщине, которая покорно сжалась в его кресле, стараясь лишь держать рот широко открытым, когда неожиданно почувствовал, что сверло вырывается из его рук.

«Что за черт? – растерянно подумал он. Обороты бормашины автоматически упали, и он ощутил, как дрожит и подпрыгивает пол клиники. – Неужели в Загребе началось землетрясение?»

Благоевич подбежал к окну, распахнул его, и в помещение ворвались удушливая бензиновая вонь и грохот стальных гусениц. По улице ползли немецкие танки и бронемашины. Они тянулись нескончаемой лавиной, сделав весь воздух серым от пыли.

– Немцы… – охнула Диана. – Значит, югославских войск в городе уже нет?

Благоевич покачал головой.

– И что же теперь будет?!

– Посмотрим… Вот закончим с пациенткой, закроем клинику и пойдем в центр города. Все равно здесь больше делать нечего.

Весь центр Загреба был запружен людьми. У многих в руках были маленькие хорватские флажки. Люди улыбались, махали друг другу руками, шутили. А мимо них невозмутимо ползла немецкая техника. Это были уже не танки, которые из Загреба направились дальше, в сторону Сараево, а бесконечные армейские грузовики, набитые солдатами. Многие тащили за собой артиллерийские орудия, стволы которых были замотаны от пыли брезентом. Несмотря на то что хорваты приветствовали их громкими криками, лица немцев были безучастными. Это были лица людей, привыкших выполнять свою работу, – покорять Европу, одну страну за другой.

– Говорят, от Белграда мало что осталось, – услышала Диана голос из толпы. – Немецкий налет в первый день войны был страшен. А сами они не сбили ни одного самолета. Не понимаю, чего мы так боялись сербов все эти годы? Немцы сразу показали, какие это ничтожества: уже несколько сот тысяч сербов сдались им в плен, причем без боя. Черт побери, мы бы давно могли освободиться сами, если бы были чуть умнее!

– Ты тоже считаешь так? – Диана посмотрела на мужа. – Ты с этим согласен?

– Но ты же сама видишь, что происходит! Где югославская армия, где старый регент, где новый молодой король? Все разбежались… или скрылись в неизвестном направлении. Где все эти бравые сербские генералы с лихо закрученными усами, которые так хорошо умели выпячивать грудь колесом? – В глазах Томислава сверкнула злость. – Похоже, они умели лишь одно – накидываться толпой на недовольных и бросать в тюрьму. Но как управлять государством, они не знали и не представляли. И вот закономерный результат.

Со стороны памятника бану Елачичу послышался шум и крики, и на импровизированную трибуну, сооруженную из подручных обрезков досок, поднялся грузный пожилой человек – доглавник усташей Славко Кватерник.

– Наш народ повстречался лицом к лицу со своей давней, долгожданной мечтой! Божественное провидение и воля нашего великого союзника, а также многовековая мужественная борьба хорватского народа и великое самопожертвование нашего вождя Анте Павелича и усташского движения на родине и в эмиграции сделали возможным то, что сегодня, накануне Светлого Воскресенья Сына Божьего, воскресла наша Хорватская держава! – надрываясь, закричал он с трибуны. – Хорваты, я провозглашаю начало ее существования прямо с этой минуты и прошу вас принести присягу на верность нашему государству. В качестве уполномоченного поглавником лица я принимаю на себя всю полноту военной и гражданской власти, пока Павелич, который уже отплыл из Италии и движется сюда, не прибудет в Загреб, чтобы взять власть в свои руки и справедливо и мирно управлять нашей любимой Хорватией, которая отныне и на века будет нашим родным домом! – Он набрал в грудь побольше воздуха, чтобы громко закончить свою речь лозунгами усташей: – Бог и хорваты! За родину готовы!

Муссолини еще раз придирчиво осмотрел красную дорожку, по которой предстояло пройти Анте Павеличу перед палаццо Венеция, и сделал знак оркестру, чтобы тот начал играть. Над огромной площадью разнеслись бравурные звуки фашистского гимна «Молодость, молодость – весна красоты». «Самый красивый и мелодичный гимн в истории Италии, который сочинили благодаря мне, – с гордостью подумал дуче. – Не то что официальный «Королевский марш» с его бесконечными повторами «Ура королю! Ура королю!», от которых в ушах звенит».

Казавшиеся бесконечными ряды солдат взяли ружья «на караул», и Павелич зашагал перед ними, периодически вскидывая руку в фашистском приветствии. Муссолини шел рядом с ним, не отставая, ел хорвата глазами и был похож на строгого учителя или тренера, контролирующего выступление своего ученика. Павелич двигался легко и непринужденно – в его ногах чувствовалась сила и упругость, чувствовалось отменное здоровье хорвата, и Муссолини с грустью подумал, что он действительно грузнее и толще своего «ученика», а главное – ниже ростом.

После того как отгремели ружейные залпы, которыми Муссолини приказал приветствовать делегацию независимой Хорватии, они вошли во дворец и вдвоем поднялись на знаменитый балкон на втором этаже, откуда Муссолини столько раз обращался к итальянцам и ко всему миру. Именно отсюда он объявил год назад войну Франции и Великобритании – и, Пресвятая Мадонна, правильно сделал.

– Прекрасная Хорватия, которая всегда была жемчужиной Адриатики, но парией в Югославии, сегодня возродилась, словно Венера из пены – для новой жизни и счастья! Многолетний изгнанник Анте Павелич, которого приютила Италия, возвратился к нам победителем и триумфатором! После возрождения Хорватии кровь быстрее течет в наших жилах, а сердце в нашей груди бьется с новой силой. Да здравствует вечная дружба двух наших великих стран и пусть никакие тучи не омрачат ясный горизонт их сотрудничества!

Площадь перед дворцом ответила восторженным ревом. Впрочем, как и всегда – в своих ораторских способностях, в отличие от роста, Муссолини мог быть абсолютно уверен.

Павелич невольно закусил губу. Он не мог изъясняться столь же красноречиво, хоть и был по первоначальной профессии адвокатом. Однако он не был при этом итальянцем…

– Я благодарен дуче за приглашение. Усташская Хорватия всегда будет стоять рядом с Италией в борьбе против общего врага – безбожного коммунизма, в борьбе за истинную веру и цивилизацию. Мы не победили бы, если бы вас не было рядом. Спасибо!

Муссолини вполголоса заторопил его:

– Все, мой милый Павелич. Нас ждут важные переговоры.

Они оказались в огромном кабинете Муссолини, где кроме них двоих находился еще граф Чиано – министр иностранных дел Италии.

Муссолини засмеялся:

– Если бы у вас был еще министр иностранных дел, он бы вам помогал, поглавник. Но поскольку вы решили исполнять еще и его функции в дополнение к своим, то вам придется отдуваться одному… Перейдем к делу. За помощь в установлении вашей независимости и за ту помощь, которую еще потребуется оказать в борьбе за ее сохранение, Италия заберет себе Далмацию.

– Далмацию? – Павелич побагровел. – Даже Франц Иосиф не пытался лишить Хорватию Далмации!

– Потому что он не имел к ней ни малейшего отношения, – отрезал Муссолини. – Где Вена – и где Далмация? Зато я – наследник дела римских цезарей! А Далмация всегда принадлежала Риму. Так было на протяжении тысячелетий. И так будет впредь.

– Хорватский народ не простит мне потери Далмации. Я никак не смогу объяснить это людям.

– Не преуменьшайте ваших способностей – вы же профессиональный адвокат, должны уметь говорить. – Глаза Муссолини равнодушно взирали на него.

– Одно дело выступать в суде… А другое – объяснять людям, которые только что обрели свою родину, почему они должны лишиться ее доброй половины.

– Павелич. – Муссолини подался к нему. – Вы и ваши друзья-усташи почти два десятилетия пользовались нашим гостеприимством. Мы содержали вас, содержали ваши лагеря, давали вам оружие. И не отдавали вас тем, кто требовал вас на смерть и на расправу – тем же французам после убийства Барту. – Он ударил ладонью по столу. – Пришло время платить по счетам!

– У вас и так есть Задар… есть Истрия… Риека. Вы нам вообще ничего не оставляете. Вы хотите, чтобы хорваты жили без моря. Нет… Хотя бы Сплит оставьте! И Шибеник!

– Что вы торгуетесь, как дешевый спекулянт на рынке! – крикнул Муссолини. – Вопрос решен! Без нас независимой Хорватии вообще не было бы! Или вы думаете, что Италия собиралась бесплатно таскать для вас каштаны из огня? Далмация, как и все Адриатическое море, будет нашим, и точка!

– Павелич, – негромко проронил Галеаццо Чиано, и его нарочитое спокойствие показалось поглавнику даже еще более зловещим, чем необузданная агрессивность Муссолини. – Итальянские части стоят по всей Хорватии. У них четкий приказ занять эти территории и пресечь любые попытки сопротивления. Вас передушат, словно мышей. Ни вы, ни ваши друзья даже не успеете воспользоваться плодами вашей независимости. И если вы думали апеллировать к вашим немецким друзьям, к сидящему в Загребе послу Зигфриду Каше, к Эдмунду Веезенмайеру, к кому-то еще – то знайте: фюрер поддерживает нас. И заранее одобрил все наши действия.

– Кстати, поглавник, короля мы вам тоже подобрали, – ухмыльнулся Муссолини. – Им станет принц Аймоне, сын второго герцога Аостского, дальний родственник нашего Виктора Эммануила III. Мы решили назвать его Томиславом – в честь легендарного первого короля Хорватии.

Анте Павелич лихорадочно отпил воды из стакана и застонал:

– Лучше бы я отрезал себе правую руку, чем подписал эти поганые Римские соглашения! Что скажут теперь хорваты? Ведь они поверили мне, когда я обещал им свободу и независимость! А вместо этого отдал Муссолини наши лучшие земли.

– Поглавник, у вас не было выбора. Когда везде стоят итальянские войска, когда все порты в Далмации заполнены их техникой, когда они лишили нас собственного флота… – Седовласый Славко Кватерник пожал широкими плечами. – Я говорил об этом с немецким послом Каше. Он отнесся к моим словам сочувственно, но сказал, что изменить ничего нельзя – в преддверии войны с СССР фюрер превыше всего дорожит отношениями с Муссолини, и ни при каких обстоятельствах не подставит их под удар. Иными словами, итальянские дивизии на востоке и бесперебойная работа итальянских военных заводов на благо Германии для него важнее полоски земли вдоль Адриатики.

– Которую мы все равно скоро себе вернем, – хмыкнул его сын Евген Кватерник. – Когда я рассматривал ваше фото рядом с Муссолини, поглавник, то думал: «Боже, что же за напыщенный, ничтожный индюк вышагивает рядом с нашим лидером?» Вы считаете, что итальянские ничтожества сумеют сохранить в своих руках Далмацию? Да они даже Абиссинию не удержали! Знаете, чем закончилось великое итальянское покорение Абиссинии? Тем, что туда вернулся император Хайле Селассие и вновь занял свой дворец в Аддис-Абебе. А итальянцев и след простыл. То же самое будет и с Далмацией. – Он подался вперед, глаза его сверкали от волнения. – Когда-то наши предки вырвали Далмацию из рук самого Рима! С тех пор она остается хорватской. И будет ею всегда.

23 июня 1941 года выдался в Загребе необычайно жарким – в высоком знойном небе не было ни облачка, яркое солнце еще до полудня раскалило мостовые, заставляя прохожих искать убежища в густой тени деревьев или под холщовыми балдахинами уличных кафе.

– Пациентов сегодня не предвидится, весь город, видимо, погрузился в летнюю спячку из-за жары, – недовольно протянул Благоевич. – Нет смысла торчать на работе… давай закончим пораньше и пообедаем где-нибудь в Горньем Граде. Или вблизи парка Рибняк – там множество прекрасных ресторанов.

Они вышли из клиники и направились в центр города. Исполинские башни старинного собора возвышались, словно двое каменных стражей, отбрасывая длинные черные тени. Над ними кружились серебристые соколы.

– Вчера Германия начала войну против СССР, – негромко произнес Благоевич.

– Я знаю. Прочитала в утренней газете, которую оставил наш второй пациент.

– А Италия присоединилась к Германии с момента вступления немецких войск на советскую территорию. Об этом объявил Чиано.

– Бедная Италия! Ты же понимаешь, что ее ждет…

– А что ее ждет? – пожал плечами Благоевич. – Итальянцы будут просто идти за немцами, дожидаясь, пока те сделают основную работу. Гитлер сказал, что решил вложить судьбу и будущее рейха в руки своих солдат и что нет такой силы, которая смогла бы сдержать движение немецкой армии. Мы только что сами в этом убедились – Югославия, крупнейшее государство Балкан, рассыпалось при первом же несильном ударе. А Греция капитулировала за пару недель – при том, что ее защищали англичане. Крит немцы вообще захватили силами одних парашютистов.

– А в СССР немцы найдут свою погибель.

– Ты думаешь? – Томислав Благоевич скептически посмотрел на жену. – Но у немцев такое превосходство в технике… в танках, в самолетах, в артиллерии, во всем…

– Над кем? – усмехнулась Диана. – Над греками, часть которых была вооружена французскими винтовками XIX века системы Гра? В свою очередь, переделанными из еще более древних винтовок времен франко-прусской войны? Об этом тоже подробно писали газеты… Как и о том, что после безумных потерь парашютистов на Крите Гитлер вообще запретил использовать десантников в войне и отказался от захвата Мальты. Английская Мальта никуда не делась, по-прежнему находится в ста километрах от Италии – только вот ни Гитлер, ни Муссолини так и не решились ее покорить. Но что такое Мальта по сравнению с СССР? – Диана покачала головой. – Честно говоря, мне даже немного жалко немцев, которые не поняли, во что ввязались. А обратный отсчет времени уже пошел, и исправить уже ничего нельзя… Через год, через два, максимум через три от Германии ничего не останется. А те немцы, что поехали в СССР воевать, вряд ли вернутся домой.

– Пока что немцам всегда удавалось возвращаться, причем с очень хорошими сувенирами, – возразил Томислав. – Вот почему население Германии в принципе поддерживает войны. Мой старый школьный друг писал, что из Франции привезли столько вина, сыров, окороков, мебели и велосипедов, что на несколько лет хватит.

– Не спорю – так было. И это, наверное, вскружило голову Гитлеру. Но с нападением на СССР сказка закончилась…

– Но почему? – снова не понял Томислав. – Немцы воевали везде, от Лапландии до Африки, и везде – успешно. Чем СССР, собственно, отличается от всех стран, которые они уже победили и покорили?

– Тем, что СССР победить или покорить невозможно. Потому что эта страна, в отличие от всех европейских стран, – бесконечна. Она начинается в Европе, а заканчивается в Азии. Даже если немцы дойдут до Москвы и захватят ее, они покорят лишь малую часть страны – за которой затаилась гораздо большая часть. И оттуда на них выйдут новые солдаты и уничтожат их. У СССР неисчерпаемые запасы всего – людей, вооружений, полезных ископаемых. А у Гитлера даже нефти своей нет – он полностью зависит от поставок горючего из Румынии.

– Не может быть, чтобы он ничего заранее не просчитал. По крайней мере, его генералы обязаны были это сделать, – продолжал упрямиться Томислав.

– Генералы уверовали в гениальность фюрера, а фюрер – сам поверил в свою гениальность. Потому что до этого ему всегда везло, и всегда выходило так, как он хотел. Но это лишь потому, что он не встречался ни с одним достойным противником. А в лице СССР он сразу замахнулся на непобедимого исполина, с которым ему не совладать.

Благоевич долго молчал, а потом удивленно заметил:

– Не понимаю, что ты так хвалишь СССР. Посмотри на себя – что эта страна дала тебе? Вы же с отцом еле ноги оттуда унесли. И ничего от нее не получили…

– Правильно! Потому что это очень жестокая страна. И беспощадная к своим врагам. Она – как медведь в своей берлоге. И если этого медведя разозлить, если его выманить из берлоги – мало уже никому не покажется.

Они прошли мимо массивного здания Университета и остановились перед фонтаном «Колодец жизни» Ивана Мештровича. Десять человеческих фигур, от ребенка и влюбленной пары до древнего старика, смотрели в воду, которая всегда была источником жизни, и у каждого из этих людей на лице было написано что-то свое. Влюбленные выражали безотчетную радость и счастье, старик, напротив, был грустен, а мускулистый мужчина – бесконечно задумчив. Выдающийся мастер создал великое произведение, которое никого не оставляло равнодушным. А сейчас, в тревожные дни войны, «Колодец жизни» приобрел особый смысл…

Мимо с грохотом проехал открытый грузовик, набитый молодыми людьми. Они что-то пели и громко кричали.

– Знаешь, кто это? – усмехнулся Томислав Благоевич. – Усташи из столичного региона. Набирают добровольцев, готовых присоединиться к немецким войскам, для похода против СССР.

– Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят… – прошептала Диана. – Неужели и они не дорожат собственными жизнями и мечтают побыстрее оказаться на кладбище?

Она никогда не видела Томислава таким озадаченным. Похоже, доктор Благоевич и впрямь многого не понимал…

Иосип Броз бросил короткий взгляд на жену, связную Коминтерна Герту Хаас. Она утвердительно кивнула ему – все было чисто, рядом с их домом не было полицейских ищеек, путь отхода на случай опасности был свободен, можно было начинать.

Броз посмотрел на сидящих перед ним членов ЦК коммунистической партии. Всего три человека. Он знал абсолютно все про каждого из них. Он знал про них то, чего они даже сами не знали. Или надеялись скрыть. Про него же они не знали ничего. Они не знали даже его настоящего имени – им он был известен под коминтерновским псевдонимом Фридрих Вальтер. Они не были уверены, хорват ли он, или серб, или словенец. Может быть, все-таки австриец или чех? После многих лет, проведенных в Москве, он действительно стал говорить на хорватском, как иностранец, и часто ловил себя на том, что даже думает по-русски и что ему потом приходится переводить самого себя на хорватский, чтобы его понимали здесь.

– Друзья… Возможно, это последний раз, когда мы смогли собраться в относительно мирной обстановке… Когда вокруг нас еще не свистят пули и не разрываются бомбы. Потому что дальше начнется только одна борьба – борьба не на жизнь, а на смерть. Борьба, в которой мы должны будем победить. Но для того, чтобы мы победили, должен победить Советский Союз. Эти две вещи связаны неразрывно. Во всяком случае, у нас в Югославии. Я зачитаю текст воззвания к народам Югославии, и мы проголосуем.

Иосип Броз глуховатым голосом, который тем не менее подрагивал от волнения, прочитал:

– Фашистская Германия и вслед за ней Италия напали на СССР – оплот всех трудящихся, первую родину рабочих, страну, в которой осуществлены все наши идеалы, за которые мы боремся. На великое славянское государство, поддержкой которого Сербия и другие народы Югославии пользовались на протяжении всей своей борьбы за национальное самоопределение и освобождение. На страну, которая 5 апреля подписала с Югославией договор, в котором поклялась защищать ее свободу и независимость и который был растоптан немецким вторжением, бомбардировками и оккупацией. Пробил решающий час. Драгоценная кровь героического советского народа проливается не только во имя защиты страны социализма, но и во имя окончательного социального и национального освобождения всего трудового человечества. Поэтому это и наша борьба, и мы должны поддержать ее всеми силами, вплоть до наших жизней.

– Вплоть до наших жизней, – веско повторил Иосип Броз. – Кто за?

Он поднял правую руку, вслед за ним подняли руки и трое других членов ЦК.

Герта Хаас все это время пристально смотрела на дверь, прислушиваясь к малейшему шороху, – после нападения на СССР спецслужбы усташей должны были активизироваться. Да и немцы тоже…

Иосип Броз толкнул одну тяжелую деревянную дверь, вторую, третью, прошел длинным коридором и, толкнув еще одну дверь, оказался в просторном зале с высокими резными потолками и широкими окнами, выходившими в сад.

Навстречу ему из широкого кожаного кресла поднялся высокий улыбающийся человек с грубым обветренным лицом. Они встретились в середине зала и крепко обнялись.

– Легко нашел сюда дорогу? Я специально зажег фонарь над входом, чтобы ты не заблудился даже днем, – произнес владелец престижной виллы в дорогом белградском районе Дединье Владислав Рибникар, директор самой читаемой в Королевстве Югославии газеты «Политика», интеллектуал, выпускник Сорбонны – и тайный сторонник коммунистов.

– После переезда из Загреба я уже научился ориентироваться здесь в Белграде, – кивнул Иосип Броз. – В конце концов, я же прибыл сюда как инженер Славко Бабич, представитель фирмы «Шкода», задача которого – налаживать деловые связи с местными предприятиями. Но, если честно, работать просто невозможно – за появление на улицах в вечерние часы расстреливают на месте. Спокойно спать дома тоже невозможно – ведь входные двери запирать на ночь запрещается. Так что сплю не раздеваясь, положив под подушку пистолет. Хоть у тебя немного расслаблюсь.

Рибникар поднес ему чоканич сливовицы, и они чокнулись и осушили чоканичи до дна.

– Здесь тебе и твоим товарищам ничего не грозит. По крайней мере, днем, – сказал журналист. – Немцы прекрасно ориентируются в обстановке и стараются не трогать без причины таких людей, как я, – им важно сохранить лояльное отношение сербской интеллигенции.

– Это изменится буквально через несколько дней, – жестко сказал Иосип Броз. – Партизанская борьба уже началась – в Сисаке, в Боснии, в Черногории, в общем, везде. Как только прольется первая кровь, немцы озвереют и начнут мстить – пока мы их не уничтожим окончательно. Боюсь, что от твоего прекрасного дома скоро не останется ничего. Да и тебе придется спасаться – уйти к партизанам.

– Я знаю, – тихо ответил Рибникар. – Но пока мой дом в вашем распоряжении, вы можете проводить свое совещание. А я пойду приготовлю еду.

…Со стороны могло показаться, что Владислав Рибникар просто собрал в своем доме старых друзей, давно не встречавшихся вместе и соскучившихся по общению друг с другом. Они громко разговаривали, шутили, смеялись, пили сливовицу и ракию, громко пели. Но стоило Иосипу Брозу поднять вверх правую руку, как шутки и смех разом смолкли. Все участники расширенного заседания политбюро ЦК КПЮ внимательно смотрели на него.

– Борьба уже началась, – негромко произнес Иосип Броз, заставляя присутствующих внимательно вслушиваться в каждое слово. – Девиз у нас простой: победа или смерть. Либо мы победим фашистов, освободим Югославию и придем к власти во имя трудящихся, либо погибнем. Третьего не дано. Но борьба будет долгой. В первые дни после нападения Германии на СССР многие среди нас были уверены в скорой победе СССР. Даже возникли серьезные разногласия: взрывать предприятия и мосты или сохранить их для нужд Красной армии, прихода которой ждали через два-три месяца. Такие же настроения были в Сербии и Черногории. Там даже начали раньше времени косить пшеницу – чтобы русским десантникам было удобнее приземляться. Сейчас очевидно, что крестьяне успеют собрать еще два или три урожая, прежде чем мы добьемся окончательной победы. До которой, к сожалению, доживем не все мы – борьба предстоит действительно жесткая, беспощадная. Но иного в этом мире не дано. Особенно здесь, на Балканах… А сейчас мы должны договориться о том, как распределить наши силы.

Иосип Броз повысил голос:

– Центральным органом освободительной борьбы станет Главный штаб Народно-освободительных партизанских отрядов Югославии, который пока останется в Белграде – а в ближайшем будущем переедет на те территории, которые нам удастся освободить. Штаб – это громко сказано, по сути дела, штабом буду я и Ранкович, да еще курьеры и связники, которые будут поддерживать связь с товарищами на местах. Туда в качестве полномочных представителей будут направлены лучшие и наиболее опытные члены ЦК. Джилас поедет в родную Черногорию, Кардель – в Словению, Жуйович – в Сербию, Вукманович-Темпо – в Боснию. Наиболее же важной для нас сейчас является Хорватия – там сосредоточены самые большие силы усташей, там переплетаются интересы Германии и Италии, оттуда ближе всего до границ рейха. Если мы сможем распространить партизанское движение на Хорватию, если нам удастся зажечь ее освободительным огнем, то огонь полыхнет в самом сердце империи Гитлера. И неизвестно, не доберется ли тогда пожар до самого чердака, и не охватит ли все здание. Поэтому для Хорватии создается целый оперативный штаб в составе Андрии Хебранга, Раде Кончара и Владимира Поповича. И с его членами я буду потом разговаривать отдельно.

Сразу же после окончания совещания его участники беззвучно, словно тени, выскользнули из особняка Рибникара и растворились на полутемных белградских улицах. В огромном зале остались лишь Иосип Броз и члены оперативного штаба ЦК по Хорватии. Рибникар плотно задернул занавески на окнах и вышел, аккуратно закрыв за собой двери.

– Хорватия для нас сейчас действительно объект № 1. Потому что это своеобразный ключ ко всем Балканам. Или, если угодно, отмычка, поворачивать которую можно как угодно – что с моря, что с суши. Она ближе всех находится к основным нервным узлам рейха – к Вене, Зальцбургу, Мюнхену, Триесту. И до Италии – рукой подать, всего каких-то сто километров через Адриатику. Пусть Муссолини и лишил Хорватию ее флота. Но это, как вы понимаете, дело поправимое. Именно через Хорватию мы сможем наносить Гитлеру такие точечные удары, от которых его будет буквально трясти. Подумайте, как это сделать. Подумайте над тем, кто это сможет делать. Нам нужны люди – надежные, верные. Наши люди в самых неожиданных местах. Это задача не для рядового шахматиста, а для гроссмейстера. Но тем ценнее будет наша победа! И если в Боснии мы будем прежде всего стрелять, стрелять и еще раз стрелять, то в Хорватии – думать!

Андрия Хебранг, Раде Кончар и его жена Драгица сидели в тесной комнатке Кончара в отделении компании «Сименс», где Кончар работал электриком, пили сваренный Драгицей крепкий кофе и, похоже, находились в тупике.

– Я, конечно, очень уважаю товарища Вальтера, – прогудел Хебранг. – Но то, что он предложил нам сделать, больше похоже на фантастику. Найти надежных людей – где, как? Они что, на ветке растут, как груши? И сделать с их помощью что-то, что заставит Гитлера подпрыгивать, как при ударе электрическим током. Звучит красиво, согласен – но как все это осуществить на практике? Раде, у тебя есть такие люди?!

Раде Кончар обменялся выразительным взглядом с Драгицей:

– Драгица, ты помнишь, где была несколько дней назад? Когда у тебя заболели зубы?

– Помню, конечно! У зубного врача. А что?

Раде Кончар перевел взгляд на Хебранга и медленно проговорил:

– Кажется, есть по крайней мере один человек…

Увидев недавнюю пациентку, которая вошла в приемную клиники, Диана нахмурилась:

– Неужели снова заболел зуб? Или пломба выпала?

Молодая женщина блеснула обворожительной улыбкой:

– Нет, все в порядке. Вы замечательно вылечили его. Я просто хотела отблагодарить вас. Пригласив на чашечку кофе и вкусный торт в кафе. Я была бы бесконечно счастлива, если бы вы приняли мое приглашение.

Диана внимательно посмотрела на женщину. У нее было стандартное миловидное лицо, стандартная фигура, на ней была обычная, ничем не выделяющаяся одежда, но при этом в ней было что-то, что не позволяло вежливо отклонить ее просьбу, или отделаться от нее ничего не значащими словами.

– Мы можем встретиться через полчаса после окончания работы. В половине третьего, – сказала Диана.

Тонкий шоколадный аромат свежего торта щекотал ноздри, но Драгица Кончар, похоже, не обращала на это никакого внимания.

– Вы – умная женщина, раз согласились встретиться. Видите дальше, чем другие. Умеете заглянуть в будущее. Оно вас ужасает, не так ли? Как и меня. Мирная жизнь закончилась, хотя какие-то атрибуты еще сохраняются – наш торт, например. И кофе. Впрочем, без кофе представить себе Загреб невозможно… Но на каком-то этапе исчезнет и он. И к этому надо быть готовой, правда? Потому что борьба будет идти за главное – за свободу страны. За будущее наших детей. У вас замечательный сын. Так хочется пожелать ему счастья. Но за это счастье придется бороться. Хотелось бы, чтобы вы боролись за это вместе с нами…

– С кем это – с вами? – нахмурилась Диана.

– С истинными патриотами Хорватии. С теми, кто желает ей процветания – и деятельно борется за него. И приведет нашу страну к победе! С коммунистами…

– Простите, – Диана почувствовала, как по спине ее побежал холодок. – Но с коммунистами мне не по пути. Я потеряла из-за них свою родину. Свой дом и родной очаг. Свою мать… И отец в конечном счете умер тоже из-за них – не выдержал тягот бегства. Идти за коммунистами, идти куда-то вместе с коммунистами? Нет уж, увольте.

– Просто коммунисты сейчас единственные, кто борется с фашизмом. И единственные, кто его одолеет и в конечном счете победит в Хорватии – и в Югославии в целом. Если вы собираетесь и дальше жить в этой стране, вам в любом случае имеет смысл перейти на сторону победителей. – Драгица смотрела на нее с легкой иронией.

Диана покачала головой:

– Идеи коммунизма никогда не были популярны в Югославии. Пожалуйста, не спорьте со мной – вы должны знать, как относился к коммунистам покойный король Александр. И хотя его убили, а его сын был вынужден бежать из страны, я считаю, что лучшая форма правления для этой страны – это монархия. И надеюсь, что югославское королевство вновь возродится, и король Петр II вернется в страну. Он будет тогда уже взрослый, умудренный опытом. И страна под его руководством объединится, окрепнет и пойдет вперед. Но без всякого коммунизма.

Она резко поднялась.

– Спасибо за торт и кофе. Желаю вам, впрочем, успехов – я вижу, что вы патриот Хорватии, пусть и на свой лад.

Хебранг встретился с Раде Кончаром на одной из конспиративных квартир партии на окраине Сесвете – восточного пригорода Загреба. Это был старый дом с потемневшими от непогоды неоштукатуренными кирпичными стенами, окруженный небольшим садом, в котором росли густые кусты венгерской сирени. Когда Иосип Броз и все партийное руководство готовились к переезду в Белград, то в выгребной яме во дворе этого дома спрятали партийный архив, а деньги и золото из партийной казны – в недействующем дымоходе. Дом стал надежным хранилищем всех партийных тайн и имущества, но никто не знал, когда же наступит момент, когда их можно будет снова извлечь из тайников…

Хебранг листал списки людей, с которыми удалось провести встречи и беседы и склонить их на свою сторону. Удивительно, но их оказалось очень много. Иосип Броз был совершенно прав, когда приказал им заняться этой работой. Вот что значит старая коминтерновская школа, вот что значит политическое чутье…

– Прекрасно. – Андрия Хебранг откинулся на спинку скрипучего стула. – У нас есть несколько человек из хорватского Домобрана – усташского ополчения, из министерства промышленности, из министерства образования и культа, несмотря на то, что его возглавляет этот оголтелый националист Миле Будак, проповедующий ненависть ко всему сербскому, и даже один сотрудник полиции! И это – только начало!

– После того как Будак заявил, что одну часть сербов надо убить, другую выслать, а тех, кто останется, перекрестить в католическую веру, в наши ряды вольются все живущие в Хорватии сербы, – заметил Кончар. Он говорил с безупречным загребским акцентом, как настоящий «пургар» – коренной уроженец Загреба. Но это скорее свидетельствовало о его способности к языкам – в действительности он сам происходил из сербской семьи, испокон веку жившей в районе Плитвицких озер. – Чем больше будут зверствовать усташи, притесняя сербов, тем больше их встанет под наши знамена. Удивительно, как они сами этого не понимают…

– Надеются сломить живущих в Хорватии сербов силой. И выгнать их из страны. Миле Будак вообще договорился до того, что живущие в Независимом государстве Хорватия сербы – и не сербы вовсе, а странствующие нищие с Востока, которых турки привезли себе в качестве прислуги и носильщиков. А ведь именно эти люди на протяжении веков охраняли и защищали военную границу Австрии – Краину – от турок. Так что они еще покажут Будаку и его шефу Павеличу, где раки зимуют… Но почему у твоей сестры не получился разговор с этой русской женщиной, помощницей дантиста, которую вы считали одной из самых перспективных?

Кончар нахмурился.

– Выяснилось, что эта женщина до глубины души ненавидит коммунистов. Драгица едва сдержалась, чтобы прилюдно не ударить ее. Так что из списка наших потенциальных сторонников ее придется перенести в списки врагов.

– Эх, Раде, Раде, вот что значит молодость и горячность. Вы с сестрой, конечно, замечательные революционеры и борцы – но вам не хватает еще опыта, чтобы рассуждать и действовать правильно. Ведь товарищ Вальтер – товарищ Иосип Броз – учит, что в Югославии борьба за коммунизм обязательно сольется с борьбой за национальное освобождение, за освобождение всех славян. В этом состоит специфика югославского революционного движения. А значит, нам надо бороться за объединение коммунистов и славян, чтобы всем вместе сражаться с немцами и их прислужниками. В этом и состоит применение марксизма на практике в Югославии!

Раде Кончар недоверчиво смотрел на Хебранга:

– Эта женщина – дочь белогвардейского офицера, который бежал от Советской власти и, видимо, на всю жизнь затаил на нее злобу, которую и передал своей дочери. Знаешь, подколодную змею не перевоспитать – ее легче раздавить каблуком.

Хебранг подошел к окну и осторожно раздвинул занавески. Убедившись, что за окном никого не было, снова сдвинул их обратно, и в комнате вновь воцарился интимный полумрак.

– Когда эта Диана девчонкой бежала из Крыма вместе с отцом, в России полыхала Гражданская война. Страна была залита потоками крови, ведь брат шел на брата, сын – на отца. Так кроваво, в течение буквально нескольких месяцев были разрешены классовые противоречия, которые накопились в обществе за предшествующие века. Но потом все постепенно успокоилось. Внутри страны воевать было уже не с кем, а снаружи у СССР вновь появился старый заклятый враг – Германия с ее «дранг нах остен», натиском на восток и попыткой отвоевать у славян жизненное пространство. Все это привело к тому, что в самом Советском Союзе быстро восстановились старые патриотические традиции – восстановились казачьи части в армии, русские стали вновь поклоняться своим древним героям, князьям Александру Невскому и Дмитрию Донскому. Ты же видел фильм про Невского в Загребе?

– Да, – улыбнулся Кончар, – в тот вечер в кинотеатр было не попасть. Полиции пришлось даже встать около него живой стеной, чтобы как-то упорядочить очередь.

– А лет десять назад фильм про Невского был бы немыслим. Самым видным историком в СССР в ту пору был Михаил Покровский, который неистово обличал все, что относилось к царскому прошлому страны. Но потом великий Сталин понял, что этот путь ведет в никуда, выгнал Покровского и стал подчеркивать героическое прошлое страны и роль выдающихся личностей, на которые следовало равняться. Неумолимый бег времени залечил старые раны, а появление новых врагов подтолкнуло к сближению вчерашних противников. Поэтому в Испании многие белогвардейцы сражались бок о бок с коммунистами против Франко и его немецких и итальянских приспешников. Да и у нас, в Югославии, подавляющее большинство русских эмигрантов поддержало переворот генерала Симовича и обращение к СССР за помощью. Вот что следовало учесть Драгице…

Андрия Хебранг услышал три коротких стука в дверь и замер. Последовал еще один – более сильный, потом кто-то заскребся в дверь, словно птица. Хебранг с облегчением выдохнул и пошел открывать.

Его полуночный гость скрывал свое лицо за широкими полами темной шляпы. Он молча прошел на середину комнаты, сел на стул, положил шляпу на стол и пристально посмотрел на Хебранга внимательными темными глазам:

– Есть какие-то новости от товарища Вальтера?

– Новостей нет – но есть задание, которое, по мнению Вальтера, можешь выполнить только ты.

Иван Краячич, которого в партии знали под именем Стево, нахмурился:

– Зная Вальтера уже десять лет, могу спорить, что он долго думал и решил поручить мне что-то неординарное. Может, все-таки напомнить ему, что по происхождению я простой шахтер?

Хебранг вздохнул:

– Боюсь, об этом тебе как раз придется забыть. И о том, что ты служил капитаном в интернациональном батальоне «Чапаев» в Испании – тоже. Но тебе придется вспомнить всех, с кем ты познакомился, когда работал в системе «Югославских железных дорог» в Загребе. Потому что Вальтер с карандашом в руках перечитал твои отчеты о партийной работе в ту пору и присвистнул – оказывается, очень многие из твоих знакомых сейчас занимают разные должности в учреждениях Независимого государства Хорватия. Один человек вообще работает в секретариате самого Павелича!

– Но только при чем здесь я? – пожал плечами Иван Краячич. – Просто Павелич ввел правило, что любые государственные должности в Хорватии могут занимать исключительно члены его движения. Поэтому старых чиновников выгнали и стали набирать на их места усташей. В итоге людей катастрофически не хватает, и на важные должности назначают всех подряд – лишь бы человек был хорватом и носил на рукаве усташскую повязку с буквой «U».

– Пусть так – нам это только на руку, раз среди этих людей оказалось так много твоих бывших сослуживцев и знакомых. Если ты восстановишь и активизируешь свои контакты с ними, то мы сможем влиять на большую часть государственного аппарата Хорватии! Эту задачу и поставил перед тобой Вальтер! – Хебранг перевел дух. – И еще он вспомнил, что в Клубе железнодорожников в Загребе ты устраивал встречи с деятелями культуры, писателями и поэтами. И даже познакомился так с самим нынешним доглавником, правой рукой Павелича Миле Будаком!

Краячич поморщился:

– Тогда автор «Очага» и «Расцветшей черешни» казался просто чудаковатым писателем, фонтанирующим яркими метафорами и красочными идеями! Мы действительно слушали его, открыв рот, – так красиво он говорил. Никто не знал, что он станет призывать отправить сербов на вербу и заявит, что в Хорватии найдется три миллиона патронов для трех миллионов сербов, цыган и евреев.

– В общем, Вальтер хочет, чтобы ты также активизировал контакты с деятелями культуры. С писателем Мирославом Крлежа, например, – он явно сочувствует левым идеям и в то же время пользуется непререкаемым авторитетом у хорватской интеллигенции. Вальтер сказал, чтобы ты не жалел на это ни времени, ни сил, ни денег, которые будут обеспечены тебе в достаточном количестве. Чтобы ты действовал с размахом!

– Узнаю подлинный голос Вальтера, – улыбнулся Краячич. – Он действительно великий стратег. Таких в Югославии давно не было…

– Есть для тебя и одно конкретное задание. Только ты можешь с ним справиться. Раде и Драгица Кончары взялись было за него, но своей молодостью и горячностью все испортили. А тут нужен мудрый и деликатный подход. Речь идет об одной женщине…

– Здравствуйте, Диана. – Импозантный мужчина с аккуратной щеточкой черных усов сорвал с головы широкополую шляпу и церемонно поклонился Диане.

– Мы где-то встречались?

– Кажется, я заходил в ваш зубоврачебный кабинет, хотя до выдирания зубов дело так и не дошло, – сверкнул мужчина улыбкой. – Но я запомнил, что вы очень любите книги. И решил подарить вам сразу две. «Расцветшую черешню» доглавника Миле Будака и «На грани рассудка» Мирослава Крлежа. – Он протянул Диане завернутые в плотную бумагу и перетянутые шелковой ленточкой книги. – Вы не против, если мы обсудим их содержание в ближайшем кафе? Это займет у нас не более десяти минут.

– Кто вы? – тихо спросила Диана. – Что вам от меня надо?

– Я бы хотел стать вашим другом. Подлинным, настоящим, верным. Это так важно в нынешние трудные времена, когда идет война! Но все зависит от вашего желания, конечно. Если после разговора со мной вы скажете: «Нет», – никто не будет больше настаивать. Разговор будет последний и окончательный. Это я вам могу гарантировать.

– Вам не кажется… что сам факт разговора с вами ставит меня под удар… что само по себе это очень опасно?

– При нынешней власти – да. Но эта власть неизбежно поменяется. Вопрос времени. И тогда, наоборот, это будет засчитано вам в заслугу.

– Послушайте… что вам от меня надо? – Диана тяжело задышала. – Что вы ко мне пристали? Я же всего лишь женщина…

Мужчина взял ее под локоть, легонько, но настойчиво подталкивая ее на выход.

– Дело в том, милая Диана, что нам как раз нужны женщины. У нас есть оружие, есть боеприпасы, есть сильные и ловкие ребята, а вот женщин не хватает. А в некоторых случаях без них не обойтись.

– Вы видели Сталина? – спросила Диана, когда они оказались в ближайшем кафе «Светлая Сава».

– Всего один раз, – признался мужчина. – На конгрессе Коминтерна. Ну, как видел… Он сидел за колонной, даже не в президиуме, и что-то быстро писал. Но я вас уверяю – взоры всех, кто был в тот момент в этом зале, были прикованы только к нему.

Диана отвернулась.

– Благодаря коммунистам я потеряла родину, – глухо произнесла она.

– Знаете, как говорят в вашей стране, «кто старое помянет, тому глаз вон». Ваша Гражданская война была жестока – но вы уже прошли ее. И все старые обиды не имеют большого значения. Особенно перед лицом немецкого вторжения. А нам это все только предстоит – борьба классов, приход к власти трудящихся, переустройство общества.

Диана закрыла лицо руками.

– Знаете, о чем я больше всего жалею? Что не послушалась мужа, когда он предлагал мне уехать. В Австралию, в Канаду, в США – туда, где живут его родственники. А я его отговорила от этого, дура.

Иван Краячич глубоко вздохнул:

– Если уж на то пошло, я тоже мог уехать куда угодно. Ведь я воевал в Испании, и мог после этого перебраться в ту же Аргентину, в Канаду – там охотно принимали беженцев от режима Франко. Но почему-то предпочел вернуться в Хорватию. Даже границу ради этого нелегально переходил… И сейчас надеюсь возродить Хорватию для новой, счастливой жизни – вместе с вами. И вместе с тысячами других патриотов.

– Послушайте. – Диана подняла на него умоляющие глаза. – А можно сделать так, что вы просто уйдете и забудете меня? И мы сделаем вид, что никогда не встречались?

– Можно, – кивнул Краячич. – Я же сразу сказал вам, что наш разговор будет первый – и одновременно последний. Если вы прикажете мне уйти и забыть вас, я так и сделаю. А вы оставайтесь жить в своем уютном мирке. Делая вид, что не замечаете, как усташи вырезают сербов и евреев. Как перерезают им горло и пускают плыть вниз по течению Савы и Дравы. Делая вид, будто вам наплевать, что делает Гитлер с вашей родиной – Россией, которую он задумал просто уничтожить. Делая вид, что вам все равно, что Европу окутал фашистский мрак и морок. Пусть другие бьются против этого и погибают – главное, чтоб только не вы, дочь русского офицера. Если б он был жив… – Хорват скрипнул зубами. – Мой отец, бедный крестьянин, был призван в армию Франца Иосифа и сражался против русских – под Перемышлем, Красноставом, Влодавой. Его в конце концов так тяжело ранили, что списали из действующей армии и отправили домой, где он вскоре и умер. Но когда он говорил о русских, пусть они и были его противниками, его глаза горели. «Вот это – люди!» – только и повторял он. А вы… – Краячич махнул рукой, нахлобучил шляпу и быстрым шагом вышел из кафе.

Диана подошла к небольшому продовольственному магазинчику возле церкви Святого Креста на улице князя Бранимира и на всякий случай обернулась, внимательно разглядывая улицу. Никто за ней не шел. Юноша в форме Домобрана, который двигался по противоположной стороне улицы, был не в счет – он явно спешил по своим делам.

Диана толкнула дверь и оказалась в узком полутемном помещении, которое было сплошь заставлено лотками с картофелем, морковью, луком, свеклой. Пряно пахло недавно срезанной зеленью. Продавщица – сонная женщина лет сорока – вскинула на нее тусклые глаза.

– Я пришла купить большую тыкву. Я слышала, что вам привозят такие тыквы из Бели-Манастира.

– Вообще-то нам привозят тыквы из Сисака, – скрипучим голосом произнесла женщина.

– Но мне нужна большая тыквы именно из Бели-Манастира.

– Тогда вам придется пройти в подсобное помещение. Там лежат тыквы из Бели-Манастира. – Женщина поманила Диану за собой, а когда они оказались в подсобном помещении, молча показала на деревянную лестницу, ведущую вверх.

Диана с трудом вскарабкалась по скрипучей лестнице и оказалась в небольшой комнатке с занавешенным окном. У окна сидел Иван Краячич – она узнала его по глубоко надвинутой широкополой шляпе, из-под которой торчали щегольски подстриженные черные усы.

– Все-таки пришла, – прогудел он. – Молодец!

– Послушайте… – Диана набрала в грудь побольше воздуха. – Я готова сделать для вас кое-что. Но что скажет мой муж? Он ведь не слепой и не глухой и заметит, что я отлучаюсь из дома, куда-то хожу. Начнутся расспросы… – Она до боли стиснула руки.

– Тебе придется научиться обманывать собственного мужа. Никуда не денешься. Будешь говорить ему, что уходишь из дому, чтобы раздобыть еды. Ведь в Загребе уже начались перебои с продовольствием, верно? А отсюда ты как раз сможешь забирать немного еды, овощей и фруктов. Так что все будет выглядеть правдоподобно.

– То есть вы решили не только разрушить мою жизнь, но и разрушить мою семью…

Краячич вскочил на ноги и пружинисто прошелся по крошечной комнате. Чувствовалось, что ее миниатюрные размеры стесняли его.

– Война разрушила жизни тысяч семей и целых народов. А скольких убила… Надо быть выше этого, Диана. И сильнее. «На войне как на войне», говорят французы. Пусть они и не смогли в полной мере продемонстрировать этого в сражениях с немцами… Впрочем, движение Сопротивления во Франции только разгорается, посмотрим, какие сюрпризы они преподнесут швабам.

Он посмотрел прямо в глаза Диане:

– Но главный сюрприз Гитлеру должны будем преподнести мы. Сейчас, когда фашисты отчаянно пытаются уничтожить СССР, когда они яростно устремились к Москве, мечтая захватить столицу Советского Союза, мы обязаны сделать все для того, чтобы спасти СССР – оплот трудящихся, нашу путеводную звезду в борьбе с фашизмом. И мы покажем, что сражаемся с СССР в едином строю, уничтожив рейхскомиссара Московии, которого фашисты назначили руководить всеми завоеванными землями СССР вплоть до Урала и Архангельска.

Диану внезапно начала бить крупная дрожь.

– Но для этого… надо будет… приехать в Берлин.

– Нет никакой нужды ехать так далеко. Рейхскомиссар Московии уже находится здесь, в Загребе. Ведь на эту должность Гитлер назначил нынешнего посланника Германии в Хорватии, обергруппенфюрера СА Зигфрида Каше. – Краячич с хрустом сжал пальцы. – И теперь встал вопрос, как подобраться к нему. Ты знакома с кем-нибудь из членов немецкой диаспоры в Загребе? Можно было бы попытаться подобраться к Каше через них…

Небольшой белый домик в районе Маркушевец казался безлюдным, но зеленая лужайка перед ним была тщательно подстрижена, а в глиняных вазах росли голубые и красные цветы, которые, похоже, поливали каждый день. В доме кто-то жил – хотя на калитке никакой таблички с именем владельца не было. Диана постучала и долго ждала ответа. Потом постучала еще раз, и на пороге появилась фигура невысокого худого мужчины. Он настороженно посмотрел на нее.

– Вы – барон фон Ромберг? – благоговейно прошептала женщина. – Известный поэт?

Мужчина молча смотрел на нее. Глухой? Но поэт не может быть глухим…

– Кто вы? – откликнулся наконец мужчина. – Что вам нужно?

– Я – поклонница творчества поэта фон Ромберга. Я хотела встретиться с ним и вручить ему цветы. – Диана взмахнула букетом, который купила рано утром. Иван Краячич одобрил ее выбор – желтые розы из Далмации на длинном стебле.

– Мы с вами где-то встречались?

– Мне о вас рассказывал отец, полковник Бестужев. Умирая, он в числе немногих ценностей, которые хотел передать мне, вручил книжку ваших стихов. Я ее свято храню. И часто перечитываю.

Лицо барона выглядело немного озадаченным. Похоже, он и сам не подозревал, что его стихи способны оказывать столь глубокое воздействие.

– Проходите. Но я вряд ли могу вас угостить. У меня осталось только кофе, но его совсем немного. Снабжение в Хорватии стало совсем отвратительным. – Поэт скривился. – Похоже, здесь все было нормальным только тогда, когда Хорватия была частью Австрийской империи.

Диана жестом фокусника извлекла большой пакет.

– В знак уважения к вашему таланту я осмелилась принести вам кофе, торт и конфеты. Возьмите, пожалуйста!

Тонкие брови барона удивленно взметнулись вверх. Но он быстро взял себя в руки и предложил Диане следовать за ним:

– Мы могли бы посидеть у меня в саду. Там тень от деревьев, поэтому не будет жарко. Не переношу загребской жары…

В саду стоял небольшой белый столик и четверка белых стульев, на которых виднелись следы непогоды. Похоже, что здесь ничего не изменилось с тех самых пор, когда тут побывал ее отец.

– Подождите несколько минут, пока я сварю кофе. Кстати, можете ознакомиться с моими последними стихами. Вышли при поддержке советника немецкого посольства господина фон Визингера. Только он сумел надавить на хорватов, которые никак не могли выделить бумагу для типографии. – Ромберг вздохнул. – В итоге, правда, дали самую невзрачную – такую, в которую заворачивают продукты на рынке. Но поэзии это не помеха, не правда ли?

Диана раскрыла тоненькую книжечку стихов, больше похожую на школьную тетрадку, пробежалась глазами по тексту. Стихи на хорватском и на русском перемежались со стихами на немецком, напечатанными вычурным готическим шрифтом. Она плохо знала немецкий, но отлично – хорватский и тем более русский. Стихи фон Ромберга были приторно-слащавыми, ходульными, местами – совершенно беспомощными. Рифма хромала, выбор слов порой был очень странным – точно слагать стихи пытался маленький ребенок.

– Я никогда не читала ничего подобного. Вы – гений, – с чувством произнесла она. – У меня очень широкий круг знакомых, ведь я работаю в стоматологической клинике. Если вы позволите, я буду распространять ваши стихи среди своих клиентов. Это просто преступление, что с вашим творчеством знакомо так мало людей!

– Это не преступление, а обычная человеческая зависть, – ворчливо сказал фон Ромберг. – Простым людям крайне неприятно знать, что рядом с ними живут гении, наделенные особенными способностями. И они мстят им – ревностью, пренебрежением, забвением. Такова судьба всех творческих личностей во все времена. Великие поэты и художники вообще чаще всего умирают в полной нищете, никем не признанные. Закон природы…

– Но он крайне несправедлив! И с этим надо что-то делать… нельзя этого терпеть! – Она наклонилась ближе к фон Ромбергу, ее глаза возбужденно блестели. – Давайте устроим вечер вашей поэзии! Уверена, что на него придет много людей. А если это начинание поддержат ваши друзья из немецкого посольства, их будет еще больше. А знаете что… – в ее голосе послышались мечтательные нотки, – может быть, пригласить на этот вечер самого посла Германии?

– Ну что вы. – Фон Ромберг тяжело вздохнул. – Каше никогда не снизойдет до этого. Его уровень – это Павелич, или в крайнем случае его заместители, доглавники. А поэт…

– Вы не просто поэт – вы еще и его соотечественник! Представитель великой германской нации, которая осуществляет великую миссию не только в Европе – во всем мире! И составная часть этой миссии – продвижение германской культуры, которая и сделала вашу нацию великой. Вы просто вспомните, как много времени и сил отдает культуре фюрер! Специально посещает выставки германского искусства, внимательно следит за всем, что выходит из-под резца немецких скульпторов и из-под кисти немецких художников. И разве можно забыть его увлечение музыкой, Рихардом Вагнером. В этом смысле посол мог бы последовать его примеру, посетив ваш поэтический вечер.

Ахиллес фон Ромберг смущенно дернул худым плечом:

– Об этом я даже не подумал…

– Если у вас хорошие отношения с посольством, если сам господин советник уже добился издания ваших стихов, значит, это возможно! – воскликнула Диана. – Надо только проявить чуть-чуть настойчивости… может быть, написать специальное письмо послу…

– А вы знаете – вы совершенно правы! – заявил раскрасневшийся фон Ромберг. – Я так и сделаю. И гори они в аду, все мои завистники!

– Поэтический вечер фон Ромберга намечен на 19 октября, на пять часов вечера, – радостно сообщила Диана Краячичу. – Ради этого в типографии отпечатали еще триста его книжек – невиданное количество по загребским масштабам. Специально заказали красивые обложки, чтобы скрыть истинное качество этой макулатуры. – Диана выдержала паузу. – И послали десять экземпляров послу Каше с просьбой надписать их совместно с фон Ромбергом и вручить наиболее активным участникам поэтического вечера – тем, кто сможет наизусть прочесть не менее трех стихотворений автора. И господин Каше, как передал Ромбергу советник посольства фон Визингер, согласился сделать это, – торжествующе закончила она.

– Отличная работа, Диана. – Глаза Краячича блестели. – Ты вместе с Ромбергом будешь присутствовать на этом вечере… а остальное тебя уже не касается.

– А что все-таки планируется сделать с рейсхкомиссаром Московии?

– От него должно остаться одно мокрое место, – отрывисто проговорил Краячич. – Запланирован мощный взрыв.

– Понятно. – Диана закусила губу. – А как обстановка… в самой Московии?

– Неважная. Немцы уже взяли Вязьму, Ржев, Орел, Калугу, Калинин и Можайск и находятся совсем близко от столицы СССР. Сталин приказал эвакуировать правительство, все министерства и учреждения и иностранные посольства в Куйбышев, но сам остается в городе. Поэтому наша акция имеет решающее значение. На карту поставлена честь всего югославского движения Сопротивления – так сказал товарищ Вальтер.

– Кто это?

– Руководитель коммунистов Югославии. Его еще зовут Тито. Но это имя тебе ничего не скажет. Тем более что оно – не настоящее.

– Я так волнуюсь, так волнуюсь… – Фон Ромберг протянул Диане свои худые руки. – Вот, потрогайте – руки совершенно холодные, точно я в гробу лежу. И это действительно так – сегодня мне предстоит либо умереть, либо воскреснуть, смотря как примут мои стихи читатели. Я написал поэму специально для посла Каше… она прославляет германский дух, германское мужество и веру немцев в Провидение. Хотите, прочитаю?

– Но она же, наверное, на немецком… – через силу выговорила Диана. Она была очень бледна, от невероятного внутреннего напряжения ее слегка подташнивало.

– Конечно!

– К сожалению, я не очень хорошо знаю немецкий. Но вы молодец. Не ожидала от вас такого. Извините, мне надо пойти рассадить друзей, которые прибыли из Карловаца.

Торопливо отделавшись от барона, Диана направилась в ту сторону, где сидели ее «друзья из Карловаца» – местные подпольщики, направленные на мероприятие Краячичем. Они должны были изображать из себя восторженных почитателей таланта фон Ромберга. В руках у них были зажаты книжечки его стихов.

Но главная роль отводилась не им. А настоящей немке по имени Герта Хаас, которая и должна была в присутствии посла Каше на безупречном немецком языке рассказать о своей любви к стихам фон Ромберга. Диана приблизилась к молодой женщине и села рядом с ней.

– Вы готовы?

Женщина кивнула. Но ее лицо было очень бледным, и Диана заволновалась:

– С вами все в порядке? Вы так бледны…

Женщина подняла глаза на нее – и в ее взгляде блеснула сталь.

– Не беспокойтесь, прочитать стихи сумею. Память у меня отменная. – Она стиснула руки. – Просто я все время думаю о сыне…

– Что с ним? Он заболел?! Если нужна какая-то помощь…

– Я же нахожусь в Загребе на полулегальном положении. В любой момент меня могут… – Она сделала выразительный жест. – Поэтому, чтобы обезопасить сына, мне пришлось вскоре после его рождения отдать его в семью настоящих фольксдойче, которые вне всякого подозрения, где его гарантированно не тронут. – Ее тонкие губы задрожали. – Так он и растет – не зная матери и отца.

– Я думала, вы сами – немка…

– Немцем был лишь мой отец. Но он давно погиб. А моя мать – словенка. От отца мне досталось немецкое имя, что очень удобно после того, как Хорватия фактически превратилась в протекторат Германии.

– У меня тоже есть сын… и я вам невероятно сочувствую. – Диана проглотила комок в горле. – Расти в чужой семье – это ужасно. А к отцу, к вашему мужу ребенка нельзя было отправить?

Герта Хаас в упор посмотрела на нее:

– Вы шутите?

– Нет… – смешалась Диана. – С чего вы взяли?

– Разве Иван не сказал вам, кто мой муж?

– Нет… нет, конечно!

– Его партийная кличка… – Женщина немного замялась. – Тито.

Диана вздрогнула. Если бы она сейчас посмотрела на себя в зеркало, то увидела бы, что ее лицо стало таким же бледным, как и у Герты.

Иван Краячич заверил ее, что распланировал все так, чтобы на нее ни при каких обстоятельствах не пало подозрение: начиненный взрывчаткой автомобиль должен был взорваться при подъезде Каше к посольству, почти в двух километрах от этого места. И все же Диану била глубокая внутренняя дрожь. Она понимала, что ввязалась в то, за что могла поплатиться собственной жизнью.

Но выхода не было.

Посол Германии Зигфрид Каше оглядел большой зал, плотно набитый людьми. Как же здесь много немецких лиц… но еще больше, кажется, скуластых лиц хорватов, которые, как их ни приодень и ни причеши, все равно никогда не станут похожи на немцев. Надо же, Анте Павелич назвал хорватов потомками готов, которые по стечению обстоятельств заговорили на сербскохорватском языке. Готы действительно завоевали Балканы, еще при императоре Аврелиане, а также захватили Рим, Италию, Францию и Испанию, но только хорваты не имеют к ним никакого отношения. Они сами пришли сюда из района Карпат, вытеснив и покорив и готов, и кельтов, и римлян, живших на этих землях. От готов они позаимствовали лишь несколько слов – таких, как «котел», «купить», «сиять», «буква», но так и остались славянами. Облагороженными западным влиянием и католицизмом, воспитанными Австрией и Италией, культурой Габсбургов и Ренессанса, но… все равно оставшимися все теми же дикими, необузданными славянами. Только многолетнее, многовековое причесывание хорватов настоящей западной культурой, возможно, что-то изменит. В этом смысле барон фон Ромберг совершает исключительно важное дело… жалко, что никто в посольстве раньше этого не замечал – все были слишком увлечены борьбой с сербскими партизанами, с затаившимися в подполье коммунистами, разрешением мелочных конфликтов и дрязг в руководстве усташей, которые постоянно бегают жаловаться друг на друга в посольство, а до поэтов и художников руки не доходили. Хорошо, что советник фон Визингер обратил на это внимание. И как тонко он напомнил о внимании к культуре и к ее деятелям со стороны фюрера!

Мысленно составляя отчет об этом поэтическом вечере, который должен был лечь на стол Риббентропа – вместе с книжечкой стихов фон Ромберга – Зигфрид Каше поднялся на небольшую трибуну и проникновенно заговорил:

– Нет ничего удивительного, что мы находимся в таком потрясении от великолепных стихов фон Ромберга, нашего дорогого барона Ахиллеса – ведь он представляет народ певцов, поэтов и мыслителей, великий германский народ! К которому имею честь принадлежать и я, и многие из сидящих в этом зале. Да, несмотря на те войны, которые нам навязали и которые нам приходится вести, Германия – это прежде всего страна писателей и мыслителей, страна Гёте и Канта. При этом наша культура, как духовное, глубоко душевное понятие, противопоставлена поверхностным ценностям цивилизации, которые навязывают миру англосаксы и раньше пытались навязывать легкомысленные французы. Мы хотим хранить великие традиции нашего народа, его историю и культуру, которые являются неиссякаемым источником истинной внутренней силы и потенциального возрождения в мрачные времена. Мы храним в себе мистическую, народную, моральную веру в дух Германии, которая всегда несла миру древнюю мудрость и благородство. И все это воплощается в нашем искусстве, которое одновременно героическое и романтическое. Именно так и звучат стихи фон Ромберга:

Когда бы не было любви,

Тогда бы и жить не смог бы я,

И моя главная награда —

Улыбка милая твоя.

Я нашел тебя, неповторимую,

Чтоб прижать тебя к своей груди.

Возьму на руки свою любимую —

У нас целая жизнь впереди.

В зале, словно по команде, раздались аплодисменты – и быстро стихли. Зигфрид Каше широко улыбнулся:

– А вот еще. Вы только послушайте:

Нам не дана безмятежная старость,

Розовый солнца заход.

Сломаны весла, порванный парус,

Яростный водоворот.

В зале послышался шум, и к послу, громко топая, подбежал штурмбаннфюрер СС Вильгельм Бейзнер – бывший командир айнзацгруппы Загреб, а ныне – уполномоченный РСХА в Хорватии. Наклонившись к уху Каше, он что-то яростно зашептал, изредка взмахивая руками. Слева у него топорщилась кобура с парабеллумом, которая двигалась с каждым взмахом его руки.

«Все, – обреченно подумала Диана, – нам конец… Видимо, немцы обнаружили машину со взрывчаткой, предназначенную для посла».

Глава 7

Приключения дантистов в Триесте

Черный «Хорьх-850», подпрыгивая на неровностях дороги, мчался в сторону Сплита, а его огромные фары размером с голову человека освещали пустынную дорогу. Две машины сопровождения, в которых ехали офицеры, подчиненные генерала фон Хорстенау, представлявшего немецкий вермахт перед правительством Хорватии, безнадежно отстали.

– Очевидно, Муссолини в состоянии истерики позвонил Борману, потому что распоряжение немедленно ехать в Сплит пришло сразу по двум каналам – и от Риббентропа, и из РСХА по линии Гейдриха. В обоих депешах было написано: «не теряя ни секунды времени». Впервые сталкиваюсь с подобным, если честно, – сбивчиво объяснял штурмбаннфюрер Вильгельм Бейзнер. Фуражка на его голове сбилась набок, но он даже не думал ее поправлять.

Зигфрид Каше с плохо скрываемой неприязнью покосился на него. Их напряженные отношения ни для кого не были секретом. Каше даже добивался перемещения Бейзнера из Загреба путем его замены на служившего на аналогичной должности в Белграде Ганса Хельма, однако Гиммлер и Гейдрих не дали на это добро.

– Что же все-таки произошло в Сплите? – процедил он.

– Произошла какая-то массовая вылазка партизан. Настолько массовая, что итальянцам показалось, будто партизаны захватили весь город. Губернатор Далмации Джузеппе Бастианини в панике бросился к генералу Витторио Амброзио, который, собственно, и захватил Далмацию в апреле этого года и продолжает командовать итальянскими оккупационными силами, но обнаружил, что Амброзио находится в ничуть не меньшей растерянности. В результате у итальянцев сложилось впечатление, что они теряют Далмацию…

– Все это очень странно. Джузеппе Бастианини – не робкого десятка. Он же руководил организациями итальянских фашистов за пределами Италии, одновременно командуя тысячами человек в десятках стран. Да и Амброзио в апреле пришлось взламывать югославскую оборону в районе Любляны и Задара, вводить в бой сотни танков и идти вперед по трупам. И он прекрасно справился с этим! Послушайте, Бейзнер, неужели партизаны в Сплите так сильны?

– Получается, что так, – мрачно ответил штурмбаннфюрер. – К тому же Бастианини – пусть вы его и хвалите – сильно распустил местное население. Вместо того, чтобы проводить непрерывные рейды и обыски, изымать оружие и листовки, выявлять сторонников партизан и сочувствующих им, он просто приказал издавать все газеты на итальянском языке и посадил дополнительных учителей-итальянцев в школы. А хорваты восприняли это по-своему – как несерьезность намерений итальянцев. И подняли головы.

– Черт побери, Бейзнер, хорваты – формально наши союзники! – взорвался посол Каше.

– Но только не те из них, что борются против нас с оружием в руках. Вы знаете, кто сейчас командует всеми югославскими коммунистами и соответственно всем Сопротивлением на территории бывшей Югославии? Хорват по кличке товарищ Фридрих Вальтер. Другая его кличка – Тито. А в действительности он бывший штабс-фельдфебель императорской австрийской армии Иосип Броз, доблестно воевавший и против сербов, и против русских и заработавший за это две медали «За храбрость».

– Никогда бы не подумал, – отозвался после долгой паузы Каше.

– Теперь-то вы понимаете, почему итальянцы впали в такую панику?

Сильный холодный ветер, бешеными порывами налетавший со стороны Мосорских гор, окружавших Сплит, заставлял Зигфрида Каше морщиться и радоваться тому, что сам он скрывается в полуразрушенной каменной хижине пастуха. «Но каково приходится на этом ветру партизанам – ведь они же полураздеты, – подумал он. – Впрочем, через пару минут им будет уже все равно…»

– Герр Каше, можно начинать? – хрипло спросил Вильгельм Бейзнер, тоже прятавшийся в хижине вместе с послом. Их никто не должен был видеть – таково было категорическое указание шефа СС Гиммлера.

Каше кивнул. Бейзнер просунул в единственное маленькое окошечко хижины палку с привязанным к ней белым платком и неуклюже помахал ею в воздухе.

– Fuoco! Огонь! – пролаял по-итальянски оберштурмфюрер СС Карл Линце. Итальянская форма сидела на нем вполне пристойно, а вот акцент был просто чудовищный.

– Вильгельм, – страшным голосом спросил Бейзнера Зигфрид Каше, – почему не научили наших людей нормально говорить по-итальянски? Неужели так трудно выучить одно-единственное слово?!

– Я старался, – спокойно ответил Бейзнер. – Да, видно, не получилось. Но самое главное – они сумели сделать за итальянцев всю грязную работу. И сделать ровно за три дня то, что наши замечательные южные друзья не могли сделать за три месяца. Можно считать, что задача выполнена. Надеюсь, что Муссолини больше не будет делать панических звонков по поводу Далмации ни Борману, ни самому фюреру. А наши ребята смогут снять с себя уже порядком опостылевшую им итальянскую форму и вернуться в Австрию. И дать возможность итальянцам и дальше изображать из себя хозяев завоеванной ими Далмации.

– Идите к своему Муссолини и расскажите ему, как умирают коммунисты. Да здравствует свобода! – хрипло крикнул стоявший впереди всех партизан – высокий худой парень с непокорной копной черных волос. Он был больше похож на еврея, чем на хорвата. Впрочем, здесь, в Далмации, чистых хорватов почти и не встречалось – за столетия истории они слишком сильно смешались с венецианцами, с потомками древних греков – первых обитателей этих мест, с французскими солдатами, оставшимися здесь после того, как Наполеон присоединил Далмацию к своей империи, и с выходцами из разных частей Австро-Венгрии, охотно переезжавшими на побережье Адриатики, чтобы жить вблизи от теплого моря. Сейчас немецкая пуля должна была положить конец всем спорам об истинной национальности этого парня…

– Вот видите, – осклабился штурмбаннфюрер Бейзнер, – даже местные жители не различают акцента у наших людей!

Одновременно с его словами грохнул залп. Немцы стреляли слаженно и четко – так же, как и выслеживали и ловили партизан.

– Наверное, надо будет убрать трупы? Весь склон ими усеяли…

– Нет нужды. Люди здесь не ходят. – Бейзнер махнул рукой в сторону еле различимой на фоне гор Клисской крепости, в которой король Венгрии и Хорватии Бела IV прятался от преследовавшего его монголо-татарского войска хана Кадана. – Даже монголы с трудом забрались сюда, когда преследовали короля Белу. Когда они добрались сюда, Белы уже и след простыл, и они осаждали уже пустую крепость, в которой сидела только его жена. – Немец вздохнул. – О трупах позаботятся животные и птицы – бродячие собаки и вороны. Справятся с этим лучше любого крематория.

– Прекрасно. – Каше двинулся к выходу. – Тогда мы можем возвращаться в Загреб.

Бейзнер схватил его за руку:

– Подождите!

Посол недоуменно уставился на него.

– Вы знаете, что произошло в Загребе?

Каше нахмурился:

– Сильный взрыв возле штаб-квартиры усташской Надзорной службы на Звонимировой улице. Больше тридцати человек погибло. Но…

– Больше тридцати самых лучших людей, – перебил его Бейзнер. – Половина из них, если не больше, проходила подготовку у нас. И мы собирались активно использовать их для полицейских и разведывательных миссий как в Хорватии, так и в соседних балканских странах. Так что цель была выбрана очень точно. Но главное не в этом… Только сегодня удалось проследить весь путь фургона «фиат», который взорвался на Звонимировой улице. Вы знаете, где он стоял, когда я ворвался на ваш поэтический вечер и объявил о том, что необходимо срочно мчаться в Сплит? Неподалеку от посольства! Считайте, что истерика губернатора Бастианини и Муссолини спасла вам жизнь. И имейте в виду: кто-то активно охотится за будущим рейсхкомиссаром Московии!

Диана оставила пустую корзину для овощей и фруктов внизу и быстро взобралась вверх по скрипучей лесенке. Краячич нетерпеливо помахал ей рукой:

– Входи быстрей! У нас мало времени!

– Что случилось?

– Немного не рассчитали. После того взрыва возникли слишком большие проблемы. Судя по всему, немцы все-таки догадались, против кого изначально закладывалась взрывчатка. И теперь пытаются выявить и допросить всех, кто был на том поэтическом вечере.

Кровь отлила от лица женщины.

– Но меня им… даже не надо искать. Я была инициатором вечера.

Она чувствовала, как ее колотит дрожь.

– Они ищут прежде всего тех, кто мог быть связан с коммунистическим подпольем. Ищут их среди бывших активистов партии, сочувствующих, бывших участников демонстрацией. Ты – женщина, и тебя они пока не подозревают. Но двое наших товарищей уже сидят в усташской тюрьме. Точнее, лежат – их избили так, что они не могут ходить.

– Наверное, надо было вообще отменить тот взрыв, раз Каше уехал в Сплит, – запинаясь, произнесла Диана.

– Исключено. Фургон был заминирован так, что мог сам взорваться в любой момент от малейшего толчка. Чудо, что мы сумели перегнать его к зданию Надзорной службы. Ладно, сейчас надо спасать тебя. Тебе нужно будет на время покинуть город, пока шумиха не уляжется.

– Уйти в горы, к партизанам? – Диана стиснула руки, чтобы приглушить предательскую дрожь.

– Я организовал вызов твоего мужа в Триест для проведения стоматологической операции. А ты будешь сопровождать его. Вместе с оборудованием. За то время, что вы будете находиться там, шумиха должна улечься. Я очень надеюсь на это…

– Я никуда не поеду! Это какое-то безумие. Что вообще происходит? Что происходит?!

– Со мной, Томислав? Или с Хорватией? Или со всей Европой?

– С тобой. – Томислав Благоевич не сводил с жены тяжелого взгляда. – Ты куда-то пропадаешь, неожиданно уходишь, поздно приходишь. Куда ты бегаешь? Куда? Я не знаю. И даже не догадываюсь. И теперь это странное приглашение в Триест к человеку, которого я вообще не знаю. Какой-то живущий в Триесте хорват, которому срочно понадобился стоматолог со знанием хорватского языка, потому что он, видите ли, не сможет с ним общаться ни на каком другом языке во время операции. – Он неожиданно с силой стукнул кулаком по столу. – Но для того, чтобы выдрать зуб, человеку вовсе не требуется разговаривать по-хорватски! Ему вообще лучше не разговаривать – ни на каком языке, ему нужно просто молчать и широко разевать рот!

Диана отошла в дальний угол комнаты.

– Пациенты бывают разные, Томислав. А он готов заплатить за это. И нам в любом случае имеет смысл съездить куда-то, просто развеяться. Сменить обстановку. В Загребе в последнее время стало как-то душно, ты не находишь?

Благоевич приблизился к ней и посмотрел ей в глаза.

– Я хочу знать, Диана: то, что ты говоришь – ты говоришь мне сама или повторяешь за кем-то?

– Я не понимаю тебя.

– Порой мне кажется, что ты подчинилась чьей-то воле и делаешь то, что тебе приказывают.

Женщина глубоко вздохнула:

– Я действительно подчиняюсь чьей-то воле, Томислав. Воле обстоятельств, которые нас окружают.

– Я тебе не верю. Ни одному твоему слову, – жестко сказал Томислав.

Его слова прозвучали, как приговор.

Диана, Томислав и Рудольф Ланда стояли на площади Объединения Италии в Триесте, освещенные теплыми лучами утреннего солнца. Прямо перед ними плескалась Адриатика – там, где заканчивались каменные плиты площади, начиналось море.

– Триест – лучший город в мире, – блаженно щурясь, произнес Рудольф Ланда. – На какую бы улицу ты здесь не свернул, тебе открывается вид на море или окружающие горы. Нигде больше такого нет – даже в Венеции… Я могу пригласить вас в кафе? Боюсь, за время путешествия вы проголодались.

Они проследовали за ним в Caffe degli Specchi и опустились на мягкий зеленый диван. Сквозь огромные окна можно было видеть все, что происходит на площади, рядом с префектурой Триеста и Оперным театром имени Верди. Перехватив взгляды Дианы и Томислава, Ланда улыбнулся:

– Здесь действительно можно сидеть часами, наблюдая за течением жизни в городе. Вот почему мы называем это кафе «городской гостиной». Это было любимое место Джеймса Джойса, который прожил в Триесте почти десять лет и начал писать здесь своего знаменитого «Улисса». Вы его читали?

Диана густо покраснела.

– Нет. В газетах писали, что это – неприличный роман.

Рудольф Ланда тонко улыбнулся:

– Чувствуется сильное влияние католической религии у вас, в Хорватии. Здесь, в Триесте, люди проще смотрят на подобные вещи. Здесь говорят, что человек рождается для того, чтобы радоваться жизни – и ни для чего другого. Так, по крайней мере, было раньше – в моей юности, когда Триест называли «Веной на море». Венский шик, культура, теплое море, мягкий климат, космополитический дух города и полная свобода делать все, что тебе хочется… К сожалению, это уже в прошлом.

– Но и сейчас по внешнему облику Триеста и не догадаешься, что где-то совсем рядом идет война, – возразила Диана. – Я почти не видела тут людей в форме.

Томислав Благоевич подался вперед и уперся в Ланда немигающим взглядом:

– Когда мы будем лечить ваши зубы?

– Скоро, очень скоро, дорогой друг. Сначала мне надо свозить вас в Дуино.

– Захватывающий вид, не правда ли? – Рудольф Ланда улыбался так, словно весь старинный замок Дуино принадлежал ему, а не княжескому семейству Турн-и-Таксис. – Говорят, что именно здесь у Адриатического моря – самый чистый голубой цвет.

Диана взглянула вниз с каменного парапета замка.

– Какой крутой утес! Даже дух захватывает.

– У поэта Райнера Мария Рильке так захватило дух от этого места, что он написал целую серию «Дуинских элегий», прославивших эту красоту. А такие крутые меловые уступы, обрывающиеся прямо в море, тут везде, ведь здесь проходит Карстовое плато, Карсо по-итальянски. Оно тянется вплоть до Словении и Истрии. Чем-то похоже на Белые скалы Дувра. Только у Карстового плато есть одна особенность, которой нет в Дувре: за тысячи лет вода проточила среди известковых пород огромные ямы, которые называют фойба. Это целые пещеры, спрятанные внутри меловых скал. В некоторых можно спрятать половину железнодорожного состава. – Рудольф Ланда посмотрел в глаза Томиславу Благоевичу. – Говорят, что партизаны, которые здесь действуют по ночам, сбрасывают в фойбы отдельных представителей итальянских властей и полицейских, если те уж слишком сильно их достают. И тех потом уже никто и никогда не может найти. Так что здешнее спокойствие – обманчиво. Просто тут многое маскирует захватывающая дух природа. Надеюсь, вы не откажетесь от прогулки по Тропе Рильке? По ней любила гулять сама великая актриса Элеонора Дузе – она бродила по ней вместе с композитором Густавом Малером, приезжая в Триест на гастроли.

Томислав тщательно исследовал ротовую полость Рудольфа Ланда и удивленно воскликнул:

– У вас почти нет проблем. Так, кое-где легкий кариес. Что вас, собственно, беспокоит?

– Легкий кариес. Займитесь сначала им, пожалуйста. А потом посмотрим.

…Сорок минут спустя Благоевич поднялся со стула:

– Все, можете прополоскать рот. Как вы себя чувствуете?

Ланда тщательно прополоскал рот, промокнул лицо салфеткой и подошел к зеркалу. Он некоторое время внимательно рассматривал себя, а затем, удовлетворенно кивнув, повернулся к Благоевичу:

– Отличная работа!

– Это было несложно, – пожал плечами Томислав.

– Тогда сейчас вы займетесь другим пациентом. По-настоящему сложным. – Ланда подошел к стене и дважды постучал по ней. Вскоре дверь кабинета распахнулась, и двое мужчин внесли на носилках третьего.

Благоевич взглянул на него и отшатнулся. Лицо лежащего на носилках мужчины представляло собой сплошную рану. На нем не было живого места. Глаза заплыли, нижняя губа была разорвана. Одно ухо тоже было почти оторвано и держалось только грязными бинтами. Правая нога мужчины была, похоже, сломана – как и рука. Гипс был наложен кое-как, видимо, в большой спешке – и вряд ли правильно. И еще на всем теле мужчины виднелись вздутия от ожогов – похоже, его долго и мучительно прижигали раскаленным железом.

– Это мой товарищ. Ему задавали кое-какие вопросы – а он, упрямец такой, не желал отвечать. Но мясо в таких случаях, как показывает опыт, зарастет, раны зарубцуются. А вот со ртом – проблема. Похоже, ему выбили все зубы. Посмотрите, что можно сделать.

Он пальцами с силой раскрыл рот мужчины. Благоевич, преодолевая страх и отвращение, заглянул туда. Вместо зубов торчали одни осколки корней. Уцелело лишь три… нет, четыре коренных зуба. Все остальное было безжалостно выбито. За всю жизнь он еще никогда не встречал ничего подобного.

– Возможно, вам даже потребуется не один день, а несколько. Вы будете обеспечены всеми необходимыми материалами и оборудованием. Главное сделать все правильно.

Томислав отпрянул назад.

– Во что вы меня втягиваете?! Я не собираюсь этим заниматься! Я не желаю больше видеть ни вас, ни вашего… друга! Все, я ухожу!

В правой руке Ланда тускло блеснул пистолет.

– Боюсь, у вас нет выбора. И у меня – тоже. Моего друга пытали фашисты. Если вы откажетесь лечить его, вы станете их пособником. А вы помните мой рассказ о том, что происходит с фашистами в здешних краях? Помните мой рассказ про ямы-фойбы?

– Все. – Томислав Благоевич дрожащей рукой вытер пот со лба. – Я сделал все, что мог.

Рудольф Ланда приблизился к стоматологическому креслу и внимательно посмотрел на прооперированного мужчину. Его лицо по-прежнему представляло собой безжизненную распухшую маску с бесконечными кровоподтеками. Но некоторые улучшения были все же заметны. А самое главное – Благоевичу удалось восстановить часть выбитых зубов.

– Великолепная работа. Если мы поставим его на ноги, вы заслужите благодарность от самого Тито. Этот человек – его старый товарищ.

Томислав недоуменно пожал плечами:

– Кто такой этот Тито?

Ланда улыбнулся одними уголками рта:

– Если мы победим, я думаю, именно этот человек и будет руководить Югославией.

– Послушайте… – Благоевич тяжело дышал. – Я – хорват и хочу жить в своей стране, в Хорватии. Мне не нужно никакой вашей Югославии. Тем более коммунистической. Я уже натерпелся в свое время от Югославии – еще от монархической. А ваша, боюсь, будет еще хуже!

Ланда похлопал его по плечу:

– Если мы победим, то построим счастливое будущее, в котором найдется место всем – и хорватам, и словенцам, и сербам, и боснийцам, и македонцам. А поскольку все мечтают об этом, мы обязательно победим! Сейчас же я отвезу вас в замечательный рыбный ресторан рядом с дворцом Мирамаре. Клянусь, в Загребе вы даже и мечтать не можете о такой рыбе, которую готовят там!

Рыба-меч с лимоном и ломтиками цуккини и вправду таяла во рту, но Томислав Благоевич во все глаза смотрел на возвышавшийся перед ними на обрывистом утесе удивительный замок. Он не был похож ни на один замок, который врач успел увидеть в своей жизни. Триест находился в тысячах километров от Шотландии, страны волынок, крепкого виски, мужских юбок и чертополоха, но этот замок был возведен в средневековом шотландском стиле и увенчивался характерной башенкой.

– Мирамаре сказочно красив и необычен, но… это на редкость трагическое, заклятое место, – сказал Ланда. – Он был построен знаменитым австрийским архитектором Карлом Юнкером для Максимилиана Габсбурга, младшего брата Франца Иосифа, и его жены, бельгийской принцессы Шарлотты. Предполагалось, что замок станет их любовным гнездышком, где Максимилиан будет отдыхать от своих забот о флоте, ведь он был главнокомандующим императорским флотом и почти все время проводил в море – то здесь в Триесте, то в Пуле. Но потом Максимилиана провозгласили императором Мексики, и он отправился туда. А три года спустя был расстрелян свергнутым президентом Бенито Хуаресом. Его жена Шарлотта сошла с ума. Следующим владельцем замка был Франц Фердинанд, которого вместе с женой застрелил в Сараево Гаврила Принцип. А нынешний владелец замка Амадей Савойский, назначенный вице-королём итальянских владений в Африке, был вынужден уехать туда и воевать с англичанами, пока не попал в мае этого года к ним в плен. И сейчас содержится в лагере военнопленных в Кении, и даже его родной брат, новый король Хорватии Томислав II, не может вызволить его оттуда.

– Этот король и в самой Хорватии ни разу не появился, – протянул Благоевич.

– И уже больше никогда не появится. Побоится по примеру брата оказаться в лагере. – Раньше девизом королевства Югославия было: «Один народ, один король, одна держава». А теперь у нас другой лозунг – «Смерть фашизму, свобода народу!»

Благоевич пристально посмотрел на Ланда:

– А вы сами-то кто по национальности? Хорват, или словенец, или…

– Как точно заметил наш великий земляк писатель Сципио Слатапер, мы все тут триестинцы. У каждого из нас одновременно три души – итальянская, австрийская и славянская. И каждый день мы странствуем внутри себя от одной души к другой, всякий раз пересекая национальные и культурные границы, радуясь или негодуя. – Рудольф Ланда улыбнулся. – А так я пятьдесят лет назад родился в Праге, в чешской семье.

Иосип Броз без сил опустился на поваленный полусгнивший ствол дерева, поставив винтовку между ног. После двадцатикилометрового марша она казалась невероятно тяжелой. Но за ночь и за следующее утро им предстояло пройти еще почти столько же – если они хотели оторваться от неприятеля. А он непрерывно наседал – их обстреляли всего десять минут назад, и мелкие щепки, выбитые пулями из стволов деревьев, застряли в пилотке Иосипа.

Морщась, он отвинтил крышку видавшей виды фляжки и сделал пару глотков. Будущее теперь казалось совсем зыбким и туманным. Они уже две недели, словно зайцы, петляя, бежали от преследовавших их немцев и итальянцев. А ведь всего месяц назад он стоял на трибуне в городе Ужице и принимал парад партизанских войск по случаю очередной годовщины Октябрьской революции. Неподалеку работал оружейный завод, исправно снабжавший партизан винтовками и самодельными минометами, типография печатала газету «Борба», младшие командиры лихо разъезжали по округе на трофейных итальянских машинах – их, как и бензина, было вдоволь. Они даже успели организовать хор, который стройными голосами задушевно пел партизанские и популярные советские песни. Партизанская казна, которую они разместили в захваченном здании Народного банка, была полна и денег, и ценностей; каждый вечер проводилась политическая учеба и читались вслух произведения Маркса и Сталина, а жены его ближайших соратников, Джиласа и Дедиера, устраивали «вечерние марксистские чаепития», на которых даже танцевали под старые патефонные пластинки. Но все это пришлось бросить, когда на Ужице с ревом и грохотом устремились немецкие танки. Их никто не ждал, а когда они появились, противостоять им было уже нечем. Буквально за пару часов Ужицкая партизанская республика перестала существовать, а сотни убитых партизан так и остались лежать на улицах Ужице и в его окрестностях, неожиданно ставших их кладбищем.

– О чем задумался, друже Тито? – хрипло спросил подошедший к Иосипу черногорец Джилас, густо заросший черной бородой, которую он даже не пытался сбривать – было не до этого.

Иосип бросил на него злой взгляд:

– О том, сколько дров наломал ты со своими товарищами в Черногории, куда партия послала вас поднять восстание против итальянцев! Восстание вы подняли, спору нет, и распространили его на всю территорию Черногории, но почему-то решили попутно провести еще и «социалистическую революцию». Стали отбирать землю и собственность у богатых крестьян, а тех, кто этому сопротивлялся – расстреливать как «шпионов» и «предателей». Из-за тебя мы потеряли Черногорию, Джилас! И если раньше мы могли бы спастись, добравшись до Черногории, то теперь нам приходится пробиваться через заледеневшие горы в Боснию! И неизвестно, что нас там ждет, и сможем ли мы вообще добраться до безопасного места! – Тито ударил о землю прикладом винтовки. – Надо было раньше отозвать тебя из Черногории, распознав твой левацкий уклон! Или вообще не посылать тебя туда!

– Каюсь, друже. Просто, когда восстание охватило всю Черногорию, нам показалось, что мы – в шаге от победы и можем сделать то, что Ленин и Сталин сделали в СССР – совершить настоящую революцию. Но в Черногории почти нет пролетариев, а крестьяне оказались крепкими орешками… Да и итальянцы были непохожи на самих себя – куда делась их обычная медлительность, нерешительность, трусоватость? Накинулись на нас, как голодные волки, обложили со всех сторон, загнали в горы и применяли авиацию даже ночью, когда мы надеялись хотя бы спокойно поспать.

Тито хмыкнул:

– Ты же не знаешь, сколько среди этих итальянцев было переодетых немцев. Гитлер давно уже практикует засылку военнослужащих СС и вермахта к своим союзникам – он-то знает, чего стоят итальянцы, предоставленные самим себе.

– Проклятые швабы! И когда только они напьются нашей крови!

К ним, запыхавшись, подбежал радист. Лицо Тито потемнело. Что, опять плохие новости?

– Только что удалось принять сообщение от радиостанции Коминтерна… Япония три дня назад напала на Америку… Воздушным налетом разрушила их крупнейшую морскую базу, уничтожила почти весь флот на Тихом океане… При этом Япония одновременно объявила войну США, Англии и всем ее доминионам. К Японии присоединились два других члена «оси» – Германия и Италия, объявив войну США. И сейчас Америка ответила, объявив войну и Германии, и Италии.

Тито как будто подменили. Куда-то пропала его неимоверная усталость, минуту назад буквально валившая его с ног, и горькое ощущение обреченности. Он широко улыбнулся:

– Ну вот и допрыгались фашистские мартышки. Решили дернуть за усы спящего льва. Столько времени Америка сторонилась войны, всячески отнекивалась от нее – а они ее втянули, себе на голову. Сейчас окажутся между молотом и наковальней – между СССР и США, и от них даже мокрого места не останется! Какая замечательная новость!

Джилас удивленно смотрел на Тито. Он не вполне понимал ход его мыслей. Чего же хорошего в том, что война распространилась еще на полмира? И неизвестно, справится ли США с Японией. Как бы наоборот не вышло… Европе от этого все равно не будет никакой пользы – Америка и не подумает ею заниматься, у нее теперь и своих проблем выше крыши…

Заметив его выражение лица, Тито протянул:

– Да, стратег из тебя никудышный… впрочем, ты в Черногории это уже доказал. Слушай, у нас есть еще хотя бы пять минут до того, как к нам приблизятся преследователи?

– Думаю, да. Но не больше… – мрачно сказал Джилас.

– Тогда срочно приведи ко мне Владимира Бакарича. Надо немедленно послать его с поручением в Загреб.

Владимир Бакарич окончил юридический факультет Загребского университета и официально работал помощником адвоката, совмещая это с ночной и дневной подпольной коммунистической деятельностью. Он и сейчас, уже много дней спасаясь бегством от взбесившегося неприятеля, не утратил свой неуловимый адвокатский лоск и выглядел так, словно собирался выступить с длинной речью в суде.

Тито одарил его улыбкой.

– Нам невероятно повезло – японцы не выдержали и напали на США, а Германия и Италия, связанные с ними условиями Антикоминтерновского пакта, тоже были вынуждены объявить американцам войну. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись – они так долго сооружали свою зловещую «ось», грозя ею всему миру, что в самый неподходящий момент оказались нанизаны на нее, словно мясо на шампур. Теперь их всех аккуратно зажарят и съедят – это только вопрос времени. Для нас критически важно, чтобы американцы пришли в Европу и подключились к нашей борьбе, чтобы оттянули на себя силы фашистов. А для этого им надо показать, что партизаны активно борются с их злейшими врагами – японцами.

– Боюсь, в Хорватии нет солдат или летчиков микадо…

– Но они наверняка есть в Италии, с которой Япония еще в 1937 году объединилась в Антикоминтерновском пакте! Я прекрасно помню, как в 1940 году Чиано и Риббентроп вместе с японским послом Курусу состряпали Тройственный пакт, в который потом через регента Павла втянули и нашу Югославию, приведя страну к краху! Так что в Италии японцев не может не быть. Италия совсем рядом от нас, Италия теперь находится на части нашей территории – в Далмации и Черногории, итальянский принц Аймоне стал королем Хорватии… вот вам десятки возможностей сделать то, о чем я говорю. – Тито вскочил на ноги, сжимая в руках винтовку. – Мы здесь как-нибудь отобьемся, а вы срочно поезжайте в Загреб и начинайте действовать! От этого во многом будет зависеть наше будущее.

Бакарич долго петлял по почти пустым зимним улицам Загреба, прежде чем подошел к дому, в котором располагалась конспиративная квартира. Потом долго ждал прихода Дианы. Когда он уже решил, что она вообще не придет, в дверь тихо постучали. Выслушав условные стуки, он распахнул дверь и, увидев Диану, спрятал пистолет и пропустил ее вовнутрь.

– Долго добиралась. А перед этим имела неприятный разговор с мужем, – призналась женщина.

– Что такое? – встревоженно посмотрел на нее Бакарич.

– Он до сих пор не может прийти в себя после поездки в Триест. Начинает трястись от каждого подозрительного шороха или взгляда. – Она отвернулась. – Вы хотели спасти меня, отправив в Триест, а в результате сломали его.

Бакарич помрачнел.

– У нас не было другого выхода. Самые жестокие сражения происходят сейчас как раз в Словении, рядом с Триестом. Там сейчас и сражается, и погибает больше всего наших людей. Нам надо было спасти своего товарища, и твой муж сделал это.

– Господи, как вы не понимаете? Доктор Благоевич – кто угодно, но только не партизан!

– Я сам до войны работал помощником известного загребского адвоката. Получал большие деньги, прекрасно одевался, меня знали все полицейские и судьи. А сейчас я бегаю от них. А когда мы придем к власти – наверное, тогда им придется бегать от меня. Плохо, что ваш муж – не партизан. Но вы должны воздействовать на него. В большинстве хорватских семей командуют именно жены…

– Вы хотите от меня невозможного! – в сердцах вскрикнула Диана. – Ладно, какое задание нужно выполнить сейчас?

– Япония напала на Америку, вслед за ней войну США объявили союзники Японии по Тройственному пакту – Италия и Германия, и теперь США находятся с ними в состоянии войны. Но открывать фронт в Европе американцы не торопятся – у них на Тихом океане дел хватает. Между тем для нас это – вопрос выживания и успешности дальнейшей борьбы. Жизненно важно, чтобы американцы начали что-то делать в Европе и оттянули на себя часть сил и итальянцев, и немцев. Мы должны показать американцам, что здесь, в Европе, можно бороться с их злейшими врагами – японцами. Мы должны устроить акцию против японского посла в Италии, который налаживает мост между своим императором и Муссолини. Похитить или убить его.

– Послушайте… – Диана подалась вперед. – А чего вы выдвинули такой простой план? С этим же справится каждый школьник… Может, реализовать чуть более замысловатый – выманить в Хорватию самого японского императора, арестовать его и приказать ему остановить войну с Америкой. Войне на Тихом океане – конец, радостные американцы высаживаются в Венеции и Гамбурге, убивают Гитлера и Муссолини, немецкие и итальянские войска бегут из Югославии и ваш – как его там? – Тито въезжает в Белград на белом коне, взятом из королевской конюшни бывшего регента Павла.

– Это сарказм?

– А как еще я могу высказаться о вашем плане? Ведь он безумен! Японский посол сидит в Риме, у него – собственная охрана из самураев плюс итальянская полиция. К нему невозможно даже близко подойти – не то что выкрасть. Выманить его в Хорватию тоже невозможно. Я считаю, что весь этот план – безумие!

– Но именно его мы и будем выполнять, – твердо сказал Бакарич. – Потому что таков приказ.

– В самой Италии нам делать нечего – итальянцы чувствуют там себя хозяевами, на их стороне абсолютный численный перевес, они знают там каждый закоулок. Попытаться там что-то сделать – все равно что плеснуть воду на раскаленные камни: от нас только пар останется, – категорически заключил Иван Краячич. – Остается выманить их на нашу территорию. Кстати, нет никаких шансов, что японцы все-таки пришлют своего посла в Загреб?

Владимир Бакарич покачал головой:

– Японцы признали независимую Хорватию одними из первых, но прислать своего посла в Загреб не торопятся. По сведениям из министерства иностранных дел, Павелич даже обиделся, специально связывался с всесильным послом Японии в Германии генералом Хироси Осима, просил его ускорить этот процесс – мол, в Загребе находятся послы всех держав, которые признали Хорватию, одного только японского нет, но японцы так ничего и не сделали. Осима лишь прислал своего советника Казуичи Миура, который осмотрел отель «Эспланаде», где Павелич предлагал разместить посольство, и передал в подарок поглавнику катану – японский меч из кованой стали, который еще называют «душой самурая» и который якобы способен перерезать и железо, и камни, и подброшенный в воздух шелковый платок – но и только.

– Может, они чего-то пронюхали? Или о чем-то догадались? – спросила Диана.

– Исключено. Просто сейчас они действительно ведут смертельную войну с американцами, англичанами и французами на Дальнем Востоке, сражаясь с ними сразу в десятке стран и на сотнях больших и малых островов, и им элементарно не хватает людей.

– Так что нам надо подумать, как выманить японского посла из Рима на нашу территорию, где уже мы будем иметь преимущество, – сказал Краячич. – Для этого надо знать, что же японцы ценят больше всего, чтобы использовать это в качестве приманки… И мне кажется, я придумал!

– Что же это? – немного саркастически осведомилась Диана.

– Камни! В Японии существует настоящий культ камней. Они устраивают целые сады камней для медитаций и отстранения от мирской суеты в соответствии с канонами дзэн-буддизма. Самый известный сад из пятнадцати камней находится в храме Рёан-дзи в Киото. Причем камни должны быть необработанными, должны находиться в своей первозданной форме! А ведь Хорватия и представляет собой настоящее царство камней. Возьмите горы Велебита – как Северного, так и Южного. Или массив Биоково в районе Макарска. Возвышающаяся над Макарска гора Свети-Юре вся сложена из камней и глыб известняка причудливой формы и поднимается в высоту почти на два километра. С нее в хорошую погоду можно ясно видеть горы Гран-Сассо в Италии. Думаю, если довести эту информацию до сведения японского посла Широкуро Хидака, у него и возникнет желание посетить Хорватию.

Барон Хидака, посол Японии в Италии, кивнул секретарю, который положил ему на стол полученную из Хорватии посылку, и тот бесшумно удалился из его кабинета. Посылка была от министра иностранных дел Хорватии Младена Лорковича. Кажется, раньше обязанности министра иностранных дел этой крохотной страны на Балканах исполнял ее высший руководитель Павелич, а теперь, получается, решил сложить с себя это бремя и поручить эти функции кому-то другому. Сколько в Европе стран, бессмысленно разных, постоянно находящихся в состоянии вражды друг с другом, чего-то беспрерывно делящих… Как непохож этот пестрый ковер на Великую восточно-азиатскую сферу сопроцветания, с помощью Неба и божественного микадо составленную Японией из прежде разрозненных стран и народов в Азии…

Широкуро Хидака повертел в руках присланную ему Лорковичем книгу и отложил ее в сторону. Министр прислал ему творение своего коллеги, министра культуры Хорватии Миле Будака, но Хидака не любил художественной литературы.

А вот другая книга заинтересовала его. Это был большой альбом с прекрасными фотографиями гор. «Массив Биоково» – было напечатано на обложке. Хидака стал перелистывать его и понял, что не может оторваться. Горы Биоково были так красивы, так величественны и так пустынны и одиноки, что он почувствовал, как у него в груди разливается невероятное чувство. Это было как сидеть в его любимом саду камней Рёан-дзи в Киото. А может быть, даже лучше…

Министр иностранных дел Лоркович недоуменно прочитал письмо японского посла в Италии во второй раз. Черт побери, он не посылал ему никаких книг – тем более произведений Миле Будака, которых он и сам терпеть не мог. И никакого альбома про Биоково он ему тоже не посылал. Может, это сам Будак решил таким извращенным способом напомнить о себе и обеспечить себе известность за границами Хорватии? Его тщеславие не знало пределов, он и во время заседания правительства вел себя так, будто именно он и был самой главной и самой важной персоной, живым гением, которому остальные должны были только внимать…

«А может, – внезапно пронеслось в голове у Лорковича, – это проделки нашего посла в Риме Степана Перича? Перич ведь не желал ехать в Рим и добивался, чтобы его назначили в Мадрид. И он продолжает бомбардировать поглавника просьбами перевести его в Испанию. На которые поглавник предпочитает не отвечать… Ему ничего не стоило выкинуть такое коленце».

Лоркович близко поднес письмо японца к глазам. Посол Японии благодарил его за любезное приглашение посетить район Биоково и собственными глазами увидеть его природные красоты и выражал готовность приехать в Макарска в ближайшее время. Ну и Перич, ну и фокусник… И ведь не скажешь ему прямо: «Зачем ты это сделал?!», потому что он тут же завопит, что его надо перевести в Мадрид, поменяв местами с находящимся там Петаром Пеячевичем, или назначив послом к Муссолини кого-то другого».

Министр забарабанил пальцами по столу. Да, ситуация дурацкая – если начнешь рассказывать, что никакого приглашения японцу не было вовсе, что все это подстроил либо Перич, либо Будак, то только выставишь самого себя в дурацком свете. Как идиота, неспособного руководить министерством и навести в нем элементарный порядок. Просто отказать японцу, сослаться на то, что произошло недоразумение, тоже не вариант – он может запросто нажаловаться Чиано или даже самому Муссолини, что хорваты не желают его видеть в своей стране, и тогда начнется такое… Они ведь все-таки союзники и по Антикоминтерновскому, и по Тройственному пакту – Хорватия недавно присоединилась к этим союзам вслед за Румынией и Болгарией. Японский посол вполне может поднять вопрос о крепости их союзнических отношений, направит возмущенное письмо самому Павеличу, подключит свой собственный МИД… Лучше просто принять этого господина в Макарска, показать ему это чертово Биоково, причем специально подгадать так, чтобы в это время на горе дул пронзительный ветер, сбивающий человека с ног, чтобы он больше туда не совался.

– Да, – прошептал, улыбаясь, министр Лоркович, – именно так и поступим.

Он пододвинул к себе специальный бланк с вытисненной наверху надписью «министр иностранных дел Независимого государства Хорватия», и стал писать: «Дорогой посол Хидака, счастлив узнать о вашем интересе к природным красотам Хорватии, и особенно к Биоково и Макарска. Буду польщен, если вы соизволите посетить нашу страну в ближайшее время и насладиться зрелищем этих необычайных достопримечательностей. Со своей стороны готов сделать все для этого. Министр Младен Лоркович».

Иосип Броз Тито вышел из пещеры, в которой было оборудовано убежище на случай авианалетов и находился штаб партизанского движения, и сощурился, глядя на раскинувшийся под ногами белоснежный снег. Снег покрывал склоны горы, густые ели и крыши домов небольшого городка Фоча в самом сердце боснийских гор. Снег был повсюду, его было очень много, и все казалось похожим на настоящую зимнюю сказку.

Но Тито знал, что во многих местах снег припорошил запекшуюся кровь. И трупы товарищей, которые полегли во время перехода из Ужице в Фочу и которых не успели похоронить из-за бомбежек и непрерывных обстрелов. Он и сам дважды лишь чудом уцелел под бомбежками и порой слышал странный звон в ушах – сказывались последствия контузии.

Но все это не имело никакого значения. Они все-таки сделали это – вырвались из немецкого и итальянского окружения, отбились от четников, пусть и с отчаянными боями и невозможными потерями, но победили. Здесь, в Фоче, в 150 километрах от Ужице, снова возникла партизанская республика, защищенная высокими горными перевалами Боснии и почти непроходимыми дорогами. Здесь снова издавалась газета «Борба», благо удалось перевезти печатный станок из Ужице. Здесь базировалась Первая пролетарская бригада, созданная из наиболее преданных коммунистов в день рождения Сталина 21 декабря.

Единственное, чего не было – это военной помощи из СССР, сколько ни писал Тито в Москву… Но сейчас, когда советские войска только отогнали Гитлера от столицы и пытались отбросить его дальше, в СССР была на счету каждая винтовка, каждый патрон. И в ответ на все просьбы Тито об оружии Москва просила добывать пока оружие у врага и рационально использовать все наличное оружие.

Вдалеке послышался топот копыт, и Тито увидел всадника на лошади, за которым бежал охранник-партизан.

Пять минут спустя всадник спешился недалеко от входа в пещеру и, тяжело дыша, поднялся к Тито.

– Рад видеть тебя, Иван. – Иосип Броз Тито крепко обнял Ивана Краячича. – Как видишь, мы восстановили партизанскую республику. И даже подготовили аэродром для приема помощи из СССР. Правда, ее пока нет…

– Сам знаешь, Вальтер, какой сейчас момент в СССР – они только спаслись от подступающих орд Гитлера. И сорвали его чертов план блицкрига. Первый раз у швабов ничего не получилось, первый раз вышла осечка… А это дорогого стоит! – Он нагнулся к Тито. – Но мы тоже добились успеха – японский посол едет в Макарску. Должен прибыть через неделю.

От избытка эмоций Тито невольно присвистнул:

– Гениально! Сумеете захватить его живым?

– Будем стараться, хоть он и самурай. Надежных людей там достаточно. Сколько итальянцы ни прочесывали те места, они так и не смогли искоренить партизан. Это и не удивительно, ведь там везде горы – родной дом для партизан.

Тито вздохнул:

– Учти, перед приездом японца они еще раз прочешут это место. Особенно тщательно.

Краячич пожал плечами:

– Пусть стараются зря – накануне операции мы сами выведем всех людей оттуда. И введем обратно буквально за пару часов перед похищением Хидака.

Итальянский генерал Ренцо Далмаццо, командующий Шестым корпусом, действующим на территории провинции Спалато губернаторства Далмация, отсалютовал японскому послу:

– Господин Хидака! Я отобрал лучших горных стрелков «альпини» из дивизии «Тауринензе», которые будут сопровождать вас на вершину Биоково.

Широкуро Хидака покачал головой:

– Нет. На вершину я должен взойти один. Никто не должен сопровождать меня. Я покажу вашим солдатам, где они должны будут остановиться и ждать меня.

– Но мы же отвечаем за вашу безопасность, господин посол! – вскричал префект провинции Паоло Зербино. – И перед министром Чиано, и перед самим Дуче, в конце концов!

Широкуро Хидака смерил его презрительным взглядом:

– Барон Хидака привык сам отвечать за свою безопасность. К тому же нахождение посторонних людей во время молитвы противоречит канонам дзен-буддизма. А наша религия гораздо более требовательна, чем ваша.

Префект хотел было что-то сказать, но японец уже повернулся и быстро зашагал в гору. Отделение стрелков «альпини» поспешило вслед за ним.

– Упрямый японец, – прошипел префект. – Не дай бог, что-то случится – подвернет ногу или разобьет себе лицо о камни. А какой страшный ветер, Пресвятая Мадонна! Какое ужасное место эта Далмация… Неудивительно, что император Диоклетиан так плохо чувствовал себя здесь и закончил так плохо… И вы не представляете себе, генерал, в какую помойку превратили его дворец местные жители. Пробили мозаичные полы для самодельной канализации, и фекалии текли прямо в подвалы… Заложили оконные проемы гнилыми досками, чтобы было не так холодно зимой… А большую часть кирпичей и мраморных блоков просто вытащили из стен, чтобы подпереть или отремонтировать соседние постройки. Настоящие варвары… Мы только что закончили выселять их из дворца и постараемся вернуть ему былое великолепие, которое заслуживают императорские покои.

Генерал Далмаццо скривился:

– Главное для нас – удержать эти земли в составе Италии. Прошло меньше года с того момента, как генерал Амброзио покорил их, а сколько уже было бунтов! Во время последнего, когда губернатор Бастианини уже был готов бросить все и сбежать в Италию, нас выручило только то, что немцы вовремя пришли нам на помощь. Я сражался в Эфиопии, в Эритрее, в Триполитании, но скажу честно: самые жуткие уголки Африки не сравнить со здешними местами. Хорваты и сербы – настоящие звери. Даже не представляю, как справлялись с ними венецианцы, которые владели этими местами почти тысячу лет. Если бы можно было оживить последнего венецианского дожа, чтобы он поделился с нами этими секретами…

– Последний венецианский дож Лодовико Манин позорно капитулировал перед Наполеоном. Традиционные слова «Мир тебе, евангелист Марк», начертанные на развороте книги в лапах льва на фасаде собора Святого Марка, были изменены на «Права человека и гражданина», – жестко сказал Зербино. – А владения Венеции разделены между Наполеоном и Австрией. Тогда, кстати, Далмация и вошла впервые в состав империи Габсбургов. И теперь мы, итальянцы, должны стать сильными и решительными, чтобы это никогда больше не повторилось!

– Viva l'Italia! Viva Mussolini! – заученно воскликнул генерал Далмаццо. – Вы только посмотрите, как ловко карабкается вверх посол Японии! «Альпини» едва поспевают за ним!

Вот и последний шаг… Нет, надо сделать еще один. Теперь – все!

Широкуро Хидака медленно выдохнул, стараясь успокоить дыхание. Жалко, что он уже не так молод и полон сил, как в юности, когда легко забирался на священную гору Фудзияму, потом спускался с нее и еще успевал позаниматься в зале для кендо, где облачался в тяжелый защитный костюм и фехтовал на бамбуковых мечах, укрепляя свой самурайский дух. Но кое-какие силы все-таки остались – он в любом случае поднимался заметно быстрее молодых итальянских солдат.

Посол Японии подошел к обрывистому краю горы и устремил свой взгляд вперед. Там, где должна была быть видна Италия, колыхалась туманная дымка, за которой ничего не было видно.

Он резко повернулся. Назад, насколько хватало глаз, простирался массив Биоково и горы Боснии, сложенные из белого, серого – а иногда и черного – известняка. Настоящее царство камня – бесконечное, бездонное, словно само небо. Удивительное место. Место силы, место переполняющего душу вдохновения, место неземного восторга. Он объездил почти всю Италию, видел Апеннины, но нигде не встретил ничего подобного.

Посол выбрал место, расстелил на камнях предусмотрительно захваченный с собой кусок черной ткани, уселся на него и принялся медитировать. Сейчас на него должны были сойти божественная сила и просветление. Он думал о Японии – Стране восходящего солнца, о божественном микадо, о кодексе Бусидо, о пути воина и о том, что надо очень глубоко сосредоточиться, чтобы все это постичь. Посол медитировал, глядя на камни Биоково, и чувствовал, что на него снисходит озарение. Япония должна была победить всех своих врагов, несмотря ни на что. И он и остальные подданные микадо должны были приблизить эту победу.

Хидака так глубоко погрузился в самосозерцание, что не сразу услышал странный шорох за спиной. Когда наконец он осознал это и повернул голову, то увидел выросших словно из-под земли четырех мужчин с немецкими пистолетами-пулеметами MP 40 в руках.

– Тихо! Не двигаться! – произнес по-итальянски один из мужчин и бросился к японцу. В правой руке у него был зажат самодельный кляп.

– Кийя! – завопил посол, вкладывая в этот крик всю свою энергию. Он высоко взлетел в воздух и правой ногой в прыжке ударил в лицо нападавшего. Тот повалился на камни, выпустив из рук оружие. Резко выбросив вперед правую ногу, Хидака нанес мощнейший удар мае-гери в грудь другому нападающему. И затем подпрыгнул в воздух, словно кузнечик, и головой вниз полетел за край обрыва.

– Решил покончить с жизнью, разбившись о камни, только бы не попасться нам, – произнес командир группы партизан. – Чертов самоубийца! Милош Обилич наоборот…

– Он не разбился! Он бежит вниз! – закричал другой партизан, не веря своим глазам.

Широкуро Хидака, исполнивший сальто назад из арсенала японских ниндзя, которому научился в далекой юности и которое, как выяснилось, не позабыло его тело, несся вниз по острым камням, покрывавшим склоны Биоково, падая и тут же поднимаясь – так, что вслед за ним вилась густая известковая пыль.

– Сбежал от нас… – заскрежетал зубами командир. – Огонь на поражение!

Четверо партизан стали поливать посла огнем из своих автоматов. Но, несмотря на то, что они были опытнейшими бойцами и получили перед походом лучшие пистолеты-пулеметы из партизанского арсенала в Фоче, японец был словно заговоренный. Пули свистели у него над головой, выбивали фонтанчики пыли из камней рядом с его подошвами, и даже вырвали кусок кожи из его легкого кожаного пальто в районе плеча, он продолжал бежать вниз, увертываясь и уклоняясь от пуль. В этом ураганном огне должен был погибнуть любой человек – а Широкуро Хидака все равно бежал. Это была какая-то мистика.

– Г-господин посол… – префект Зербино заикался. – Как же вы нас напугали! Мы же предупреждали вас… Как я рад, что вы целы и невредимы!

Широкуро Хидака смотрел куда-то в сторону, не отвечая ему.

– Мы найдем этих негодяев! Их ждет ужасная смерть! – воскликнул генерал Далмаццо. – Я уже приказал организовать погоню! Ни один из них не уйдет безнаказанным! И в отместку за то, что местные жители поддерживали партизан и не сообщили об их появлении, мы сожжем все дома в округе!

– Я не понимаю одного… – Зербино с благоговением смотрел на посла. – Как вам удалось спастись? Ведь это было немыслимо. Когда они стреляли по вам, казалось, что земля и небо перевернутся от этой автоматной канонады. А вы летели в облаке из пуль, и ничего!

Посол холодно взглянул на него.

– Это называется «путь воина». Первый иероглиф «бу» означает «воинский». Второй «си» – «мужчина» или «благородный человек». Третий «до» обозначает путь. Бу-си-до.

Холодный ветер, налетавший с Адриатики, заставлял генерала Марио Роатта морщиться и поднимать воротник. Скорее бы все это уже закончилось… Больше всего он мечтал сейчас о горячем кофе с какой-нибудь сладкой булочкой и хорошим сыром. Предпочтительно – с «таледжо». Но разве можно найти настоящий «таледжо» в этой дикой стране, где люди не хотят нормально жить и наслаждаться жизнью, а хотят только одного – воевать?

Арестованные партизаны были выстроены вдоль исполинской стены крепости Святого Николая, выстроенной венецианцами на острове Люлевац перед входом в гавань Шибеника и прикрывавшей этот вход с моря. Строивший ее Джанджироламо Санмикели не жалел ни кирпичей, ни неподъемных гранитных валунов и возвел крепость, которая могла выдержать любую бомбардировку с моря. Поэтому генерал Роатта был абсолютно спокоен – он знал, что если расстрельная команда и промахнется, то пули просто бесследно растворятся в толстенных стенах крепости, не оставив и следа.

К Роатта быстрым шагом приблизился префект провинции Спалато Паоло Зербино. Генерал с плохо скрываемой брезгливостью воззрился на этого маленького, суетливого человека. Серое ничтожество из породы прытких карьеристов, присоединившихся к героическому движению чернорубашечников исключительно ради выгод и чинов, но не ради высокой идеи. Роатта неожиданно поймал себя на мысли, что презирает и ненавидит большинство своих соотечественников.

– Можно начинать? – с надеждой спросил Зербино. Судя по всему, промозглый ветер с Адриатики его тоже порядком достал…

– Одну минуту. – Роатта приблизился к стоявшему пятым от края партизану – молодому человеку с непокорной гривой черных волос. – Вы знаете, что сейчас вас должны расстрелять?

Молодой человек сплюнул под ноги:

– Вы только это и умеете!

Генерал Роатта сверкнул улыбкой:

– Но можно сделать так, что всех расстреляют, а вам – сохранят жизнь.

Партизан угрюмо молчал.

– Для этого вам надо лишь назвать свое имя. И согласиться сотрудничать с нами.

– Да пошли вы… – партизан снова сплюнул.

Роатта вздохнул:

– Впрочем, мы и так выяснили, как вас зовут. Раде Кончар, генеральный секретарь Компартии Хорватии. Самый молодой, по-моему. И самый успешный – никому ведь не удалось совершить столько диверсий. Один взрыв в здании Главной почты Загреба чего стоит. Насколько я понимаю, нападение большой группы партизан на Сплит, вызвавшее настоящую панику у губернатора Бастианини, было тоже организовано вами? – Роатта улыбнулся. – Какая широкая география – от Загреба до Сплита, от Риеки до Макарска.

Кончар в упор посмотрел на него и хрипло сказал:

– А чего вы хотите? Это же наша земля!

– И наша тоже! Римляне выращивали здесь виноград и пшеницу, строили порты и дороги и церкви за несколько столетий до того, как на эту землю ступила нога первого хорвата или серба! Поэтому Далмация – наша общая земля. И мы должны научиться жить здесь вместе. Послушайте, Раде… – Марио Роатта наклонился к нему. – Мы прекрасно сотрудничаем здесь с сербскими четниками. Вооружили и оснастили их отряды всем необходимым, и теперь они помогают нам бороться и с партизанами, и с ярыми хорватскими националистами, у которых фанатизм застилает разум и которые раньше тысячами убивали сербов. Пока мы не вмешались и не положили этому конец. Вы же не хорват, а серб – родились в районе Плитвицких озер, ваши родители и вы сами – православные. Вы могли бы влиться в наши ряды.

– Искушаете меня? – Раде Кончар тяжело дышал. – Смешно…

– Пока вы сидели в тюрьме в Шибенике, ваша жена Драгица родила сына. В вашу честь она тоже назвала его Раде. Маленький Раде Кончар. Но ей пришлось отдать сына на воспитание друзьям, поскольку по ее следу идут усташи и могут схватить в любой день. Неужели вам не жалко Драгицу и собственного сына? А ведь вы могли бы все вместе воссоединиться здесь и жить счастливо. Вместо того чтобы продолжать обслуживать интересы этого прохвоста Тито. Который бросил собственную жену вместе с маленьким сыном на произвол в Загребе, а сам живет с молоденькой 20-летней студенткой и изображает из себя партизана. Разъезжает на трех джипах с охраной, уже разжирел и обрюзг от бесконечных яств, которыми потчует его специальный повар, и с трудом поднимает руки, потому что на каждом пальце у него по массивному золотому перстню. Хорош партизан! Я как-нибудь покажу вам его фотографию…

Раде Кончар уставился на итальянца. В его взоре полыхала такая ненависть, что Роатта невольно отвел глаза.

– Я не ищу у вас пощады. Но и мы не будем щадить вас! – хрипло крикнул Кончар.

«Неисправим, – пронеслось в голове у генерала. – Как, впрочем, и большинство из живущих здесь упрямцев. Недаром ведь лагерь на острове Раб, куда я их каждый день отправляю сотнями, никак не опустеет. Хоть мы и разгружаем периодически лагерь, сбрасывая этих нечестивцев в море на корм рыбам».

Он повернулся к префекту Зербино и мрачно махнул рукой:

– Начинайте! И постарайтесь справиться побыстрее – ветер вон какой холодный.

– Проходи. Садись. – Голос Ивана Краячича был какой-то надломленный. – Мы потерпели страшную неудачу. А все из-за того, что этот престарелый японский посол оказался невероятным акробатом. Лучше, чем в цирке. Сделал фантастическое сальто на вершине Биоково и умчался из-под пуль. Трое лучших партизан погибли, включая командира группы. Четвертый лежит в крестьянской хижине в Боснии, и неизвестно, выживет ли. После этого итальянцы обрушили репрессии на всю Макарска и окрестности. Сожгли больше двухсот домов, расстреляли около сотни людей, взорвали и сожгли все рыбацкие лодки, на которых люди выходили в море. И которые мы уже начали потихоньку переоборудовать в партизанские катера. – Краячич закусил губу. – Расстреляли и Раде Кончара, генерального секретаря хорватских коммунистов. Помнишь, как его жена Драгица пришла к тебе в клинику и уговаривала встать на нашу сторону?

– Помню, – еле слышно ответила женщина.

– Сейчас Драгица скрывается в Загребе, отдала своего сына в приемную семью, чтобы его не схватили вместе с ней, но чует мое сердце, ничего хорошего из этого не выйдет. Потому что в Загребе теперь тоже неспокойно – когда поглавнику доложили об инциденте с послом, он пришел в ярость, приказал усилить все патрули и окончательно расправиться с партизанским подпольем. Кричал, что взрыва почты в прошлом году, когда на восемь месяцев вышла из строя вся телефонная связь, и попытки похищения японского посла ему достаточно. Десятки наших товарищей арестованы, остальным пришлось прекратить всякую активность. Мне тоже придется на время скрыться на партизанской территории – находиться здесь слишком опасно. Так что ты останешься пока одна, Диана.

– Понимаю…

Краячич стукнул кулаком по столу:

– Хотели изменить ход войны, привлечь американцев на свою сторону – а вместо этого потеряли побережье и Загреб и сами повисли на волоске! Все решила одна-единственная пуля, которая не попала в Хидаки! Если бы его убили, все пошло бы по-другому! А если бы его удалось захватить живым и переправить в Фочу, то вообще можно было бы обменять его на невероятные уступки со стороны Японии! – Он застонал: – Как горько ощущать, что мы могли изменить ход истории, но так и не сумели…

Диана опустила голову. Она прекрасно представляла себе, о чем говорил Краячич.

– Для тебя есть последнее задание, Диана. Тито хочет получить книгу Мирослава Крлежа с автографом. Как символ того, что этот великий писатель на нашей стороне. И для того, чтобы хоть что-то почитать пока он прячется в этих чертовых пещерах в Фоче.

– Я сразу понял, что вы – русская, – прогудел Мирослав Крлежа, широким жестом приглашая Диану в свой кабинет и указывая рукой на глубокое кресло.

– Да? Почему? – удивилась она.

– По вашему акценту. Я же провел в России полгода, объездил ее всю – от юга до севера. Написал об этом книжку – «Поездка в Россию». Вы ее читали?

Диана повесила голову:

– Увы…

– Не переживайте – я вам ее подарю. – Крлежа вздохнул. – Книжка была написана почти двадцать лет назад, когда я был активным членом коммунистической партии и видел в СССР подлинный идеал. Теперь я не член партии, моя вера потускнела, и я перестал быть идеалистом. Хотя своей старой вере в СССР не изменил – крупнейшая страна, настоящий «шестой континент» мира, в дополнение к пяти географическим. А где-то в глубине ее очерствевшего от коммунизма и от беспощадной борьбы сердца СССР остался все той же любимой нами матушкой-Россией – матерью для всех славян.

Диана наклонилась к нему:

– Я пришла к вам потому, что Тито попросил вашу книжку с автографом.

Крлежа расхохотался:

– Он находит время читать книги в партизанских пещерах? Молодец, значит, не падает духом и верит в светлое будущее! Но знаете, милая, мне придется подобрать для него другую книгу – в «Поездке в Россию» я пару раз не слишком комплиментарно высказываюсь о том, что увидел в СССР, и это может его задеть. А вот «Банкет в Блитве» будет в самый раз. И «Дорогому Тито» я тоже писать не стану, чтобы усташи не перехватили книгу – ограничусь «Дорогому Т.», он и так все поймет. Выпьете кофе, пока я буду надписывать «Банкет в Блитве»?

– С удовольствием.

Мирослав Крлежа позвал жену Белу и попросил ее заварить кофе. Вскоре все трое сидели с чашечками ароматного кофе в руках.

– Раньше я почти каждый день ходил пить кофе в кавану «Рубин» в гостинице «Эспланада», – вздохнул Крлежа. – Это была такая замечательная традиция. Ведь кафе в Загребе – гораздо больше, чем просто кафе. За их столиками велись бесконечные, порой беспредметные, споры, в которых, однако, рождалась истина. Там сталкивались идеи, анализировались ошибки премьер-министров и президентов, подводились итоги войнам и выносились оценки мирным договорам. В конечном счете там творилась история! Но сейчас загребские кафе изменились. В них нечем стало дышать – точно выкачали весь воздух. И не о чем говорить – люди боятся произнести лишнее слово. И я туда уже не хожу и ни о чем не говорю. И книг я тоже не пишу – с самого начала войны. – Он нервно забарабанил пальцами по столу. – И надеюсь только, что этот морок когда-нибудь кончится, и мы снова сможем говорить и дышать свободно. Я знаю, что за это идет борьба каждый день – ожесточенная, кровавая – и я желаю успеха тем, кто участвует в этой борьбе! – Он многозначительно посмотрел на Диану.

– Боюсь, эта борьба будет очень долгой. И многие не доживут до ее окончания…

– Это ужасно. Хорватам, надо признать, не очень повезло в нынешнем веке. Они жили в трех государствах, но все их государственные лидеры – и австро-венгерские императоры, и югославские короли, и поглавник усташей – тонким пониманием демократии похвастаться не могли, одна авторитарная власть просто сменяла другую. Сумеем ли мы разорвать эту роковую закономерность сейчас? Очень на это надеюсь. Если честно, ради этого и живу – потому что хочу все увидеть своими глазами.

– Мирослав, – негромко произнесла Бела Крлежа, – ты наговорил уже лет на десять, не меньше. Какой смысл ничего не писать, когда ты говоришь еще больше?

Писатель рассердился:

– Потому что я уже устал молчать! Это невыносимо! Если человек все время вынужден молчать, он сам превращает свою жизнь в тюрьму. Я верю, что такие, как она, – он показал на Диану, – и те, кто скрывается сейчас в лесах и горах, победят. И мы все сможем говорить – сколько угодно. И ходить в кафе – тоже сколько угодно. И ничего не бояться…

На следующее утро Диана встретилась с Краячичем и передала ему книгу Крлежа.

– Как он выглядит? Что говорит? – поинтересовался Иван.

– Как ни удивительно, выглядит он по-боевому. И верит в конечный успех.

– Я тоже в него верю. Мы все верим. Верь и ты. – Краячич притянул к себе Диану и крепко обнял. – Не знаю, когда мы встретимся. Борьба предстоит долгая. Держись!

Он резко повернулся и зашагал прочь, вскоре скрывшись за поворотом. Как будто его никогда и не бывало в Загребе.

А Диана осталась.

Потянулись томительные дни, заполненные работой и домом. В свободное время, когда семилетний Степан спал или гулял, Диана и Томислав напряженно изучали сводки с фронта. Томислав – с тайной надеждой на то, что страны «оси», с которыми Хорватия была связана союзническими обязательствами, все-таки победят. А Диана – с прямо противоположной…

Возвращаясь домой после работы, Диана решила зайти в хорошо знакомую кондитерскую на площади бана Елачича, чтобы порадовать близких воздушными эклерами. Но когда она переступила порог кондитерской и приблизилась к витрине, та неприятно поразила ее своей пустотой. Эклеров не было. Не было и кремовых десертов «рожата», с их уникальным ароматом, который «рожатам» придавал ликер из роз, чему они, собственно, и были обязаны своим названием. Не было загорских штруклей и рулета «орехняча». Диана подняла недоуменный взгляд от прилавка и встретилась с грустными глазами хозяина кондитерской Давора, которого знала уже много лет.

– Что случилось, Давор? Я пришла за эклерами, но не нашла их – и увидела, что у тебя вообще пусто.

– Не только у меня, – пожал плечами Давор. – У всех такая же ситуация. Ты просто давно, наверное, не заходила в кондитерские и в кафе.

– Это правда…

– Практически исчезло молоко. Поэтому не приготовить ни «рожата», ни «парадижот», ни скрадинский торт. Орехи поступают с большими перебоями, и половина из них – совсем не того качества, который нужен для кондитерских изделий. Нет миндаля для торта с острова Раб. – Он фыркнул. – Кондитеры в отчаянии – негде достать шоколад. И кофе, который появился в Хорватии после снятия турецкой осады с Вены, еще при Леопольде Габсбурге, теперь тоже почти не достать. Вместо него продают один эрзац, из молотых дубовых желудей, а за настоящим кофе приходится ездить в Триест, где его продают из-под полы и втридорога. Поэтому я могу предложить вам лишь обжаренные в масле фритулы с карамельным сиропом и печенье «папреньяк». Правда, оно суховатое…

Диана вздохнула:

– Насколько я понимаю, сейчас не время быть привередливой…

Она взяла бумажный пакетик с «папреньяком» и вышла на площадь. Степан все равно будет доволен, и зубы у него острые – разгрызет.

Диана прошла вперед еще несколько десятков метров и оказалась на небольшой уютной площади Петра Прерадовича. Ноги сами привели ее к Преображенскому собору. Как давно она в нем не была! Со времени похорон отца, наверное…

Диана толкнула тяжелую деревянную дверь собора, построенного почти сто лет назад – в тот год, когда Австрия, потерпев поражения в войнах с Пруссией и Гарибальди, была вынуждена вернуть Италии Венецию.

В храме было безлюдно, в стеклах икон отражались огоньки лампад. Пахло ладаном, свечами, высокая емкая тишина наполняла пустынный полумрак. Все было сдержанно, торжественно. Как же здесь было тихо и хорошо… Собор казался настоящим убежищем от бед и разрушений войны, от того чувства страха и обреченности, которое овладело людьми за последние годы. Пальцы Дианы невольно сложились в крестное знамение, и она перекрестилась – по православному обычаю.

Из глубины храма появился священник – мужчина средних лет, с окладистой черной бородой и пронзительным взглядом из-под насупленных бровей. Он подошел к Диане, пристально посмотрел на нее.

– А я вас давно ждал, – сказал священник.

Глава 8

Отстоять Новороссийск

Дом Петра Ковалева на западной окраине Загреба вблизи Запрешича был небольшой и очень скромный. Но его окружал прекрасный сад с аккуратными рядами яблонь, слив и вишен и даже небольшим виноградником, который располагался на солнечном склоне, круто сбегавшим вниз – туда, где узкая Крапина впадала в широкую Саву.

– Виноградники – это моя слабость, – улыбнулся священник. – Это и стало решающим аргументом при покупке дома. Удивительно для человека, который родился и вырос в небольшой деревне неподалеку от Архангельска, вы не находите?

– Как вообще вы оказались в Хорватии? Вы же не можете быть эмигрантом, бежавшим от Советской власти… раз вы ее представляете.

Советский разведчик улыбнулся:

– По официальным документам, я как раз и отношусь к эмигрантам первой волны, бежавшим от ужасов и кровавых расправ Советской власти. У меня даже есть рекомендательное письмо генерала Деникина, в котором он высоко оценивает мои заслуги в борьбе против Советов.

– А сам генерал Деникин знает об этом письме? – саркастически осведомилась Диана.

– Напомню вам, что с самого начала войны Антон Иванович встал на патриотические позиции защиты своей Родины. Даже направил на свои личные средства вагон с медикаментами Красной армии. Яростно отверг предложение немцев возглавить антикоммунистические силы из числа русских эмигрантов под эгидой Третьего рейха, за что чуть не поплатился арестом. На таких же позициях стоят и его жена Ксения Васильевна, и дочь Марина, которая вышла замуж за инженера Буде, живет в Париже и очень нам помогает. В этом смысле семья Деникина выгодно отличается от Петра Краснова, Андрея Шкуро, Антона Туркула, Бориса Смысловского, Бориса Штейфона, Султан Клыч-Гирея, Константина Кромиади, Сысоя Бородина, Владимира Ангилеева, которые встали под знамена Гитлера. Не от большого ума, замечу… Война закончится максимум через два-три года – а вместе с ней закончится и их жизненный путь.

– Возможно, у них просто не было выбора, – тихо произнесла Диана.

– Что значит не было выбора? – возмутился Ковалев. – А почему тысячи простых сербских и черногорских крестьян делают свой выбор, уходя в партизаны и платя своими жизнями за этот выбор, хотя могли бы продолжать делать то, что делали до войны – пахать свои поля, выращивать свои сливы и виноград?

– Тут как раз все очень просто: враги напали на их землю, захватили ее, и они борются за свою свободу. Инстинктивное человеческое чувство. Особенно острое здесь, на Балканах, где людям приходилось столетиями отвоевывать свои земли у турок. – Диана посмотрела Ковалеву в глаза. – Допустим, вы были белогвардейским офицером. Но как же вы сделались священником?

– При помощи Анте Павелича.

– Что?! – Диана не могла поверить собственным ушам.

– Усташи мечтали создать Хорватию для одних только хорватов, полностью очистив ее от сербов и от сербского влияния. Поэтому они стали убивать и изгонять их физически и уничтожили то, что, собственно, и делало сербов сербами – Сербскую православную церковь, запретив ей действовать на территории Хорватии. Они арестовали сербского митрополита Досифея и самых видных священников, закрыли и опечатали все православные церкви и монастыри и православные школы. И рассчитывали на то, что одну треть сербов они уничтожат, другую – выгонят в Сербию, а последнюю – сделают католиками. Так, как призывали к этому министры Будак и Артукович. Но потом что-то пошло не так… Вместо избавления от сербов усташи получили вооруженные партизанские отряды из сербов, которые сейчас контролируют значительную часть территории Хорватии. В оккупированной итальянцами Далмации ситуация еще похлеще – чтобы удержаться и не быть сброшенными в море, итальянские власти вынуждены сотрудничать с сербскими четниками, снабжать их отряды оружием и продовольствием и фактически признавать их в качестве параллельной власти. А уже в начале этого года Павелича вызвали на ковер немцы и недвусмысленно приказали ему прекратить все репрессии против сербов, потому что действия сербских партизан стали мешать самим немцам – в Хорватии, в Боснии и в Сербии, которой правит немецкий ставленник Недич. После этого Павелич был вынужден радикально изменить свою позицию и провозгласил равноправие всех граждан Хорватии, независимо от расовой и религиозной принадлежности, и прекратил преследования сербов.

– Но Сербскую православную церковь он так и не вернул. И не разрешил.

– Вот именно! Видимо, для него это было равносильно тому, чтобы самолично растоптать усташское знамя. Вместо этого Павелич решил сделать хитрый ход – образовать в независимой Хорватии собственную независимую Хорватскую православную церковь. Которая и должна стать единственной церковью для всех православных в Хорватии. Во главе этой церкви он стремился поставить человека, который не был бы сербом и во всем подчинялся бы усташам. И нашел его в лице престарелого архиепископа Русской зарубежной церкви 81-летнего Гермогена, который уже много лет прозябал на покое в монастыре Хопово вблизи Нови Сада. Гермогена перевезли в Загреб и добились от союзной Румынии, чтобы румынский патриарх Никодим рукоположил Гермогена в сан митрополита. А поскольку все прежние православные священники-сербы были либо убиты, либо изгнаны, и сама Сербская церковь не признала независимую Хорватскую православную церковь, Гермоген был вынужден набирать всех священников тоже из числа русских. – Ковалев тонко улыбнулся. – Так я и попал из Сплита в Загреб. Руководство решило, что здесь я принесу больше пользы.

– Но… как же вы справляетесь с обязанностями священника? Вы закончили духовное училище?

Ковалев улыбнулся:

– Как говорится, нужда заставит… К тому же у меня профессиональная память, и я сразу выучил все входные молитвы, молитвы на облачение и на кадило и порядок облачения, молитвы на исповеди, перед Святым причастием и все диалоги божественной литургии. Почти неделю меня тренировали для безупречного совершения крестного знамения, поклонов, пения и каждения. Голос, слава богу, тоже не подкачал. Сам регент Космаенко похвалил меня. А архиерейский наместник в Загребе Серафим Купчевский даже ставил меня пару раз в пример. И протодиакон Алексей Борисов не понял, что до этого я битых два года торчал в Сплите, высматривая в гавани итальянские военные суда и фиксируя их передвижения. – Разведчик улыбнулся. – Ведь я же говорил вам, что я из-под Архангельска, и море – моя стихия.

Диана отвернулась.

– Вам не кажется, что вы наговорили мне много лишних подробностей? – глухо произнесла она.

– Послушайте. – Ковалев наклонился к ней. – Если вы согласитесь сотрудничать, то мы будем работать вместе. Работа будет опасной, где главное – во всем доверять друг другу. Поэтому я должен быть с вами откровенным. Как и вы со мной.

– А если меня поймает гестапо? Или начнут пытать усташи? Вы не боитесь, что они развяжут мне язык и я под пытками расскажу им про вас все, что теперь узнала?

Ковалев поморщился:

– Волков бояться – в лес не ходить. Кстати, моя работа в Сплите была на вид менее опасной, но пару раз возникали ситуации, когда я думал – все, живым мне не выбраться. Не будем гадать – надо работать, чтобы приблизить нашу победу. Если вы согласны…

Диана молчала.

– Вы спросили – боюсь ли я, что вам развяжет язык гестапо. Да, боюсь. Но одновременно – нет. Потому что гестапо вряд ли удастся вас поймать. Вы слишком умело работаете. Как будто профессионально готовились к этому, хотя мы знаем, что это не так. Значит, у вас есть природный талант. Дар, который проявился в этих военных условиях. Я сделал этот вывод после того, как детально проанализировал вместе с Иваном Краячичем все ваши операции. Вы же понимаете, что я не просто так предложил вам сотрудничество… К сожалению, сам Иван застрял на партизанской территории и вряд ли скоро вернется в Загреб. Мне же ряса священника официально признанной властями церкви дает гораздо более широкие возможности.

– Если я вам скажу, что мне надо подумать, вы это поймете правильно?

Петр Ковалев кивнул:

– Конечно. Ведь Сталин так учит наших сотрудников: «Агентов иметь не замухрышек, а друзей – вот высший класс разведки». Но в своих размышлениях вы не должны упустить один аспект. Как только война закончится, все, кто был связан с усташами, автоматически превратятся в преступников и изгоев. Повезет лишь тем из них, кто успеет бежать из Югославии – они хотя бы сумеют сохранить свои жизни, правда, на десятилетия вперед станут жалкими изгнанниками, которым придется прозябать в лагерях для беженцев. Все же остальные будут подвергнуты жесточайшим репрессиям – это неизбежно. В таких условиях все будут только мечтать о такой охранной грамоте, какую дает сотрудничество с партизанами. А уж тем более – с советской разведкой, это высший тип охранной грамоты. Вас это, разумеется, не касается – вы уже заслужили свою репутацию организацией поэтического вечера фон Ромберга, своими действиями в Триесте… Просто при приближении конца войны неизбежно наступит такой момент, когда хорваты будут буквально осаждать нас предложениями о сотрудничестве. И тогда уже мы будем придирчиво выбирать, кого взять, а кого – отставить. Вы не будете против, если я вручу вам корзинку фруктов на прощание? Хочется порадовать маленького Степана свежим виноградом и мандаринами.

Площадь Петра Прерадовича была тускло освещена одним-единственным фонарем – лампы во всех остальных были выключены из-за экономии. Диана приблизилась к Преображенскому собору и замерла, всматриваясь в его темные очертания. Собор был весь темный, но где-то в его глубине теплился слабый огонек, отражаясь в стеклянном переплете окна. Значит, внутри кто-то был…

Чувствуя, как гулко колотится ее сердце, женщина толкнула тяжелую дверь и оказалась внутри. В соборе было так тихо, как может быть только в зимнем лесу ночью. Но через несколько секунд перед алтарем появилась знакомая фигура. Ковалев сделал ей знак, чтобы она шла к нему. Когда Диана поравнялась с ним, он так же молча сделал ей знак, чтобы она следовала за ним, и по крутой каменной лестнице спустился в небольшую крипту под алтарем. В крипте было очень темно – колеблющийся огонек двух свечей едва рассеивал полумрак. Диана опустилась на тяжелую деревянную скамью, Петр уселся напротив нее. В крипте едва уловимо пахло сыростью, тишиной и забвением. Вокруг не было видно никаких захоронений или рак с мощами. Возможно, их просто скрывала темнота…

– За почти сто лет существования храма здесь так никого и не захоронили, – сказал Ковалев. – Поэтому сюда никто и не спускается – разве что рабочие во время ежегодного осмотра храма в поисках протечек. Но здесь их, слава богу, нет. Помещение обследовали с помощью специальной аппаратуры и не нашли никаких потайных микрофонов, никаких слуховых труб или проводов – всего, что так любит гестапо. Так что мы можем говорить свободно. А если в основную дверь кто-то войдет, то нас предупредит своим звоном колокольчик, который я там установил. За тобой никто не шел? Все было тихо?

– В Загребе вообще очень тихо. Особенно в столь поздний час. Люди стараются экономить электричество, поэтому ложатся рано и встают с рассветом.

– А вот на южном фланге советско-германского фронта наступили как раз очень жаркие дни. Недавно Гитлер подписал директиву, в которой приказал овладеть всем восточным побережьем Чёрного моря, чтобы СССР лишился и черноморских портов, и всего черноморского флота. Фашисты хотят отбросить нас к тем временам, когда в районе Черного моря не было ни одного русского человека. Собственно, так и было всего два столетия назад. А оттуда, через Кавказ, они собираются двигаться к Волге, чтобы сомкнуть свои клещи в районе Сталинграда. Такого опасного положения не было еще со времен битвы под Москвой. – Ковалев помолчал. – Ключом к захвату черноморского побережья немцы считают Новороссийск. Овладев им, они хотят двигаться дальше на юг, вплоть до границ Турции. Поэтому для захвата Новороссийска они сосредоточили мощную группировку. Там и пехота, и горнострелковые части, и корабли, и морской десант. Гитлеровцы также собрали и всех способных воевать румын и тоже двинули их к Новороссийску – получилась почти целая армия. Но для нас главную опасность представляет добровольческий полк СС «Варяг» из русских эмигрантов и военнопленных, которому два дня назад приказали готовиться к десантной операции в районе Новороссийска. Основная часть этого полка базируется в Белграде, там же находится и его командир Михаил Семенов, которому присвоили чин гауптштурмфюрера СС. Но еще один батальон формируется в Карловаце. Туда направляют всякую нечисть из лагерей для военнопленных на территории Австрии, Италии и Словении, согласившихся на посулы гитлеровцев и готовых воевать против своих же соотечественников. А вот этого хотелось бы избежать. Если русские в немецкой форме открыто пойдут на русских в форме Красной армии, картинка получится очень нехорошая.

Одна из двух свечей наконец разгорелась, и теперь Диана ясно видела лицо Ковалева – слегка осунувшееся, напряженное, видела непокорную прядь волос над его лбом, которая, казалось, седела на глазах.

– Я пытался выйти на связь с бывшим царским поручиком Александром Ломановым, который по поручению Семенова командует хорватским батальоном и набирает в него людей. Сам Ломанов живет в Загребе и почти ежедневно курсирует между ним и Карловацем, где в бывших австрийских казармах, построенных еще при эрцгерцоге Карле II, проходят обучение «добровольцы». Но на мое предложение прийти в церковь Ломанов отказался, бросив, что не верит ни в Бога, ни в черта. Вот так… Настаивать я уже не могу – он сразу сдаст меня немцам. А у тебя в этом плане возможности более широкие. Ты не носишь рясы и можешь использовать самые разные способы для подхода к нему. Кстати, то, как ты придумала подобраться к Каше с помощью поэтического вечера фон Ромберга, я считаю гениальным. Фантастическая комбинация!

– Только Каше по-прежнему жив и по-прежнему работает гитлеровским послом в Хорватии, – заметила Диана.

– Однако от прежних планов создать рейхскомиссариат Московия фашисты уже фактически отказались. Из-за неспособности занять территории, предназначенные для рейхскомиссариата. А ведь фарфоровый завод в Мейсене уже выпустил тарелки с изображением Спасской башни Московского Кремля, увенчанной германским орлом. Эрих фон дем Бах-Залевский должен был стать региональным высшим руководителем СС и полиции рейхскомиссариата. А Одило Глобочник возглавить самый восточный район – Свердловский генералкомиссариат. Но пока они заняты лишь непрестанным отражением партизанских атак в Польше и Белоруссии.

Диана дождалась, пока муж тщательно вымоет руки, и обратилась к нему:

– Томислав, тебе не кажется, что в последнее время у нас стало мало клиентов?

– Скажи спасибо, что они еще есть! – прогудел доктор Благоевич. – Некоторые стоматологи вообще прекратили ежедневный прием, работают лишь раз в неделю, по записи. Когда в стране исчезает еда, людям становится не до зубов…

– Но если даже еды стало мало, кушать-то ее все равно нужно. А без зубов или с больными зубами это будет совсем затруднительно. Я придумала план, как нам увеличить количество клиентов. – Диана достала из сумки стопку листков и показала мужу. – Отпечатала в типографии рекламу нашей клиники, с адресом и телефоном и буду ходить по домам после работы и раздавать ее людям. И заодно объяснять, какой у меня чудесный муж и как здорово и безболезненно он может лечить самые запущенные зубы. Думаю, сработает!

Доктор Благоевич мрачно покачал головой:

– Боюсь, большинство людей тебя даже не станут слушать. Зря потеряешь время.

– Я хотя бы попробую…

Дома на улице Козари Бок были старые и грязные, под ногами хрустела штукатурка, осыпавшаяся во время последнего землетрясения, которую тут никто и не думал убирать. На всем пути Диана встретила лишь один открытый магазин – все остальные были закрыты на замок, а их металлические жалюзи наглухо опущены. Людей на улице она тоже не видела – район как будто весь вымер. Лишь белье, редко развешанное на протянутых между грязными окнами веревках, свидетельствовало о том, что люди тут все-таки жили.

Диана растерянно оглянулась. Но делать было нечего. Она открыла дверь подъезда и подошла к первой квартире.

Ей пришлось долго звонить, прежде чем ей открыли. На пороге появилась женщина средних лет, с смуглым лицом и маленькими глазками, которые недоверчиво глядели на Диану из-под густых бровей.

– Я хотела бы пригласить вас в нашу зубоврачебную клинику, – нараспев произнесла Диана. – Услуги очень высокого качества, а цены – низкие. Не ошибетесь, если придете. Если же у вас много плохих зубов, которые необходимо вылечить, мы сделаем вам хорошую скидку.

Женщина молча взяла у нее из рук бумагу и захлопнула дверь.

«Похоже, моя бумажка пойдет на растопку. Или в нее что-то завернут», – пронеслось в голове у Дианы.

Во второй квартире ей просто не открыли. В третьей навстречу ей вышел мальчик лет шести. Он уставился на Диану, и она, сконфузившись, сунула листок ему в руку и ретировалась.

Наконец, она поднялась на третий этаж. Набрав в грудь побольше воздуха, подошла к двери той самой квартиры, где должен был находиться Александр Ломанов, и дважды постучала, поскольку никакого звонка на двери не было.

Через некоторое время она услышала за дверью слабый шорох. Похоже, ее внимательно изучали в глазок. Наконец, дверь распахнулась, и на пороге вырос сорокалетний мужчина с военной выправкой.

Диана медленно заговорила по-хорватски – так, чтобы Ломанов понял ее. Лицо Ломанова оставалось бесстрастным – похоже, он не столько слушал, что она ему говорит, сколько изучал ее саму.

– Боюсь, вы меня не совсем понимаете, – улыбнулась Диана. – Можно я вам все объясню на немецком? Я хотела бы пригласить вас в нашу зубоврачебную клинику. Услуги очень высокого качества, а цены – низкие.

Ломанов смерил ее презрительным взглядом и бросил:

– Не надо коверкать великий немецкий язык. Нашего эмигранта за сто верст видно. Говорите по-русски, что вам нужно?

– Я работаю в стоматологической клинике. Хочу пригласить вас на обследование и, если будет необходимо, лечение. Цены очень низкие, находимся мы недалеко… приходите! – Диана вновь протянула офицеру бумажку.

– Откуда вы узнали мой адрес? – Глаза Ломанова сверлили ее.

– Ниоткуда… – растерялась Диана. – Я просто обхожу все квартиры в этом доме. Подряд. Потом пойду в следующий дом. И дальше… если хватит сил.

– Вы говорите, что у вас замечательная клиника, а сами ищете себе клиентов таким дурацким образом. Более примитивным, чем зазывалы в цирке. Сами не видите здесь противоречия?

– Знаете, есть старая русская пословица… ее часто повторял мне отец, полковник царской армии – «по одежке протягивай ножки». Поэтому сейчас и приходится заниматься тем, что казалось немыслимым еще месяц назад. Но наша-то клиника работает каждый день, а многие другие уже закрылись. Во время войны людям не до лечения зубов.

Ломанов все это время испытующе сверлил ее свои колючим взглядом, ловил каждое слово и тщательно взвешивал на своих внутренних весах.

– Боюсь, я уже отняла слишком много вашего времени. Извините. – Диана повернулась, чтобы уйти.

– Подождите. Как звали вашего отца?

– Полковник Владимир Михайлович Бестужев.

– Он служил у Деникина?

– Нет, у Врангеля. Поэтому мы эвакуировались из Крыма. На одном из последних пароходов.

– Странно, что вы сумели проникнуть на борт. Там была такая давка… к кораблям пробивались только самые сильные мужчины.

– Так было не везде. В нашем случае при погрузке удалось сохранить дисциплину. – Диана пожала плечами. – Хотя если бы люди знали, что через несколько месяцев начнутся поголовные расстрелы, что будут бесчинствовать Бела Кун и Розалия Землячка, никакой порядок сохранить бы не удалось – бежали бы все одновременно и в результате затоптали бы друг друга.

– Или бились бы до конца, как мужчины. – Ломанов продолжал сверлить ее испытующим взглядом. – Ваш отец, полковник Бестужев, жив?

– Он умер почти десять лет назад. От рака. Похоронен здесь, в Загребе. Вы можете прийти на его могилу. Вам подсказать название кладбища?

– Вы же понимаете, что я не просто так вас спрашиваю!

– Извините, но я ничего не понимаю. Я просто пригласила вас в нашу клинику полечить зубы, вот и все. А если вам хочется поговорить с кем-то из старых русских офицеров, то вы можете обратиться в организацию бывших офицеров, к адмиралу Федору Алексеевичу Вяткину.

– Я уже встречался с ним. Просил помочь мне набрать добровольцев для нашего полка. Но как только он узнал, что нам предстоит воевать в СССР, то в ужасе замахал руками.

Диана улыбнулась:

– Федор Алексеевич очень старый, зачем вы его так напугали? Он сам с трудом вырвался из России в свое время… и прекрасно понимает, что это такое – Восточный фронт.

Ломанов фыркнул:

– Но хорваты-то не испугались ехать туда! Сколько их там воюет – и в пехоте, и даже в авиации!

– У каждого народа – свой болевой порог.

– А у вас нет знакомых, которые хотели бы вступить в наш полк и отправиться на войну? Довольствие приличное, можно каждый месяц откладывать изрядную сумму, люди быстро растут на службе и продвигаются в званиях… масса преимуществ по сравнению с тусклой эмигрантской жизнью!

– Я могу спросить своих знакомых, если вы расскажете мне все в подробностях…

– А ваш муж – он, кстати, тоже русский?

Диана обворожительно улыбнулась:

– Нет, он хорват.

В крипте собора было так же темно, как и в прошлый раз – но, казалось, заметно холоднее. Диана все время куталась в пальто, но все равно чувствовала, как по ее телу бегут мурашки.

– Он очень тяжелый собеседник. Говорит много, порой – бессвязно, но при этом постоянно тебя проверяет и перепроверяет. К концу разговора с ним у меня вся спина была мокрая от напряжения. Опасный тип. И весьма скользкий.

Петр Ковалев развел руками:

– По-другому и не может быть – кто еще пойдет служить в войска СС?

– Да… Когда я общалась с ним, у меня было такое впечатление, что я общаюсь с ядовитой змеей, которая того и гляди укусит. – Диана перевела дух. – По существу же я поняла, что сам он боится отправки в СССР. И был бы счастлив, если бы этого не случилось. Но если будет приказ выступать в Новороссийск, то он ему, естественно, подчинится. А вот сумеет ли он набрать достаточно добровольцев – большой вопрос. Насколько я поняла из его излияний, желающих крайне мало. Он вообще сказал, что если бы в полк записывали прошлым летом, то его вполне могли бы укомплектовать – тогда многие даже рвались на войну, предчувствуя быструю победу. Но немцы не хотели тогда набирать русских – думали окончить кампанию своими силами. А теперь, когда пошли потери, война явно затянулась и ее исход стал неясным и немцы были бы рады пополнить свои ряды кем угодно, лишь бы эти люди были готовы воевать за них, желающих как раз и не стало.

– Да, все надо делать вовремя. Якобы «гениальный» Гитлер этого не учел. Что нам только на руку. Так что все-таки может помешать отправке полка в СССР?

– Как я уже сказала, две вещи. Первая – элементарная нехватка людей. Как я поняла, для отправки в Новороссийск полк должен быть полностью укомплектован. Иметь полные штаты и офицеров, и рядовых солдат, и все вспомогательные службы – санитарные, медицинские, транспортные. А вторая – это обстановка здесь, в стране. Если она обострится, то немцы, скорее всего, бросят полк СС на борьбу с партизанами. Кстати, Ломанов сам очень на это надеется. Он примерно так и обмолвился: «На русском фронте тебя перемелют в пыль за неделю, а здесь можно продержаться до конца войны».

Петр Ковалев сухо улыбнулся:

– Ну что ж, если он на это надеется, постараемся ему помочь.

Получив радиограмму из Москвы, Тито долго вчитывался в нее, и по мере того, как это происходило, его лицо мрачнело все больше и больше. Его ближайший соратник Иван Рибар с тревогой следил за ним.

Наконец, Тито повернулся к нему.

– Они требуют от нас выполнить свой долг перед СССР и воспрепятствовать отправке на восточный фронт полка СС «Варяг», резко активизировав партизанские действия в районе его дислокации. – Он помолчал. – «Варяг» дислоцирован в Белграде и в его пригородах. А там у нас никаких сил нет – немцы всех или уничтожили, или посадили в лагеря. Оружия у нас тоже нет – сколько я не просил Димитрова, нам не привезли из СССР ни одной винтовки или гранаты! На все мои просьбы Димитров твердит одно: добывайте пока оружие у неприятеля и бережно используйте его. А сколько оружия мы потеряли, пока с боями пробивались из Ужицы в Фочу, а потом дальше, он не желает знать! Когда нас преследовали по пятам, и партизан падал, сраженный немецкой или итальянской пулей, с оружием в руках, а остальные бежали дальше, как мы могли беречь и спасать оружие?! Оно так и оставалось на поле боя – в похолодевших руках убитого партизана. Но этого, похоже, никто не хочет знать!

– Брось, Старый. Уж в СССР это знают лучше, чем где бы то ни было еще. Сколько миллионов солдат они потеряли, сдерживая натиск Гитлера. Сколько танков, самолетов, пушек, снарядов – вообще не сосчитать. А уж советские партизаны – те точно пользуются тем оружием, которое сумеют захватить у немцев. Другого пути просто не существует.

– СССР уже в первые дни войны бомбил Берлин и другие крупные города Германии, посылая туда сотни бомбардировщиков! Почему он не может послать хотя бы один самолет к нам в Югославию и сбросить хотя бы один ящик оружия? – недовольно проговорил Тито. – Хотя бы один?! Чтобы я мог показать его нашим партизанам и сказать: смотрите, Советский Союз помогает нам, мы будем воевать советским оружием!

– Старый, СССР начал бомбить Берлин не в первые дни войны, а в августе 1941 года. Но бомбардировки продолжались всего месяц, потому что уже в сентябре немцы захватили остров Сааремаа, с которого взлетали самолеты – оттуда пролегал кратчайший путь до Германии. После этого налеты пришлось прекратить. А сейчас из СССР лететь до Югославии – ровно в два раза дальше, чем с Сааремаа до Берлина. Ни один самолет не совершит столь долгий перелет туда и обратно – если только не сядет у нас для дозаправки. А у нас разве есть аэродромы, где можно посадить тяжелый самолет, способный совершать дальние перелеты? В лучшем случае пара ровных полевых площадок, где может приземлиться лишь легкий самолет, способный пролететь несколько сотен километров, не более. Да и такой самолет немцы, скорее всего, заметят и постараются уничтожить – в воздухе или на земле. Вот и считай, сколько будет стоить ящик винтовок или гранат, который попытаются доставить по воздуху из СССР. Он может обойтись в несколько уничтоженных самолетов и в десятки жизней советских летчиков. Можем ли мы настаивать на том, чтобы СССР заплатил такую цену?

Тито вскочил на ноги и начал быстро ходить по узкому пространству пещеры. Когда он резко поворачивался, полы его длинной шинели задевали о бугристые каменные стены.

– Ты прав, – сказал наконец он. – Сейчас это действительно невозможно. Но и провести крупные операции в районе Белграда мы тоже не сможем, при всем желании – у нас просто нет для этого сил.

– Если у нас нет людей, значит, мы должны искать другие способы. Например, провести операции без людей. Мы можем заложить взрывчатку в разных местах и взорвать мосты, автомобильные и железные дороги, какие-то важные объекты. Знаю, что это нелегко – но если взрывов будет много, если они реально обеспокоят немцев, то они не станут посылать «Варяг» на восток. Так мы выполним свой долг перед СССР.

В этот раз крипта в Преображенском соборе уже не показалась Диане такой холодной и мрачной. Встретившись взглядом с Петром Ковалевым, она выпалила:

– Ломанов не успел полечить зубы в Загребе, потому что ему пришлось срочно уехать. Но он уехал не в Новороссийск, а в Белград, куда собрали всех бойцов «Варяга» для борьбы с партизанами! Насколько я поняла из его письма, присланного на адрес клиники, вопрос об отправке на Восточный фронт больше не стоит! – Она протянула Ковалеву небольшой конверт.

– Вопрос не стоит благодаря героизму партизан и подпольщиков, которым пришлось провести целую серию диверсий и взрывов, чтобы вызвать переполох среди немцев и заставить их задержать головорезов из «Варяга» в Сербии. Сейчас там идут повальные обыски и аресты, много людей брошено в концентрационные лагеря – в том числе и невинных. – Ковалев стиснул зубы. – Немцы лютуют так, как никогда не было в первый год войны. Тогда они старались придерживаться каких-то правил – или хотя бы делали вид. А сейчас крушат все налево и направо.

– Зря они так делают, – медленно проговорила Диана. Переполнявшее ее радостное возбуждение куда-то бесследно улетучилось. – На Балканах веками никто ничего не забывает. После этого у немцев земля будет гореть под ногами. И всех фольксдойче, которые живут сейчас в Воеводине, тоже ждет незавидная судьба.

Ковалев покачал головой:

– Пока Альфред Розенберг и его министерство оккупированных восточных территорий, напротив, разрабатывают обширные планы расселения немцев на захваченных территориях на востоке. Для них зарезервирован весь Крымский полуостров вместе с прилегающим к нему югом Украины. И в Югославии планируется создать целую сеть колоний, которые должны покрыть всю ее территорию – от Воеводины и Срема до Герцоговины и Далмации. Недаром само министерство Розенберга размещено не где-нибудь, а в бывшей довоенной резиденции посла Югославии в Берлине.

– Так ведут себя мародеры.

– А они и есть мародеры. Захватившие добрую часть Европы и распоряжающиеся ею, словно своей собственностью. – Разведчик вздохнул. – Было распространено мнение, что немцы – культурные, высокообразованные, интеллигентные и даже романтичные. А они преспокойно таскают домой окорока из Дании, вино и индеек из Франции, гусей из Голландии, хлеб из Польши и все остальное, что могут добыть, а их жены и дети с радостью едят и носят награбленное. И никто не ощущает никаких угрызений совести. Романтики чертовы… – Он негромко ударил ребром ладони по скамейке. – Но я вызвал тебя не за этим. Возникла нужда съездить в Австрию. Желательно в Вену, но в крайнем случае и какой-нибудь другой город сойдет. Сам я поехать туда не могу – визит православного священника в католическую Австрию трудно убедительно обосновать, и я сразу вызову подозрения.

– Боюсь, я ничем не смогу помочь, – отказалсь Диана. – Ни один хорват не может просто так взять и приехать в Австрию – необходимо разрешение. Хорватские военные ездят по особым пропускам, которые утверждают в посольстве. Там же выдают и визы бизнесменам, но на очень короткий срок и с приложением дикого количества бумаг. И тщательно проверяют цель и обоснованность визита. К тому же хорватского предпринимателя должен пригласить его австрийский партнер – без этого заявление на визу даже не станут рассматривать. Дипломатам тоже требуется германская виза. Спортивные контакты прерваны на время войны. Иногда через Загреб в Вену ездят еще итальянцы, которых набирают для работы на немецких заводах, но их заранее оформляют по особым спискам и вообще не выпускают из вагонов, пока не доедут до места назначения. – Женщина посмотрела в упор на разведчика. – Нелегально перейти границу тоже не получится – австрийцы охраняют ее как цепные псы, там невозможно остаться незамеченным. Насколько вообще необходима эта поездка в Австрию?

– Если я скажу, что от этого в какой-то степени может зависеть исход войны, это будет банальностью, – медленно произнес он. – Но пока, к сожалению, я не могу сказать тебе ничего больше.

Томислав Благоевич рассмеялся:

– Тебе надо съездить в Вену… Надо же, насмешила! А мне надо съездить в Рим, осмотреть Сикстинскую капеллу. И в Париж – страсть как хочется погулять по Монмартру, прошвырнуться по Елисейским Полям. В Будапеште я тоже давно не был – со времен студенчества, а ведь это тоже один из лучших городов Европы. О Боже, Диана, пора перестать быть такой наивной!

– Но ты же не можешь не признать, что моя идея разносить листовки с адресом и телефоном нашей клиники и приглашать к нам новых клиентов оказалась удачной. Поток пациентов вырос почти на десять процентов.

– Посмотрим, что случится с этим потоком к концу года, – пробурчал Благоевич. – Меня одолевают неприятные предчувствия. Дела явно не становятся лучше, а только хуже.

– Послушай, Томислав… Мне кажется или у тебя действительно был одноклассник, который потом работал на железной дороге?

– Он и был, и есть, – нахмурился Благоевич. – Горан Гундулич сейчас работает заместителем начальника загребского вокзала.

– Ты можешь познакомить меня с ним?

– А зачем это тебе?!

Диана доверительно нагнулась к мужу.

– Ты помнишь, сколько новых клиентов я привела, просто обходя дом за домом со своими листовками? А что, если мы попытаемся действовать через Гундулича – и выйдем с нашей рекламой на работников вокзала и железной дороги?

– Спасибо за кофе. – Гундулич ловким движением спрятал банку в стол. – Раньше я бы и не подумал, что кофе может являться такой ценностью… До чего мы докатились, боже мой…

– Но некоторые наверняка живут так же хорошо, как и прежде. Катаются на отдых на море, приезжают оттуда отдохнувшие и загорелые.

Гундулич покачал головой:

– Для этого надо носить немецкую военную форму. Только немецким солдатам и офицерам оплачивают проезд на отдых и обратно и выдают все необходимые документы, позволяющие свободно ехать куда угодно. Они через Загреб и в Италию катаются, и в Триест. А для хорватов путь в Далмацию практически закрыт – итальянцы очень неохотно выдают разрешения на поездки на курорты Адриатики. Боятся, видимо, что мы их похитим у них, если соберемся там в достаточном количестве.

– Скажите, а разве богачей все эти ограничения тоже коснулись? Я имею в виду богатых дам в мехах и с крошечными собачками, и с кучей багажа в сопровождении уверенных в себе мужчин с толстыми сигарами, которых мы видели в фильмах про «Восточный экспресс». Неужели они изменили своим привычкам и безвылазно томятся дома?

– Эти люди, конечно, все еще путешествуют – хотя места английских лордов и богатых американцев заняли в основном немецкие и итальянские аристократы. Но их все равно стало значительно меньше, и путешествуют они реже… да и не видят они особого смысла тащиться в Стамбул – сейчас там нет ничего интересного и привлекательного. Но в целом это, конечно, лишь жалкие ручейки по сравнению с прежней полноводной рекой, когда каждый такой поезд представлял собой целый ювелирный магазин в сочетании с модным магазином «от-кутюр» на колесах. – На лице Горана показалась странная блуждающая улыбка. – Но зато в последнее время появился новый тип путешественников, свободно пересекающих все границы. Вы даже и представить не можете, что это за люди…

Диана спустилась в теперь уже хорошо знакомую ей крипту собора с громко бьющимся сердцем. Она не знала, как отреагирует Петр Ковалев на ту новость, которую она готовилась преподнести ему.

– Почему ты запросила экстренную встречу? – встревоженно посмотрел он на нее. – Что-то случилось?

– Мне кажется, я нашла способ попасть в Австрию.

Его лицо осветилось радостью:

– Молодчина! Я весь внимание!

– Боюсь только, этот способ вам не понравится…

– Мы здесь не в благородных девиц играем. Выкладывай!

Диана почувствовала, как краска залила ее лицо. Слава богу, что в царившем в крипте полумраке это было не особенно заметно.

– В общем, к настоящему моменту среди руководства вермахта и СС сформировалось устойчивое убеждение, что для того, чтобы солдаты и офицеры эффективно воевали, а лагерная стража СС хорошо выполняла свои обязанности, им всем нужно…

– Каждый день читать по отрывку из «Майн кампф»? – не выдержал Ковалев. – Извини, что перебил – но к чему это длинное вступление?

– Без него вы не схватите сути… Итак, сформировалось убеждение, что солдатам и офицерам нужно обеспечить беспрепятственный доступ к… женщинам. Для этого в вермахте почти при каждой части создали полевые бордели, которые передвигаются вместе с ней как при наступлении, так и при отступлении. А в тылу разместили стационарные тыловые бордели, где могут расслабиться военные, приезжающие в отпуск с передовой.

Ковалев не смог сдержать улыбки:

– Крупнейшим тыловым борделем вермахта стал Париж… немцы практически весь его центр превратили в один большой бордель. Причем устроили все с чисто немецкой дотошностью и склонностью к мелочному порядку – есть заведения для офицеров, для высших офицеров, для унтер-офицеров, сержантов и для простых солдат. Правда, некоторый хаос в этот порядок вносят уличные проститутки, которые, как и в старые добрые времена, продолжают обслуживать всех клиентов подряд, независимо от звания и положения в военной иерархии.

Диана укоризненно покачала головой:

– Вы опять меня сбили… Бог с ними, с француженками – поговорим лучше о немках. Они изначально шли работать в военные бордели не за деньги, а из патриотических побуждений – считая, что вносят свою лепту в победу великой Германии. Эта работа считалась очень почетной, а критерии отбора в бордели поначалу были очень строгими: девушки должны были быть ростом не ниже 175 см, обязательно светловолосые, с голубыми или светло-серыми глазами и обладать хорошими манерами. А в офицерских публичных домах имели право работать исключительно немки, выросшие во внутренних, исконно германских землях – немок из фольксдойче туда и близко не подпускали. Но со временем немок из внутренних районов Германии перестало хватать – кто-то заболел сифилисом, кто-то устал от этой работы, кто-то забеременел. Да и сама немецкая армия непомерно разрослась, и чтобы набрать достаточно женщин при существующей норме одна проститутка на 20 летчиков, на 50 полевых офицеров вермахта, на 75 сержантов и одна на 100 солдат, прежние строгие критерии отбора пришлось значительно смягчить. Теперь следят лишь за тем, чтобы внешность девушки была более-менее близка к арийским нормам и чтобы у нее отсутствовали видимые уродства. И набирают их уже и из фольксдойче, и из всех национальностей, которые немцы считают близкими к арийской – из жителей Прибалтики, из финнов, жителей Северной Италии и из венгров, признанных «расовыми соседями» арийцев.

– Да, война, которая перемалывает миллионы людей в пыль, заставляет даже немецких фанатиков быть гибче…

– Крупнейшие тыловые бордели Германии поблизости от нас находятся в Вене, Граце, Зальцбурге и Мюнхене. И сейчас именно туда направляется значительное число новых работниц из числа живущих в Югославии фольксдойче. Женщин привлекает высокое жалованье, страховка, сытный паек, часть которого они даже отсылают домой родным, возможность носить униформу сотрудницы солдатского борделя. Им мгновенно оформляют все необходимые проездные документы. И едут они туда через Загреб.

– Так, так, так… – Ковалев в волнении забарабанил пальцами по скамейке.

– Надо найти и организовать такую группу женщин. И добиться, чтобы их в поездке в Австрию сопровождал зубной врач со своей ассистенткой – чтобы можно было привести их внешность в порядок, максимально приблизив ее к арийской. Ведь одним из критериев арийской внешности как раз и является безупречная белозубая улыбка…

Криминальный советник Ганс Хельм, занимавший должность атташе по вопросам полиции и безопасности в посольстве Германии в Загребе, сидел в просторном кабинете, который до этого занимал штурмбаннфюрер СС Вильгельм Бейзнер, и внимательно вчитывался в разложенные перед ним бумаги.

Бывший хозяин этого кабинета Бейзнер, не сошедшийся характером с послом Каше и в конце концов выдавленный им из Загреба, несмотря на всю поддержку Гиммлера, сейчас находился в Ливии и работал с представителями арабских племен, готовя из них агентов, которых забрасывали в тыл англичан для проведения взрывов и диверсий. По слухам, эта работа не приносила особенной пользы, поскольку сброшенные с самолета арабы куда-то бесследно исчезали. Или, говоря проще, разбегались. А Бейзнер уже дважды переболел лихорадкой и так и застрял в звании штурмбаннфюрера. Ганс Хельм не собирался повторять его ошибок, и уж тем более менять комфортабельный Загреб на пыльную палатку в арабской пустыне. Поэтому он никогда не спорил с послом и особенно тщательно проверял все документы, которые должен был визировать или подписывать.

«Что за чертовщина? – подумал он, пробегая глазами очередной документ. – Три сестры, и все хотят работать в военном борделе в Вене. И в связке с ними – странная хорватская парочка, врач и его жена – ассистентка в стоматологической клинике. У проституток должны быть идеальные зубы?! Удивительная аргументация. Они что, смеются над немецкими властями?!»

Криминальный советник Хельм придвинул к себе телефон и позвонил начальнику усташской полиции Загреба Арсену Вукотичу. Сказав несколько фраз, повесил трубку и откинулся на спинку старого кресла.

«Ужасно, когда на зубах скрипит песок пустыни, – пронеслось у него в голове. – Ничего нет хуже этого».

– Как вы вообще познакомились с сестрами Фалькенрат? – Ганс Хельм сверлил взглядом Диану Благоевич. – Они живут в городе Бачка Паланка в Воеводине, а вы – в Загребе.

– Их двоюродная сестра Катарина лечила у меня зубы в Загребе. Она была у нас проездом, но, знаете, если зубы прихватит, тут уж человек не выбирает, где ему лечиться – лишь бы не лезть от боли на стенку.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

Диана удивленно уставилась на Хельма.

– Мой муж, который сверлил ей зуб. Я сама. Может быть, соседи, которые видели, как она входила в нашу клинику. И как она выходила потом. Люди на вокзале, которые должны были видеть, как она выходила из поезда. – Диана пожала плечами. – Но, в принципе, всего этого не нужно, потому что у каждого стоматолога – свой неповторимый почерк. Как у художника. Стоит только провести экспертизу запломбированного зуба Катарины Фалькенрат, и сразу станет ясно, что пломбу ей ставил мой муж. И никто другой.

– Художники не занимаются обслуживанием проституток. Почему ваш муж и вы горите таким страстным желанием привести в порядок зубы у этих трех дам из Воеводины?

– Позволю себе поспорить с вами, господин криминальный советник! Как раз художники – в том числе величайшие – весьма благосклонно относились к проституткам. Ван Гог был готов даже жениться на проститутке Син Хоорник, с которой жил вместе и детей которой признал как своих. Говорят, что и ухо он себе отрезал из-за одной юной проститутки, в которую влюбился без памяти, но не мог расплатиться за любовь деньгами и решил преподнести девушке самое дорогое, что у него было – частицу самого себя. Не будем упоминать Хогарта, который рисовал проституток, и Тулуз-Лотрека, который, чтобы рисовать их, просто переехал жить в бордель. Но и «Венера Урбинская» Тициана списана с Анджелы дель Моро, одной из самых известных куртизанок Венеции.

Хельм поморщился:

– Современным немецким художникам, живущим в эпоху Третьего рейха, все это не свойственно. Наши лучшие мастера Конрад Хоммель, Вернер Пейнер и Адольф Виссель создают яркие, жизнерадостные и простые для понимания полотна, воспевающие жизнь и красоту человека и героизм немецкого народа. Никаких проституток, никакого декадентства и упадничества – все это мы давно выбросили из наших музеев и галерей. Так почему вы все-таки так страстно желаете лечить зубы проституткам?

Диана подалась вперед.

– Понимаете, мы прониклись…

– Чем?!

– Важностью задачи. Ведь эти немецкие женщины, обслуживающие солдат рейха – не просто проститутки, а неотъемлемая часть огромной и очень важной деятельности по установлению нового порядка в Европе. Если немецкий солдат и офицер не будут счастливы и довольны, им не удастся победить большевизм. А вы представляете, что будет означать приход большевиков в Хорватию?! Я и мой отец это знаем, потому что едва спаслись от них, успев сесть на последний корабль, который отплыл из Крыма! Но все, кто там остался – погибли. И мы и готовы, и хотим внести свой вклад в наше общее дело, в нашу общую победу! Но есть еще и чисто меркантильные соображения с нашей стороны, господин советник. – Диана потупилась.

Ганс Хельм напрягся.

– Какие именно? – произнес он металлическим голосом.

– Обе бормашины, которые мы используем в клинике, из-за интенсивной эксплуатации и нехватки запчастей стали часто ломаться. Купить хорошую бормашину в Хорватии невозможно. Вот мы и хотели воспользоваться этой возможностью приехать в Вену, чтобы приобрести там бормашину лучшего в Европе производителя – фирмы «Таннлихер». Мой муж вступил в переписку с ними, и мы уже скопили нужную сумму.

– Сплетение высоких мотивов служения рейху с чисто коммерческими соображениями… – Хельм поморщился. – Как же это плохо пахнет! Идите. Ответ вам сообщат позже, но, очевидно, он будет отрицательный.

Посол Зигфрид Каше и криминальный советник Ганс Хельм ужинали на застекленной террасе отеля «Эспланада». Отсюда открывался вид на весь Загреб – вплоть до синевших на горизонте очертаний горы Медвешчак.

– Лунгич из свиной вырезки, по-моему, сегодня опять выше всяких похвал, – промолвил Каше.

Оберштурмбаннфюрер Хельм с готовностью кивнул:

– То, как готовят мясо хорваты, мне нравится даже больше, чем то, как готовят его сербы. Хотя и на их мясные блюда грех жаловаться, если честно.

Каше улыбнулся:

– Мы все готовы служить фюреру и Германии где угодно, но, согласитесь, служить ему в Загребе все-таки приятнее, чем в Белграде!

Хельм нахмурился:

– В Белграде я все время ощущал, что нахожусь среди совершенно чуждых мне по духу людей. Другая раса, другие привычки, другие наклонности… Из-за этого я все время был в напряжении. Правда, когда успешно завершилась акция по уничтожению всех сербских евреев, стало легче. В этом смысле Сербия, как ни странно, может служить примером для всех стран Европы – в ней совсем не осталось евреев. В отличие от той же Венгрии. Или других наших союзников – Италии и Испании.

Каше забарабанил пальцами по столу:

– Вы же знаете, какие нехорошие слухи ходят о национальности испанского каудильо Франсиско Франко. Говорят, что его предки по обеим линиям – и отца, и матери – крещеные евреи, так называемые «мараны». И что обе его фамилии, и Франко и Баамонде – типичные фамилии испанских евреев-сефардов. Не зря же фюрер был в бешенстве после того, как во время их единственной личной встречи на французско-испанской границе Франко отказался пропустить наши войска, чтобы они захватили Гибралтар! А ведь мы могли благодаря этому вообще с самого начала вытеснить англичан из Средиземного моря. И горя бы не знали… И Роммелю было бы гораздо вольготнее действовать на его африканском плацдарме. Кто же знал… Хотя фюрер-то знал, да вот только Франко не дал, хитрый испанский лис. Он тогда еще ссылался на то, что будет ущемлена испанская национальная гордость, если Гибралтар у англичан отобьют иностранные войска, а не сами испанцы. В итоге Гибралтар как был в английских руках, так и остался.

– Как и Мальта с Кипром. Торчат в море как бельмо на глазу. И страшно мешают. Насколько я помню, насчет Мальты планировалась какая-то совместная операция с Муссолини, но потом, видимо, что-то затормозилось…

Каше тонко улыбнулся:

– Вы же понимаете, что такое планировать совместные операции с итальянцами! Это означает, что в итоге Германии придется все брать на себя и все делать самой. Как это уже было в Греции, как происходит сейчас в Африке, где Роммель как лев сражается вместо итальянцев, побросавших оружие и попрятавшихся кто куда… Но при этом ясно, что без итальянцев нам будет еще хуже. Приходится дорожить такими союзниками, какие есть. Нынешний 1942 год показал это особенно ясно. Теперь буквально каждый наш союзник на счету. Пусть даже совсем плохой, не важно. Ибо потеря любого союзника пробивает брешь в обороне самой Германии. Это касается, кстати, и хорватов. Нам надо беречь хорошие отношения с ними как зеницу ока. Дорожить ими, даже ублажать их, если потребуется, чтобы сохранить по-настоящему дружеские отношения. Потому что если с этими отношениями что-то случится, если хорваты хотя бы чуть-чуть сдвинутся на те позиции, на которых сейчас стоят сербы, вы прекрасно можете представить себе все последствия.

Ганс Хельм допил бокал красного вина с полуострова Пелешац и тут же снова доверху наполнил его.

– Павелич в любом случае будет с нами до конца. Ему просто некуда деваться. Когда я перешел на работу в гестапо Вены, я как раз занимался жившими там усташами – опекал их, поддерживал, и одновременно следил за ними и контролировал. Так что знаю всю их кухню изнутри.

Зигфрид Каше подался вперед:

– Усташи – наши верные союзники, но, к сожалению, их не так много. А за ними огромной темной массой стоит остальное хорватское общество. Надо делать так, чтобы оно было в целом расположено к нам, чтобы оно ни в коем случае не стало враждебным. Я уже говорил, что нынешний 1942 год не похож на предыдущий. Тогда мы начали наш великий натиск на восток, расширяя свое жизненное пространство, нам сопутствовала удача, войска фюрера почти сокрушили СССР, не зря же я был назначен рейхскомиссаром Московии и должен был управлять всеми завоеванными землями Советского Союза вплоть до Урала и Архангельска. А сейчас мы с вами сидим в загребском ресторане, едим хорватское мясо и пьем хорватское вино и размышляем над тем, как важно не потерять расположение хорватов. Поверьте, это очень важно, и, – Зигфрид Каше ткнул пальцем в потолок, – соответствующие сигналы идут с самого верха. Поскольку вы занимаетесь отношениями с хорватами непосредственно – выдаете им визы, рассматриваете их прошения, – то вы должны это учесть в своей работе.

– Я и стараюсь это учитывать, – кивнул Хольм. – Но, как ни крути, хорваты в основе своей – те же славяне, и, как и всем славянам, им присуща расхлябанность и отвращение к дисциплине. Вот сейчас, например, один хорватский стоматолог подал заявку на получение визы для поездки в Вену. Попытался присоединиться к группе наших женщин-фольксдойче, которые отправляются на работу в военный бордель, с целью купить в Вене бормашину для сверления зубов. Потому что его машина, мол, устарела и нуждается в ремонте. Разумеется, я ему отказал – он обязан идти законным путем.

– Я не понимаю. – Брови Каше удивленно поползли вверх. – Женщины-немки выполняют свой патриотический долг, собираясь помогать нашим доблестным вооруженным силам, хорватский стоматолог хочет приобрести новое немецкое оборудование для своей работы… что в этом плохого?

– Есть законный путь для осуществления поставок стоматологического оборудования с территории рейха в Хорватию. А эти хорваты попытались смешать государственные интересы с личными. К тому же жена этого врача сообщила о намерении вылечить в Вене зубы всем этим проституткам, если им будет позволено приобрести бормашину. Представляете, на сколько затянулось бы их пребывание в Вене?!

– А сколько женщин собирается выехать на эту работу в Вену?

– Три… Пока три…

Зигфрид Каше всплеснул руками:

– И вы устроили из-за этого такой сыр-бор, дорогой Хольм? Да это же просто смешно! Если опытный стоматолог получит новую немецкую бормашину, он разберется со всеми их зубами за один день! Дайте им визу, строго ограниченную по времени, и разрешение на вывоз бормашины при условии полной оплаты. Пусть счастливо работают на нашей технике в Хорватии – это будет служить наглядной рекламой немецкой промышленности и еще больше повысит уважение хорватов к нам.

– Я не поверила своим ушам, когда мне позвонили из посольства и сказали, что виза выдана. Но вот она, в паспорте… подписанная тем самым оберштурмбаннфюрером Хельмом, который в посольстве разве что не укусил меня. – Диана перевела дух. – Билеты уже куплены.

– Вот деньги на приобретение бормашин. – Петр Ковалев протянул Диане увесистый конверт с купюрами. Там лежали немецкие рейсхмарки, итальянские лиры и оккупационные рейсхмарки, которыми расплачивались в Сербии.

– Здесь очень много денег, – заметила Диана.

– Лучше их будет больше, чем меньше. Да и твой муж почувствует себя увереннее. А без него в этой операции не обойтись. – Разведчик наклонился к ней так близко, что Диана могла разглядеть каждую морщинку на его лице в колеблющемся пламени свечей. – Как я уже говорил тебе, от результатов этой операции в какой-то степени может зависеть исход всей войны. Гитлер уже как-то обмолвился, что исход войны решит некое чудо-оружие, которое разрабатывает Германия. Так вот – в руки австрийских подпольщиков попала информация об этом чудо-оружии и о местах его производства. Тебе надо получить у них эту информацию и передать ее мне.

Диана вспомнила холодные колючие глаза оберштурмбаннфюрера Хельма, которые буквально вгрызались ей под кожу, и почувствовала, что почва уходит у нее из-под ног.

Диана очнулась от того, что кто-то сильно бил ее по щекам и поливал лицо холодной водой. Она с трудом открыла глаза – и увидела перед собой встревоженное лицо Ковалева.

– Что с тобой случилось? – прошептал он. – Ты потеряла сознание! Я так перепугался…

Диана попробовала пошевелить рукой. Она была словно ватная.

– Это задание… которое к тому же требует участия Томислава… – Ее губы задрожали. – Я вряд ли смогу его выполнить. Ведь если нас схватят, то Степан останется сиротой, и ему уже никто не сможет помочь! Я думала, что речь идет о какой-то простой вещи – съездить в Вену, с кем-то встретиться, что-то передать… А здесь я должна фактически выкрасть самый охраняемый секрет фюрера!

– Этот секрет уже выкрали – другие люди, не ты. Тебе надо его всего лишь передать. – Ковалев помолчал. – Но если ты считаешь, что это слишком опасно для тебя, ты можешь отказаться.

– Это смертельно опасно. – Зубы Дианы выбивали дробь. – Я не смогу.

– Только съездить в Вену с Томиславом тебе все равно придется. Просто чтобы купить эти чертовы бормашины. Неожиданный отказ от уже разрешенной поездки как раз и вызовет подозрения у оберштурмбаннфюрера Хельма.

– Я уже ничего не понимаю. – Томислав Благоевич растерянно и одновременно осуждающе смотрел на жену. – Ты за моей спиной ведешь переговоры о поездке в Вену за бормашинами. Потом, словно фокусник, вытаскиваешь пачку денег на эту дорогостоящую покупку. Что все это значит?

Диана обняла мужа:

– Я просто хотела сделать тебе подарок. Ведь нам нужны эти бормашины, верно? Ты уже второй год об этом твердишь. А деньги я получила, продав кое-какие вещи и драгоценности, доставшиеся мне в наследство от отца.

Томислав испытующе посмотрел на нее.

– Ты мне никогда не говорила, что отец оставил тебе большое наследство!

– Если этого наследства с трудом хватает лишь на две бормашины, разве оно большое? – вздохнула женщина. – Это в старой царской России уровень жизни полковника был сопоставим с уровнем бана Хорватии. Или члена правительства.

Томислав улыбнулся:

– Но в той, царской России, ты скорее всего встретила бы сына другого полковника – и наши пути никогда бы не пересеклись. – Он теснее прижал к себе жену. – Спасибо тебе за подарок – он действительно царский!

Глава 9

Путешествие с риском для жизни

Поезд Загреб-Вена плыл по рельсам так мягко, что не ощущалось даже постукивания колес. За широкими окнами мелькали идиллические пейзажи Словении – поезд должен был сделать первую остановку в Любляне, оттуда двинуться в Клагенфурт и к вечеру прибыть в Вену.

Привалившись спиной к мягкой плюшевой обивке дивана, Диана рассматривала сидевших перед ней сестер Фалькенрат из Бачка Паланки. Это были две родные сестры Урсула и Гизела и их двоюродная сестра Катарина – та самая, что якобы чинила свой зуб в их клинике два года назад.

Насколько понимала Диана, все трое были подпольщицами. И вряд ли были сестрами. Хотя определенное сходство между ними присутствовало – глядя на них, легко можно было предположить наличие общего предка. Они были примерно одинакового возраста, разве что Урсула выглядела немного постарше. У Урсулы и Катарины волосы были каштановыми, причем у Катарины Фалькенрат – самого светлого оттенка. Ее юбка была короче, чем у двух других девушек, хотя все равно целомудренно прикрывала ее колени и опускалась еще ниже.

Эти три девушки-подпольщицы были готовы играть роль немецких проституток в Вене. Это означало, что каждая из них была готова обслуживать до 20 солдат в день – такова была норма. Какова же должна была быть степень их патриотизма и готовности служить родине, если они были готовы на такое? Диана опустила глаза. Сама она никогда не согласилась бы на подобное. Слава богу, что ее никто и не ставил перед таким выбором.

– Вы собираетесь все время жить в Вене или будете приезжать в Бачка Паланка в отпуск? – спросила она Катарину.

– Боюсь, что все время. С отпуском в военное время наверняка возникнут трудности, – не слишком охотно откликнулась она.

– А вы уже были когда-нибудь в Вене? – обратилась Диана к Урсуле.

– Нет, видела только на картинках в старом путеводителе. Но, говорят, там все очень быстро осваиваются. И через год уже не отличить, кто коренной венец, а кто недавно приехал туда.

Томислав Благоевич молчал, уставившись в окно. Присутствие проституток явно стесняло его. Он не представлял, как себя вести.

«Это будет не путешествие, а какая-то поездка в преисподнюю», – подумала Диана и тоже отвернулась к окну.

Глава 10

Смертельный променад в Вене

Машина проехала мимо Карлскирхе с ее двойными колоннами, напоминающими пару колонн Траяна, перенесенных из Рима, и проследовала вдоль дворца Бельведер с его восхитительными садами, но в ответ на выразительный взгляд Дианы, умоляющий Томислава остановиться, тот лишь покачал головой:

– Мы не можем терять ни минуты времени. Нам надо успеть решить все вопросы с фирмой «Таннлихер».

Однако, когда они оказались в старомодном офисе «Таннлихер», Диане показалось, что время остановилось. Там никто никуда вообще не спешил.

– Этой модели на складе сейчас нет. Я не уверен, есть ли она в наличии в готовом виде на самом заводе. – Сотрудник фирмы, худой высокий мужчина с тонкой щеточкой усов и безукоризненно подстриженными ровными ногтями, неприязненно смотрел на хорватов. – Завтра я пошлю запрос на завод, к концу недели они ответят, и тогда мы будем думать, что делать дальше.

Благоевич нахмурился.

– Завтра я хочу опробовать бормашину в деле – у меня есть как минимум три пациентки, которые ждут меня. А послезавтра истекает срок наших виз, и мы должны успеть выехать из пределов рейха до истечения этого срока.

Служащий холодно развел руками:

– Ничем не могу вам помочь.

– Но мы же почти два месяца переписывались с вами по поводу этих бормашин! – воскликнула Диана. – И вы назначили нам конкретную дату, когда мы можем приехать и забрать их! Вы думаете, это так просто – оформить визу в посольстве рейха и добраться до Вены?

Мужчина покачал головой:

– Я не знаю, с кем вы переписывались.

Диана лихорадочно вытащила папку с письмами и положила на стол, припечатав сверху ладонью:

– Смотрите!

Служащий бросил на письма равнодушный взгляд:

– Этого сотрудника уже нет в Вене. Его перевели в Зальцбург.

– Но сама фирма-то осталась?! – Глаза доктора Благоевича налились кровью.

– Бесспорно. Фирма существует с 1870 года и с тех пор не меняла места своего пребывания. С момента основания адрес остается прежним.

– Послушайте, – Диана молитвенно сложила руки, – неужели вы ничем не можете нам помочь? Прошу вас, войдите в наше положение!

Служащий пригладил свои тонкие усики:

– Как я сказал вам, завтра я пошлю запрос на наше предприятие…

Когда Томислав и Диана и вышли на улицу и остановились под аккуратно подстриженными липами, доктор Благоевич дал волю своему гневу:

– Мало того, что мне пришлось ехать всю дорогу из Загреба вместе с какими-то проститутками, так еще и бормашин мы назад не привезем. Для чего вообще мы сюда ездили? Чтобы просто потерять время и деньги на дорогу?

– Мне жаль, что так получилось. – Губы Дианы дрожали. – Когда я переписывалась с фирмой «Таннлихер», то получила ясный ответ, что бормашины будут ждать нас в Вене именно в это время. Я правда не знаю, что делать. Пожалуйста, прости меня!

Благоевич неожиданно смягчился:

– Ну ладно, это не твоя вина, а этих высокомерных австрийцев. Они до сих пор смотрят на хорватов, как на своих слуг. К тому же сбежавших из их габсбургского замка. И ведут себя соответственно – ты только вспомни этого типа с усиками. – Он обнял Диану. – Ладно, черт с ними. Их не исправить. А раз мы уже оказались в Вене, то давай просто насладимся своим пребыванием здесь. Когда еще мы сможем выбраться сюда? Просто прогуляемся по городу, посмотрим достопримечательности. – Благоевич тряхнул головой. – Если честно, я всегда мечтал побывать в Вене – но только не знал, как это сделать. Сейчас моя мечта сбылась.

Катарина Фалькенрат переводила взгляд с Дианы на Томислава и обратно.

– И что, вы просто так повернулись и ушли?

– Не просто так. Я чуть ли не кричала на этого сотрудника, показывала ему письма от его же фирмы, настаивала, умоляла – как и доктор Благоевич, – но все оказалось без толку.

В глазах Катарины зажегся недобрый огонек:

– Вы не должны были спасовать перед каким-то мелким служащим какой-то фирмы. В конце концов, он же не представитель власти, не из гестапо и не из СД. Просто мелкий служащий, который не желает делать свою работу как надо. Вам надо было указать ему на это.

– Мы пытались!

– А если он вас не послушал – то схватить за шиворот и ткнуть в собственное дерьмо, как вшивую собачонку.

– Послушайте, ну хватит уже бредить! – не выдержал Благоевич. – Мы находимся в чужой стране, находимся на птичьих правах, и вы нам предлагаете такое. Хотите, чтобы нас бросили в тюрьму и нами действительно занялась полиция безопасности?

При этих словах Диана вздрогнула. Это было именно то, что порой являлось ей в кошмарных снах.

Катарина Фалькенрат молчала. Похоже, окрик доктора Благоевича привел ее в чувство.

После того как Рейнхард Гейдрих конфисковал отель «Метрополь» в Вене у его бывшего владельца-еврея Маркуса Фридигера и превратил его в штаб-квартиру гестапо, венцы предпочитали обходить массивное здание на Морцинплац стороной. Даже несмотря на толстые стены и наглухо законопаченные окна, из подвала порой можно было услышать крики истязаемых жертв и злобную ругань палачей.

Но Катарина Фалькенрат легко взбежала по широким каменным ступенькам и, миновав богато украшенный коринфскими колоннами, кариатидами и атлантами портик, подошла к дверям, перед которыми ее остановили двое вышколенных часовых, больше напоминавших волкодавов.

Двадцать минут спустя ее ввели в кабинет Карла Эбнера – заместителя руководителя гестапо Вены бригадефюрера СС Франца Хубера.

– Предупреждаю, у меня мало времени! – прорычал Эбнер. – И если я почувствую, что вы говорите неправду, вы немедленно окажетесь в подвале, откуда в лучшем случае выйдете с переломанными костями – как кукла, которую сбросили вниз и растоптали ногами!

– Простите, бригадефюрер, но вы не можете приказать переломать кости трем немецким патриоткам, специально приехавшим в Вену, чтобы исполнить свой долг по отношению к героическим солдатам рейха, которые сражаются на фронте и в редкие минуты затишья возвращаются домой, чтобы набрать сил для новых боев. Но австрийская компания «Таннлихер» не дает нам встретить наших героев с фронта так, как предписано инструкциями – хорошо и чисто одетыми, причесанными и с отменным здоровьем. В частности, с хорошими зубами. Мы специально привезли с собой из Хорватии врача, который любезно согласился починить нам зубы и полностью подготовить к нашей работе, но «Таннлихер» просто не продает ему бормашины! И мы не можем приступить к нашей работе!

Карл Эбнер повернулся к гестаповцу средних лет – оберштурбаннфюреру с одной позолоченной звездочкой на погонах, который служил его помощником:

– Мне нужно связаться с руководством фирмы «Таннлихер».

Через несколько минут помощник протянул Эбнеру трубку:

– Можете говорить с ними…

– Это Карл Эбнер, заместитель руководителя гестапо, – прорычал в телефон Эбнер. – Если вы не помните или не знаете, то это я решил еврейский вопрос в Вене – вероятно, самом еврейском городе Германии. Изгнав из него всех евреев в течение месяца. И если вы не предоставите заказанную бормашину нашим героическим женщинам, которые приехали сюда, чтобы поднимать дух наших бойцов на фронте, клянусь, вас ждет такая же судьба! Вы меня хорошо поняли?

Когда Урсула Фалькенрат выбралась из стоматологического кресла, чтобы уступить место Катарине, Томислав повернулся к Диане:

– Чудесная бормашина… Она как будто продолжение моих собственных рук. Почему мы не заказали ее раньше?

Катарина Фалькенрат, улыбаясь, нырнула в кресло. Она думала о владельце фирмы «Таннлихер». Интересно, как он чувствовал себя после разговора с Эбнером? Превращенный в штаб-квартиру гестапо отель «Метрополь», с его внутренним двором и зимним садом со стеклянной крышей, где часто проводились балы, был одним из самых известных мест в городе. Многие знали, как Эбнер однажды ночью вытащил его бывшего владельца Маркуса Фридигера, его супругу Хедвиг и сына Бернара вместе с женой Рози из постелей и отправил в Рижское гетто, где они и сгинули. Владелец «Таннлихера» не был евреем, но Эбнер столь же безжалостно относился и к немцам, которые нарушали писаные и неписаные законы рейха. «У него от страха могли выскочить все пломбы из всех зубов», – подумала Катарина, поудобнее устраиваясь в кресле и широко раскрывая рот.

Томислав Благоевич выглядел чрезвычайно встревоженным:

– Срок действия нашей визы истекает в полночь, в 24.00. Наш поезд выезжает из Вены вовремя, в два часа дня, но в Любляне он будет только в 24.20! Это значит, что границу Германии нам придется пересекать уже после полуночи!

– Через пять или десять минут после наступления полуночи, ничего страшного. А может, поезд будет меньше останавливаться на своем пути и пойдет чуть быстрее и успеет выехать из Германии как раз до наступления полуночи – кто знает?

– Ты не понимаешь, Диана! – закричал Томислав. – Эти чертовы немецкие буквоеды могут придраться к чему угодно – и для них опоздание с выездом даже на пять минут может стать криминалом! За эти пять минут лишнего времени они могут отправить нас в тюрьму!

– Не преувеличивай. Если бы виза истекала до того, как поезд пересечет границу Германии, они просто не продали бы нам билеты на поезд.

– Покупка билетов – это наша проблема и наша ответственность. В случае чего, они так и скажут. Диана, неужели тебе не ясно, что мы вляпались в страшную историю?! – На лице Томислава показались красные пятна.

– Что ты предлагаешь? Билеты куплены, бормашины упакованы и подготовлены к отправке, мы должны прибыть на вокзал через четыре часа. Что мы должны сейчас сделать?!

Томислав нервно заходил по комнате на первом этаже маленькой гостиницы, где они разместились. Рядом, буквально в двухстах метрах, располагался немецкий военный бордель, в котором со вчерашнего дня приступили к работе сестры Фалькенрат.

– Я не знаю… У нас должна быть официальная бумага, объясняющая причину нашей задержки и санкционирующая ее…

– Задержки на пять или десять минут? – саркастически осведомилась Диана.

– Эти пять или десять минут могут обойтись нам в столько же месяцев лагеря! – закричал Благоевич. – И разрушить наши жизни! Все очень серьезно, я не понимаю, почему ты пытаешься отделаться дурацкими шуточками!

– Пусть так. Пусть все – очень серьезно. Но к кому мы можем обратиться? Кто может нам помочь?!

Благоевич помрачнел.

– Мне не хотелось бы обращаться к ним, но, видимо, придется… Ты помнишь, как эти женщины помогли нам получить в срок обещанные «Таннлихер» бормашины? Может быть, попросить их походатайствовать сейчас о продлении наших виз?

Диана вспыхнула:

– Ты же всячески обзывал их. Называл проститутками. Говорил, что тебе было невыносимо ехать с ними в одном купе.

– Сейчас это уже неважно – когда речь идет о нашей свободе, о наших жизнях! Ты можешь связаться с ними?

– Я попробую, – процедила сквозь зубы Диана.

В это мгновение в дверь с силой постучали.

– Открой! – рявкнул Благоевич.

Диана распахнула дверь. На пороге стояла Катарина Фалькенрат.

Диана изобразила на своем лице улыбку:

– Как хорошо, что вы пришли! Мы вас ждали.

Катарина втащила в комнату большой мешок.

– Бормашины уже упакованы?

– Конечно…

– Распакуйте их. И положите туда то, что лежит в мешке. А потом снова аккуратно запакуйте.

– Что это? – Диана со страхом переводила глаза с Катарины на тяжелый узел, лежащий у ее ног, и обратно.

– Бумаги, которые вы должны привезти в Загреб. Мы их только что получили.

Диана почувствовала, как кровь отлила у нее от лица, а все тело начало мелко дрожать.

– Отвезти Пе…

– Не надо называть имен! – Катарина мотнула головой в сторону Томислава. – Это – лишнее!

– Вы… просто приговариваете нас к смерти. – Губы Дианы прыгали. – Я ничего от вас не возьму и никуда не повезу.

Катарина быстрым движением сунула правую руку в карман и извлекла оттуда пистолет. Его черный холодный зрачок уставился в лоб Дианы, и женщина почувствовала, как ее ноги стали ватными.

– Если не сделаете этого, то умрете прямо сейчас. Причем оба!

Диана посмотрела в окно, потом перевела взгляд на мужа.

– Мы покинули гау Каринтия. Именно здесь формально заканчивается территория рейха. А дальше идут земли так называемой «Верхней Краины» – оккупированные немцами с апреля 1941 года, но так и не присоединенные формально к рейху.

– Какая разница, – процедил Благоевич. – Документы немцы все равно будут проверять там, где кончается их оккупационная зона и начинается итальянская. Или, если угодно, итальянская провинция Лубиана.

Он держал обе руки крепко сцепленными в замок, но они все равно подрагивали.

– Осталось где-то сорок километров до этого места, – прошептала Диана. И посмотрела на тщательно упакованные бормашины.

В одной из них лежали переданные австрийскими подпольщиками бумаги о чудо-оружии. Главный секрет Третьего рейха, по территории которого они сейчас ехали.

Повинуясь руке машиниста, поезд стал замедлять ход и наконец остановился. В коридоре вагона раздался звук тяжелых шагов, послышались приглушенные голоса – и перед супругами Благоевичами предстали два одетых в черную форму гестаповца, которые проверяли паспорта и осуществляли пограничный контроль. За ними маячили фигуры военнослужащих Bahnschutzpolizei – специальной полиции в составе СС, обеспечивавшей охрану и функционирование железных дорог рейха.

– Паспорта, – бросил гестаповец.

Диана и Томислав передали ему свои паспорта.

– Откуда и куда едете?

– Возвращаемся из Вены в Загреб, – проговорила Диана. От волнения ее голос звучал чуть сдавленно.

– Вы супруги?

– Да. Вот свидетельство о браке. – Диана протянула гестаповцу бумагу вместе с немецким переводом, заверенным нотариусом. Немец даже не поглядел на нее.

– Что вы делали в Вене? Кто вам разрешил въезд туда?

– Закупали стоматологическое оборудование для нашей клиники в Загребе. Въезд разрешило посольство Германии в Хорватии.

– Почему не выехали в установленный срок? Ваша виза уже истекла.

У Дианы упало сердце.

– Мы должны были пересечь границу вовремя, но поезд… – хмурясь, начал Благоевич. Гестаповец перебил его:

– Если вы знали, что срок вашей визы истекает, вы должны были выехать из Вены еще вчера. Почему вы задержались в Вене? Мне нужно знать причину.

Его глаза прожигали Диану и Томислава, словно рентгеном.

– Мы приехали забирать стоматологическое оборудование, которое было ранее заказано, но по непонятным причинам его не подготовили в срок. Потребовалось личное вмешательство господина Карла Эбнера, чтобы нам выдали его. Мы получили оборудование буквально перед отходом поезда… Мы пытались вновь связаться с ведомством Эбнера, чтобы уведомить его о необходимости продлить нам визу, но мы просто разрывались между канцелярией Эбнера и вокзалом, и в итоге выбрали вокзал, надеялись успеть… Но… – Голос Томислава обреченно оборвался. На него было жалко смотреть.

– Вот это ваше стоматологическое оборудование? – Гестаповец указал на аккуратно упакованные бормашины и запчасти к ним. – Открывайте!

Диана нагнулась над ближайшей бормашиной и стала распаковывать ее. Потом повернулась к мужу:

– Дай, пожалуйста, ножницы.

Может быть, это были ее последние движения как свободного человека. Или живого…

Когда бормашина была освобождена от упаковки, гестаповец наклонился над ней и принялся перекладывать отдельные части, внимательно оглядывая каждую. Судя по его уверенным движениям, он обладал техническим образованием. Или просто многому научился за годы своей работы…

– Так. – Гестаповец пристально посмотрел на Диану. – Теперь – следующая.

Он указал на вторую бормашину, которая лежала у ног женщины, все еще упакованная.

С секретными чертежами внутри.

Диана наклонилась и начала деревянными негнущимися пальцами освобождать машину от упаковки. Перед ее глазами все плыло. Неожиданно она увидела лицо отца – Владимир Бестужев смотрел на нее и улыбался. Он был молодой и черноусый, и в его волосах совсем не было видно седины. Вслед за ним проплыло лицо Степана – сын ласково глядел на нее, его губы шевелились, но Диана не слышала ни слова.

Когда она очнулась, до ее слуха донеслось: «Пошли, нам надо проверить остальных пассажиров. Там есть двое подозрительных».

Это говорил второй гестаповец, который был ростом меньше первого и в основном молчал.

Гестаповцы повернулись и, стуча каблуками сапог по полу, вышли. Вслед за ними потянулись и эсэсовцы из Bahnschutzpolizei.

Диана застыла над уже почти распакованной бормашиной, не в силах разогнуться.

Из нее словно ушли все жизненные силы.

– Все, поезд тронулся. Ты можешь сесть. – Томислав коснулся ее плеча и почти насильно усадил на диван рядом с собой.

Диана совсем не ощущала собственного тела, в висках стучало.

– Кажется, немцы нас отпустили домой. – Томислав говорил с ней, словно с ребенком.

За окном тянулись предместья Любляны. Потом показалось заграждение из колючей проволоки, которым итальянцы опоясали весь город, замкнув его в сплошное проволочное кольцо, чтобы прекратить контакты жителей Любляны с партизанами и обезопасить себя. Свободно проходить через него позволялось только самим итальянцам и словенским полицейским, которые вместе с ними участвовали в операциях против партизан.

– Осталось проехать около ста километров до границы с Хорватией – и мы уже дома, – услышала Диана голос мужа.

«Я не выдержу этого, – пронеслось у нее в голове. – И умру раньше, чем это случится».

Поезд проехал деревню Ригонце, состоявшую всего из пары десятков домов и находившуюся на самой границе новой итальянской провинции Лубиана и Хорватии, и замедлил ход. Где-то впереди уже угадывались контуры Загреба, скрытые за пеленой тумана. Утро только брезжило, и до настоящего рассвета было еще далеко.

Томислав вздохнул:

– Больше всего я мечтаю о чашечке крепкого кофе. Кстати, хоть мы и побывали в Вене, но так и не успели выпить там кофе, верно?

Поезд остановился с резким скрипом тормозов. Странно… Во время остановок в Любляне, Клагенфурте и самой Вене он никогда не тормозил с таким скрежетом.

– Это чистая формальность, – махнул рукой Благоевич. – Считай, что мы уже в Хорватии.

– На главном вокзале нам надо будет вызвать носильщика – сами мы не дотащим бормашины, – пробормотала Диана.

– Разумеется. И еще такси, чтобы довезти оборудование до самой клиники. Я позабочусь об этом.

В коридоре поезда раздалось металлическое цоканье. Диана удивленно повернула голову. Неужели в вагон пробрался какой-то пони? Но вместо пони она увидела невысокого краснолицего мужчину в итальянской форме и черной фуражке с огромным орлом, хищно сжимавшим своими когтями связку фасций. На его выпуклой груди брякали разномастные ордена. Видимо, его сапоги, подбитые стальными подковками, и издавали эти цокающие звуки.

– Ваши документы. – Он выбросил вперед короткопалую руку, густо поросшую черными волосками.

Диана торопливо вложила в его ладонь паспорта – свой и Томислава.

– Откуда прибыли?

– Мы возвращаемся из Вены. К себе домой, в Хорватию.

– Вы сходили в Любляне?

– Нет.

– Это где-то отмечено?

– Что?!

– Что вы не сходили с поезда.

Диана выдохнула:

– Но это же очевидно! Вы можете спросить проводника, кого угодно. Мы действительно не сходили в Любляне! Мы стоматологи, везем стоматологическое оборудование, купленное в Вене, чтобы установить его в своей клинике.

– Вот это ваше оборудование? – Короткопалая лапа ткнула в направлении бормашин.

– Именно.

– Распаковывайте! Я буду осматривать.

– Но, – Диана сглотнула, – все уже осматривали при вывозе из Германии. В паспортах стоит отметка об этом. – Мысли лихорадочно плясали в ее голове, но она не могла придумать ничего путного.

– Распаковывайте! – повысил голос итальянец. – Иначе я прикажу это сделать своим людям! Живо!

За спиной краснолицего стояли трое солдат с винтовками и в стальных касках. Выражения их лиц не предвещали ничего хорошего. Это были тупые автоматы, готовые сделать все, что угодно, по приказу начальника.

– Диана! Делай то, что приказывает тебе офицер! Немедленно! – воскликнул Томислав.

Он пытался подыгрывать итальянцу в подкованных сапогах, чтобы сбить того с толка, но делал это так неумело…

Диана опустилась на корточки и стала распаковывать бормашину. На границе Германии у нее уже было ощущение, что ее распинают на кресте. Но Голгофа продолжалась…

Итальянец плотоядно следил за ее движениями, не пропуская ни одного. Но Диане все-таки удавалось сохранять остатки спокойствия. Ведь она распаковывала бормашину, в которой не было ничего. Секретные бумаги были спрятаны в другой упаковке.

– Хватит! – прогремел зычный голос итальянца. – Я вижу, что здесь все чисто. Наверное, контрабанда спрятана в другой упаковке. Немедленно откройте ее!

Руки Дианы задрожали, глаза наполнились слезами. «Конец… это конец…» – застучало в ее голове.

– Господин офицер! – Томислав говорил мягко, но убедительно. – У нас дома остался маленький ребенок. Он оставался один все время, пока мы путешествовали. Мы так хотим увидеть его, обнять, показать подарки, которые привезли ему из Вены. Пожалуйста, пропустите нас. Мы всего лишь стоматологи, заботящиеся о здоровье наших пациентов. Только ради этого мы поехали за новыми бормашинами в Австрию.

– Молчать! Не сметь пререкаться со мной! – Лицо итальянца, и без того красное, побагровело еще больше. – Немедленно приступайте к распаковке своей контрабанды, иначе я прикажу заковать вас в наручники!

Взгляды Дианы и Томислава встретились. Это был конец.

Они не знали, что делать, все стало пустым и бессмысленным, а дальше была ужасная смерть – не только их, но и сына.

В коридоре послышался топот ног. Видимо, к их купе направлялось подкрепление – итальянский офицер решил арестовать их.

– Почему стоит поезд? – услышали они грубый окрик по-хорватски. – Что происходит?

В проеме возникло лицо мужчины в усташской форме, с кокардой в виде серебристой буквы «U» на фуражке.

– Я должен задержать этих контрабандистов, – прорычал итальянский офицер. – Они пытаются провезти запрещенные предметы. Их документы вызывают сомнения. – Он повернулся к окружавшим его солдатам. – Арестуйте этих людей!

– А, проклятые сербские бандиты! Как они вообще могли пробраться на поезд из Вены? – Усташ сплюнул на пол вагона.

Благоевич закричал, пытаясь отбиться от наседавших на него с обеих сторон итальянских солдат:

– Мы – хорваты, стоматологи из Загреба! Поехали в Вену за оборудованием с разрешения немецкого посла господина Каше! Это оборудование ждут в стоматологической клинике и… – Итальянский солдат грубо заткнул ему рот, и Томислав затих.

Усташ положил руку на плечо краснолицего итальянского офицера:

– Погоди, друже. Они никакие не сербы, как ты думал. Это наши хорваты, из Загреба!

Итальянец раздраженно стряхнул его руку:

– Какая разница – сербы или хорваты! Я должен задержать их!

Усташ в упор посмотрел на него:

– Ах вот как? Значит, для тебя нет никакой разницы между нами, хорватами, и нашими врагами сербами? Мы это уже знаем, судя по вашим действиям в Далмации, где вы поддерживаете и вооружаете сербских четников, которые потом вашим оружием убивают нас! А потом спокойно возвращаются на свои базы на той территории, которую вы отняли у нас, хорватов! Чего ты так выпучил глаза?! Я был там, в Далмации, меня послали к вам на выручку, чтобы я помогал там спасать вас от партизан, и я видел все ваши махинации!

– Ко мне это не имеет никакого отношения! Я выполняю свой долг! – отрезал офицер и притопнул сапогом, отчего раздался знакомый металлический стук стальной подковки о пол вагона.

– В чем заключается твой долг? – скривился усташ. – В том, чтобы арестовывать моих соотечественников на пороге их собственного дома? Который вы частично захватили и осквернили? – Он приблизил свое лицо к багровому лицу итальянского офицера, его глаза сверкали ненавистью. – Сколько хорватских домов вы уже сожгли в Далмации, подозревая абсолютно невинных людей в связях с партизанами? Сколько хорватских книг и газет вы уничтожили там, пытаясь заставить наших людей отказаться от своего языка и говорить на итальянском? А сколько наших соотечественников вы бросили в концлагеря – на острове Раб и на Молате, в Бакаре и в Гонарсе? Будешь врать, что там сидят одни только коммунисты? Да нет, итальянец, там сидят и такие же хорваты, как я! – Усташ с силой ткнул себя пальцем в грудь. – Которые просто любят свою страну!

– Вы мешаете мне! Немедленно прекратите! – завопил итальянец.

– Нет, итальянская свинья! – заорал окончательно взбешенный усташ. – Это вы пришли на нашу землю и мешаете нам жить так, как мы хотим! Устанавливай свои порядки у себя в Венеции, Флоренции или Риме! А сейчас катись из вагона, и чтоб я тебя не видел! Поезд пойдет дальше без тебя! – Он выхватил из кобуры немецкий вальтер и поднес его к носу итальянца. Трое усташских солдат с хорватскими гербами-«шашечницами» на стальных немецких касках угрожающе придвинулись к итальянским солдатам, и те заметно побледнели.

– Вон отсюда! Вон!!! – закричал усташ, продолжая держать итальянского офицера на мушке.

Благоевичи услышали цокот его стальных подков по полу вагона, и все стихло.

Усташ устало козырнул им:

– Можете ехать дальше. Поезд прибудет в Загреб через двадцать минут. Прошу прощения за задержку. А наши земли мы еще вернем. Za dom! За отчизну!

– Spremni! Готовы! – автоматически откликнулся на усташское приветствие Томислав Благоевич.

Диана шла к Преображенскому собору, прислушиваясь к каждому шороху у себя за спиной. Ей все чудилось, что за ней кто-то крадется, готовясь ее схватить – тот краснолицый итальянский офицер из поезда, двое гестаповцев, которые едва не арестовали их раньше на границе рейха и итальянской провинции Лубиана, а то и сам криминальный советник Ганс Хельм… «Во что я превратилась? – с отчаянием думала она. – Боюсь собственных шагов… уже не могу спокойно ходить по улицам… про ночной сон и думать забыла. О, Боже Всемогущий!»

Тяжелая дверь собора легко открылась, и она вошла вовнутрь. Ее окутал знакомый запах ладана и сгоревшего свечного воска. Глубоко вздохнув, Диана пошла вперед, придерживая руками тяжелую сумку. Спустилась в крипту, где ее уже ждал Петр Ковалев.

– Принесла? – нетерпеливо спросил он.

Диана молча протянула ему сумку. Ковалев разложил на скамейке бумаги, пробежал их глазами. Потом быстро запихнул обратно в сумку.

– Пошли, – бросил он. – Выйдем отсюда через запасной выход. Нельзя допустить даже малейшего риска лишиться того, что ты привезла. Эти бумаги попросту бесценны.

Он дунул на одну из свечей, так что в крипте стало совсем темно. Затем приблизился к стене крипты и стал шарить в темноте рукой. Внезапно часть стены со скрипом подалась вперед, и Диана увидела узкий проход, заканчивавшийся чернильной темнотой.

Ковалев зажег тонкую свечу и поманил Диану за собой. Она вошла в узкий коридор, и Петр ловко поставил на место часть стены, маскировавшую потайной выход из крипты.

– Смотри себе под ноги, чтобы не упасть, – предупредил он.

Но смотреть надо было не только под ноги, но и беречь голову – своды были очень низкие, и Диана несколько раз едва не ударилась о них лбом. Ковалев двигался гораздо быстрее, и она начала от него отставать. Коридор не был прямым – он то и дело петлял, повернув сначала налево, потом направо, затем еще несколько раз, так что Диана окончательно запуталась и просто следовала за Петром, в надежде, что эта подземная тропа куда-то выведет.

Ковалев остановился перед тяжелой железной дверью и осторожно вставил длинный ключ в замочную скважину. Повернул его – и они оказались в узком коридорчике. Колеблющийся свет свечи едва освещал его, но впереди была еще одна железная дверь. А за ней – еще одна. Это были настоящие подземные катакомбы, о существовании которых, видимо, никто не подозревал. Наконец, они оказались в подъезде какого-то жилого дома. Диана посмотрела на дверь, ведущую на улицу, но Ковалев отрицательно покачал головой:

– Нет, нам наверх.

Они поднялись на четвертый этаж. На лестничной клетке располагались четыре квартиры, и Ковалев осторожно постучал в дверь одной из них. Через некоторое время дверь распахнулась, и они вошли в прихожую. В ней стоял мужчина в усташской форме, и на его фуражке красовалась точно такая же буква «U», внутри которой находилась бомба с зажженным фитилем, как и на кокарде усташского офицера, который спас Благоевичей от ареста в поезде.

Ковалев приложил палец к губам и проскользнул в гостиную. Ее окна были наглухо занавешены плотными шторами, что делало ее похожей на помещение внутри какого-то бункера. Разведчик зажег тускловатую настольную лампу и склонился над бумагами, которые Диана с риском для своей жизни привезла из Вены.

– Это действительно бесценно. – Ковалев поднял глаза на Диану. – Немцы приступили к строительству подземного завода рядом с концлагерем «Дора», на котором заключенные будут производить ракеты, способные долететь до Англии и обрушить на нее одну тонну взрывчатки. Полет ракеты можно корректировать по радио и направлять в нужное место. И у них не будет никакой проблемы с заправкой этой ракеты топливом – она летает на обычном спирте, который получают в том числе из пшеницы и картошки. Это самое настоящее «чудо-оружие», которое в самом деле может изменить ход всей войны. Или повлиять на него самым решительным образом. Как здорово, что мы узнали об этом!

– Если вы хотите послать меня с этими бумагами в Москву, то я туда уже не доеду, – слабым голосом произнесла Диана.

– Не волнуйся, в Москву это будет доставлено другим способом. – Ковалев встал из-за стола, порывисто шагнул к Диане и обнял ее. – Ты заслужила самой высокой награды. Ты даже не представляешь, какое громадное дело ты сделала! – Он посмотрел ей в глаза. – Сейчас мой помощник незаметно выведет тебя на улицу. Сразу иди домой и приходи в себя. Никаких заданий в ближайшее время. Ты сделала то, что многие и за весь срок своей службы не сделают…

Последний пациент, худой и немного нервный сотрудник Главного вокзала, который появился по рекомендации Горана Гундулича, расплатился и ушел, едва не позабыв при этом свою фетровую шляпу. Диана и Томислав остались наконец одни.

– Новая бормашина экономит и время, и силы. Я почти не устаю, когда работаю на ней. Вот что значит новая техника. Небо и земля по сравнению со старой, – улыбнулся Томислав.

– Но только досталась нам она ужасно дорогой ценой. Я до сих пор не могу прийти в себя после поездки в Австрию.

– После вчерашней ночной прогулки ты тоже вернулась вся взбудораженная, – заметил Томислав.

– Но зато с ощущением того, что вся эта история наконец благополучно закончилась.

Благоевич отвернулся к окну.

– Почему ты решился помочь мне, Томислав? Ты ведь не знал, ради чего мы едем в Вену…

– Не знал, но кое-какие догадки имел. А когда увидел этих трех девушек, то мне все стало ясно. – Он вздохнул. – Диана, когда я только начал свою карьеру стоматолога, то работал в кабинете, располагавшемся неподалеку от Ткалчичевой улицы. Тогда там каждый второй дом был борделем. Самыми знаменитыми были «Под зеленой лампой» и «Белая ладья». Многие девушки из тамошних заведений приходили ко мне на прием. Поэтому, когда я увидел тех трех девиц, выдававших себя за проституток, я не сразу, но понял, кто они на самом деле.

Диана подошла к мужу.

– Я не должна была брать эти бумаги – я сказала, что это слишком опасно, и отказалась. Но мне приказали все равно ехать, чтобы просто забрать заказанные бормашины, ведь отказ от поездки навлек бы еще большие подозрения. Ты же видел, что я согласилась только под дулом пистолета.

– Я это понял. Так же, как я понял, что она не колеблясь пристрелит тебя, если ты не согласишься. Если бы она убила тебя, то она убила бы и частичку меня. Поэтому я и решил помочь тебе.

Диана заглянула мужу в глаза:

– И не жалеешь об этом?

– Может быть, когда-нибудь и пожалею, но не сейчас. – Он обнял Диану и нежно поцеловал.

Минуту спустя он удивленно спросил:

– Почему ты улыбаешься?

– Потому что только сейчас поняла, что люблю тебя, – и Диана так же очень нежно поцеловала мужа.

Они долго стояли, не разжимая крепких обьятий. Диана и Томислав обожали своего маленького сына. Но между супругами не было любви, поначалу их брак нельзя было назвать счастливым. Но вот спустя столько лет к ним пришла любовь, пришла вопреки всему – войне, разрухе, лишениям, человеческим горестям и страданиям. И это было чудом!

Глава 11

В тюрьме с женой маршала

Посетитель, который первым заявился в клинику на следующее утро, и выглядел, и вел себя странно. Не говоря ни слова, он сразу подошел к стоматологическому креслу и плюхнулся в него, а когда Томислав начал осматривать его, принялся вертеть головой, высматривая что-то в кабинете.

– Кто здесь Д-Диана? – заикаясь, спросил наконец он.

Диана покосилась на него. Этот человек не был ей знаком. Она определенно никогда с ним не встречалась.

– Это я, – сказала она наконец.

Странный пациент замолк. Но когда Благоевич принялся сверлить его зуб, он вдруг резко повернул голову к женщине:

– Вам привет…

– Да сидите же спокойно! – не выдержал стоматолог. – Иначе бур проткнет вам щеку!

Мужчина сконфуженно замолчал. Хмурясь, Благоевич начал сверлить дальше. Но мужчина опять стал искать взглядом Диану и произнес:

– Вам привет от… – Бульканье воды и жужжание дрели сделало его слова неразборчивыми.

Благоевич в сердцах выключил бормашину.

– Что вы хотите сказать?

– Я должен сказать это ей. – Мужчина указал глазами на Диану.

Бурча что-то себе под нос, Благоевич выскочил из кабинета, громко хлопнув дверью.

– Вам привет от Ивана, – сказал странный мужчина.

Мозг Дианы лихорадочно прокручивал возможные варианты развития событий.

– От Ивана-мясника?

– Нет, от Ивана Краячича.

– Кто вы? – нахмурилась женщина.

– Я спустился с гор… пришел из леса… партизанского. – И мужчина назвал наконец пароль, который перед расставанием оставил ей Краячич.

– Почему вы сразу не сказали? Заставили врача убежать…

– Я не знал, как надо себя вести в таких местах.

Диана выскочила из кабинета и увидела мужа, который заваривал кофе.

– Томислав, боюсь, это надолго…

– Я понял, – не оборачиваясь, ответил Благоевич. – А зуб долечить ему надо? Или так и уйдет с открытой дыркой?

– Потом, Томислав, потом… – Диана торопливо вернулась к посланцу Краячича. – Что он просил передать? Как у него дела, кстати?

– Борется, как и все мы. Недавно был ранен, но не тяжело. По-настоящему тяжело сейчас другому человеку. К которому Краячич и хочет вас направить. Вы ведь знакомы с Гертой Хаас?

Диана сразу вспомнила темноволосую женщину с осунувшимся лицом, с которой встретилась на вечере поэзии фон Ромберга.

– С женой Тито?

Посланец Краячича кивнул.

– Что с ней?!

– Ничего хорошего. Она осталась в Загребе на подпольной работе, выполняла важные задания, но недавно ее арестовали и поместили в тюрьму на улице Франье Рачкого, 9.

Диана вздрогнула. Она хорошо знала это массивное мрачное здание неподалеку от загребского кафедрального собора и площади бана Елачича. Как и многие жители хорватской столицы, предпочитавшие обходить его стороной, – при одном взгляде на это жутковатое сооружение включался сигнал тревоги. У тех, кто оказывался там, было слишком мало шансов выйти невредимыми.

– Пока с ней обращаются достаточно корректно, поскольку видят в ней немку. Но все может измениться в любой момент… Тито мечтает обменять ее на какого-то пленного усташского или немецкого офицера, но сейчас партизан самих теснят со всех сторон, и о пленных не может быть и речи. И доступа к ней тоже нет, поэтому вся надежда только на вас – что вы сможете прийти к ней для оказания стоматологической помощи. И сообщите ей, – кулаки партизана сжались, – что муж помнит о ней и делает все, чтобы она оказалась на свободе.

Диана представила, как могла бы сама очутиться в тюремном застенке, и по спине ее пробежал холодок. Это могло бы случиться еще в Австрии.

– Я готова, но как сделать так, чтобы из всех стоматологов Загреба выбрали именно Томислава и меня и разрешили нам посетить Герту?

– Это самый сложный вопрос. Но наши товарищи уже работают над этим. Главное, чтобы вы были на месте, когда поступит нужный сигнал.

Охранники на входе в тюрьму проверили документы Дианы и Томислава, тщательно осмотрели инструменты и материалы, которые они захватили с собой, и только после этого разрешили им зайти вовнутрь. Затем их завели в еще одну маленькую комнатку, где заставили отдать все документы, деньги, часы, автоматические ручки и даже расческу, которую прихватил с собой Томислав. Их еще раз придирчиво осмотрели и ощупали каждую складочку и каждый шов одежды, и только потом повели вперед по гулким каменным коридорам.

У Дианы было тягостное ощущение, что с каждым новым шагом они погружаются на новый уровень преисподней – все ниже и ниже.

Их ввели в небольшое помещение, в центре которого стояла допотопная бормашина и потрескавшееся стоматологическое кресло. Запылившаяся лампочка без абажура давала слишком мало света, чтобы можно было нормально работать. Томислав попытался включить лампу рядом с бормашиной, но она, похоже, перегорела.

– Ждите здесь, – бросил охранник и вышел.

Через двадцать минут двое охранников в черной форме ввели в помещение Хаас и уселись на двух скрипучих стульях, чтоб наблюдать за ней с двух сторон. Она заметно похудела, глаза ввалились, под ними были заметны темные мешки. Кожа была бледная и нездоровая. Казалось, тюрьма отняла у нее сразу несколько лет жизни.

Герта с трудом уселась в кресло – было видно, как она ослабла. Диана повернулась к охранникам:

– Нужна вода и стакан, чтобы промыть рот. Принесите воды, пожалуйста!

– Никакой воды, – грубо ответил один из охранников. – Сверли как есть!

Томислав Благоевич нахмурился:

– Это запрещено правилами оказания медицинских услуг. Я лишусь лицензии стоматолога.

– Эй, доктор, чего ты несешь? – Лицо охранника исказилось. – Это враг нашего государства, ее в любой момент могут вывезти в лес Максимир и… – Он выразительно провел ребром ладони по шее. – Да хоть завтра. Зачем ей вообще нужны здоровые зубы?

– Если вы не хотите привезти воды, может быть, я быстро съезжу в клинику и привезу несколько бутылок с водой? – миролюбиво предложила Диана, хотя внутри у нее все клокотало. – Это недалеко.

– Я сказал, лечите как есть! – рявкнул охранник. – Или выметайтесь отсюда! Слишком много чести этой партизанке!

Герта побледнела еще больше.

– Делать нечего. – Доктор Благоевич посмотрел на жену. – Придется лечить так. – Он наклонился над Гертой. – Откройте рот пошире, пожалуйста, чтобы я мог все видеть…

Хаас с трудом открыла рот. Диана наклонилась к ней, чтобы передать сообщение, но вдруг услышала шорох – третий охранник быстро вошел в помещение и встал у нее за спиной, повернувшись так, чтобы слышать каждое слово.

– Сейчас я положу вам в рот ватный тампон, чтобы осушать слюну, – пробормотала Диана, лихорадочно соображая, как поступить.

– Покажите тампон мне! Быстро! – закричал охранник у нее за спиной.

Диана медленно повернулась к нему.

– Вот…

Охранник – мужчина лет сорока с грубым испитым лицом – брезгливо повертел в руках ватный тампон и вернул ей.

– Я могу работать? – Диана пристально смотрела на него.

Охранник кивнул головой.

Диана вложила тампон в рот Герте.

– Тито… передает привет, – еле слышно произнесла она.

Герта закрыла глаза в знак того, что поняла.

– Что вы ей сказали? – закричал охранник. – Что вы сказали ей?!

– Я просила ее открывать рот шире – мне не надо, чтобы ее зубы прошлись по моему пальцу, – раздраженно ответила Диана. – Вы что, сами хотите чинить ей зубы? Так идите и чините!

– Диана, прошу тебя, – попробовал вступиться Благоевич.

Диана швырнула на пол металлический захват, которым держала тампон.

– Нет, так невозможно работать! Идите и работайте сами!

Охранник нагнулся, чтобы поднять брошенный на пол захват, и она быстро прошептала Герте:

– Вас обменяют на немцев, взятых в плен партизанами. Дождитесь этого!

– Как мой сын? Как Мишо?

Родившегося 24 мая в Загребе сына Тито и Герты назвали Александром. Но когда его надо было для безопасности поместить в чужую семью, ему дали документы, в которых были вписаны уже другая фамилия и другое имя – Мишо.

– Он в той же семье, с ним все в порядке.

На глазах Герты появились слезы.

– Только бы увидеть его…

– Прекратить переговариваться! – Разъяренный охранник потрясал волосатыми кулаками. – Вы в тюрьму захотели? Разговариваете с врагом… Сейчас я вам это устрою!

– Прошу вас, успокойтесь… – произнес Томислав.

– И вы будете сидеть в тюрьме! В самой отвратительной камере, где весь пол будет залит водой и будут бегать крысы! – С охранником творилось что-то странное – он окончательно вышел из себя. – Все, кто против Хорватии и нашего народа, будут уничтожены!

– Я – хорват. А она – вообще немка. – Благоевич показал на Хаас. – Боюсь, если вы приметесь уничтожать немцев в Загребе, посол Каше будет недоволен.

– Не умничайте! Не надо мне сказки рассказывать! Я сейчас вызову начальство, и вас либо вышвырнут отсюда, либо бросят в тюрьму! Лично я надеюсь на второе! – Охранник повернулся к двум другим. – Выведите отсюда заключенную! И обыщите ее, раздев догола – может, ей что-то передали. А вы двое оставайтесь здесь и ждите решения своей судьбы… чертовы стоматологи!

Диана и Томислав стояли на своем любимом месте, на променаде Штроссмайера, и смотрели на расстилавшийся внизу ночной Загреб. Из-за строгих требований по затемнению стратегических объектов, к которым относились все усташские министерства, военные базы и тюрьмы, многие фонари не горели и в ночной панораме города зияли огромные черные пятна. Но Загреб все равно выглядел величаво. Бан Йосип Елачич, подсвеченный одиноким прожектором, грозил венгерским мятежникам острием своей сабли, вытянутой в сторону Будапешта – точно готовый вновь выполнить приказы Франца Иосифа, если бы император каким-то чудом восстал из своего гроба в склепе церкви капуцинов на площади Нойер-Маркт. Но после того, как герольд из свиты Франца Иосифа дважды произнес: «О входе в эту усыпальницу просит раб Божий Франц; в земной жизни он был австрийским императором», на что капуцин ответил: «Такого мы не знаем!», после чего герольд исправился: «Просит раб Божий Франц, бедный грешник!», и двери церкви открылись, обратного пути уже не было.

Томислав прижал к себе Диану, которая никак не могла прийти в себя после посещения тюрьмы.

– Откуда берутся такие изверги? – прошептала она, с содрогание вспоминая охранников Герты Хаас.

– К сожалению, слишком много хорватов, поначалу окрыленных идеей обретения национальной независимости, превратились в откровенных скотов. Не хочется жить среди людей, потерявших человеческий облик. Это невозможно. Пусть власть возьмут в свои руки другие люди – те, кто будут думать о стране и о народе. Надеюсь, они вспомнят про мои заслуги? – заключил Томислав.

Диана приблизилась к маленькому домику Петра Ковалева на западной окраине Загреба и еще раз внимательно огляделась. Никого – окрестности казались вымершими. Лишь где-то очень далеко ехал на своем велосипеде почтальон. «А домик-то выбран с умом, – подумала Диана, подходя к двери. – Рядом проходит основная автомобильная трасса, ведущая к Словении, и до самой границы со Словенией рукой подать. Мы здесь рядом проезжали на поезде, когда тот усташский офицер отбил нас от итальянского краснорожего фашиста. В кои-то веки принес пользу людям…»

Она толкнула дверь, которая оказалась незаперта, и очутилась внутри. На столе стояла корзинка, наполненная виноградом.

– Захватите с собой, – улыбаясь, сказал Петр, выходя из кухни. – К сожалению, мой виноград еще не созрел. Но этот, итальянский, очень хорош.

– Вы вызвали меня только для того, чтобы передать виноград?

– Не только. – Глядя в глаза Диане, Ковалев отчеканил: – За успешное выполнение чрезвычайно важного задания вас наградили орденом Красной Звезды. А вашего мужа – орденом Отечественной войны первой степени.

– Служу России… Советскому Союзу, – неожиданно для себя громко отчеканила Диана.

– Тише, тише, – прошептал Ковалев. – Хоть здешние стены и не имеют ушей – проверено – но мало ли что… Выпьешь чашечку кофе? А еще я две банки кофе тебе приготовил, тоже возьмешь с собой.

Он улыбался, точно именинник.

– Благодаря информации, которую ты привезла, уже планируются бомбардировки завода, где производятся немецкие ракеты, испытательных полигонов, где их испытывают на дальность и на мощность, и стартовых позиций, которые немцы принялись сооружать на всем протяжении побережья – от Франции до Пруссии и оккупированной Польши. Последние для нас особенно важны, потому что оттуда фашисты смогут обстреливать и наступающие советские войска. Для того, чтобы камня на камне не оставить от их усилий, начата разработка особенно мощной бомбы, способной проникать глубоко в землю, пробивая даже толстые слои бетона, и взрываться на глубине. Гитлер форсирует производство ракет, надеясь, что это и есть то чудо-оружие, которое повернет ход войны в его пользу, а мы уже готовимся выбить этот козырь у него из рук!

– Ну что ж, я могу гордиться тем, что мне все-таки удалось доставить эти документы в Загреб и передать вам. Но еще большего уважения заслуживают те люди, которые сумели добыть всю эту информацию. Представляю, как они рисковали. Кто они?

Ковалев помедлил, а затем заговорил. Было заметно, что он взвешивает каждое слово:

– Это действительно очень мужественные люди. Их целая сеть, состоящая как из мужчин, так и из женщин. А во главе стоит человек, который и не военный, как ты могла бы подумать, судя по той информации, которую он сумел собрать, и не гражданский. Извини, но большего я даже тебе не могу сказать, чтобы не подставить его под удар.

«Он боится, что если меня поймают, то я под пытками раскрою данные этого человека, и нацисты сумеют вычислить его», – пронеслось в голове Дианы.

– Как я уже говорил, то, что вы с мужем сделали, так важно, что я не буду тревожить вас в ближайшее время. Вы заслужили отдых. И общение с сыном. В корзинку с виноградом я, кстати, положил шоколад – для него.

Глава 12

Поэт, обрекающий на смерть

Ахиллес фон Ромберг сидел перед криминальным советником Гансом Хельмом, волнуясь так, как никогда не волновался во время своих публичных выступлений. Но дело шло о вещах чрезвычайной важности и он, справившись с собой, продолжал:

– Уверяю вас, что ни за что на свете не позволил бы себе потревожить вас, если бы не счел это действительно заслуживающим вашего внимания.

Хельм поморщился:

– Господин Ромберг, в справке написано, что вы – поэт, но я, если честно, не особенно люблю поэзию, и мы оба – не на поэтическом вечере. Говорите коротко и ясно и по существу.

Фон Ромберг глубоко вздохнул:

– Речь, возможно, идет о судьбах Германии. Надеюсь, мне будет простительно мое волнение. На карту поставлено будущее всего нашего великого народа.

Хельм выразительно покосился на часы.

– А можно поконкретнее? – с вкрадчивостью удава осведомился он.

– Вы не читали последней книги моих стихов? Изданной при поддержке его высокопревосходительства, посла Каше?

Хельм тяжело посмотрел на поэта.

– Нет. Руки не дошли.

– Осмелюсь вам заметить – зря, очень зря. На странице 38 этой книги помещено стихотворение «Змея, которая укусит». Разрешите, процитирую наиболее значимые строки? – И прежде чем Хельм успел возразить ему, фон Ромберг звучно продекламировал:

Змею пригрел я на груди,

Она ж меня и укусила.

А ведь клялась она не раз —

Мол, я навеки полюбила…

Глаза Хельма расширились:

– Вы пришли читать мне стихи про любовь? – Он хотел было воскликнуть: «Вон!» – но фон Ромберг опередил его:

– Не про любовь, а про предательство, закамуфлированное под любовь. Именно в этом заключается вся назидательная сила этого стиха. Страшно, когда пробравшаяся к самому твоему сердцу змея предает твою любовь. Но гораздо страшнее, если такая змея предаст Германию. Особенно в обстановке войны. Я чувствую, что должен раскрыть вам важнейшую тайну.

«Я дам ему еще ровно минуту. Одну минуту. А потом прикажу вытолкать за дверь», – решил криминальный советник.

– Поэты – очень нежные, предельно ранимые и очень доверчивые существа. И когда им обещают помощь, они становятся благодарными и ласковыми, как воск. Так случилось и со мной, когда мне предложили организовать свой поэтический вечер в Загребе…

«Осталось полминуты», – подумал Хельм и почувствовал, как невольно сжались его кулаки. Наверное, он даже вытолкает поэта сам, не прибегая к помощи подчиненных.

– И когда ко мне пришла эта русская, прикрывавшаяся своим отцом, полковником императорской русской армии, я не выдержал – расчувствовался, размяк, поплыл. А сейчас я думаю: не организовала ли она тот вечер специально для того, чтобы убить посла Каше? Помните, как в тот же день в Загребе взорвался начиненный динамитом автобус? Не должен ли был стать его жертвой именно Каше, которого заманивала на мой поэтический вечер эта русская? Я мучаюсь каждый день с тех пор, как это произошло – и вот я перед вами, сижу и изливаю свое сердце, свою душу.

Когда фон Ромберг, пятясь, наконец покинул его кабинет, Ганс Хельм откинулся на спинку кресла и принялся массировать виски.

От болтовни этого идиота у него разболелась голова. А какие отвратительные манеры… К тому же он просто сумасшедший. Все, что он наговорил про эту Диану Благоевич, гроша ломаного не стоит. Поэтический вечер фон Ромберга начался и закончился без всяких происшествий, несмотря на то, что Каше выступал на нем довольно долго и все время находился в гуще людей. Если бы его хотели убить – то и убили бы. Взрыв в тот вечер действительно произошел, но далеко и от посольства, и от тех мест, где обычно ездил посол. В ходе облав и арестов, произведенных сразу после взрыва, такая гипотеза и в самом деле выдвигалась, но не в качестве приоритетной версии и своего подтверждения так и не нашла. Хотя аресты были массовыми, а пытки во время допросов – довольно жестокими. Усташей несколько раз даже пришлось останавливать, хватать за руки – слишком много людей умерло во время допросов. А Хельм знал по опыту, что именно пытки – самый верный и надежный способ выяснить истину. И уж если они ничего не показали… Никакая болтовня никакого фон Ромберга не идет ни в какое сравнение с дыбой или вливанием горячей воды в рот через воронку и тем более с прикладыванием к телу раскаленного утюга.

К тому же Ганс Хельм прекрасно помнил эту женщину, Диану Благоевич, недавно приходившую к нему на прием. Слегка экзальтированная, нагловатая, напористая – как, впрочем, и все стоматологи. Но он бы сразу почувствовал, что с ней что-то не так, если бы она была связана с партизанами или тем более – как утверждал фон Ромберг – была советской шпионкой. Он гордился своим безошибочным чутьем, и знал, что оно всегда срабатывает, как высокоточный радар. Кстати, именно Зигфрид Каше, которого она якобы хотела убить, и настоял на том, чтобы выдать ей визу. Так что и здесь ничего не сходится.

Хельм провел рукой по лицу. Головная боль не проходила. Лучше всего забыть об этом докучливом идиоте фон Ромберге, забыть обо всем, что он наговорил.

Он собирался сделать это, но вдруг подумал: а что, если болтливый фон Ромберг, не получив ответа, не выдержит и поделится своими подозрениями еще с кем-нибудь? Такой негодяй без мыла в одно место влезет… Он может попытаться связаться с людьми из абвера, может выйти на окружение генерала Глейзе-Хорстенау, представлявшего в Хорватии немецкий вермахт. И тогда с той стороны могут последовать вопросы: а почему Ганс Хельм никак не отреагировал на данные фон Ромберга и ничего не сделал? Задать такие вопросы может каждый глубокомысленный дурак, надевший на голову фуражку с германским орлом, а отвечать на них придется ему.

Хельм стиснул зубы. Да, будет лучше все-таки провести проверку. Пусть даже формальную. Главное, чтобы следы на бумаге остались. И чтобы он мог ткнуть этой бумагой в рожу любому, кто посмеет обвинить его в недостатке бдительности или внимания. А чтобы лично он не нес всю ответственность за это идиотское дело, лучше поручить проверку кому-то другому. Чья подпись и будет стоять под документами. И тогда уже никто не сможет под него подкопаться. Никто и никогда.

Чувствуя, как его головная боль все усиливается, несмотря на массаж, Хельм снял трубку телефона и вызвал штурмбаннфюрера СС Генриха Фишера. Фишер был одним из офицеров, отвечавших за взаимодействие с усташской полицией. Пожалуй, даже самым способным из них. В его руки и надо было передать все карты. Как ни цинично это звучало.

Но сначала нужно что-то сделать с головной болью – терпеть ее невозможно. Хельм открыл тяжелый сейф, достал оттуда бутылку коньяка, наполнил до краев рюмку и залпом выпил. И застыл, чувствуя, как по телу начинает разливаться приятное тепло.

Потом снял трубку и набрал номер Фишера:

– Штурмбаннфюрер, вы мне нужны.

– Я сейчас говорю с усташской Надзорной службой. Как только закончу разговор, сразу к вам зайду.

Через десять минут Фишер вырос на пороге кабинета Хельма.

– Проходи, – устало сказал Хельм, – садись. Что потребовалось усташам? Опять не хватает колючей проволоки для лагерей? Я уже объяснял им, что наши возможности ограничены и новых поставок следует ждать не раньше первого квартала следующего года.

– Они звонили по поводу человека, которого вы недавно принимали здесь, в посольстве. По поводу барона Ахиллеса фон Ромберга.

– Так… – Криминальный советник напрягся. – И… что они хотели узнать?

Фишер развел руками:

– Они извинялись по поводу того, что фон Ромберга сбил грузовик, перевозивший усташских солдат из Сараево. По предварительной информации, шофер был нетрезв – выпил сливовицы по случаю годовщины свадьбы. Его уже посадили на гауптвахту. – Фишер помолчал. – А для чего фон Ромберг приходил в посольство?

Хельм потер крепкий подбородок. Утром он тщательно выбрил его, но сейчас кое-где уже проступала едва заметная жесткая щетина.

– Как же судьба играет людьми… Он пришел ко мне, чтобы попросить денег на издание новой книжки стихов, подробно делился своими творческими планами, читал свои стихи. Я, честно говоря, даже утомился. И вот…

Генрих Фишер прищурился:

– А почему он пришел именно к вам, а не к советнику по культуре? Казалось бы, если дело идет о стихах, ему логично было бы записаться на прием именно к нему.

– Я так понял, что он искал у нас защиты. Говорил про завистников, про то, что ему мешают издаваться и вообще жить, что у него много врагов. Но так, вскользь… Больше прощупывал почву, как мне кажется. Мне вообще показалось, что у него какой-то поэтический сумбур в голове – как и у всех творческих людей. И вот…

– Я не думаю, что это усташи убили его, – медленно произнес Фишер. – Что это они и были его врагами и подстроили эту катастрофу, чтобы устранить фон Ромберга. Но мне кажется, что стоило бы съездить к нему домой, осмотреть помещение. На всякий случай, раз уж так получилось, что он погиб вскоре после выхода из посольства. Мне стоит связаться с Надзорной службой по поводу этого?

Хельм, головная боль которого все это время усиливалась и стала просто невыносимой, через силу бросил:

– Разумеется.

Ганс Хельм приказал шоферу:

– Теперь сбрось скорость и поезжай не спеша.

Он прильнул к окну, глядя на медленно проплывающий справа дом фон Ромберга. Похоже, внутри никого не было – никаких признаков жизни, ни малейшей активности.

– Останови метрах в тридцати впереди. Вернемся к дому пешком.

Генрих Фишер удивленно покосился на него:

– К чему такие предосторожности? Думаете, что…

Хельм глубоко вздохнул:

– Еще несколько часов назад он как ни в чем ни бывало читал мне свои стихи. А теперь он мертв. Причем погиб не от рук сербских партизан, а под колесами хорватских усташей. Слишком много случайных совпадений. А я этого не люблю.

Серый «Опель Капитан» замер у обочины тротуара. Выбор машины тоже не был случайностью – вместо любого из больших посольских «хорьхов» или «мерседесов» Хельм сознательно выбрал неброский «опель». Да к тому же серый.

Вместе с Фишером он подошел к калитке дома фон Ромберга. Генрих посмотрел на часы.

– Человек из Надзорной службы должен подъехать минут через десять. Подождем его?

Хельм кивнул:

– Подождем – но только внутри. Если спросит – скажем, что вошли только что.

Он решительно двинулся вперед. Фишер не отставал.

Они подошли к двери. Она была заперта. Хельм несколько раз с силой подергал ручку – дверь не поддавалась.

– Обойдем дом сзади, – бросил он. – Там может быть второй вход.

Сзади действительно оказалась вторая дверь с застекленным верхом. Но она была тоже заперта. Однако Хельм заметил, что щель дверного проема была достаточно велика, чтобы можно было попробовать отжать дверь. Покрутив головой, он обнаружил в углу сада лопату и приказал Фишеру:

– Принеси ее!

Отжав дверь с помощью лопаты, Хельм проник вовнутрь. Дом фон Ромберга выглядел бедным и аскетичным, но при этом очень чистым и опрятным. Предметов и вещей было мало – это сильно облегчало задачу обыскивающего. Хельм принялся за дело. Книги, журналы, рукописные записи… Многолетний опыт позволял отделять ненужное и сосредоточиваться на главном. Кое-что он откладывал в сторону для последующего углубленного анализа. Но интересного было немного – в основном, все это были обыденные вещи, которые и должны находиться в жилище любого жителя Загреба.

Он повернулся к Фишеру:

– Проверь спальню.

Фишер вскоре вернулся:

– Там все чисто. Подушки, перины, матрас… Кровать железная. Минимум одежды в шкафу. В общем, как-то по-солдатски.

– Насколько я понимаю, жил он один?

– Да, – улыбнулся Генрих, – подруги у него не было. Присутствия женской руки в доме совершенно не чувствуется.

Со стороны сада послышались шаги. Хельм насторожился. В дом вошел высокий черноволосый мужчина с большим носом в легком светлом плаще.

– Векослав Данич, Надзорная служба, – представился он. – Я вижу, вы приехали раньше меня.

– Просто от посольства до этого места рукой подать, – сказал Хельм. – Вот мы и решили…

Данич покачал головой:

– Какая разница, ведь он все равно уже умер. И он – ваш гражданин. Что-нибудь нашли? Мы проверили – в доме шофера действительно проходило большое торжество по случаю годовщины его свадьбы. Он раскаивается, говорит, что не рассчитал своих сил. Но его можно понять – он только недавно вернулся с операции в Боснии, которая длилась почти два месяца. Все время ходил там по краю смерти. Вот и решил немного отдохнуть.

– Сливовицу он тоже, наверное, привез из Боснии? – отрывисто спросил Хельм.

– Да, – ответил после некоторой паузы Векослав Данич. – Но это обычная практика. А что вы хотите – в Боснии все живут своим хозяйством, там всегда можно разжиться и мясом, и яйцами, и картошкой, и сливовицей. А в Загребе постоянно случаются перебои.

Хельм живо представил себе эту картину: грузовик с усташами, возвращавшимися после антипартизанской операции в Боснии, набитый тем, что удалось награбить и захватить в сербских селах – тушками гусей, связанными и ожидающими заклания баранами, мешками с картошкой, бидонами молока, тюками с одеждой и постельным бельем, а если повезет – то и люстрами, и велосипедами.

– Участие в антипартизанских рейдах – хороший способ бороться с перебоями и недостатком еды, не так ли, Данич? – кривя губы, поинтересовался он.

– Так, – кивнул хорват. – Только из этих рейдов возвращаются не все. Знаете, какие потери в Боснии несут отряды Юре Францетича и Рафаэля Бобана? И повторить успехи, которые сопровождали битву при Купресе, им все никак не удается. От тех славных дней осталась только песня «Evo zore, evo dana» – «Приходит рассвет, приходит день» – и свободный проход в соседний город Бугойно, который удалось отбить у партизан. Но уже за околицу Бугойно без танков и пушек не выйти – там начинаются земли, которые безраздельно контролируют партизаны и, сколько их ни уничтожай, ряды их все не убывают…

– Это иллюзия, – покачал головой криминальный советник. – Надо только дисциплинированно и умело взяться за дело и действовать по плану, и все получится. Когда мы захватили Польшу, она была вся битком набита евреями и польскими националистами, которые непрестанно устраивали диверсии против нас. А сейчас и бывшие польские земли, присоединенные к рейху, и генерал-губернаторство с Краковом, Варшавой, Люблиным, Львовом – одни из самых спокойных областей. Там как часы работают военные фабрики, производящие оружие – в том числе и то, что мы безвозмездно передаем вам для борьбы с партизанами. – Хельм улыбнулся. – Но это – лирика, а нам надо работать. Вы поможете нам с осмотром дома фон Ромберга?

– Разумеется, – коротко кивнул Данич.

Трое мужчин принялись сосредоточенно копаться в вещах покойного поэта. Но вещей было немного, и вскоре стало ясно, что ничего нового они уже не найдут.

Ганс Хельм обвел взглядом дом фон Ромберга. Действительно, это было настоящее жилище бедного поэта – исключительно скромное, без излишеств, где все подчинено одной цели – написанию стихов. Единственным предметом, который выделялся на общем аскетичном фоне, был большой камин с мраморным обрамлением, украшенный витиеватой резьбой. Но он, вероятно, достался фон Ромбергу вместе с домом от прошлого владельца.

Хельм приблизился к камину и провел рукой по его полированной поверхности. Такой камин больше бы подошел венской или зальцбургской гостиной, чем невзрачному домику в обычном районе Загреба. Наверное, фон Ромберг дорожил им – камин придавал его дому статус. Жалко, его уже нельзя спросить об этом. Но, возможно, камин даже упоминается в его стихах… Надо будет, наверное, все-таки перечитать его книжку.

Криминальный советник открыл железную дверцу камина, тоже украшенную чеканкой и изящными металлическими акантовыми листьями, и заглянул вовнутрь. Камин не так давно топили – на нижней решетке лежала свежая зола, не старше двух-трех дней. Хельм хорошо разбирался в этом – он вырос в маленькой баварской деревне Зонненвальд на самой границе с тогдашней Чехословакией, и ему с детства вменили в обязанность топить печь и заготавливать для этого дрова.

Стенки камина были совершенно холодными – как и сам дом. Руки криминального советника сразу почернели от сажи, но он упрямо поднимал их все выше и выше, ощупывая камин изнутри. Ничего, руки можно будет потом вымыть, и вообще, это – последняя проверка в доме фон Ромберга, на ней все можно и завершить.

И вдруг его пальцы наткнулись на что-то холодное, металлическое. Ганс Хельм затаил дыхание и медленно вытянул из камина пистолет, аккуратно подвешенный за невидимый снаружи металлический крючок на внутренней стенке камина. Это был американский кольт. Он производился в США, и им оснащались бойцы английских диверсионных подразделений, коммандос и тайные агенты, которых в соответствии с июльским приказом генерал-фельдмаршала фон Рундштедта предписывалось обезвреживать на месте и сразу передавать в гестапо.

А на другом потайном крючке был подвешен глушитель к нему.

Хельм медленно навинтил глушитель на пистолет и затем представил этот кольт в руках фон Ромберга, входящего в его кабинет.

Видимо, так должна была начаться их следующая встреча…

Ганс Хельм глубоко вздохнул и повернулся к Векославу Даничу:

– Позовите еще людей и вместе с Генрихом хорошенько обыщите весь дом. Простучите стены, осмотрите подвал. Не упускайте ничего. А я попробую проверить пистолет по гильзотеке – может быть, этот кольт где-то уже засветился.

Обыск в доме Ахиллеса фон Ромберга затянулся до утра. Поэтому Данич и Фишер предстали перед Хельмом только на следующий день. Но когда они пришли к нему, их глаза сверкали.

– Вот что мы нашли у него под полом в спальне. – Фишер выложил на стол пачку фунтов стерлингов. – Здесь триста фунтов. А вот что мы нашли в дымоходе на кухне. – Он достал еще более толстую пачку британских фунтов. – Все было спрятано очень надежно и защищено от воздействия высокой температуры и искр. И, судя по всему, регулярно пополнялось.

– А вот это нашли у него в саду. Это было закопано под кустом роз, на глубине более полутора метров. Представляете, сколько ему пришлось копать? А как аккуратно он уложил потом всю землю обратно… Никогда бы не нашли, если бы не собака, которая взяла след. – Векослав Данич выложил множество пронумерованных бумажных листов. – Здесь список руководящих усташских органов и министерств. Список людей, которые служат в батальоне личной охраны Анте Павелича. Список послов Хорватии за границей. Данные на усташских следователей и судей. Список лиц из окружения Юре Францетича и его семьи. И множество данных на немецких представителей в Хорватии…

– Дайте это мне! – Хельм почти что вырвал у него листы бумаги. По мере того как он читал, его лицо вытягивалось все больше.

Тут были сведения о месте работы и месте жительства – даже двух! – генерала Эдмунда Глейзе-Хорстенау. Описание виллы посла Каше, расположенной в непосредственной близости от леса Максимир. Данные референта СД доктора Маршельке. Данные его ближайших сотрудников – гауптштурмфюрера Франца Абромейда, занимавшегося депортациями евреев, и оберштурмфюрера Ганса-Иоахима Хайнриха, отвечающего за вопросы церкви и религии. И – святая святых – данные гауптштурмфюрера Рейнеля, представителя VI Управления СД-Заграница РСХА, отвечавшего за всю разведку СД в Хорватии и докладывавшего по собственным каналам спецсвязи обо всем непосредственно своему начальнику Вальтеру Шелленбергу.

– Похоже, он собирал и накапливал эти сведения, готовясь в ближайшее время передать их по назначению, – сказал Данич. – В обмен на новые пачки фунтов.

Мысли в голове Хельма прыгали. Фон Ромберг был немцем… то есть его рассматривали как своего. Благодаря репутации поэта он был вхож куда угодно: его знал Зигфрид Каше, выступавший на его поэтическом вечере, знали многие другие офицеры СС и вермахта. А он широко пользовался этим, чтобы предавать их. Это было ужасно! Он предал свой народ, свою родную кровь, свой язык, наконец, на котором он писал свои беспомощные стихи.

Оставалось прояснить только один вопрос: кем на самом деле была Диана Благоевич.

– С фон Ромбергом все ясно, – медленно произнес Ганс Хельм. – Смерть вовремя настигла его, иначе он наделал бы очень много бед. Шофера, который сбил его, надо немедленно освободить от наказания и от ответственности – сам того не ведая, он совершил благое дело. Когда вся эта шумиха уляжется, я найду способ отблагодарить его.

Данич и Фишер кивнули.

– А теперь мне нужно, чтобы вы предоставили мне информацию на одного человека. Женщину. Зовут – Диана Благоевич. Она русская, жена стоматолога Томислава Благоевича. Мне нужна абсолютно вся информация о ней. И когда я говорю «вся», я имею в виду именно это. – Криминальный советник выразительно посмотрел на своего подчиненного и усташского офицера.

– Мои люди опросили соседей этой Дианы Благоевич, – Векослав Данич сверялся с лежавшей перед ним бумагой с записями, – пациентов доктора Благоевича, продавцов магазинов, в которые она заходила в течение последней недели, и тех, в которых она бывала ранее, жителей домов, которым она раздавала рекламные листовки с предложением полечить зубы в их клинике.

– Вот отчет полиции Вены. О пребывании Благоевичей в Вене, когда они ездили туда покупать стоматологическое оборудование. – Генрих Фишер придвинул к шефу стопку бумаг. – Отчет сотрудников гестапо, которые пропускали их через границу рейха – туда и обратно.

– А что вы можете сказать по поводу ее мужа? – Хельм быстро просматривал поданные ему бумаги.

– Томислав Благоевич разделил судьбу большинства хорватов, которым пришлось жить в условиях сербской диктатуры короля Александра Карагеоргиевича. Он не занимался политикой, никуда не лез, но все равно пострадал из-за своей национальности, когда сербская полиция пыталась выставить его причастным к гибели короля в Марселе. Он сопровождал его делегацию в качестве зубного врача, – пояснил Данич. – И даже не сходил на берег. Но по возвращении в Югославию был брошен в белградскую тюрьму Лепоглава. Сербы подозревали его в сношениях с нами – с усташской организацией. Он прошел через довольно жесткие допросы, которые вел, кстати, Драгомир Йованович – тогдашний начальник полиции Белграда, с которым вы теперь так плотно сотрудничаете. Ведь он из воинствующего сербофила превратился в убежденного германофила.

– Будем считать, что он встал на путь исправления, – проронил Хельм. – Во всяком случае, высший руководитель СС и полиции в Сербии Август Мейснер считает его ценным работником.

– А меньше чем десять лет назад, этот «ценный работник» чуть не запытал Благоевича только за то, что он – хорват и не готов положить свою жизнь за Великую Сербию, – иронично отозвался Данич. – В общем, помог выковать из Благоевича настоящего хорватского националиста, который всей душой поддержал образование Независимого государства Хорватия во главе с поглавником Павеличем. С этого угла к Благоевичу нет никаких претензий – он один из тех, на ком и держится наша хорватская держава.

– А что его жена?

– Ее отец был полковником царской армии, настоящим белогвардейцем, – сказал Фишер. – Когда приехал в Загреб, общался исключительно с белогвардейцами, получал от них помощь и поддержку. Такой же, судя по отзывам, воспитал и свою дочь – она с ненавистью и презрением отзывается о Советах и с восторгом – о командирах ее отца, таких как барон Врангель, которые Советами были объявлены вне закона и, по-видимому, убиты – как Врангель.

– А как вы думаете… – Сцепив свои пальцы, Хельм подался вперед. – Сейчас, когда все буквально на глазах меняется, и тот же полковник королевской югославской жандармерии Драгомир Йованович с готовностью служит нам, может ли случиться так, что эта дамочка вдруг начнет обслуживать советские интересы? Хотя бы из ложного чувства ностальгии по бывшей Родине? Посчитав, что СССР и есть наследник прежней России?

– Исключено, – покачал головой Данич. Он положил руку на лежащие перед ним отчеты. – Если судить по ее неоднократным высказываниям, она прекрасно помнит свой отъезд из Крыма, когда буквально чудом спаслась вместе с отцом от наступавших большевистских орд. Она лучше, чем кто бы то ни было, знает, кто такие на самом деле большевики. Знает, что этого черного кобеля никогда не отмоешь добела. Наивные попытки поставить на одну доску старую Россию и нынешний СССР вызывают у нее лишь взрыв насмешливой ненависти.

В глазах Фишера мелькнул огонек:

– Сейчас, когда наше положение не столь радужное, как когда-то, и нам остро требуются союзники, мы нашли их среди русских белогвардейцев. Они служат в Русском охранном корпусе, в полку СС «Варяг», в казачьих подразделениях фон Паннвица. Без них невозможно представить себе поддержание порядка на Балканах и успешную антипартизанскую борьбу. Так вот – Диана Благоевич явно сделана из такого же материала, как и служащие этих подразделений.

– Никаких контактов с советскими представителями у нее нет и не может быть, потому что никаких дипломатических или консульских представительств СССР нет ни в бывшей Югославии, ни рядом, – проронил Хельм.

– И в течение всего времени, что было открыто посольство СССР в Югославии, таких контактов тоже не зафиксировано, – подхватил Фишер. – Королевская полиция пристально за этим следила.

– Так… А когда князя-регента Павла свергли и на две недели воцарился этот выскочка, авиационный генерал Симович? Он ведь сам все это время страстно заигрывал с СССР, не упустил шанса подписать со Сталиным договор о взаимопомощи, послал в Москву для этого огромную делегацию…

Фишер покачал головой:

– Мы это тоже тщательно проверили – и ответ опять отрицательный. Вплоть до отъезда из Югославии интернированных посла Плотникова, временного поверенного Лебедева и всех сотрудников советского посольства, торгового представительства и военного атташата не зафиксировано их контактов и встреч ни с доктором Благоевичем, ни с его женой.

– И с коммунистами они тоже, естественно, не общаются, – фыркнул Векослав Данич. – Как вы себе это представляете – успешный врач-стоматолог, пострадавший от сербской королевской власти, получающий свое оборудование непосредственно из Вены – и коммунистические бандиты? Для них он – первостатейный враг, олицетворение буржуя и прислужника усташского режима, подлежащий уничтожению при первой же возможности. Соответственно, эти чувства взаимны.

Уголки тонких губ Фишера чуть приподнялись в легкой усмешке:

– Полагаю, господин криминальный советник, мы можем довериться в этой оценке представителю Надзорной службы. Усташи чувствуют коммунистов и их приспешников так же, как папа римский чувствует дьявола.

– Хорошо. – Хельм чуть не съел своих собеседников взглядом. – Подведем итоги одной фразой. Эта русская может представлять для нас опасность?

Векослав Данич вновь похлопал по лежащим перед ним бумагам:

– Собранные факты говорят, что нет.

Фишер ухмыльнулся:

– Предсказать, что случится в будущем, могла бы какая-нибудь цыганская гадалка – но мы их всех, слава богу, уничтожили. Сейчас же эта женщина подозрений не вызывает.

– Отлично. – Хельм поднялся. – Составьте соответствующий рапорт на мое имя и подпишите его оба. И приложите к нему все собранные документы.

– Хайль Гитлер! – отсалютовал ему Фишер.

– За дом спремни! – выкинул вперед правую руку Векослав Данич и вслед за Фишером направился к выходу.

Они ушли и Ганс Хельм остался один. Откинувшись на спинку кресла, он пытался разобраться в своих ощущениях.

Все вроде бы было правильно, но… у него все равно осталось странное чувство какой-то недосказанности, недоговоренности.

Словно кто-то водил его за нос.

Но только кто?!

Глава 13

Митрополит и его священник

Особняк, в котором жил митрополит Гермоген, находился недалеко от особняка самого Павелича – это Ковалев понял по неприязненным тяжелым взглядам, которые кидали на него сотрудники усташской полиции, расставленные здесь на каждом углу. Околачивались тут и какие-то неприятные личности в плащах и со шляпами, низко надвинутыми на глаза, – тайные агенты, готовые без лишних проволочек расправиться с любым подозрительным. Петр Ковалев спрятал усмешку. Поглавник усташей так сильно привык к подпольной жизни за границей, где он непрестанно плел разные заговоры, готовил убийц своих политических противников, снабжал их оружием и бомбами, что уже не представлял себе другого существования. Видимо, считал, что если он был готов убить в любой момент, то и его могут убить в любой момент. И это был «назначенный самим народом» руководитель Хорватии, которая «впервые за свою тысячелетнюю историю стала наконец свободной»…

Особняк митрополита прятался за рядами могучих дубов, окружавших его со всех сторон. В облике здания ощущалась рука хорошего австрийского архитектора – солидное и в то же время неуловимо изящное, с большими окнами и крутой крышей с изящными водостоками, оно было словно перенесено сюда прямо из фешенебельных предместий Вены или Граца.

Ковалев позвонил в бронзовый колокольчик. Ему пришлось подождать у массивной металлической ограды, прежде чем келейник митрополита, седовласый диакон Михаил Предтеченский вышел из особняка, подошел к калитке и открыл ему. Не спеша он осенил Ковалева крестным знамением, и тот последовал за ним.

Просторная прихожая особняка была вся увешана иконами, что превращало ее в подобие придела храма – не хватало только алтаря. Толстый ковер скрадывал звуки шагов. В помещении чувствовался еле уловимый запах ладана и свежесть раннего утра – похоже, митрополит любил, чтобы дом хорошо проветривали.

Ковалев шел вслед за келейником, профессионально фиксируя в памяти каждый поворот коридора, количество шагов, расположение выступающих элементов стен – точно прикидывая, как действовать в случае перестрелки. Или в случае возникновения необходимости похитить митрополита. Кто знает, вдруг она возникнет. «Воистину, только Бог это знает», – подумал про себя Ковалев и спрятал усмешку в неуловимом изгибе губ.

Предтеченский ввел его в кабинет митрополита. Гермоген сидел за старинным письменным столом, над которым висела большая фотография в рамке – на ней была запечатлена его встреча с Анте Павеличем, на которой поглавник предложил ему встать во главе Хорватской православной церкви. Рядом с фотографией висели иконы и православный календарь, а в левом от окна углу между креслами находился красивый светильник-торшер, под которым стоял резной столик – судя по рисунку резьбы, Гермоген вывез его из Сербии, где провел почти два десятка лет. У левой стены кабинета стоял широкий диван, а всё свободное пространство у других стен и в простенках у окна было занято шкафами и стеллажами с богословскими книгами. На корешках некоторых из них Ковалев разглядел латинские буквы – это были издания на иностранных языках.

Петр Ковалев положил правую ладонь на левую и протянул руки митрополиту:

– Благословите, владыка!

Гермоген с видимым трудом положил благословляющую руку на ладони Ковалева и разведчик приложился к ней.

– Благословляю, – прошелестел тихий голос митрополита. – Как проходит служение в Преображенском соборе?

– С Божьей помощью…

– Число верующих умножается?

– Мы стараемся. Но вы же знаете, настроение людей – переменчиво…

– Христос учил нас быть твердыми и несгибаемыми в вере нашей. На том и стоим. – Гермоген скользнул тусклым взглядом по лицу Ковалева. – С чем пожаловали?

– Владыка… В Загребе работает много наших священников, поэтому тут все хорошо и благостно. А вот за его пределами… Двое моих прихожан родом из Приедора, у них живет много родственников, знакомых. Всего два часа езды на машине от Загреба – и полное запустение в духовном плане. Люди живут без священников, без пастырей, хотя тяга к нашей церкви огромная. Именно к нашей – сербское православие стало чужим для тамошних жителей, поскольку они осознали, что живут на территории Независимого государства Хорватия, и им нужно существовать в соответствии с его законами. И мне захотелось попробовать – послужить этим людям, послужить нашей церкви и в конечном счете Христу. Наверное, я сумбурно выражаюсь…

– Отчасти. – Тонкие пальцы Гермогена поглаживали навершие его посоха. – Мы уже посылали туда наших священников. И столкнулись с тамошними фанатиками из числа сербов. И с мусульманами, которым христианский прозелитизм совсем не по нраву. Что заставляет вас думать, что у вас может получиться лучше?

– Разговоры с прихожанами. Я наводил справки, я получал письма оттуда. Вот. – Ковалев выложил на полированный стол владыки несколько засаленных конвертов. – Письма живущих там людей с приглашением приехать к ним, с выражением надежды, что Господь их не оставит.

Гермоген бросил недоверчивый взгляд на письма, не притрагиваясь к ним руками.

– Это может быть ловушкой. Коммунистические партизаны дьявольски хитры.

– Такая мысль тоже посетила меня. И я обратился в усташскую Надзорную службу с просьбой проверить. Векослав Данич около месяца занимался этим и недавно заверил меня, что все в порядке. Он оговорился, разумеется, что не может ничего гарантировать в будущем, поскольку партизаны действительно очень коварны и постоянно совершают свои вылазки.

– Данич умный человек. И дотошный. Что ж, раз он так сказал…

– Решающим будет ваше мнение, владыка!

По лицу Гермогена пробежала тень.

– Мое мнение в течение последних двадцати лет вообще никого не интересовало. Даже когда я просил Верховного правителя Юга России генерала Деникина назначить меня главой Ростовской епархии, которая была обещана мне за четыре года до этого, и которую я все эти четыре года смиренно ждал, мои слова были оставлены без внимания. Хотя Антону Ивановичу это ничего не стоило, и он все равно через год сам сбежал в Англию. Укрывшись от большевиков на Афонской горе, я снова безуспешно ждал назначения, и, словно в насмешку, получил сан архиепископа Екатеринославского, когда Екатеринослав был уже переименован в Днепропетровск в честь человека, который подписал директиву о Красном терроре и приговор Фанни Каплан и не задумываясь подписал бы и мне, окажись я в его власти. Даже к 50-летнему юбилею моего священства мне не позволили стать митрополитом казачьих войск, хотя я по своему происхождению – исконный казак из станицы Нагавской области Войска Донского. Так я и жил без дела и без епархии, пока меня не сплавили, как ненужную мебель, в монастырь – причем в женский! Какое уж тут мое мнение…

– Но сейчас вы – предстоятель великой новой церкви, которая растет буквально на наших глазах, и я был бы горд, если бы вы позволили мне внести посильную лепту в ее рост и расширение на новых землях.

Гермоген застыл в своем резном кресле. Слышно было лишь мерное тиканье старинных часов в высоком резном деревянном корпусе – еще одно свидетельство того, что в доме когда-то жил видный австрийский императорский чиновник или дворянин.

– Разрешаю вам отбыть в Приедор на один месяц. Потом по итогам вашей работы решим, как поступить дальше.

– Благодарю, владыка! – Ковалев с чувством приложился к протянутой ему длани митрополита.

– Я буду молиться за вашу удачную поездку.

Ковалев повернулся, чтобы уйти, когда Гермоген вдруг спросил:

– Вы ведь окончили Архангельское духовное училище?

– Да.

– А в Архангельскую духовную семинарию вы уже не поступали?

– Нет, уже шла война, и я решил пойти защищать Отечество от германцев.

Гермоген поморщился:

– Не стоит так громогласно обличать немцев – особенно когда они все контролируют в Хорватии. Вы не напомните, Архангельское духовное училище располагалось на улице…

– Вознесенской, владыка. Однако я сомневаюсь, что сейчас она носит то же название – скорее всего большевики переименовали ее. А само училище, наверное, превратили в склад картошки или мастерскую по ремонту тракторов.

– А ваша училищная церковь была освящена во имя…

– Преподобного Артемия Веркольского. Это был отрок из села Веркола. У моего отца там, кстати, жили родственники. Артемий был кроток и во всем слушался родителей. Когда ему было 12 лет, он вместе с отцом боронил поле. Началась гроза, ударила молния, и Артемий упал замертво. А потом его нетленные мощи излечивали людей от всяческих болезней.

– Когда большевики вскрыли раку с его мощами, они утверждали, что обнаружили там лишь вату, уголь, перегорелые гвозди и мелкий кирпич. Об этом написано в журнале «Революция и церковь» за 1920 год. Неужели это правда?!

Петр Ковалев посмотрел в глаза митрополиту:

– Совершеннейшая ложь. – И едва не добавил: «Потому что я сам вскрывал эту раку по приказанию Абрама Гинзбурга, присланного в Архангельск из Петрограда для проведения в жизнь постановления «О ликвидации мощей во всероссийском масштабе» от 1920 года».

Но он сдержался.

– Можете идти. Удачной поездки! – напутствовал его митрополит.

Автомобиль, который вез Петра Ковалева из Загреба в Приедор, резко остановился у указателя «Трговиште».

– Все, дальше мы не поедем, – сказал сидевший за рулем «опеля» молодой усташ, которого Векослав Данич выделил Петру в провожатые.

– Но до Приедора остается еще пять километров… – протянул Ковалев.

– Правильно. И на этих пяти километрах может быть пять партизанских засад, – хрипло произнес другой усташ, который сидел на переднем сиденье автомобиля, крепко сжимая в руках французскую винтовку.

Лицо Ковалева вытянулось:

– Как, партизаны уже здесь?

– Официально – нет. Но это – в сводках, которые печатаются для Павелича и его министров. А так они могут материализоваться в любой момент. Из ниоткуда.

– Дойдешь сам, священник, – быстро проговорил шофер. – В конце концов, тебя оберегает сам Иисус Христос. А мы лучше поедем – целее будем.

Ковалев вытащил из машины чемоданчик с самым необходимым. Взревев мотором, «Опель» круто развернулся на разбитом шоссе и поспешил в сторону Загреба. Он мчался так, как будто за ним уже гнались партизаны.

Но никаких партизан не было видно, как ни вглядывался в окружающую панораму Ковалев. В обе стороны тянулись отлогие холмы, поросшие буковыми и дубовыми лесами, среди них желтели поля кукурузы и пшеницы, и темнела черная земля там, где уже убрали картофель. Сидевшие на деревьях птицы весело пересвистывались и перепархивали с ветки на ветку, успевая подхватить на лету какого-нибудь аппетитного жука. Рядом с дорогой журчал ручей, наполненный чистой, почти прозрачной водой. Вдалеке паслось небольшое стадо белоснежных овец – овцы выглядели игрушечными. Справа прихотливой извивающейся лентой тянулась Сана, кое-где по воде плыли кувшинки.

Ковалев пошел вперед. Шоссе было покрыто выбоинами – похоже, его не ремонтировали уже несколько лет. В нос ударял пряный аромат хорошо просушенного сена, чабреца и полыни – ее кусты с резными перистыми листьями серебрились в ярком солнечном свете.

За спиной послышалось цоканье лошадиных подков и скрип колес. Ковалев обернулся. Вслед ему катила крестьянская телега, в которую была впряжена худосочная гнедая лошадь. На козлах сидел старый крестьянин с густыми седыми усами и большим орлиным носом, которым он безнадежно клевал – дорога явно утомила его.

– Дед! – закричал разведчик. – Мне надо добраться до Приедора! Довезешь?

Крестьянин уставился на него и нехотя натянул вожжи. Лошадь остановилась.

– Священник, что ли? – осведомился он, оглядывая рясу Ковалева и наперсный крест на его груди.

– Да, – кивнул Петр. – Довезешь?

– Откуда ты? – прищурился старик. – Что-то я тебя не видел в этих краях.

– Из Загреба. – Ковалев, не дожидаясь приглашения, забросил чемодан в телегу и примостился на кучке сена.

Крестьянин прикрикнул на лошадь, и она вновь побежала ленивой рысцой. Вскоре Ковалев увидел темные от времени и непогоды крыши домов Приедора и высокую башню его ратуши, построенную еще в те времена, когда Герцеговина входила в состав Австро-Венгрии.

Сана стала еще шире, и Ковалев заметил на ней лодки с рыбаками, которые сосредоточенно удили рыбу. Надо полагать, рыба в этих краях служила важным подспорьем к скромному рациону. Тем более что к востоку от Приедора, буквально в паре километров, находилось огромное озеро Саничани, которое славилось как рыбное место.

Телега остановилась при въезде в город.

– Приехали, – пробормотал старик крестьян. – А мне надо дальше, на рынок.

Ковалев соскочил с телеги и с чемоданчиком в руке углубился в лабиринт узких улочек Приедора.

Гостиница «Морава» располагалась на тихой Сисакской улице. Это был старинный трехэтажный дом с маленькими окнами, половина из которых была закрыта деревянными ставнями. Судя по всему, в гостинице было занято всего несколько номеров. «Но мне и не нужно чересчур людное соседство», – подумал Петр Ковалев.

Толкнув тяжелую деревянную дверь, он оказался внутри. Там никого не было.

– Я могу у вас поселиться? – крикнул он.

Тишина. Несмотря на солнечный день, внутри царил полусумрак – наверное, из-за маленьких окон, которые не пропускали много света.

Ковалев заметил старый стул, стоявший при входе рядом с маленьким круглым столиком, и присел на него.

Вверху скрипнули ступеньки лестницы. Послышались шаги, и перед ним возник высокий черноусый человек. По его виду сложно было определить, кто он – хорват, серб или босниец. Скорее всего, в его жилах текла кровь сразу всех этих трех славянских народов, что как раз и было обычно для этих мест.

– Я приехал из Загреба. Могу у вас остановиться на несколько дней?

Черноусый мужчина не торопился с ответом, внимательно изучая лицо Ковалева. Затем его взгляд переместился на его наперсный крест.

– Вы священник?

– Да, служу в Загребе в Преображенском соборе.

Мужчина нахмурился:

– Это бывший сербский собор?

– Да, – чуть помедлив, ответил Петр. – Сейчас он находится в ведении Хорватской православной церкви.

– А Загребский митрополит Досифей Васич находится в усташской тюрьме!

Ковалев пристально посмотрел на него:

– Митрополит Досифей никогда не находился в тюрьме. Сначала его поместили в лечебницу сестёр милосердия…

– Которая и стала для него настоящей тюрьмой! – вскричал мужчина. – Католические монахини вместо лечения издевались над ним. Они били его и выщипали всю бороду. А потом израненного митрополита вышвырнули в Белград – к предателю Милану Недичу, считай, что в новую тюрьму.

– Знаете, как учит церковь – «Нет власти, кроме как от Бога». Все, в том числе и священники, вынуждены подчиняться тем обстоятельствам, которые нас окружают. Но происходит это тоже по воле Божьей.

– Так. А чего вы хотите здесь, в Приедоре?

Ковалев подался вперед.

– Пока я служил в загребском соборе, ко мне обратилось несколько прихожан. Они сказали, что в Приедоре есть верующие, которые желали бы войти в лоно Хорватской православной церкви. Вот я и хотел встретиться с ними – и по возможности создать такую церковь в Приедоре.

Глаза мужчины вспыхнули каким-то странным светом.

– Ну что ж, будет вам хорватская церковь в Приедоре. – Он швырнул на круглый столик тяжелый ключ с биркой. – Номер 4, на втором этаже.

Поднявшись в номер и заперев дверь на ключ изнутри, Петр подошел к окну и осторожно выглянул на улицу. Она была пуста – как почти и все улицы Приедора. Наверное, этот сонный городок просыпался только утром, когда люди спешили за свежим хлебом, шли на рынок и на работу – а потом опять засыпал до вечера. Ковалев до боли стиснул пальцы. Как было бы хорошо провести несколько недель в таком вот тихом городишке после войны – наслаждаясь покоем и тишиной, ни о чем не думая, ни о чем не волнуясь, просто отдаваясь беззвучному бегу времени.

Но для этого надо дожить до конца войны… а чтобы дожить до него – надо его приблизить. Именно за этим и приехал Ковалев в Приедор.

Он лег на узкую кровать и уставился в потолок. Интересно, сработает ли его план?

Хотя в полной мере назвать «планом» эту рискованную комбинацию вряд ли было возможно.

Но ничего другого в распоряжении Ковалева не было.

На следующее утро в дверь номера Петра Ковалева постучали.

Он спрыгнул с кровати и, повернув ключ в замке, открыл дверь.

Перед ним стоял черноусый хозяин гостиницы «Морава».

– Вам нужен завтрак?

– Разумеется.

– К сожалению, я давно перестал подавать завтраки – в гостинице слишком мало посетителей, я вообще закрыл кухню. Но вы можете позавтракать в конобе Пашича на соседней Книнской улице.

Ковалев кивнул и стал быстро одеваться.

– Чтобы вы не заблудились, я вас провожу, – сказал хозяин. – Все равно делать нечего…

В конобе Пашича было почти так же сумрачно и пусто, как в гостинице «Морава». К Ковалеву подошел официант в черных брюках и такой же жилетке.

– Могу предложить вам только яичницу, – произнес он. – Мяса нет. Еще могу принести салат. Но без масла – оно кончилось.

– Несите то, что есть. – Ковалев присел за столик у окна, забарабанил пальцами по подоконнику. Он всю жизнь привык охотиться сам. Было очень непривычно самому находиться в роли дичи.

«А ведь это – Балканы, – пронеслось у него в голове. – Тут с дичью не церемонятся».

…Когда Ковалев уже заканчивал яичницу и небогатый салат из капусты, огурцов и пары вялых помидоров, в конобу вошел широкоплечий мужчина в лихо сдвинутой набок широкополой шляпе. Он приблизился к Ковалеву и, сорвав с головы шляпу, поклонился:

– Добар дан, отче!

– Слушаю вас.

– Мне сказали, что вы священник и приехали сюда, чтобы организовать Хорватскую православную церковь.

– Да, это так, – кивнул Ковалев. – Для этого нужны верующие, которые желали бы этого.

– Один из них стоит перед вами. – Он поклонился. – Александар Фотич, потомственный бондарь. Или бочар – кому как нравится. Делаю одни из лучших дубовых бочек во всей округе. Я, моя жена и двое моих взрослых сыновей хотели бы стать прихожанами новой церкви.

– Очень приятно! Значит, я не зря приехал в Приедор, – воскликнул Ковалев. – Садитесь, пожалуйста!

Мужчина уселся за стол напротив него.

– А у вас есть единомышленники – другие православные, которые хотели бы присоединиться к новой церкви?

– Открою вам маленький секрет. – Мужчина подался вперед. – Их очень много.

Он сделал быстрое движение рукой под столом, и Ковалев почувствовал, как в его правую ногу уперся ствол пистолета.

– Сейчас ты с ними встретишься, грязная усташская тварь. – Глаза мужчины сверкали ненавистью. – Одно лишнее движение – и я прикончу тебя на месте.

Официант в два прыжка подбежал к двери конобы и запер ее, дополнительно накинув тяжелый деревянный засов. После этого он приблизился к Ковалеву сзади и накинул ему на голову мешок из темной плотной ткани. Петру стало тяжело дышать, и он закашлялся. Сильные руки подхватили его и поставили на ноги, а затем потащили к заднему выходу из конобы и вывели во внутренний двор. Там Ковалева закинули в телегу и быстро связали ему руки и ноги – так туго, что он едва мог пошевелиться. Затем его закидали сверху сеном, и телега помчалась вперед, подпрыгивая на ухабах неровной мостовой.

«Не на этой ли телеге меня привезли вчера в город?» – подумал разведчик.

Через какое-то время дребезжание колес об асфальт и брусчатку прекратилось, телега покатилась мягче, почти неслышно – видно, свернула на грунтовую дорогу. Потом ее движение замедлилось, и Петр услышал нетерпеливые крики погонщика: «Н-но!» Похоже, теперь они поднимались куда-то в гору, и лошади стало тяжело. Кончилось все дело тем, что погонщик спрыгнул с телеги и пошел рядом, держа лошадь за уздцы. Телегу теперь все время шатало – похоже, ей приходилось переезжать корни деревьев и ямы. Стало как будто прохладнее – очевидно, они и впрямь ехали через густой лес. Затем телега остановилась, кто-то расчистил сено, с головой прикрывавшее Ковалева, и развязал ему ноги. Его столкнули с телеги и поставили ногами на землю, после чего стянули с головы мешок. От неожиданности Ковалев зажмурился – свет показался ему слишком ярким, хотя мгновение спустя он понял, что стоит в каком-то сумрачном лесу. Сухой лист слетел вниз, коснулся сухим шершавым взмахом его щеки и косо спланировал на землю.

– Считай, что собралась твоя паства, – недобро усмехнулся широкоплечий мужчина в шляпе, который подсел к Ковалеву в конобе Пашича. – Как я и обещал.

Рядом с телегой, на которой везли Ковалева, стоял ее хозяин – старый крестьянин. Именно он накануне и привез Петра в город. Значит, Ковалев не ошибся. Только лошадь сменили – вместо вчерашней понурой кобылы в телегу был впряжен молодой темно-гнедой жеребец. Чуть дальше стояли двое мужчин в обычных гражданских пальто со старыми карабинами.

– Вы – партизаны?

– Какой догадливый! – расплылся в широкой улыбке тот, кто помоложе.

– Когда я ехал в Приедор, меня уверяли, что это место свободно от партизан.

– Ты ошибся, как видишь. Послушай… – Мужчина в широкополой шляпе вплотную приблизился к Ковалеву и пытливо заглянул ему в глаза. – Если б ты был обычным рядовым усташом, то давно бы валялся в канаве с простреленной головой и мы бы про тебя уже забыли. Но ты нам можешь пригодиться, поскольку такого, как ты, священника можно попробовать обменять на кого-то из наших товарищей, спрятанных в усташских застенках. Поэтому мы повезем тебя дальше – туда, где тебя можно посадить под надежный замок и готовить к обмену. Будешь вести себя хорошо – доедешь до этого места живым. Вздумаешь брыкаться, хитрить или попытаешься убежать – моя пуля остановит тебя раз и навсегда. Усвоил? – Он вытащил пистолет и выразительно помахал им перед носом Петра Ковалева.

– Яснее не скажешь.

– Ты думаешь, это шутки? – рассвирепел мужчина. – А хочешь, я сразу прострелю тебе ноги или руку, чтобы ты понял, что я говорю серьезно?

– Я вовсе не собирался шутить. – Ковалев почувствовал, как на лбу у него выступили капельки пота. А вдруг этот дурак действительно выстрелит, и вся операция пойдет насмарку? – Я буду вести себя в точности так, как вы сказали. Клянусь Иисусом!

– Вот так-то лучше. – Мужчина в широкополой шляпе внимательно осмотрел его. – Везти тебя дальше в телеге, как какого-нибудь Павелича, мы не сможем, так что придется тебе идти пешком, вместе с нами. Чтобы ты не грохнулся, зацепившись о корень либо о ветку, я развяжу тебя. Но в последний раз предупреждаю: шаг в сторону – и ты труп!

Он развязал Ковалева, и тот принялся, морщась, растирать уже порядком затекшие руки. Левая рука как будто вообще онемела, но разведчик знал, что все это – временно, чувствительность быстро восстановится.

– Вперед! И гляди себе под ноги, – услышал он.

Когда поздней ночью они наконец остановились на привал, партизан в широкополой шляпе развел костер, а его напарник, достав из заплечного мешка краюху хлеба, ловко надел его на тонкую веточку и принялся обжаривать, чтобы хлеб стал теплым.

– Не боитесь, что нас заметят? – Ковалев показал глазами на небо.

– Немцы здесь не летают, – самоуверенно бросил партизан.

– А хорваты или итальянцы? Не стоит недооценивать хорватскую авиацию… Один капитан Владимир Крен чего стоит. Из-за того, что он перелетел на своем самолете в Грац еще до начала немецкого вторжения в Югославию и выдал немцам все коды и аэродромы югославских ВВС, они не смогли оказать достойного сопротивления и потерпели сокрушительное поражение. А созданная им хорватская эскадрилья так воюет на Восточном фронте, что ее ставят в пример даже германским асам. И над партизанскими районами, я слышал, летчики Крена тоже летают.

– Что-то ты слишком много знаешь, священник. Будешь болтать – останешься без еды. Не выводи меня из себя! А не то я снова свяжу тебя и заткну рот кляпом!

Из непроглядной темноты леса раздался протяжный свист. Партизан в шляпе встрепенулся. Свист послышался снова – на этот раз его тональность была другой.

Партизан с облегчением улыбнулся и выкрикнул пароль:

– Бранковина!

Послышался хруст веток, и из леса вышли двое мужчин с винтовками за спиной и с пилотками-титовками на головах. Один был рослый сухощавый человек с заметным глубоким шрамом на щеке, с усталыми, по-кошачьи острыми глазами, а второй – низкорослый, очень смуглый, с небольшими черными усами под большим носом с заметной горбинкой.

– Ну, где тут ваш священник? Показывайте! – нетерпеливо потребовал партизан со шрамом на щеке.

– Вот, сидит у костра, греется. И ждет еды. Очень уж горазд и пожрать, и поболтать – приходится все время сдерживаться.

Партизан приблизился к Петру и заглянул ему в лицо:

– Ты усташ?

– Нет.

Партизан топнул ногой:

– Все, кто живет в Хорватии и слушают Павелича, усташи! А такое дерьмо, как ты, – дважды усташ! Что вы сделали с митрополитом Досифеем? А с патриархом Гавриилом? Думаете, вам это кто-нибудь простит?

– Мне кажется, мы попусту теряем время. Мне сказали, что я нужен для обмена. Я хочу встретиться с тем, кто решает эти вопросы, и рассказать ему, на кого меня можно обменять.

– Наглая усташская рожа! А что, если ты не доживешь до обмена?! Что, если твоя туша останется гнить прямо под этим дубом? – Партизан махнул рукой в сторону высокого мощного дерева, которому на взгляд было не меньше ста лет. – Хотя даже крысы, наверное, будут брезговать твоим отравленным мясом!

Остальные партизаны захохотали.

Ковалев подался вперед. Его глаза гневно сверкали:

– Позволю себе не совсем поверить вам.

– Да кого тут интересует твое мнение, святоша? – Партизан со шрамом помрачнел. – Хватит болтать – съешь свой кусок хлеба и пошли. К утру мы должны оказаться уже в другом месте.

Петр взял протянутый ему горячий кусок хлеба, остро пахнущий дымом костра. Он думал о себе: фанатик идеи, таящийся от всех, окруженный смертельной опасностью, замкнувшийся в себе, рискующий на каждом шагу, а главное – немыслимо одинокий.

И совсем не уверенный, что ему удастся выполнить задуманное…

Покрытая густым лесом гора казалась пологой, но когда Ковалев вместе с партизанами добрался до ее вершины, у него не осталось больше сил. Хотелось просто повалиться на землю и застыть, не двигаясь.

– Привал, – хрипло произнес партизан со шрамом на щеке.

Все устало опустились на землю. Лица у людей были изможденные и осунувшиеся. Находясь в Загребе, Ковалев даже втайне мечтал просто так пройтись по лесу, подышать свежим лесным воздухом, ароматом деревьев. Сейчас он почти ненавидел себя за эти наивные мечтания.

– Наверное, жалеешь, священник, что решил приехать проповедовать в Приедор, – с усмешкой посмотрел партизан со шрамом на Ковалева.

– Нет, не жалею.

– Неужели ты на что-то надеялся? Вашей усташской властью здесь никогда и не пахло – люди вас на дух не переносили. Особенно когда вы стали резать сербов и пускать их трупы вниз по Саве и Дунаю, прикладывая к телам убитых записки: «В Белград, королю Петру II».

Ковалев пожал плечами:

– Католические фанатики из числа хорватов не уступают по степени зверств чистокровным немцам в мундирах СС. Хотя – такой парадокс – в самом рейхе католическую церковь совсем не жалуют, Гитлер практически прикрыл ее, объявив, что национал-социалистские и христианские идеи несовместимы. Ведущие католические епископы Германии сидят под домашним арестом либо брошены в концлагеря вместе с рядовыми священниками. В концлагере Дахау существуют целые «бараки священников», где они томятся. Закрыты все воскресные школы и юношеские католические организации, чтобы никто не мешал гитлерюгенду забирать себе всю молодежь. И сам папа Пий XII, который так популярен в Хорватии и с которым архиепископ Степинац поддерживает тесные контакты, считается чуть ли не врагом рейха.

– Нам не интересны эти распри католических ехидн и фашистских гиен. Они друг друга стоят! Ни один не лучше. – Партизан с подозрением уставился на Ковалева. – А ты, получается, их осуждаешь? Странно для усташского священника…

Петр прикоснулся рукой к своей запыленной рясе:

– Я же православный священник. Хотя и той церкви, которая так вам не нравится. Но довольно об этом. – Его тон обрел неожиданную властность. – Когда меня приведут в штаб?

– В штаб? – партизан удивленно посмотрел на него. – Никто не собирался вести тебя ни в какой штаб.

– Какая крупная рыба заплыла в наши сети! – Владимир Бакарич, всего три месяца назад сам выбравшийся из загребского подполья на освобожденную партизанскую землю, с интересом разглядывал Петра Ковалева. – Священник Хорватской православной церкви, да еще и служащий в главном Преображенском соборе.

После возвращения из Загреба, где он последние полгода вообще ничего не делал, – из-за репрессий усташей пришлось прекратить печатать подпольную газету «Весник» и свернуть контакты со всеми другими подпольщиками, он был назначен Тито политруком Главного штаба Народно-освободительной армии в Хорватии. Впрочем, от Народно-освободительной армии тоже почти ничего не осталось. Еще никогда с самого начала антифашистского восстания партизаны не были в таком отчаянном положении. Но Старик, Иосип Броз Тито, приказывал держаться – и они держались. Главное, не выдать всех этих сложностей перед этим усташским священником, не показать виду, а не то он чего доброго попытается сбежать… Видимо, как раз над этим и размышляет – недаром он так пристально смотрит на него.

– Вы – коммунист?

– Я – партизан.

– Я же не просто так спрашиваю. – Глаза Ковалева, впившиеся в лицо Бакарича, превратились в лужицы ледяной воды. – Неужели вы думаете, что я столько времени слоняюсь по горам Боснии из чистой любви к искусству?

– Слоняюсь? – передразнил Бакарич. – Как богатый английский турист? Что ты мелешь?! Ты – наш пленник, которого мы постараемся обменять на наших товарищей, оказавшихся в плену. Или пристрелим, как падаль. – Бакарич с ненавистью посмотрел на Ковалева. Этот горе-священник уже порядком раздражал его. – Знаешь, сколько ваших людей мы уже расстреляли, когда освобождали Боснию от усташей? Я сам лично расстрелял в Ливно около пятидесяти усташей из пулемета. В том числе и одну женщину – очень красивую, кстати. Она так красноречиво отстаивала свои убеждения, так вдохновенно рассказывала о Павеличе и о том, что он является спасением для Хорватии! Как видишь – он не смог спасти даже ее.

– Об этом не сообщали ни в одной газете.

– Еще бы! Потому что мы отправили на тот свет целую часть усташей! Всего около семи сотен человек – мужчин и женщин, которые с недавних пор служат у них не только санитарками и поварами, но и водителями и мастерами по ремонту оружия. Павелич будет замалчивать это насколько можно. А потом год спустя наградит некоторых посмертно – и сделает все, чтобы об этом забыли окончательно. Иначе будет ясно, что весь его режим скрипит и качается, как старое гнилое дерево под порывами бури, и вот-вот рассыпется.

– Я услышал то, что мне было нужно, – удовлетворенно кивнул Ковалев. – Теперь можно отбросить условности. Мне надо срочно встретиться с Тито – именно за этим я сюда и приехал. Он не знает меня – но он сразу поймет, кто я такой, если вы передадите ему привет от Ивана Фридриховича Косича. Запишите или запомните: Иван Фридрихович Косич.

– С какой стати ты решил, что я буду кому-то передавать подобную чепуху? – рявкнул Бакарич.

– А у вас нет выхода, – отчеканил Петр. Он помолчал, в упор глядя на бывшего адвоката. – Или вы воображаете, что есть?

Тяжело опираясь на суковатую палку, Иосип Броз Тито выбрался из пещеры и посмотрел на лежащую внизу деревню Блатницу. Ее даже нельзя было назвать деревней – всего шесть домов и столько же деревянных сараев для сушки сена. Географические карты в Боснии были одним большим обманом… Дорог, которые были нанесены на них, тоже в большинстве случаев просто не существовало в природе. Вот и вчера, идя по одной из таких «дорог», а точнее, по тропинке, проложенной вдоль обрывистого берега реки, он подвернул ногу так, что теперь едва мог сделать пару шагов.

А уже вечером надо было двигаться дальше. По их пятам опять шли преследователи – отряды четников и итальянцев, за которыми следовали немцы и усташские домобраны. День промедления – и все, конец всему партизанскому движению.

Тито, кривя от боли губы, опустился на ближайший камень и пригладил рукой волосы, которые взъерошил внезапный порыв ветра. Когда под ударами неприятеля пала Фочинская республика, он принял единственное возможное решение – скрыться в самой безлюдной части Боснии, среди диких гор и скал, и оттуда по цепочке горных хребтов пробиваться на север, где уже действовали разрозненные партизанские отряды. Там Тито рассчитывал соединиться с ними и создать новую освобожденную территорию.

Вначале эта тактика оправдала себя – им действительно удалось оторваться от преследователей и ненадолго перевести дух. Но затем боснийские горы, первоначально давшие партизанам приют и укрытие, превратились в их врагов: партизаны срывались в пропасти, замерзали на горных вершинах, где даже летом было почти так же морозно, как зимой, разрывали о камни обувь и потом ковыляли чуть ли не босиком, а главное – недоедали: в практически безлюдных горах негде было достать еды. Главным блюдом бойцов стали овсяный хлеб и дикие груши, которые удавалось срывать по дороге. И еще дикие лесные орехи – кусты безжалостно обдирали по пути, чтобы утолить голод. Но всего этого тоже было мало, и люди попросту голодали. А до северной части Боснии оставалось еще почти двести километров – чуть больше половины пути. К тому же четники и итальянские регулярные части уже взяли их след и шли за ними почти по пятам, а немцы и их хорватские прихвостни устраивали засады и били с флангов. Сейчас, сидя на холодном камне и пытаясь как-то успокоить боль в ноге, Тито ломал голову над тем, как вырваться из вражеских клещей, и не находил ответа.

Со стороны одного из крестьянских домиков раздалось уханье совы. Тито насторожился. Совиное уханье повторилось. Это был условный знак. Вскоре он увидел, как от домика отделились две человеческие фигурки и стали карабкаться вверх. Через некоторое время он рассмотрел их: это был его ординарец, партизан Радовое Синич, и Владимир Бакарич.

Когда тяжело дышащий Бакарич, наконец, приблизился к пещере, Тито указал ему на камень рядом с собой:

– Посиди, отдышись. Хочешь грушу?

Бакарич кивнул и впился зубами в дикую грушу. Сейчас она казалась ему слаще и вкуснее самого спелого ананаса.

– Старый, наши люди недавно захватили в Приедоре священника Хорватской православной церкви. Той самой, под предводительством Гермогена, которой Павелич поручил смущать умы и раскалывать православных. Они решили, что этого священника можно будет обменять на наших товарищей, которые страдают в усташском плену, и повели на одну из наших баз в лесу. Но когда я встретился с ним, этот священник странно повел себя. То ли он не понимает, куда попал и что с ним может быть, то ли что… В общем, он хочет встретиться с тобой. И передает тебе привет от какого-то Ивана Косича. От Ивана Фридриховича Косича.

– Как ты сказал? – Глаза Тито радостно заблестели.

– От Ивана Фридриховича Косича. Надеюсь, я запомнил правильно.

Тито в упор посмотрел на него:

– Когда в 1938 году Коминтерн послал меня на работу в Югославию, он снабдил меня паспортом на имя Ивана Косича. А в Москве я работал в Коминтерне под именем Фридриха Фридриховича Вальтера. «Привет от Ивана Фридриховича Косича» означает, что со мной хочет встретиться человек, посланный Коминтерном.

– Который носит рясу православного священника?! – Владимир Бакарич никогда не выглядел таким удивленным.

– Некоторые работники Коминтерна ходили в одежде буддийских монахов, другие – в халате и чалме мусульманского муллы. Я видел десятки таких, пока работал в Москве. – Тито улыбнулся. – А ты разве не знаешь, что сам Сталин окончил духовную семинарию и должен был стать священником?

Глава 14

Оружие для партизан

Мелкие камни скользили под подошвами сапог и осыпались вниз – туда, где текла река Блатница, больше похожая на грязный ручей. Хватаясь руками за жесткие кусты, сумевшие прорасти сквозь щели в известняке, куда ветром занесло крупицы земли, Петр Ковалев упрямо поднимался вверх. Все на свете имеет свою цену, и ценой его путешествия в суровые боснийские горы было спасение партизанского движения в Югославии.

Или его гибель…

Вышедший из пещеры Тито удивленно уставился на Ковалева:

– А где же ваша ряса? Мне передали, что вы – священник.

– Спрятал и положил в заплечный мешок. Ни одна ряса не выдержала бы гонок по горам Боснии. Я и сапоги уже почти порвал…

– Вас прислал Дед? Георгий Димитров?

– Скорее, его братья, – усмехнулся Ковалев. – Я представляю советскую разведку в Хорватии.

– И сумели устроиться священником в Преображенском соборе в Загребе?

– Это не оказалось таким уж трудным делом, ведь главная проблема основанной Гермогеном церкви – острая нехватка священников. Мало кто хочет идти служить туда. Его самого за уход в раскол исключили из Архиерейского синода Русской православной церкви за границей и запретили в служении. Он формально носит титул митрополита, а у него самого даже ни одного епископа еще нет! Его церковь делится на четыре епархии, но из-за отсутствия иерархов все они – вдовствующие, и Гермогену пришлось назначить туда архиерейских наместников из числа обычных священников. И все они – русские эмигранты. Так что при небольшом желании стать священником его церкви может практически любой.

Тито вздохнул:

– Удивительно, но я и сам мог бы стать священником. Этого очень хотела моя мать. По ее настоянию я поступил в церковь служкой и начал обучение. Но однажды священник этой церкви отвесил мне такую оплеуху за ничтожную провинность, что я опрометью выбежал из церкви и поклялся, что нога моя больше не переступит ее порога.

– Как же у вас много общего с Иосифом Виссарионовичем, – не смог удержаться Ковалев.

Тито гордо заметил:

– И имя, и биография. – В его глазах сверкнула непреклонность. – Но если мы победим здесь, то укажем каждой церкви ее место – и оно будет очень скромным! Потому что все они – и католическая, и православная, и мусульманская – вольно или невольно способствовали розни между народами страны, и в результате подтолкнули ее к развалу. Больше мы этого не допустим!

– Осталось только победить врага. – Ковалев наклонился к Тито. – Вот почему я здесь. Москва получила все ваши просьбы о присылке партизанам оружия. В Москве прекрасно понимают, что без оружия и боеприпасов вы не сможете эффективно продолжать борьбу. Но после тщательного изучения вопроса там пришли к выводу: привозить вам оружие из СССР невозможно. Ни один самолет не долетит до места назначения – и из-за слишком далекого расстояния, и из-за того, что ему придется пересекать не одну, а сразу несколько рубежей немецкой противовоздушной обороны.

– Я так и знал, – произнес упавшим голосом Тито.

– Чтобы доставлять вам оружие, самолет должен базироваться близко и лететь безопасно. Если вы посмотрите на карту, то сразу увидите единственное место, откуда это возможно. Это – Италия.

По лицу Тито пробежала тень:

– Только Италия вот уже двадцать лет – со времен «Марша чернорубашечников на Рим» – находится в руках Муссолини и его фашистской банды. К тому же эта страна – ближайший союзник Германии, неотъемлемая часть «оси». И за порядком там пристально следит гитлеровский посол Ганс Макензен, сын фельдмаршала Макензена, который в прошлой войне разбил сербскую армию и оккупировал нашу страну.

– В мае Молотов по поручению Сталина совершил полет, в возможность которого никто не верил – на одном-единственном самолете, без сопровождения истребителей, над территорией, занятой противником, – в Англию, а потом, с промежуточными посадками в Исландии и Ньюфаундленде – в США. И вернулся с подписанным договором об открытии второго фронта в Европе. Поэтому время Муссолини, время правления его фашистской партии, всех этих чернорубашечников и сквадристов, считайте, уже истекло. Они еще ходят, вскидывают руки в фашистском приветствии, произносят напыщенные речи, но на самом деле они уже мертвы, у них уже нет никакого будущего. Открытие второго фронта начнется с Италии, с высадки на ее южную часть, которая ближе всего к английским базам и владениям, откуда удобнее всего высаживаться на побережье Италии. Там и будет создана та база, с которой вам начнут поставлять оружие в больших масштабах.

– Где именно?

– В Бари. Портовый город с прекрасным аэродромом. И храмом Святого Николая, хорошо известным русским, которые оттуда шли паломниками в Святую землю.

– Я знаю Бари, – кивнул Тито. – Оттуда до Дубровника всего 150 километров. Но почему все-таки высадка планируется в Италии? Я считал, что открытие второго фронта должно быть во Франции.

– Все тоже так думали и готовились к этому. Но когда провели генеральную репетицию в Дьеппе, высадив туда мощный десант с танками, который закончился полной катастрофой, поняли, что тягаться силами с окопавшимися во Франции немцами не получится – слишком хорошо они там закрепились. Их «Атлантический вал», протянувшийся вдоль всего побережья, с крепостями и дальнобойными орудиями, спрятанными в толщах скал, и отлаженной системой обороны просто не позволит сделать и шаг вперед. А оставлять тысячи трупов на берегу и вновь с позором возвращаться в Англию – нельзя. Поэтому решено было выбрать самое слабое звено – Италию. Про которую сам фюрер любит говорить, цитируя слова Мольтке: «Если итальянцы будут против нас, нам понадобятся десять дивизий, чтобы их разбить, а если за нас – те же десять дивизий, чтобы им помогать». Как, собственно, и происходит в Африке, где бегущим в панике итальянцам пришлось поставить подпорку в виде войск Роммеля и Кессельринга. В самой Италии для Муссолини все тоже очень плохо – им недовольны все, от короля Умберто, который, собственно, и дал ему власть, назначив премьером после «Марша на Рим», до членов его собственной партии. Недовольство Муссолини высказывают не кто-нибудь, а все изначальные «квадрумвиры», организаторы «Марша на Рим» – от маршала Де Боно до Де Векки. Даже его зять, граф Чиано, недоволен им. Как и Дино Гранди, Президент Палаты фасций и корпораций – организации, которая имитирует в Италии парламент. Как только на побережье Италии высадятся союзники, фашистская власть там посыпется, развеется, как дым. Есть только одно «но»…

Тито хмуро посмотрел на разведчика:

– Думаю, мы оба прекрасно понимаем, что это за «но». Немцы. Которые могут в любой момент заменить итальянцев, взяв все на себя. Мы это уже видим здесь в Югославии – когда итальянцы не справляются и бегут, то их место занимают подразделения вермахта, и все становится еще хуже, чем прежде.

Ковалев вздохнул:

– Вы правы – это ключевая проблема. В случае высадки союзников вмешательство немцев в Италии практически неизбежно. Поэтому речь и идет именно о Бари, о высадке на юге Италии – есть надежда, что союзники смогут захватить этот плацдарм и закрепиться там. А вот все, что севернее, все, что ближе к самой Германии, – проблематично: немцы придут туда гораздо раньше, чем союзники смогут достичь этих мест. А уж если придут, то оттуда их уже не выбить – немцы знают толк в позиционной обороне еще со времен прошлой войны.

– Выбить можно будет только очень большими силами. Которых ни у кого сейчас нет… – Тито задумался.

Ковалев сдвинул правую ногу, и из-под нее выскочил камешек и покатился вниз, к руслу реки Блатница.

– Вот мы и пришли к тому, ради чего командование приказало мне встретиться с вами. Если хотите получать оружие из Бари, нельзя допустить захвата Мальты итальянцами и немцами. Потому что если они захватят Мальту ради снабжения Роммеля и Кессельринга в Африке, то заблокируют все подходы и к югу Италии, и к Югославии. И тогда уже не получится ни высадки союзников, ни грузов из Бари, вообще ничего!

– Старый! – услышали они взволнованный крик снизу. – Враги приближаются! Они уже в одном километре отсюда, застрелили часового! Надо бежать!

Пещера, в которой наскоро разместились партизаны, была сырой и сумрачной, со сводов непрерывно капала вода, дым костра ел глаза и никак не желал уходить через самодельную трубу, сооруженную из двух трухлявых стволов, из которых прикладом ружья выбили середину.

– Вы же сами видите, в каком положении мы сейчас находимся. – Словенец Эдвард Кардель, известный среди партизан под подпольной кличкой «Бевц», с трудом сдерживал себя. – Едва отбиваемся от немцев, итальянцев, четников и усташей, пытаясь пробиться на север Боснии, теряем людей и бойцов, у нас ничего нет – ни оружия, ни боеприпасов, ни даже еды – и вы хотите, чтобы мы не позволили немецкой и итальянской армиям захватить Мальту! А у нас на одну дрянную винтовку осталось по три-пять патронов, две гранаты на весь отряд, порваны ботинки и сапоги о камни, шинели мокрые, люди шатаются от голода, мы мечтаем о диких грушах как о манне небесной…

– Мы сами выбрали эту жизнь, Бевц, потому что хотели бороться за счастье своих народов, – строго произнес Бакарич. Он зябко потер руки. – Но я и сам не понимаю, что мы можем сделать сейчас. Конечно, без поставок оружия из СССР нам будет очень тяжко. Но если мы сейчас бросим все наши силы на противодействие немцам и итальянцам, то останутся ли у нас вообще люди, которым потребуется оружие?

Черногорец Милован Джилас упрямо возразил:

– Люди всегда найдутся… Каждый второй или третий мужчина – это будущий партизан. Убьют одних – в ряды партизан встанут другие, а весь народ им все равно не уничтожить. Товарищ из Москвы прав – нам надо думать о том, как дальше развертывать нашу борьбу, как переходить от создания отдельных маленьких партизанских республик к контролю за обширными территориями. А для этого нужно оружие, много оружия. То, что нам удается захватить во время сражений, не годится. Во-первых, этого оружия слишком мало. Во-вторых, оно или устаревшее, или требует ремонта. Ведь немцы усташам своего оружия вообще не дают, поскольку боятся, что оно попадет в руки партизан, и снабжают остатками трофейного оружия, захваченного ими в Польше, во Франции, в Чехословакии. А старые польские и французские винтовки годятся разве что на выбивание трухи из полусгнивших деревьев. – И Джилас показал на самодельный деревянный дымоход, весь окутанный дымом.

Тито встал на ноги. Его голова почти касалась сводов пещеры, по которым бегали уродливые черные тени от света костра.

– Нам не о чем тут спорить. Для развертывания нашей борьбы нам нужно оружие. Доставить его можно будет только через Италию, с аэродрома, который там организуют. А чтобы этот аэродром там появился, нельзя позволить фашистам захватить Мальту и превратить ее в свою опорную точку, в свой плацдарм. Иначе план высадки союзников на юге Италии так и останется мечтой. Плохо лишь то, что предотвратить захват Мальты надо в этом году, когда сил у нас почти не осталось, а оружие мы сможем получить лишь в следующем году.

– Такова диалектика борьбы, – сказал Ковалев. – А в диалектической логике разделить причину и следствие не так просто, потому что одно вытекает из другого и обратно туда же втекает. Чтобы победить фашистов послезавтра, вам нужно оружие завтра. А разбить их на Мальте нужно уже сегодня – когда оружия нет.

– И когда и людей-то нет, черт возьми! – не выдержал Кардель.

– Но остались мозги, Бевц. – Тито выразительно постучал пальцем по лбу. – Мозги, которые выручали нас во все, даже самые тяжкие времена. И которые все-таки лучше, чем у Гитлера и у Муссолини. Потому что не они нас, а мы их победим, а они будут гореть в аду.

Под ветвями бука было прохладно и сыро, холод, который стлался по земле, заставлял ежиться и поднимать воротник. Но по крайней мере здесь не воняло так дымом, как в пещере. И все равно, когда Ковалев открыл рот, то невольно закашлялся – в горле до сих пор саднило, как будто по нему прошлись наждаком:

– Первый план захвата Мальты разработали именно итальянцы – когда поняли, что это самая выгодная точка для снабжения оккупированной ими Эфиопии и переброски туда войск. В 1938 году составили план морского десанта и периодически пересматривали и улучшали его – пока не потерпели обидные неудачи при попытке захватить Албанию и Грецию и не поняли, что своими собственными силами захватить Мальту у них никогда не получится. Второе дыхание старой идее придал Роммель – оказавшись в Африке, он быстро осознал, что наличие Мальты в тылу у него больше, чем что бы то ни было, вредит его операциям: с Мальты англичане то и дело перебрасывают подкрепления на африканский театр, и оттуда же они посылают корабли и самолеты, которые топят суда снабжения войск Роммеля. Полностью поддержал Роммеля и итальянский генерал Этторе Бастико – личный друг Муссолини и генерал-губернатор Ливии, формальный главнокомандующий вооружёнными силами стран «оси» в Северной Африке. Хотя на деле там главный во всех смыслах, конечно, Роммель. В итоге план был одобрен на встрече Муссолини с Гитлером в апреле в Зальцбурге. По плану операции, Мальту должны были захватить силами сразу двух десантов – с моря и с воздуха, чтобы не дать англичанам возможности опомниться. С моря должны были десантироваться итальянцы, а с неба – немцы, причем воздушный десант поручался легендарному Курту Штуденту, который за пару дней овладел Критом. Только Штудент в этот раз решил подготовить идеальный план, чтобы исключить ошибки, совершённые при высадке на Крите. Ради этого немцы постарались разведать все и хвалились, что знают калибр каждой английской пушки и угол ее обстрела.

Тито заложил руки за спину и несколько раз прошелся взад-вперед.

– Не понимаю… У них был идеальный план, был совместный приказ дуче и фюрера осуществить его – так чего же Мальта до сих пор не в их руках?

Петр Ковалев улыбнулся:

– Знаете, есть такое выражение: «Лучшее – враг хорошего»? После того как Роммель захватил Тобрук и оказался в 70 километрах от Суэцкого канала, немцев и итальянцев охватила эйфория – они решили, что в два счета перекроют канал, что позволит им парализовать снабжение британцев, и одним прыжком доберутся до ближневосточной нефти. Поэтому решили не отвлекаться на Мальту. Все, что предназначалось для овладения Мальтой – люди, техника, самолеты – стало лихорадочно переправляться в Африку и концентрироваться в руках Роммеля.

– Как говорила мне мать в детстве, – с легкой завистью в голосе произнес Владимир Бакарич, – есть мужчины, которые рождаются с удачей в кармане своих брюк. Только опусти руку – и вытаскивай. Роммель как раз один из таких людей.

– Но на этот раз удача от него отвернулась! – продолжил советский разведчик. – Когда он в лунную ночь с 30 на 31 августа попытался прорвать английские позиции, то напоролся на минные поля, да к тому же потерял при отходе множество автомобилей, что критично для наступления в условиях пустыни. Сейчас он сам сидит в обороне, отгородившись от англичан километрами проволочных заграждений, и ждет пополнения и оружия. А их все нет, поскольку англичане регулярно топят идущие ему на выручку транспортные суда. Вот почему план захвата Мальты вновь стал актуальным, и все итальянские и немецкие силы опять брошены на его реализацию! Как считают и в Риме, и в «Волчьем логове» Гитлера, без этого объединенной немецко-итальянской армии в четверть миллиона человек не помочь. Правда, против операции уже осторожно возражает Геринг – он знает, что недавно англичане перебросили на Мальту много новых истребителей, в том числе грозные «спитфайеры», и опасается, что его люфтваффе могут понести катастрофические потери.

Тито поднял с земли весточку и с хрустом переломил ее:

– Ну вот, теперь все стало ясно. Очевидно, что воздействовать на немцев и на их решимость захватить Мальту мы не можем – у нас просто нет таких возможностей… Слабое звено здесь – итальянцы, вот на них и надо попробовать нажать. Если мы, например, активизируем партизанскую борьбу в Черногории, это поможет отвлечь достаточно итальянцев, чтобы им не хватило сил для захвата Мальты?

Милован Джилас с горечью покачал головой, поросшей черными непокорными кудрями:

– Это возможно только в том случае, если мы поднимем восстание по всей Черногории, и они почувствуют, что теряют ее. Но у нас не хватит для этого никаких сил. И к тому же по нашим отрядам там сразу ударят четники, которые с итальянцами заодно. Хитрые итальянские лисы заранее вооружили их всем, чем возможно, и они теперь оснащены даже лучше, чем хорватские усташи. И все их оружие будет обращено против нас!

– А что насчет диверсий против итальянских военных кораблей, которые стоят в гаванях Сплита, Шибеника, Пулы, Дубровника? – Тито мучительно искал решение. – Операция по захвату Мальты немыслима без использования всех сил итальянского флота – иначе как они смогут нейтрализовать английский флот, который сразу же придет на выручку своим? И если мы выведем из строя значительное количество их кораблей, разве это не заставит их остановиться?

Бакарич развел руками:

– Мы уже пытались проводить диверсии. Но за все время сумели уничтожить лишь три небольших катера. Итальянцы защищают свои корабли в портах лучше, чем кто бы то ни было. Этим занимается специальное подразделение в составе Королевских военно-морских сил Италии, которое консультируют лучшие специалисты 10-й флотилия MAС князя Боргезе. Они сами занимаются диверсиями и взрывами судов и знают все тонкости этого ремесла. К тому же немцы оснастили их специальными стальными сетями и заграждениями, которые не позволяют близко подобраться к кораблям. А в последнее время используют еще и радиолокаторы – стоит только какому-то подозрительному катеру начать двигаться к военному кораблю, как по нему открывают шквальный огонь из пулеметов и орудий «Ансальдо».

Взгляд Тито упал на одинокую ель, которая росла в окружении буков на опушке леса. Бог знает, откуда занесло сюда ее семя.

– Так… А если мы представим себе итальянскую армию в виде дерева. Внизу – широкие ветви с сотнями листьев – это рядовые. Дальше ветви делаются короче и растут реже – это сержанты. Потом ветвей становится еще меньше – это офицеры. А на самой вершине остается лишь одна игольчатая веточка – это генерал. Всего один человек, который тем не менее командует всем. И от которого зависят действия всех остальных «ветвей» и «листьев». – Тито резко повернулся к Ковалеву. – Вы сказали, что от Германии за захват Мальты отвечает Штудент. А с итальянской стороны?

– Коллега Роммеля генерал Этторе Бастико. Которому после взятия Тобрука и награждения Роммеля званием фельдмаршала тоже было пожаловано маршальское звание.

Лицо Тито потемнело.

– Задача кажется неразрешимой. Получается, для предотвращения захвата Мальты придется захватывать в плен сразу и Бастико и Роммеля. – Он повернулся к Ковалеву. – Вы рассказывали о самолете, который благополучно доставил Молотова в Англию, незаметно пролетев над вражеской территорией. Нельзя ли использовать такой самолет для доставки нам оружия?

– Чтобы немцы не засекли его и не достали с земли зенитками, самолету пришлось лететь на высоте 12 километров. Это уже практически стратосфера, самолету там едва хватает подъемной силы крыльев и моторов, чтобы летать. Поэтому груз можно взять лишь минимальный. И вы представляете, что случится с грузом оружия, если сбрасывать его с такой высоты?

Тито и Петр Ковалев сидели на каменистом склоне горы, откуда открывался захватывающий вид на деревню Агино-Село и окрестные хребты.

Все было видно как на ладони – и домишки Агино-Села с почерневшими от непогоды крышами, и серебристую ленту реки Врбас, которая, шумя, бежала среди огромных гранитных глыб, и небольшую рощу платанов внизу. Эта роща выглядела очень странно среди окружавших ее зарослей дикого винограда и кленов, которые на зиму обычно пилили на дрова. Когда в XIX веке Мостар спешно прихорашивали в ожидании визита австро-венгерского престолонаследника Рудольфа, то в городе разбили аллею, засадив ее платанами, и назвали в честь жены Рудольфа Стефании – Стефаниино шеталиште. К работам среди прочих садовников был привечен молодой крестьянин из Агино-Село, который потом привез в родную деревню несколько саженцев платанов и посадил их рядом с домом. Прелестная Стефания была, увы, несчастна в браке – кронпринц ей изменял с юной баронессой Марией Вечера и через год после визита в Мостар отправился в последний путь, совершив двойное самоубийство с Марией в охотничьем домике в Майерлинге и оставив австро-венгерскую империю без наследника. Империя в итоге распалась, Стефания Бельгийская вышла замуж за венгерского графа и уехала жить в Венгрию. Ее отец, бельгийский король Леопольд, мечтавший снова выдать ее замуж за принца крови и получить наследника престола, проклял дочь и лишил наследства. А платаны в Агино-Село остались и радовали взгляд своими стройными силуэтами и мощными раскидистыми кронами.

– Мне пора возвращаться в Загреб, – сказал Ковалев.

– А мне пора двигаться дальше. Мы так и не смогли оторваться от немцев – они идут по пятам, – ответил Тито.

– Жаль, что не удалось ничего решить с поставками оружия и с Мальтой. Но вы теперь знаете позицию Москвы – как только рядом с вами появится свободный аэродром, начнутся перевозки оружия – подтвердил советский разведчик.

Тито окинул взглядом панораму Боснии. Какой дикий край – и какой красивый! И эти заросли кизила вдалеке, сливовые рощи, рощица белоснежных берез на краю крутого склона, сложенного из исполинских массивов известняка, овчарка местной породы «торняк», пасущая овец среди зарослей черного тмина и тамарисков, – такого не было больше нигде в Европе. Не зря австрийцы в свое время так вцепились в эту землю – а сербы так же неистово пытались у них ее отобрать. Но в социалистической Югославии эта земля будет принадлежать прежде всего тем, кто живет на ней – боснякам, а заодно и другим братским народам страны.

– Как учил меня в Москве на военно-политических курсах Коминтерна товарищ Павел, «утро вечера мудренее». Он сказал мне это после того, как я вылез из проруби, где мне пришлось стоять по шею в воде, температура которой была едва ли выше нуля градусов. Это было воспитание на выносливость для командиров будущих пролетарских революций. – Иосип Броз Тито глядел на Краячича с едва заметной загадочной улыбкой, в которой таилось обещание. – Я помню строки из «Правды», которую мне доставили еще летом, – и знаю, «что ныне лежит на весах и что совершается ныне». Мы что-нибудь обязательно придумаем!

Он повернулся и пошел туда, где его уже ждали партизаны, готовые пробиваться дальше на север Боснии.

Петр Ковалев вспомнил блестящие умные глаза Павла Судоплатова, его высокий лоб, его сильные руки, которые одинаково ловко обращались и с карабином, и с взрывчаткой, и с канцелярской ручкой, если ему приходилось писать отчеты и донесения. Он и был тем «товарищем Павлом», о котором упомянул Тито – купание в ледяной проруби как раз и было фирменным приемом Судоплатова, который тот ввел в программу подготовки зарубежных бойцов партии.

Получается, они оба вышли из одной школы. Ковалев прекрасно помнил, как погружался в эту ледяную прорубь под Истрой перед своей самой первой командировкой – в Вену, которая была тогда столицей Австрии.

Милован Джилас вбежал в деревянный сарай в деревне Горня Трамошня, куда набились бойцы Первой пролетарской бригады и руководство Главного штаба Народно-освободительной армии, громко крича:

– Живели, братья! Я раздобыл сушеных слив!

Мешок со сливами, принесенный черногорцем, сразу пошел по кругу. Чернослив действительно был великолепен. Или все были просто очень голодны?

– Старый, – Эдвард Кардель посмотрел на Иосипа Броз Тито, который с аппетитом поедал сливы, – так что ты решил насчет Мальты? Неужели ты думаешь, что мы можем что-то там сделать?

– Время покажет. Пока мы даже и не пытались.

Кардель пожал плечами:

– Потому что это бесполезно. Лучше и не начинать.

– Разве ты забыл старую пословицу: «дорогу осилит идущий»? Оружие нужно нам, как птицам – воздух, а рыбам – вода.

– Только для его получения нужно свернуть горы…

– А чем еще мы занимаемся с самого начала войны? Сворачиваем горы… и идем по ним. – На обветренном лице Тито заиграла насмешливо-ироничная улыбка.

– Старый, – вмешался в разговор Владимир Бакарич, – идея о том, чтобы попытаться воздействовать на маршала Бастико, сама по себе хорошая. Но только нам никак не добраться ни до Ливии, ни до Италии, где он может находиться.

Тито отправил в рот последнюю сушеную сливу.

– Знаешь, Сремец, – он назвал Бакарича его старым партийным псевдонимом, – есть еще одна старая пословица: «Если гора не идет к Магомету, то он сам идет к горе». До Италии нам не добраться, но… Италия сама пришла к нам. Разве нет? Разве Зара, Пула, Ровиньо, Шибеник, Сплит – это не Италия теперь? Они превратили все наше побережье в свою новую провинцию – так нам это и надо использовать! У нас же есть там свои люди? – Он испытующе сверлил взглядом Бакарича.

– Конечно, есть. Когда там каждый второй или по крайней мере третий – или хорват, или серб.

– Ну так и используй это! Может быть, нам и не надо идти в Италию, раз Италия пришла к нам. – Тито повернулся к Джиласу и почти жалобным голосом спросил: – Джидо, больше нет слив?

– Нет. Во всей деревне больше нет…

– Какая досада!

Петр Ковалев шел по Гундуличевой улице по направлению к Преображенскому собору, чувствуя на лице ласковое прикосновение сентябрьского солнца и с жадностью разглядывая вроде бы хорошо знакомые дома и вывески. Как же приятно снова оказаться в городе, где улицы – ровные, тротуары – широкие, где камни мостовой не норовят ускользнуть у тебя из-под ног, а с неба не сыпятся шишки, пожухлая листва и прочий лесной мусор. Правое колено побаливало после изнурительных хождений по боснийским горам, но Петр, морщась, терпел боль.

В Преображенском соборе ничего не изменилось – все тот же привычный приятный запах ладана, знакомые лики святых, непередаваемое ощущение покоя и вечности. Он глубоко вздохнул и увидел, как к нему спешит протоиерей Серафим Купчевский – митрополичий наместник в Загребе:

– Владыка ждет тебя, просил передать, чтоб ты явился к нему в любое время.

Петр Ковалев заметил странный огонек в глазах келейника Михаила Предтеченского, но не придал этому значения – келейник не митрополит, может думать про себя все, что ему угодно.

– Митрополит у себя в кабинете?

– Я проведу к нему. – Так и не ответив прямо на поставленный вопрос, келейник поманил рукой, и Ковалев последовал за ним.

Гермоген, как и в прошлый раз, сидел за своим большим письменным столом, на котором тяжелыми стопками громоздились книги и журналы. Похоже, они лежали в том же порядке и положении, как и в прошлый раз – не было видно, что к ним прикасались.

А слева от митрополита, за красивым резным столиком, сидел молодой черноволосый мужчина с хитроватыми глазами и большими оттопыренными ушами и с толстым обручальным кольцом на пальце. Это был Евген Кватерник, которого некоторые звали его детским прозвищем «Дидо». Но только не те, кому «посчастливилось» попасть в застенки усташской Надзорной службы, хорватского аналога гестапо, которую он возглавлял с момента ее основания.

Гермоген холодно посмотрел на Ковалева:

– Что-то быстро вы вернулись из Приедора.

– Я поехал туда с большими надеждами, а вернулся с огромным разочарованием, – вздохнул священник. – Живущие там крестьяне оказались глухи как к шепоту христианской любви Бога, так и к голосу разума. Их интересует только собственное брюхо, мясо, хлеб и ракия – или, в лучшем случае, сливовица. А духовные идеалы, вера, церковь – к этому они просто равнодушны.

– Потому что сербы? – подался вперед Кватерник.

– Там и не разберешь… Один говорит по-сербски – а по внешности чистый хорват. И наоборот. Есть и те, что выглядят как настоящие турки – смуглые, чернявые, с усами, а когда я стал спрашивать их, не хотят ли они стать прихожанами нашей церкви, они ответили, что ходят в католическую. – Ковалев вздохнул, на губах у него заиграла принужденная улыбка. – В общем, Босния – это то еще место. Какая-то другая планета.

– Но вы же сказали мне, что вас там ждут, – пророкотал Гермоген. Его голос оказался неожиданно звучным, почти молодым – и куда только подевалась старческая дряхлость? – Что вы едете к тем, кто специально звал вас, дабы организовать ветвь нашей церкви!

– Все верно, – кивнул Ковалев. – Только их слишком мало. И там, у себя дома, они оказались совсем не такими твердыми духом, как в Загребе. Среда давит – а боснийская в особенности. Я встречался и с ними, и с их родственниками, ездил ради этого в далекие от Приедора деревни, но все без толку.

– А когда вас похитили партизаны, вы тоже пытались проповедовать им свою веру? Или говорили о чем-то другом? – Кватерник пристально смотрел на него широко расставленными глазами.

Ковалев вздрогнул.

– Если бы меня похитили партизаны, я бы уже не разговаривал с вами. Упаси Бог… вы же знаете, как они относятся к нам!

– А вы почему-то вернулись живым и невредимым! – Кватерник в ярости кривил губы.

– Просто потому, что Бог миловал меня и я не попал в лапы партизан. Уж вы-то должны знать, что это за звери!

– Этих диких зверей мы уничтожаем в Ясеноваце, в Стара Градишке, в Госпиче, в Ястребарско и в других местах! – закричал Дидо Кватерник. – А вот некоторые из них прикидываются лисами и ходят среди нас!

– В каждом человеке одновременно сидит и бешеный волк, и хитрая лиса, да вдобавок еще и прожорливая свинья. Вспомните тех же македонцев – они кротко сносили все унижения и беды от поработивших их турок, мужественно боролись с ними, и все им сочувствовали и поддерживали, особенно сербы, считавшие их своими братьями, южными сербами. А потом повернули оружие против сербов, да так яростно, что те лишись и своего короля, и своего государства!

Кватерник чуть не поперхнулся. Ковалев пристально вглядывался в его лицо. Осталось лишь вспомнить имя «Владо Черноземский», чтобы всесильный шеф тайной усташской полиции совсем поплыл.

– Вы исчезли из Приедора на несколько дней, – сказал он наконец. – Где вы были?

– Я же сказал вам – ездил по окрестным селам, разговаривал с жителями, пытался проповедовать им слово Божье и доктрины нашей церкви. Нашей, той самой, что была создана с благословения поглавника Павелича! А эти разговоры с крестьянами – они такие неспешные: пока разговоришь их, пока выведешь из духовного оцепенения, в котором они находятся, несколько часов пройдет. А там ведь не один человек, а несколько. И чего мне было возвращаться в Приедор на ночь глядя, если какие-то разговоры закачивались ближе к вечеру? И на чем? А самое главное, зачем? В деревнях можно хотя бы разжиться фруктами, овощами, там и кусок сала отрежут, и домашним сыром угостят. Или вы успели открыть в Приедоре продовольственный магазин? Сомневаюсь – иначе туда уже совершали бы паломничество все хозяйки Загреба.

– Вы можете подробно описать все ваши встречи и контакты в Приедоре и его окрестностях?

– Потребуется лишь бумага и ручка…

Гермоген бросил выразительный взгляд на Кватерника. В нем читалось: «И надо ли было затевать весь этот глупый скандал?»

– Ваш доклад я прочитаю с большим интересом. И поручу тщательно проверить каждый факт, упомянутый в нем. – Кватерник наклонился к Ковалеву. – А сейчас меня интересует, кто дал вам столько денег, что вы сумели приобрести на них целое поместье с виноградником в предместье Загреба?

Ковалев вздохнул, погладил наперсный крест:

– Вот когда я читал в газетах про вашу свадьбу с Марией Квиткович, то видел настоящее поместье с настоящим виноградником и большим дворцом, в котором проходила свадьба. Это ведь было поместье ее отца, который превратил старый венгерский дворец в роскошную гостиницу, не так ли?

Кватерник побагровел.

– А в мой «дворец» вы можете зайти в любое время, чтобы убедиться, насколько он маленький – смотрите только, не ударьтесь головой о притолоку, она там очень низкая. Можете также захватить с собой молоток и несколько черепиц, чтобы починить крышу – она в одном месте протекает, а мне все недосуг этим заняться.

– К черту эту муть про черепицу и молоток! Откуда у вас вообще появились деньги на покупку целого дома с участком? Вы ведь бежали из России от большевиков в том, что было надето на вас – в одной шинели и фуражке? Или все было иначе?

– Разумеется. – Ковалев холодно улыбнулся. – На корабль, который увез меня в эвакуацию, я поднялся в гражданской одежде – в каком-то задрипанном пиджачке и обтрепанных брюках. Их с трудом выменял на несколько банок английской тушенки, которые ценились дороже любой валюты. Потому что я служил в Дроздовских частях, которые отличались формой одежды – мы носили малиновые фуражки и малиновые же погоны с жёлтой буквой «Д», что было для большевиков как красная тряпка для быка. Если бы они настигли меня в такой форме, то не дали бы уйти живым. Наш генерал Май-Маевский так и был вынужден застрелиться в Севастополе, потому что не успевал на пароход и не желал попасть в руки красных.

– Какие-то «дроздовцы»… что за черт? – закричал Кватерник. – Вы служили в белой армии или нет?

– Дроздовские части, которые назвали так, потому что ими командовал генерал-майор Михаил Дроздовский, были самыми боеспособными и стойкими частями белой армии, – спокойно начал объяснять Ковалев. – Там, где наступали дроздовцы, противник бежал. Там, где мы оборонялись, он не проходил. Я могу сравнить их лишь с Личным батальоном Поглавника, Poglavnikova tjelesna bojna, членом которого вы, кстати, состоите. Посмотрите на свою пряжку – буква «U», обрамленная лентой хорватского узора. А у нас там было изображение двуглавого орла, держащего скипетр и державу.

Евген Кватерник прищурился:

– Почему, когда я слушаю ваши объяснения, мне кажется, что чем больше вы объясняете – тем больше обманываете меня?

Ковалев потер ладонью лоб:

– Быть может, особенности вашего восприятия? Вы ведь встали во главе Надзорной службы потому, что не верите людям, а не наоборот? Если б верили, то вам надо было заниматься медициной… или музыкой.

Кватерник снова побагровел. «Он, безусловно, сообразителен, у него быстрые рефлексы – как у голодной змеи, но он не умен, его интеллект заметно проигрывает интеллекту его великого деда – борца за свободу Йосипа Франка. Не надо забывать об этом и нажимать на него слишком сильно, он может разъяриться», – подумал Ковалев.

– Вы так и не ответили на мой вопрос по поводу денег для покупки дома в Загребе. Вы приехали в Хорватию как жалкий беженец… скитались двадцать лет по разным углам, бедствовали – откуда вдруг взялась столь значительная сумма, чтобы потратить ее на дом? – Кватерник недобро прищурился. – С неба упала? Или кто-то очень добрый дал в долг? Или в качестве аванса, который приходится отрабатывать?

– Вы меня с кем-то спутали, наверное. В жалком положении оказались героические хорватские усташи, которых Муссолини сначала приютил в Италии, выделил им жилье и возможность издавать свои газеты и готовить свои силы, а потом, после нажима властей Югославии, всех просто арестовал. И бросил в тюрьмы на острове Липари и в Сардинии. Сам поглавник был посажен под домашний арест в Сиене… В Югославии в этом смысле мне было все-таки попроще. Поскольку моя военная служба закончилась в Крыму, я нашел себе другую специальность и занялся ремонтом судов и судовых двигателей. Работал в Пуле, в Триесте, в Шибенике, в Трогире, в Сплите – везде, где есть верфи и есть суда. А после того, как Италия аннексировала Далмацию и учредила провинцию Спалато, продал свой дом в Солине под Сплитом – и перебрался в Загреб. Если вас интересуют документы о продаже дома, могу предоставить.

– Меня интересуют все документы, – грозно заявил Кватерник. – И я их обязательно изучу!

Гермоген кашлянул. Евген Кватерник повернулся к нему.

– Полагаю, отец Петр дал вполне удовлетворительные пояснения. А оставшиеся детали легко можно уточнить в обычном порядке.

– Этим я и займусь! – угрожающе пробурчал Кватерник. Как же он не любил, когда у него вырывали добычу из рук!

– Займитесь, конечно, – кивнул Гермоген. – Только не оставьте мою церковь без священников! Вы и так уже разогнали всех священников-сербов. А разгоните моих – кто будет служить в Хорватской православной церкви? Руководить которой мне доверил сам поглавник? – Он посмотрел на Петра. Сейчас престарелый митрополит выглядел бодрым и собранным – только очень злым. – Идите в Преображенский собор и служите там. К вам претензий нет!

Но когда Ковалев уже подошел к двери, митрополит выстрелил ему в спину острым вопросом:

– Учителем греческого языка в вашем училище был Николай…

– Что вы… – Ковалев лихорадочно пытался припомнить и с ужасом чувствовал, что у него это очень плохо получается. – Вы, наверное, ошиблись… Его звали не Николай, отнюдь… И он преподавал не только греческий язык, но и…

Митрополит, чуть наклонив голову, выжидательно смотрел на него. Вместе с ним ел глазами Петра и Кватерник.

Вспомнил, слава те, Господи, наконец!

– Не Николай, а Сергей Петрович Кипарисов. Помимо греческого, он преподавал еще и церковное пение.

– А его супругу звали…

– Кирси.

– Что еще за Кирси? – Лицо Гермогена потемнело. – Таких матушек не было и быть не могло! Это не православное имя!

– Она же была финкой. Кирси на их языке значит «Вишенка». Она и была румяной, как настоящая вишенка. А в крещении ее назвали Екатериной.

Кватерник поднялся на ноги и подошел вплотную к Ковалеву:

– Если она финка, возможно, она репатриировалась в Финляндию. Как думаете, с ней можно связаться? У нас в Хельсинки работает посол, господин Бошнякович, он мог бы выполнить это поручение.

– Прекрасная мысль! – улыбнулся Ковалев. – Она была чудесная, добрая женщина. Угощала нас пирожками с мясом и с клюквой. Ведь мы были такие голодные. Был бы счастлив получить от нее какую-то весточку.

– Мы тоже. – Кватерник сверлил его взглядом. – Сегодня же направлю запрос послу.

«Только ответить ему будет нечего. Потому что Екатерина-Кирси так и не уехала ни в какую Финляндию, а лежит на кладбище неподалеку от своего дома. Умерла от угарного газа – старая печь с негодной трубой, сырые дрова. Спасибо ребятам, которые так дотошно подготовили мою «легенду», ничего не упустили, ничего не забыли, словно предчувствовали, что проверки и перепроверки могут быть такими жесткими», – подумал Ковалев, наконец покинув резиденцию митрополита.

Едва сдерживая нетерпение, Владимир Бакарич окликнул пожилого бойца в пилотке-титовке:

– Где Старый? Срочно нужен!

– Отдыхает. – Боец кивнул на большой стог сена. Рядом с ним стояли еще два партизана с винтовками.

– Где? – не понял Бакарич.

– Да прямо в стогу и отдыхает. Мягко – и сапоги можно скинуть, до крови уж натер себе ноги, наверное.

Бакарич направился к стогу. Боец тем временем выкрикнул пароль, чтобы Тито не выстрелил невзначай в Бакарича, приняв его за чужого.

Лицо Тито было хмурым, к волосам прилипли сухие соломинки.

– Старый… – Бакарич наклонился к нему, и глаза его внезапно просияли. – Ты – гений!

Тито метнул на него изумленный взгляд.

– Когда ты сказал мне заняться итальянской частью Далмации и искать там, я подумал, что это больше похоже на шутку – поди найди иголку в стоге сена. Пока не обнаружил в Задаре синьору Аллегру Донателли. Аллегре принадлежит роскошная вилла на западной окраине Задара – неподалеку от порта и яхт-клуба, и в то же время немного в стороне от них, в удивительно тихом месте, со своим песчаным пляжем и оливковой рощей. В этой вилле любит отдыхать ее сестра Рафаэлла – супруга генерала Этторе Бастико.

– Черт побери… Ради этого стоило пройти все горы Боснии… Жена самого Бастико, сто дьяволов ему в душу! Бакарич, да это ж, как если бы вершина Копаоника вдруг зазеленела зимой! – воскликнул Тито, улыбаясь. – И кто теперь не даст нам выполнить задание советского командования и не пустить фашистов на Мальту?

Он заразительно расхохотался, потирая руки:

– Нет больших подкаблучников на свете, чем итальянские мужчины! И чем богаче украшен золотом его мундир и круче его фуражка, тем больший он подкаблучник. Сам Муссолини чего стоит – всем известно, что им помыкает его нынешняя любовница Клара Петаччи и ее мамаша Джузеппина. Да и от донны Ракеле, официальной жены, он тоже периодически получает ценные указания. И генерал Бастико не станет исключением! Мы ему просто не позволим!

Бакарич смущенно замялся.

– Есть только одно но, – выдавил он из себя. – Рафаэлла Бастика обычно ездит к сестре одна. Она всего лишь раз посещала Задар вместе с генералом, да и то давно. Поэтому дело придется иметь с женщиной. И лучше, если с нашей стороны это тоже будет женщина.

Тито задумался.

– Легче найти сто отважных бойцов, чем одну такую женщину, честно говоря, – произнес наконец он.

– Среди наших партизанок ее, пожалуй, и не сыщешь. Но мне кажется, я знаю, где искать.

– Поделишься этим секретом со мной? – требовательно спросил Тито.

– На то он и секрет, чтобы ни с кем им не делиться…

Диана тяжело дышала, ее серые глаза казались почти черными из-за гнева, душившего ее.

– Нет, нет – и еще раз, нет! Я не знаю итальянского, кроме буквально нескольких слов. И не желаю больше оказываться на итальянской территории. С меня хватило того ужасного дня в поезде по возвращении из Вены, когда я думала, что уже все, конец – мне, Томиславу, Степану! И все это из-за проклятых итальянцев. Может быть, мне не везет с ними. Может быть, меня преследует какой-то злой рок. Может быть, моим предком был легендарный Спартак, и духи убитых им патрициев и всадников мстят мне теперь. Я не знаю… Но я не поеду ни в какой Задар, точнее – Зару, я не суну снова голову в петлю, потому что голова у меня одна.

Владимир Бакарич невольно задержал взгляд на исказившемся лице Дианы, на ее глазах, из которых готовы были брызнуть слезы, и медленно кивнул:

– Я понимаю, Диана. Но сейчас речь идет о деле исключительной важности. Решается вопрос – быть или не быть партизанскому движению. То есть быть или не быть будущей Югославии.

– В прошлый раз речь шла о судьбах мировой войны, сейчас – о судьбах Югославии! – взорвалась Диана. – Но почему я, слабая женщина, должна решать эти судьбы? Почему я не могу жить тихо и незаметно, как большинство людей? Спокойно работать, спокойно возвращаться домой, а не вздрагивать всякий раз, думая о том, кто идет вслед за мной.

– Потому что, когда над твоей жизнью совсем недавно нависла смертельная опасность, мы совершили невозможное – и спасли ее.

– Что вы имеете в виду? – спросила Диана. Она всей кожей ощутила, что собеседник не шутит.

– За несколько дней до своей смерти твой старый знакомый, поэт фон Ромберг прибежал в немецкое посольство и битый час беседовал с криминальным советником Гансом Хельмом – видимо, рассказывал ему все, что знал о тебе. Потому что потом Хельм направил запрос о тебе в усташскую Надзорную службу. Хорошо, что мы об этом узнали…

Диана похолодела.

– В газетах сообщили, что фон Ромберг погиб под колесами грузовика, перевозившего солдат, – выдавила она.

– Он едва не ускользнул от этого грузовика – увидев, как тот приближается к нему, стремглав понесся прочь от него, как заяц. Шоферу пришлось выжать газ до упора и выскочить на бульвар, чтобы добраться до него.

– О Господи…

– А сразу после этого пришлось мчаться в дом фон Ромберга, чтобы успеть подложить туда английский пистолет и пачку фунтов стерлингов, чтобы Хельм решил: поэт был законспирированным британским агентом, пытавшимся оклеветать тебя, чтобы втереться к нему в доверие – и совершить покушение. То ли на самого советника, то ли даже на посла Каше.

– Я и не знала… – Голос Дианы дрожал.

Бакарич развел руками:

– Мы выполнили свой долг по отношению к тебе, Диана. Мы не могли поступить иначе.

Катарина Мрак-Ловрич с удивлением смотрела на свою новую ученицу. Никогда еще ни один человек не учил итальянский с такой невиданной скоростью и с рвением – как будто от этого зависела сама его жизнь. Не впитывал все слова, не ловил буквально на лету все выражения, без которых не обходились итальянцы. Это было особенно удивительно на фоне того, что после итальянской оккупации юга Хорватии итальянцев в стране, мягко говоря, недолюбливали и старались всячески избавиться и отгородиться от их влияния. А сидящая напротив нее молодая женщина думала, видимо, наоборот. Что ж, как говорят – Solo Dio può decidere, только Господь рассудит, правильно она поступает или нет.

– А теперь, – мягко сказала Мрак-Ловрич, – перейдем к «Божественной комедии», к разделу «Ад». Без этой книги итальянцы не представляют себя, и она так или иначе пронизывает все их существование. Итак:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу…

«Задар совсем не напоминает «сумрачный лес», – думала Диана, выглядывая из окна машины. – Какой чудесный город! И как волшебно светится и переливается в солнечных лучах Адриатическое море!»

Машина ехала по широкому проспекту, спускаясь вниз к порту и древней церкви Святого Доната, построенной на месте римского храма Юпитера среди развалин римского форума.

«Ничего удивительного, что итальянцы считают этот город своим, – размышляла Диана. – Он и был их городом – еще со времен первой Иллирийской войны, когда римляне покорили Истрию и Далмацию. С тех времен, когда здесь поселились ветераны легионов Юлия Цезаря, а Октавиан построил форум и храмы и провел питьевую воду из Вранского озера. Он был в какой-то степени итальянским и тогда, когда Задаром правили венецианцы. Только вот жители не простили хитроумному венецианскому дожу Дандоло то, что он овладел городом с помощью крестоносцев, которым нечем было заплатить за провоз до Святой земли, и они расплатились с венецианцами штурмом и разграблением города. Штурмовать христианские города было нельзя, венецианцы нарушили эту заповедь, и папа Иннокентий III отлучил всех крестоносцев и венецианцев, осаждавших Задар, от церкви – и теперь они за это расплачиваются. И им придется отдать город хорватам – во многом из-за поступка Дандоло, который навечно врезался в память. Кстати, Константинополь он тоже взял штурмом и разграбил – и чей сейчас Константинополь? Хоть сам дож и лежит в соборе Святой Софии, где его похоронили».

– Приехали. – Водитель остановился перед двухэтажным домом, стены которого были выкрашены в нежный желтовато-кремовый цвет. За домом просматривался массивный романский силуэт собора Святой Анастасии Узорешительницы – христианской святой, сожженной в эпоху Диоклетиана на костре на территории современной Сремска-Митровицы в Сербии. Рядом с собором возвышался дворец епископа.

– Доктор Пернар ждет вас, – произнес водитель.

Диана вышла из машины, достала из багажника три чемодана – два со стоматологическим оборудованием и один с одеждой – и подошла к тяжелой деревянной двери. Водитель быстро отъехал от тротуара и вскоре скрылся за поворотом улицы.

Доктор Марин Пернар прислал ей приглашение поработать у него ассистентом в течение месяца, поскольку его собственная помощница заболела. В действительности ее переправили в партизанский лагерь вблизи Мостара – там она выхаживала сейчас раненых. К приглашению Пернара прилагалась санкция префекта провинции Зара и командующего силами милиции Гасперо Барбера, разрешение на въезд в итальянскую провинцию, подписанное его заместителем полковником Виченцо Форнарини. Можно было представить, чего стоило получить эти официальные санкции и разрешения! Впрочем, в итальянских провинциях Хорватии, в отличие от самого Независимого государства Хорватия, некоторые вещи решались проще и легче и вообще были возможны – как, например, сотрудничество властей с четниками, что в государстве Павелича являлось абсолютной анафемой.

Диана успела внести в подъезд всего один чемодан, когда перед ней вырос высокий седой мужчина с живыми карими глазами и сильными руками – такие могли бы принадлежать скорее борцу и лесорубу, но не стоматологу:

– Позвольте, я помогу вам.

Они быстро подняли чемоданы на второй этаж. «Зубоврачебная клиника доктора Пернара», – прочитала женщина потускневшую от времени бронзовую табличку. Табличка была на итальянском, в приемной стояла типичная итальянская мебель – эти кресла и потертый диван и столик можно было с таким же успехом встретить в Пизе, в Милане и где угодно еще.

– Устала с дороги?

Диана покачала головой:

– Здесь такой прекрасный город… и чувствуется дыхание моря. Пока я ехала сюда, все время любовалась им. От этого невозможно устать.

Доктор Пернар нахмурился:

– Только не забывай, что в этом прекрасном городе несколько лет работает Чрезвычайный трибунал по Далмации под председательством генералов Бастианини и Магальди. Который выносит приговоры, не выслушивая никаких доводов защиты, и приводит их в исполнение на следующий день. В десяти километрах отсюда через узкий залив, отделяющий остров Паг от побережья, перекинут Масленицкий мост. Там очень крутые берега, сложенные из голого известняка без единой травинки, а внизу – холодная вода такой глубины, что дна не видно. Вот там все это и происходит… обычно глубокой ночью или на рассвете.

Диана глубоко вздохнула:

– Если честно, я уже не раз представляла себя в подобных ситуациях… Рядом с этим Масленицким мостом и в других местах.

Пернар заглянул ей в глаза и глухо произнес:

– И тебе не страшно?

– Очень страшно. – Она стиснула пальцы. – Глупо было бы отрицать. Но я здесь. И готова к работе.

Доктор Пернар внимательно посмотрел на нее и махнул рукой в сторону своего кабинета:

– Пошли, я покажу тебе твое рабочее место и инструменты.

Когда Диана оказалась в кабинете, он тщательно запер дверь и громко включил радио. Передавали «Дорогу в лесу» Альберто Рабальяти.

– Собственно, вся операция родилась после того, как ко мне с жалобой на зубную боль обратилась Мария Бономи – служанка Аллегры Донателли. От служанки я узнал о сестре Аллегры – Рафаэлле, супруге генерала Бастико. Потом со служанкой поговорили… разумеется, не я – другие люди, и выяснили, что синьора Рафаэлла Бастико собирается навестить свою сестру. Но это все далеко не точно. И только со слов служанки.

– То есть остается только ждать?

Доктор кивнул:

– Ждать и помогать мне в работе – ее, кстати, немало. Все должно на сто процентов соответствовать легенде – ко мне приехала помощница, без которой я не могу обойтись.

– Так даже лучше, – улыбнулась Диана. – Я смогу еще больше подтянуть свой итальянский язык.

Немного помолчала и повторила:

– Будем ждать…

Content

Ольга Обухова
Югославия в огне

Обращение к читателям от автора

Глава 1 Берег Крыма скрылся вдали

Глава 2 Защитить Балканы

Глава 3 Заговор убийц

Глава 4 Без вины виноватый

Глава 5 Спасение придет только из Москвы

Глава 6 Триумф хорватских усташей

Глава 7 Приключения дантистов в Триесте

Глава 8 Отстоять Новороссийск

Глава 9 Путешествие с риском для жизни

Глава 10 Смертельный променад в Вене

Глава 11 В тюрьме с женой маршала

Глава 12 Поэт, обрекающий на смерть

Глава 13 Митрополит и его священник

Глава 14 Оружие для партизан