Макс Максимов

Черная вселенная

Макс Максимов. Фантастика от звезды YouTube

© Максимов М., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1. В Черной Вселенной вас ждет лишь ужас и смерть

Попытка понять Вселенную – одна из вещей, способных приподнять человеческую жизнь над уровнем фарса и придать ей черты высокой трагедии.

(Стивен Вайнберг, лауреат Нобелевской премии по физике)

– В вашей статье предполагается, что во время инфляционного расширения от Вселенных ответвляются другие Вселенные, и этот процесс тянется из бесконечного прошлого к настоящему моменту времени.

– Да.

– Вы считаете, что не может существовать «ничто» и всегда было «что-то»?

– Да.

– И после нас будет бесконечность? Бесконечно долго будет существовать «что-то»?

(кивает)

– А позади нас уже лежит бесконечность? Бесконечное количество Вселенных появлялось и исчезало до вот этого нашего разговора? Бесконечное количество времени уже прошло?

– Все верно.

– Объясните тогда мне следующее: если позади нас на шкале времени лежит бесконечность, то как мир смог преодолеть эту бесконечность и дойти до этого самого момента времени, в котором мы сейчас находимся? Чтобы оказаться в текущем моменте, кому-либо или чему-либо надо пройти по шкале времени предыдущие годы, а если их там бесконечно в бесконечном числе по очереди возникающих Вселенных, то как эти годы смогли оказаться пройдены? Это невозможно. Значит, должно быть «начало» всего.

– Тут нет ничего парадоксального. Например, перед нулем существует бесконечное количество отрицательных целых чисел, и что? Ноль не имеет права на существование из-за этого? Мы возникли в какой-то момент этой бесконечности времени, а потом исчезнем, и нет тут логического парадокса. Никакого «начала» быть не может, потому что тогда возникает закономерный вопрос – а что запустило это «начало»? Что было до «начала»?

– Числовая шкала плохой пример, ведь, чтобы нам оказаться в точке ноль, не надо вести пальцем по числовой прямой слева из бесконечности направо к нулю бесконечно долго. А чтоб нам или не нам, а чему угодно попасть в текущий год, необходимо было пройти предыдущие годы, которых бесконечно много. Если свести разговор к его сути, то выходит, что до нас была бесконечность по шкале времени, которая к этому моменту пройдена, а если она пройдена, то это не бесконечность, а значит, было начало.

– Стоп! Вы оба неправы и оба правы одновременно! Не могло быть начала, потому что, как было сказано выше, возникают вопросы: «Что подтолкнуло мир к его началу? И что было до начала?», и не могло быть до нас бесконечного пройденного времени, потому что в таком случае оно никакое не бесконечное, раз пройдено. Проблема заключается не в одном из двух ваших утверждений, а в обоих сразу: мир не мог существовать вечно и не мог существовать не вечно. Вот он – настоящий парадокс.

* * *

Если бы они знали… если бы они только могли знать…

В Черной Вселенной вас ждут лишь ужас и смерть…

Тихая Гавань – ближайшая от прохода в Черную Вселенную планета. Планета с полностью зеркальной поверхностью: с зеркальными, будто алмазными, скалами с бесконечным числом граней и ребер, с зеркальными равнинами и расщелинами. Космический корабль «Гефест» прибыл на Тихую Гавань час назад. Вместе с экипажем из тридцати семи человек он принес огонь в этот мир темноты.

Полусфера рассеянного света исходила из «Гефеста», стоящего позади только что ступивших на чужую планету троих людей, одетых в оранжевые комбинезоны. На лицах у всех были кислородные маски, закрывающие рот и нос, головы их прикрывали обтягивающие капюшоны, за спинами висели кислородные баллоны.

Стоя в круге света корабля посреди вечной ночи Черной Вселенной, командир экспедиции, сорокапятилетний Максим Храмов, с тревогой смотрел вдаль. Дождь бил по зеркальному плато, и в свете прожекторов этот ненастоящий пейзаж выглядел как рисунок импрессиониста – будто водная гладь, переливающаяся широкими мазками желтой краски.

Купол света «Гефеста» был радиусом не более ста метров, а за его границей – лишь тьма, таящая в себе неизвестность. Тьма уходила далеко за пределы планеты и тянулась практически на бесконечное количество световых лет во всех направлениях.

По форме «Гефест» напоминал консервную банку диаметром тридцать пять метров, крышка которой была в виде конуса. Выглядел он словно сплюснутая ракета высотой двенадцать метров. В космосе корабль вращался вокруг своей оси и создавал искусственную гравитацию.

Дождь шипел ровным звуковым тоном. Звезд на небе не было видно не из-за нависшей тучи, а из-за того, что никаких звезд в этой Вселенной не осталось. Последнее поколение звезд закончило свою жизнь триллионы лет назад, став черными дырами, вокруг одной из которых и обращалась Тихая Гавань, делая оборот чуть менее чем за семьдесят пять земных лет. Эта Вселенная была настолько старая, что осознать ее возраст человеку не представлялось возможным: что такое триллионы триллионов лет? Эти величины времени не получится сопоставить ни с чем, что бы окружало нас в нашем мире. Черная Вселенная была стара как сама бесконечность.

Под ногами космонавтов шевелятся искаженные в кривом мокром зеркале отражения их самих, и образы эти выглядят зловеще, будто искусственные человеческие копии ходят они по ту сторону поверхности в мире зазеркалья и повторяют действия настоящих людей, словно передразнивают. Отражения тут повсюду, на каждой грани. В мире Тихой Гавани негде спрятаться от оживших рисунков с неправильными пропорциями, разве что полностью выключить свет, и только тогда, погрузившись в непроглядную темень, уродливые двухмерные изображения уйдут обратно в небытие.

Слева от Максима Храмова, задрав голову и сморщив лицо из-за падающих капель воды, стоял и рассматривал черное беззвездное небо Альберт Иванович Еврин – старый ученый-космолог, лауреат Нобелевской премии по физике. Невзирая на температуру воздуха минус пятьдесят семь градусов по Цельсию, вода здесь оставалась в жидком состоянии, потому что температура ее замерзания в этой Вселенной составляла минус семьдесят три градуса.

Альберт Иванович поправил кислородную маску и смахнул холодные капли со лба ладонью. Еврин огляделся и впервые спустя год и восемь месяцев полета ощутил страх из-за осознания того, что находится в том месте, в котором он не был создан. В месте, с которым он причинно-следственно не связан в прошлом. В месте, где все работает не так, как дома.

«Что ожидать от параллельной Вселенной? – думал Еврин. – Какие тут могут быть неведанные нам законы природы? Что может произойти здесь с нами? Это так удивительно и одновременно жутко».

Все фундаментальные параметры Черной Вселенной были не такими, как те же параметры нашей Вселенной. К примеру, протоны, нейтроны и электроны здесь отличались по массе на десятые доли процентов, а следовательно, атомы и молекулы основного газа в атмосфере Тихой Гавани тоже отличались от своих аналогов в нашем мире и представляли собой что-то среднее между азотом и углеродом. Основной газ атмосферы планеты назвали «другой азот». Все газы, которые были ранее обнаружены спутниками в Черной Вселенной, назывались так же, как и газы таблицы Менделеева, только к их названию добавлялось слово «другой». В Черной Вселенной была своя тонкая настройка фундаментальных параметров, позволяющая этому миру не рассыпаться на элементарные частицы и дающая ему возможность существовать в таком состоянии, которое может воспринимать человек из нашей Вселенной.

Прежде чем послать на Тихую Гавань людей, туда были отправлены картографические и метеорологические зонды, а также тридцать шесть навигационных спутников, по которым можно было бы ориентироваться, находясь на поверхности планеты. Атмосфера Тихой Гавани состояла на 99 процентов из другого азота. В оставшийся процент входили более легкие газы, такие как другой гелий и другой аргон. Воздушная среда была прозрачная, на 16 процентов менее плотная, чем на Земле. Давление составляло ноль целых восемь десятых атмосферы. Диаметр планеты был почти в два раза больше земного, но гравитация тут ниже на 19 процентов, что прямо свидетельствовало либо о низкой плотности материи, из которой состояла планета, либо о меньшей гравитационной постоянной этой Вселенной, а может, верны оба тезиса. В любом случае «Что скрывалось под слоем зеркал?» – один из важнейших вопросов экспедиции. Погода на Тихой Гавани изменялась за счет какой-то энергии, исходящей из самой планеты, но какой именно – это еще предстояло выяснить.

Обнаружить планету во Вселенной, в которой нет практически никакого излучения, задача сложная. Тихую Гавань и черную дыру, вокруг которой она вращается, нашли с помощью гравитации: в проход между Вселенными были запущены спутники, и по их отклонениям от прямой траектории вычислили положения небесных тел. Тихая Гавань была единственной планетой в этой системе. Систему и саму черную дыру назвали Пустота-1.

Анатолий Звезда стоял в пяти метрах позади Храмова и Альберта Ивановича. Толя являлся геодезистом-картографом, и было ему пятьдесят три года. Коллеги по этой экспедиции шутили над Толей, мол, в этой беззвездной Вселенной, Толик, единственная звезда – это ты.

Взгляд Толи метался между планшетным компьютером с выведенной на экран картой места посадки и окружающей местностью, а именно – того небольшого участка, видимого в свете «Гефеста».

– Ничего не понимаю, – бубнил Толя, – бред какой-то.

Опытный картограф, работавший на Луне и Марсе, никак не мог сориентироваться на местности. Звезда был уверен, что они приземлились не по тем координатам, которые прислала им пропавшая здесь экспедиция из США. Американский корабль «Спейс Игл» прибыл на Тихую Гавань раньше российского на три месяца и четыре дня, и практически сразу американцы перестали выходить на связь. Китайская экспедиция стартовала с Земли позже и будет на планете через полтора месяца.

Толя, нахмурившись, посмотрел налево на зеркальный скалистый хребет, иссеченный вертикальными ребрами граней. Хребет находился метрах в восьмидесяти на границе света и тьмы, и не было видно ни начала его, ни конца. Даже верхушка этой гряды была скрыта в черноте за куполом света. В этом рельефном образовании отображались лучи нагрудных фонарей людей и прожекторов «Гефеста», а также и сам корабль, который в отражении был весь изрезан, изломан ребрами огромной кристаллообразной стены.

– Нет этих гор на карте, – произнес Толя тихо сам себе, – нет…

Подробные карты Земли, Марса, Луны и многих других небесных тел Солнечной системы создали благодаря фотоснимкам со спутников, что возможно только при освещенности поверхностей снимаемых объектов. Но в Черной Вселенной не было света. В таких условиях можно было создать только карту рельефа, используя георадар, подобно тому, как создавали карту Венеры из-за ее непрозрачной атмосферы. Но от идеи георадара отказались в пользу лидара. Такая карта имела очень мелкий масштаб, и считывались с нее лишь крупные элементы линейным размером более тридцати метров. Толя понимал, что горная цепь, которую он сейчас наблюдает, должна быть на его карте, но вместо цепи гор на ней было изображено относительно ровное плато.

Расстояние от прохода между Вселенными до Тихой Гавани составляет четыре световых месяца. Современные ионные двигатели позволяют разогнать космический корабль до двадцати процентов от скорости света. Когда русские поняли, что команда США пропала, они сразу же отправили сообщение об этом в сторону прохода, к Земле, но, учитывая огромное расстояние, сигналу требуются те самые четыре месяца, чтобы дойти до адресата, и дойдет он до Земли лишь через месяц относительно текущего дня. После чего в земном центре управления примут какое-то решение и пошлют сигнал обратно на «Гефест», и идти он будет тоже четыре месяца. Максим Храмов, не дожидаясь ответа с Земли, самостоятельно принял решение продолжить исследовательскую миссию. Все члены экипажа поддержали эту идею. Командир китайского корабля «Чанчжэн» («Великий поход») спустя неделю узнал о происшествии и тоже не стал менять курс.

И вот сейчас, приземлившись, как утверждает геолокация, возле американского корабля, они выяснили, что никакого корабля тут нет, а местность эта совершенно не соответствует местности на карте.

Растерянный Толик, приподняв брови, смотрел в свой планшет и чесал затылок. Дождь стал сильнее.

Храмов прошел несколько метров вперед, шлепая ногами по луже.

– Это точно то место? – командир спросил по рации, встроенной в кислородную маску.

– Судя по координатам, да, – ответил Толя, – но на карте черт-те что показано. Карта говорит, что тут равнина сплошная и никаких хребтов нет.

– Если на карте гора, а на местности равнина, значит, мы не там, где надо, тут и думать нечего, – Храмов повернулся к Толе и Альберту Ивановичу. Командир прищурился из-за слепящего света «Гефеста». Все трое отбрасывали длинные тени по направлению от корабля.

– Я думаю, нам прислали не те координаты, – произнес Толя, вытирая капли с лица.

– Чтобы сориентироваться по спутникам, нужно учитывать фундаментальные параметры Вселенной, – сказал Еврин, – такие, как скорость света и теорию относительности. Тут все другое.

– В программе была учтена только скорость света, – сказал Толя, – здесь она выше на семь процентов. Если бы была какая-то большая ошибка, в десятки или сотни метров, то мы, когда были на орбите, увидели бы ее.

– Увидели бы… – тихо произнес Храмов.

– Как бы вы увидели ошибку? – спросил Еврин. Ученый оттопырил кислородную маску и почесал седые усы.

– Что значит как? – важно начал Толя. – Чтобы посадить «Гефест» по координатам, нам необходимо было определить его местоположение на орбите относительно спутников. Ошибку в ориентировании нашего корабля моя программа бы показала. А ошибки не было. Мы прекрасно сориентировались относительно системы координат Тихой Гавани.

– А далее ты внес координаты посадки американского корабля, так? – спросил Альберт Иванович.

– Да. И вот мы сели по этим координатам.

– Толя, а ты можешь сейчас определить наше местоположение? – спросил ученый.

– Так оно определено же.

– А можно как-то заново переориентироваться?

– Можно, но зачем?

– Сделай, пожалуйста, есть у меня одна гипотеза.

Толя принялся тыкать пальцем в сенсорный монитор. Он сбросил спутниковое ориентирование, созданное, когда они были на орбите, и вновь запустил поиск спутников. Спустя несколько секунд приемник обнаружил четыре спутника и выдал ошибку при определении своего местоположения.

– Ого, – Толя сдвинул брови, – вот это да. Ну-ка, еще разок.

– Что там? – спросил Храмов.

– Погодите…

Толя опять сбросил ориентирование и запустил его заново.

– Ошибка сто семнадцать километров, триста двадцать метров, пятьдесят три сантиметра, – произнес картограф.

Анатолий посмотрел на Еврина, а потом на Храмова. Вид у Звезды был растерянный.

– Это точно не по моей вине, – начал оправдываться Толя, – а то сейчас начнется: намерил не пойми что, Толик криворукий… Это все эти ваши поломанные законы физики виноваты. Все тут с ног на голову в этой Вселенной, все наперекосяк.

Еврин залез рукой под маску и снова почесал усы, задумчиво глядя сквозь Толика.

– Знаю я вас, – бухтел Толя, третий раз пробуя сориентировать приемник, – как тогда, на Марсе, когда точки под геологию разметили не там… сразу во всем был виноват Звезда…

– Как работает теория относительности в этой Вселенной, мы знать не могли, – задумчиво произнес Еврин, – для этого необходимо было проводить измерения еще и возле массивных небесных тел.

– Что вы имеете в виду? – спросил Храмов. – Что время тут искажается по-другому?

– Похоже на то, – ответил ученый, – это объясняет тот факт, что, когда мы были на орбите, сориентировать наше местоположение по спутникам вышло точно, а сейчас, когда мы на поверхности планеты, где время течет иначе, приемник выдает огромную ошибку. На Земле тоже есть такой релятивистский эффект, и он учитывается при спутниковой навигации.

– Ошибка в навигации из-за теории относительности тут предполагалась, – сказал Толя, – примерно такая же, как и на Земле, может, чуть больше, в пределах десяти метров. И плевать все хотели на эту ошибку, ведь, чтоб ориентироваться на Гавани, нам не нужна такая точность. Но чтобы сто семнадцать километров…

У всех трех кораблей изначально были точные места посадки. Американцы должны были сесть в экваториальной зоне, русские в районе Северного полюса, а китайцы в районе Южного. Но когда «Спейс Игл» подлетал к планете, то выяснилось, что в той области, где планировалось приземление, бушевала гроза. Американцы сели южнее.

Альберт Иванович принялся рассуждать:

– «Спейс Игл» сел, его система навигации, будучи сориентированной еще на орбите, оказавшись на поверхности планеты, определила координаты места посадки с ошибкой. И далее они отправили эти координаты нам. Значит, «Спейс Игл» находится где-то в радиусе ста семнадцати километров.

– И свет у них выключен, – сказал Храмов, – иначе мы бы увидели их, когда садились.

– Круг радиусом сто семнадцать километров соответствует площади сорока трех тысяч квадратных километров, – сказал Еврин. – Площадь Москвы чуть больше одной тысячи квадратных километров. Это я говорю, чтобы вы понимали масштаб бедствия.

– Н-да… – протянул Храмов, – во тьме на их поиски уйдет много времени.

– А можно как-то использовать картографический спутник? – спросил ученый. – Если его запрограммировать пролететь над предполагаемым местом посадки «Спейс Игла» и отсканировать это место, а потом на снимках искать корабль?

– Идея хорошая, но разрешение не позволит увидеть корабль такого размера, – сказал Толя, – но мы поступим иначе, мы отснимем всю эту площадь лидаром с коптера.

– Сколько это займет времени? – спросил Храмов.

– Точно скажу позже, но навскидку, может, неделю, – ответил картограф, – а может, нам повезет, и мы наткнемся на них сразу.

Все трое разбрелись по сторонам, но далеко не расходились, оставались в зоне света «Гефеста» и в зоне видимости друг друга: Толя не спеша прошел метров двадцать в сторону скал и замер, разглядывая эти фантастические кристальные наросты на теле планеты, Альберт Иванович остался практически на месте, разве что сделал пару шагов к трещине длиной метров пять и шириной полметра, заглянул в нее и ничего, кроме воды, там не обнаружил, а Храмов ушел дальше всех, дойдя до размытой границы света и тьмы, врезался в эту границу лучом своего нагрудного фонаря и осветил небольшой сектор за ней. Максим сделал несколько шагов во тьму. По левую руку продолжалось ровное плато, а по правую Храмов увидел нечто напоминающее торосные гряды Арктики – нагромождения обломков льда высотой несколько метров. Тут, конечно же, это был не лед, а все те же неизвестные науке рубленые и отшлифованные местной природой множественные структуры, которые уходили за пределы видимости фонаря. Динамика игры света в этих гранях-зеркалах была огромная: все переливалось и сверкало, свет преломлялся и двигался по каждой грани, отражался и попадал в глаза, на мгновение ослепляя, потом снова смещался в сторону и снова попадал в глаза. За ореолом света в отражении покачивались десятки кривых изображений Храмова. Стоявшему вдали от людей Максиму стало не по себе от вида множества своих копий. Он попятился, не решаясь повернуться спиной к двойникам. Храмов был высокообразованным человеком – окончил Московский авиационный институт, получив специальность летчик-космонавт, и потому являлся стопроцентным «технарем» и прекрасно понимал, что отражение в зеркале – это лишь сформированное на сетчатке глаза и переданное в мозг представление об объекте, и нет на самом деле на гранях никаких оживших рисунков, но сейчас животный страх взял верх, и потому Храмов все пятился и пятился, пока не оказался вновь в круге света «Гефеста», выйдя из вязкой черноты.

– Какие у вас тут еще есть способы ориентирования? – раздался из рации голос Альберта Ивановича. Храмов развернулся и бодро зашагал в сторону коллег.

– Спутники пока что отпадают, – начал перечислять Толя, – магнитного поля нет, поэтому магнитные компасы мы сюда и не брали, по звездам тоже не сориентироваться, остается только гироскопический компас.

Толя и Храмов подошли к Еврину.

– Гирокомпасы встроены в каждое транспортное средство? – спросил Альберт Иванович.

– А то! – Толя кивнул. – Конечно, в каждое. У нас этих гирокомпасов тут навалом. Хоть магазин открывай!

* * *

Если бы они могли представить, какая беда их ждет…

…эти отражения… нет, это не монстры, не демоны, которые вылезут из зеркал… если бы это были монстры, если бы это были демоны…

…если бы они знали, они, вероятно, стартовали бы с Тихой Гавани прямо сейчас, позабыв о своих научных задачах, и никогда бы больше не вернулись в Черную Вселенную, в которой человеческому сознанию грозит…

2. На этой планете есть жизнь?

Все члены экипажа готовились к выполнению своих прямых обязанностей, иначе говоря – все собирались на работу. Одной из главных целей экспедиции был поиск жизни на Тихой Гавани, и, учитывая, что тут есть жидкая вода, вероятность выполнения этой задачи была высока. В нашей Вселенной внеземную бактериальную жизнь давно нашли на Марсе, в пещерах Луны, на Энцеладе, на Европе и много где еще, и вот теперь, благодаря открытию Альберта Еврина в соавторстве с биологом Уильямом Райтом, который тоже полетел сюда и пропал вместе с американской командой, у человечества появился шанс заглянуть в чужую Вселенную и поискать жизнь там. В состав экипажа «Гефеста» входили пилоты, бортинженеры, техники, ремонтники, кибернетики, врачи, геологи, физики, метеорологи, сейсмологи, геофизики, программисты, биолог и картограф. Команду можно было разделить на две категории: на ученых, которых было меньше по численности, и на людей, обслуживающих корабль, то есть контролирующих и, в случае неполадок, ремонтирующих всю его электронику, двигатель, навигацию, функции жизнеобеспечения. Суммарное количество поставленных научных задач было более тысячи. Команде планировалось провести на Тихой Гавани четыре месяца.

Толя сидел на раскладном стуле за пластиковым столом в своей светлой каюте в «Гефесте» и вводил в квадрокоптер данные маршрута аэросъемки над участком, где, вероятно, мог находиться «Спейс Игл». Каюта была небольшая – два на три метра, как и у всех тут. Стены и потолок каюты были серого цвета, а светло-коричневый пол с узором древесины имитировал паркетную доску. Когда «Гефест» летел сквозь космос и вращался, создавая гравитацию, стена с иллюминатором, та, что напротив двери и возле которой стоит кровать, становилась полом, а к дверному проему крепилась лестница, по которой можно было вылезти из каюты. Иллюминатор Звезда только что закрыл шторкой, потому что в освещенных зеркалах ему мерещились движения и это вызывало дискомфорт. Толя понимал, что это лишь игра разума. Отражения вызывали неприятные чувства не только у Толи и Храмова, а у всей команды. Но обсудить это необоснованное на первый взгляд волнение они еще не успели.

* * *

Анатолий Звезда был из тех людей, про кого говорили – человек улыбается всем лицом. Так оно и было. Улыбка Толи казалась невероятно выразительной. Если он улыбался, то сиял весь. Но особенно сияли его глаза. Внешне Толик отдаленно напоминал советского актера Савелия Крамарова. В свои пятьдесят три года Толя выглядел неплохо: гладко выбритое лицо молодило его, он был достаточно стройным, не имел хронических заболеваний и даже сохранил все зубы, несмотря на то, что иногда покуривал табак. Конечно же, об этом никто не знал, иначе никакая медкомиссия не пропустила бы его не то что на Тихую Гавань, а даже на Луну, куда он отправился впервые двадцать лет назад. После создания ионных двигателей выход в космос и перелет на другую планету стали гораздо проще, и в связи с этим количество людей, участвующих в тех или иных работах вне Земли, резко возросло. Вместе с развитием технологий постепенно падали требования по здоровью к космонавтам, и спустя десятилетия эта планка снизилась до уровня, соответствующего уровню требований для экспедиции в Антарктиду. Впервые на Луну Толик попал по знакомству – срочно был нужен помощник геодезиста-картографа, а Звезда в это время был безработный, но с опытом зимовки на станции «Восток», что находится как раз в Антарктиде, и с хорошими рекомендациями с прошлого места работы. На самом деле рекомендации были подделаны и никаких хороших отзывов о Толике с прошлых мест не было. Вообще Звезда был не очень ответственным человеком, но в жизни ему часто везло. Ко всему прочему, у него была особенность: он мог притвориться очень интеллигентным человеком (кем он, конечно же, не являлся), и даже речь его в эти моменты сильно менялась – из его фраз пропадали слова-паразиты, а предложения он намеренно удлинял, чтоб казаться умнее. Еще Толик пил. Можно сказать даже, что у Толика была вторая стадия алкоголизма. Но уникальным алкоголиком Толя был не только потому, что он первый в истории алкоголик-космонавт, а потому, что он мог резко перестать быть алкоголиком. К примеру, он мог пить каждый день по вечерам на протяжении года, при этом утром просыпаться с ясной головой и идти на работу. А когда требовали обстоятельства, Звезда мгновенно на несколько лет превращался в трезвенника, как это было, когда он полетел впервые на Марс. Толя был добрым человеком, и когда он выпивал, то становился еще добрее и веселее. Главной гордостью Толи было то, что он смог собрать на Марсе самогонный аппарат. Случилось это во второй его командировке, когда база на Марсе уже разрослась в огромное поселение с населением в три сотни человек. У Звезды там была отдельная комната, в которой он и соорудил свою машину. Весь выхлоп от самогоноварения выбрасывался через вытяжку в атмосферу Красной планеты. Толик – первый, кто пьянствовал на Марсе, да так, что никто этого не замечал на протяжении нескольких недель вплоть до окончания Толиной смены. Семьи у Звезды не было.

* * *

Закончив вводить данные для маршрута коптера, Звезда надел на спину кислородный баллон и вышел в общий коридор, кольцом проходящий по всему кораблю. По внешней стороне кольцевого коридора были двери в однотипные каюты и в небольшой спортзал. При такой гравитации космонавтам необходимо ежедневно заниматься физкультурой. Также одна из дверей вела в главную шлюзовую комнату, через которую можно было выйти наружу. Возле входа в шлюз была лестница на второй ярус, где располагались лаборатории. На третьем ярусе находились комната отдыха, столовая и кухня. Повара на «Гефесте» не было. Еду заготовили заранее на Земле и заморозили. По графику на завтрак, обед и ужин пища разогревалась и выдавалась автоматически. Капитанский мостик «Гефеста» был на четвертом этаже. Двигатель корабля скрывался за внутренней стенкой кольцевого коридора первого этажа, там же находились ядерный реактор и генератор магнитного поля, чтоб в течение длительного перелета у людей не развился гипомагнетизм – отрицательное воздействие на человеческий организм из-за изменений интенсивности магнитного поля. Вся жизнь на Земле существует в магнитном поле самой планеты, и в условиях его отсутствия человеческое здоровье ухудшается настолько, что спустя несколько лет космонавт может умереть. Общая площадь всех помещений «Гефеста» по технической документации равнялась трем тысячам двадцати пяти квадратным метрам.

Анатолий шел по коридору к шлюзу и нес в руках картографический беспилотник.

– Звезда, привет, – произнес выходящий из своей каюты сейсмолог Марк Самсонов.

– Здорова, Самсон, – ответил Толя.

Двадцатидевятилетний Марк, несмотря на молодые годы, был уже опытным космонавтом, побывавшим на Марсе, но, в отличие от Звезды, один раз. Практически весь экипаж «Гефеста» имел опыт внеземных работ. Марк готовился к выходу наружу для того, чтобы разместить сейсмологические датчики, и поэтому был одет сейчас, как и Толя, в оранжевый термостойкий комбинезон с перчатками, разработанный специально для погодных условий Тихой Гавани, а за спиной сейсмолога висел кислородный баллон. Кислородная маска была спущена на шею, защитные очки подняты на лоб.

– Ну как там? – спросил Марк.

– Противно. Холодно и мокро. Бери зонтик, – с улыбкой ответил Звезда.

– Американцев не видно? Вообще ничего? Даже следов приземления?

– Не-а. Так мы не там сели. Координаты не те. Вот иду с коптера искать их.

– Не те?

– Позже расскажу, ну или в отчете прочитаешь. Я сегодня сделаю и выложу. Через часа два.

– Еврин же с вами выходил?

– Да.

– Сказал что-нибудь интересное?

– Не. Ничего не сказал. Ходил все смотрел по сторонам и что-то там себе думал.

Толя обошел Марка и направился в сторону шлюза.

Дождь стих и сейчас слегка моросил. Снаружи уже были люди. Человек десять. Занимались кто чем: геологи вывезли из грузового шлюза буровую установку со встроенным в нее лазерным резаком и готовили машину к бурению, техники вдали, метрах в ста, установили прожекторы и раскладывали надувной модуль – на Тихой Гавани планировалось соорудить базу, постепенно достраивая ее по принципу базы на Марсе, только на Марсе из-за радиации было сложнее организовать поселение, в связи с чем колонисты там принимали таблетки, снижающие действие смертельного космического излучения, и стенки базы были сделаны из специального губчатого материала толщиной несколько метров, а тут, на Гавани, радиации нет, и смысл строений заключался лишь в том, чтобы укрыть людей от холода и от азотной атмосферы. Система надувных модулей – это временное сооружение. Следующие экспедиции начнут привозить сюда строительные материалы, из которых, как из конструктора, будут собираться каркасные ангары.

Толя махнул рукой одному из геологов, Геннадию Аронову. Матерый бородатый широкоплечий Гена скупо кивнул в ответ Толику и вновь уткнулся в сенсорный планшет, встроенный в буровую установку, которая находилась на гусеничной бурмашине. Бурмашина очень отдаленно напоминала КамАЗ.

Толик спустился по трапу на мокрую зеркальную поверхность и подошел к соплам под днищем «Гефеста». Зеркала в том месте, где стояли опоры корабля, остались невредимы и даже не потрескались, но само покрытие почернело из-за выброса ионизированного газа.

– Прочная штуковина, – тихо произнес Толя. Рация его была выключена, хотя по регламенту он был обязан включать ее и подключаться к общему голосовому чату, когда выходил из корабля. Толик об этом попросту забыл.

Звезда обошел «Гефест» и остановился на противоположной стороне от входного шлюза. Зеркала и в этом месте не были повреждены, если не считать копоти. Толику стало не по себе. Он огляделся, и мертвый зеркальный пейзаж начал сеять в разуме Звезды дурные мысли: а что, если мы не сможем отсюда улететь? Что, если пропадем так же, как и американцы, и останемся тут навсегда?

Тогда, будучи на корабле, после осознания, что «Спэйс Игл» исчез, вся команда поддержала решение Храмова продолжить полет и высадиться на Тихую Гавань, и мысли о тревоге перекрывались мыслями о покорении новых миров, о радости открытий, о славе. Ведь они первые среди россиян, кто ступит на планету в другой Вселенной. Все это было настолько романтизировано, что любая опасность воспринималась не как что-то смертельное, а как вызов, который непременно будет успешно пройден. И вот сейчас Звезда стоит спиной к «Гефесту» и рассматривает холодные зеркальные торосные гряды вдали, ближе к краю круга света, и понимает, что никакой романтики в этом путешествии нет. На Марсе он чувствовал себя как дома, да и до Земли от Марса было всего-то двадцать три дня, и то из-за того, что кораблю необходимо было половину пути набирать скорость, а вторую половину пути тормозить. А здесь они были отрезаны от внешнего мира огромным расстоянием. Здесь, чтобы связаться с родной планетой и получить обратный ответ, потребуется восемь месяцев. Толя поднял взгляд к небу. Оно выглядело ненастоящим, будто это не небо, а идеально черный купол, которым накрыли область вокруг корабля.

Звезда поежился. В груди возникло неприятное ощущение волнения. Картограф вспомнил про рацию и включил связь, но в эфире была тишина – трое техников, раскладывающих надувной модуль, общались на своей отдельной частоте, чтоб не забивать эфир, и к общей частоте могли подключиться по сигналу.

– Марк? – произнес Толя.

– Да? Что? – почти сразу ответил сейсмолог.

– Да так, ничего, просто проверяю связь.

Кроме Марка и Толи на этом канале сейчас еще были Гена со своим помощником Андреем и астробиолог Юлия Никитина. У тридцатидвухлетней девушки это вторая инопланетная экспедиция. Ранее она была на Марсе вместе с Толиком. Они хорошо ладили, можно сказать, даже дружили, притом что оба не имели вторых половинок. Это был редкий случай дружбы между мужчиной и женщиной.

– А ты где? – спросила Юля.

– За «Гефестом», – ответил Звезда, – иду коптер запускать.

– Чего тебе отсюда не запускается?

– Да… я решил посмотреть… не знаю. Сейчас вернусь.

Анатолий резво зашагал обратно. Когда он увидел возле трапа Юлю и Марка, а в десяти метрах правее у буровой хмурого Гену с помощником, ком в груди Звезды мгновенно рассосался.

Девушка подошла к Толику. Черные волосы Юли вылезали из-под капюшона и налипали на мокрые щеки. Он взглянул в ее неестественно большие карие глаза и улыбнулся.

– Я образцы воды вышла взять, – сказала Юля. В руке у нее была пластиковая колба размером с письменную ручку.

– А когда будут результаты? – спросил Толя.

– Ну… может, через минуту, – ответила Юля.

– Серьезно? То есть мы сейчас узнаем, есть ли тут жизнь?

– Я уверен, что есть, – сказал Марк.

– Да, – с улыбкой произнесла биолог, – капля земной или марсианской воды кишит жизнью, которую можно рассмотреть в обычный микроскоп. Я не удивлюсь, если тут будет такая же картина. Я скорее удивлюсь, если в воде мы ничего не найдем. Это будет нехороший знак.

– Ну так давай иди скорее. Мне вот не терпится узнать, обитает ли тут кто.

– И мне, – добавил сейсмолог.

– Ну… – Юля замялась, – если капля все же окажется стерильной, это не будет говорить о том, что на всей Гавани нет жизни. Это будет значить, что жизнь отсутствует лишь на ее поверхности.

– Давай иди, не томи, – торопил ее Толик, – по рации сообщи сразу, как глянешь там в свой микроскоп, договорились?

– Да, – усмехнулась Юля, – договорились.

После того, как выяснилось, что материя в Черной Вселенной отличается от материи нашей Вселенной, страх заразиться чужеземными вирусами, если, конечно, они тут существуют, отпал. Ученые-вирусологи Земли единогласно решили, что опасаться инфекции нет смысла, потому что ни один вирус, способный жить в условиях Тихой Гавани, не сможет прижиться в человеческом организме по огромному ряду причин, которые можно свести к одному тезису – у гипотетической жизни на Гавани и жизни на Земле должна быть разная биохимия.

Девушка присела на корточки и набрала из лужи воды в колбу.

– Ну вот и все, – сказала она, поднимаясь, – полевые работы закончены.

– Лентяи вы, биологи, – Толик махнул рукой, – все в своих лабораториях сидите, задницы отращиваете.

– У меня вообще-то задница подтянутая, – улыбнулась девушка.

– Ладно, ладно, шучу я, – Толя отошел на пару шагов в сторону от «Гефеста» и поставил коптер на зеркало. Девушка за это время поднялась по трапу. Толик стоял спиной к ней. В руках он держал пульт.

– Жди моего сообщения, звездный человек, – услышал Толя голос Юли из рации.

– Давай-давай, биологиня, смотри там в оба. Чтобы не пропустила ни одну инфузорию.

Как только Звезда включил коптер, тот сразу поднялся на несколько метров и завис, ожидая, пока Толя активирует программу маршрута съемки. Спустя пару секунд маршрут был подтвержден. Заработал лидар, и коптер взмыл на двести метров вверх, скрывшись во тьме.

– Гена, – Толик стоял, запрокинув голову, и всматривался в тусклую, еле уловимую взглядом лампочку лидара.

– А-а, – протянул геолог шаляпинским басом.

– Твой бур возьмет такую твердую поверхность? Там зеркала даже не треснули под весом «Гефеста». Видал?

– Видал. Не треснули, – невнятно бубнил Гена, – похоже, что не возьмет, но все равно попробуем. А вот лазер точно возьмет. Но лазером глубоко не залезем.

Поняв, что спутникам требуется поправка на искажение времени, Толик предположил, что, зная ошибку в координатах, можно вместе с программистом попробовать изменить программу, вычисляющую координаты, и сделать ориентирование по спутникам, если уж не точным, как на Земле, то хотя бы более-менее сносным, таким, чтоб координаты давали ошибку в сто-двести метров. Такой точности достаточно, чтоб ориентироваться на Тихой Гавани и чтоб в случае дальней поездки можно было без труда вернуться к «Гефесту». Храмов эту идею поддержал и внес изменения в порядок задач для Толи и одного из программистов.

К нему Толя и направился. Стоя в шлюзе, он услышал голос Юли:

– Звездный человек, прием.

– Ну что там?! Есть что?!

– Ничего нет. Стерильно.

– Эх… жаль.

3. Поездка во тьму

Марк Самсонов был полноват и неуклюж, но обладал идеальным здоровьем, что компенсировало его проблему с лишним весом при отборе кандидатов в сейсмологи сначала на Марс, а потом и на Тихую Гавань. Вместе с одним из техников, Сашей Мишкиным – ровесником Марка, по совпадению таким же полным и неуклюжим, они сидели в ровере, готовясь к первой в этой экспедиции дальней поездке. Мишкин на Марсе не был, но был два раза на Луне и три раза на МКС-2.

Четырехместный ровер имел сзади багажник, в который Марк погрузил сейсмоприемник. По плану им было необходимо отъехать от «Гефеста» на пять километров и установить там датчик, чтобы показания его как можно меньше зашумлялись различными движениями команды, такими как топот от шагов или работа бурмашины Гены.

Мишкин сидел за рулем. Он завел бесшумный электродвигатель и нажал на педаль. Ровер плавно набрал скорость десять километров в час. Машина не имела крыши, но имела лобовое стекло. Сейчас Марк и Мишкин были в общем голосовом чате только с Максимом Храмовым. Видеокамеры располагались впереди на капоте и сзади на крышке багажника ровера, а также на груди у космонавтов. Камеры транслировали изображения на планшетный компьютер Храмова, сидящего в своей каюте.

– Мы выехали, – произнес в чат Мишкин.

– Хорошо, – ответил Храмов.

Ровер миновал размытую границу купола света «Гефеста». Фары машины освещали путь спереди и сзади, а местность сбоку можно было рассмотреть, только если повернуться и подсветить панораму нагрудным фонарем.

– Тревожно тут как-то, – Марк обернулся и увидел позади в желтом свете «Гефест», возвышающийся над плато. По правую руку в нескольких метрах начиналась торосная гряда, вдоль которой ехал автомобиль, а слева, как и спереди, зеркальная равнина уходила во тьму. У Мишкина на поясе висела кобура с пистолетом.

– Тут всем не по себе, – произнес Мишкин, – Костик сказал, что, когда они отошли от «Гефеста» и зашли в темноту, он почувствовал что-то в теле. Какое-то покалывание.

Константин – один из техников, собирающих в данный момент надувной модуль.

– Это он тебе лично сказал? – спросил Храмов.

– Да, он сказал, что сообщит об этом Пельчеру.

Иосиф Пельчер – главный врач на «Гефесте». Старый вредный педант. Настоящий профессионал своего дела! Врач до мозга костей. Лысый, сутулый и щуплый, но в свои шестьдесят лет все еще занимался бегом. Мог пробежать марафон. Всего тут было трое докторов: один широкого профиля – терапевт, как раз таки Пельчер, второй хирург, а третий психиатр.

– Только первый день работ, но я чувствую, что сегодня на собрании будет много докладов, – сказал Марк.

Мишкин свернул чуть левее, чтоб отдалиться от торосов. Техник ощущал дискомфорт от того, что ехал вдоль бесчисленного множества углублений и проходов в этот зеркальный лабиринт. Его богатая фантазия непроизвольно рисовала образы неземных хищных созданий немыслимых форм, которые выпрыгивают из лабиринта, хватают космонавтов своими когтями или щупальцами и утаскивают во тьму. Нервное напряжение тревожило всех участников экспедиции, но особенно волнительно сейчас стало Марку и Мишкину. Фары дальнего света били метров на двести. Равнина раскинулась вдаль, насколько можно было увидеть. Отражение света тянулось желтой полосой по плато, будто линия солнца на морской глади. Кристальные торосы справа скрылись во тьме. Сзади виднелся светящийся «Гефест», и это немного успокаивало. Автомобиль разогнался до тридцати километров в час. Брызги воды летели из-под колес.

Через два километра Мишкин ударил по тормозам, резко повернув руль в сторону.

– Воу! – воскликнул Марк. – Ты чего?!

– Что у вас?! – тут же раздался голос Храмова.

Техник в последний момент увидел впереди расщелину, которую из-за зеркальной структуры было сложно идентифицировать, – в отражении стелящийся по плато свет фар уходил прочь от ровера, и лишь небольшое преломление этой полоски света спасло жизнь двум космонавтам. Мишкин смог остановить автомобиль в нескольких метрах от замаскированного разлома!

– Обалдеть! – произнес техник, вылезая из транспорта.

Марк только сейчас заметил трещину.

– Да что у вас там!? – Храмов был на взводе.

– Разлом! – крикнул Мишкин. – Еще бы миг – и все! До свидания! Александр Мишкин только что спас нам жизни! Максим, запишите это там где-нибудь.

Техник, делая робкие шаги, подошел к разлому. Замер в метре от него и несколько секунд вглядывался, пытаясь осознать его размеры. Марк тоже вышел из ровера, но к краю подходить не стал.

– Глубокий, – протяжно произнес Мишкин, а потом затараторил: – Не могу даже примерно сказать глубину из-за эффекта зеркального коридора. Ширина… тоже непонятно… где-то… метров шесть, может, семь. Протяженность огромная, разлом уходит в обе стороны за пределы видимости.

Марк осознал, что только что заново родился.

– Я бы не углядел, – сказал сейсмолог.

– Жуть какая, – тихо сказал Мишкин, – его вообще не видно было…

Техник повернулся к Марку и нервно захихикал. Марк улыбнулся в ответ, подняв брови, покачивая головой из стороны в сторону.

– Надо срочно сообщить всем про опасность подобных разломов, – произнес Мишкин, – сказать, чтобы соблюдали скоростной режим – не более десяти километров в час, и чтобы глядели в оба!

Пришлось свернуть вправо почти на девяносто градусов относительно намеченного маршрута. Проехали еще около километра вдоль расщелины. Ехали медленно, километров восемь в час. От траектории пути взгляд не отводили ни на миг. Марк все это время сидел, наклонившись вперед, вытянув шею, и, напрягая зрение, высматривал перед ровером возможные ловушки.

– Тормози, – спокойно произнес сейсмолог, – дальше не поедем. Тут установим.

Из багажника ровера Марк вытащил сейсмоприемник – индикатор колебаний среды. Сейсмоприемник представляет собой виброчувствительный элемент с усилителем, расположенным в герметичном корпусе с размерами двадцать на двадцать сантиметров. Обычно сейсмоприемники вставляются в грунт, но в условиях Тихой Гавани его пришлось расположить на специальной тонкой металлической раскладной плите площадью чуть больше квадратного метра.

Пока Марк, сидя на корточках, несколько минут возился с датчиком, Мишкин не переставал вертеться, будто выискивал что-то лучом во тьме.

– Готово, – сказал сейсмолог. Мишкин молчал. Марк распрямился и вдруг обратил внимание, что вокруг все затихло настолько, что казалось, будто они сейчас находятся в отрытом космосе. Сейсмолог медленно огляделся. Вокруг лишь пустота. Вдали все так же сиял спасительный свет «Гефеста».

– Поехали обратно? – Мишкин повернулся к товарищу.

Марк опустил взгляд и посмотрел на свое кривое отражение.

– Да, поехали, – ответил он и, не поднимая взора, сделал шаг в сторону ровера и тут же замер. Сердце его бешено заколотилось, адреналин выделился в кровь, в висках начало пульсировать. Марк не поверил своим глазам, когда увидел, что в момент шага отражение его на миг застыло, буквально на полсекунды, а потом догнало физическое тело.

– Прием, – тихо и взволнованно произнес сейсмолог.

– Да, – ответил Храмов.

– Я не знаю, засняла ли это камера, но только что мое отражение замерло в зеркале, когда я двигался, – Марк старался говорить спокойно, хотя внутри у него бушевали эмоции.

– Ты уверен? – Мишкин помахал рукой своему отражению. Задержек он не заметил.

– Уверен, – сказал Марк.

– Я сейчас отмотаю запись назад и посмотрю, может, там что видно было, – сказал Храмов.

Мишкин вытянул руку вперед, не сводя взгляда с ее отражения, и резко дернул ею в сторону. Отражение руки так же резко дернулось вслед за настоящей рукой.

– Точно уверен? – спросил техник.

– Точно!

– Может, показалось? – продолжил Мишкин. – Из-за стресса вполне может быть.

– Нет! Не показалось! – сказал Марк и сделал быстрый шаг влево, глядя в зеркало под собой.

– А сейчас отстает?

– Нет, не отстает.

– На записи не видно отражения, – сказал Храмов.

– Я на сто процентов уверен, что отражение отстало от моего движения! – голос Марка дрогнул. – Я четко это видел! Задержка была почти на секунду!

– Ты понимаешь, что даже во Вселенной с другими законами физики отражение не может отстать от твоего движения? – сказал Мишкин.

– Не знаю я… – нервно ответил Марк.

– В этой Вселенной другие фундаментальные параметры, – сказал Храмов, – но даже если предположить, что отражение и правда отстало, то я не могу даже представить, какие настройки надо изменить, чтобы вызвать такой оптический эффект.

Марк и Мишкин стояли и дергали руками в стороны, всматриваясь в зеркала.

– Поезжайте обратно, – сказал Храмов, – этот случай мы обсудим с Евриным сегодня на собрании. Может, он даст какой-нибудь компетентный комментарий.

4. Невероятные свойства материала

Гене на бурмашине далеко отъезжать от «Гефеста» смысла не было, ведь узнать, возьмет ли бур зеркальное покрытие, можно прямо здесь и сейчас. Этим он и его помощник и занялись. Гена стоял в двадцати метрах от корабля и жестом руки показывал Андрею, сидящему за рулем, место, куда тому необходимо подъехать. Андрей сдавал задом к намеченной Геной точке. Когда машина оказалась где надо, Гена подошел непосредственно к самой буровой установке, расположенной сзади. Управляя ею с помощью сенсорного экрана, он разложил четыре выносные опоры, которые выдвинулись, словно ноги из-под панциря черепахи, и уперлись в зеркальное покрытие, приподняв транспорт на несколько сантиметров.

– Хоть немного-то должно пробурить, – тихо произнес басом Гена, поправляя кислородную маску на черной косматой бороде и глядя на то, как поднимается в вертикальное положение огромное сверло с алмазной коронкой на конце.

Геолог ткнул толстым пальцем в сенсор и запустил процесс бурения.

На самом деле на Тихой Гавани не все члены команды «Гефеста» испытывали нервное напряжение. Гена не испытывал. Гена вообще никогда не нервничал. Не нервничал, не расстраивался, не злился, не грустил и практически никогда не радовался. Практически. Иногда все же мог улыбнуться. Про Гену говорили, что он человек-робот, хотя небольшая палитра эмоций у него все же имелась, но выражал он ее очень скупо. Точнее сказать, совсем не выражал. Даже если случалось какое-то чрезвычайное происшествие, Гена, глядя чернющими глазами из-под чернющих густых бровей, мог произнести лишь что-то типа – «ого» или «ну и ну». Так было, когда они садились на Марсе и сработали не все парашюты посадочной капсулы. Посадка была жесткая – капсула врезалась на критической скорости в поверхность Марса (благо были воздушные мешки снаружи), а далее катилась. Все люди в капсуле орали от ужаса неминуемой смерти, а Гена молчал, и только когда спускаемый модуль остановился, сделав перед этим какое-то невероятное количество кувырков, Геннадий тихо произнес свое «Ну и ну», а потом под звуки одышки коллег тихо добавил: «Значит, не сегодня». Видимо, он тогда говорил про смерть.

Гена имел невероятное самообладание, почти самурайское. Но все же однажды в школе в девятом классе (тридцать лет назад) его смогли довести до грубости. Пятеро одиннадцатиклассников, которых Гена уже тогда перерос на голову, регулярно подшучивали над ним, скорее даже дразнили, причем не по-дружески. Генка – нос картошкой, дылда, переросток и все в таком духе, хотя он всего-то был ростом метр девяносто, а нос… нос и правда был как картошка, но на его большой голове такой нос смотрелся уместно. Оскорбления длились долго, полгода точно, и Гена все это время не реагировал на провокации. В какой-то момент старшеклассники придумали ему кличку Крокодил, и тут Гена тоже не особо обиделся. Подумаешь – крокодил Гена. Инцидент произошел, когда эта пятерка пристала к Генке на его свидании. Он был влюблен в одну девочку, имя которой не имеет значения, и угораздило же этих пятерых идиотов Гену сильно разозлить в тот день. При даме терпеть насмешки Генка не смог…

Как рассказывали очевидцы, все случилось быстро. Одного парня Гена схватил за шкирку и швырнул в сторону так, что тот катился и кувыркался не хуже посадочного модуля, в котором в будущем Генка будет катиться и кувыркаться по Марсу, терпя крушение. Второму Гена ударил кулаком по лбу. Причем специально по лбу, потому что Гена понимал – если такой колотушкой ударить в лицо, то можно сломать что-то на лице, и не только нос, а сами лицевые кости. Гена этого не хотел. И как только тот парень не стал дурачком после такого удара – загадка. Хулиган потерял сознание, а оставшиеся недоброжелатели рванули в разные стороны. Одному Генка успел поставить подножку, запустив того в непродолжительный полет. У летуна даже слетел один кроссовок, он так и пришел домой без него. После этого Гена ни разу не дрался.

Гена мог бы стать идеальным воином Средневековья или более ранних периодов истории. Без труда он бы выжил в воинском походе, в то время как многих бы скосили голод, холод или кровавый понос, вызванный какой-либо инфекцией, что на самом деле уносило больше жизней бойцов, чем раны, полученные непосредственно в самом бою. Гена смог бы вместе с войском Ганнибала пересечь Альпы и захватить Рим, а потом тихо произнести что-то вроде «ну все, можно и домой».

Гена не пил и не курил. Жил в скромной квартире на окраине Москвы. На зарплату космонавта-геолога он мог позволить себе любую машину, но ездил на автобусе, говоря всем, что ему и так нормально.

С невозмутимым выражением лица, сложив руки на груди и слегка задрав нос, Гена сейчас стоял и смотрел, как сверло крутится словно волчок. Гена выглядел гордо, будто у них что-то получалось, но на самом деле не получалось ровным счетом ничего: сверло не углублялось в поверхность планеты ни на миллиметр.

– Ладно, – сказал Гена и выключил бур, а после чуть поднял его. Сел на корточки возле места неудачного бурения.

– Что там? – спросил Андрей.

– Там отсутствие скважины, – монотонно ответил Гена своему молодому помощнику, проводя рукой по невредимому зеркалу. Андрей по поведению чем-то напоминал Гену – ходил с таким же хмурым видом и почти всегда молчал. Толик в шутку за спиной называл Андрея мини-Гена, потому что тот был в полтора раза меньше Генки по габаритам.

– Что дальше делаем?

– Будем резать.

Лера Зотова катила глубинный георадар, похожий на газонокосилку, в сторону бурмашины. Тридцатисемилетняя девушка-геофизик зондировала зеркальную субстанцию под поверхностью. По Лере нельзя было сказать, что она имеет отношение к науке. Эта стройная пышногрудая блондинка выглядела, скорее, как модель и уж точно не как геофизик.

Волны георадара проникали вглубь до сотни метров и рисовали однородную структуру твердой материи. Лера остановилась возле Гены. Геолог выдвинул из-под буровой машины консоль с лазерной головкой, которая при помощи системы линз фокусировала луч лазера. Головка отъехала на край консоли и опустилась, коснувшись зеркала. Лера с Андреем молча стояли возле лазерной установки и с нетерпением ждали, что же будет дальше. Гена дал команду лазеру, и луч под небольшим углом (чтобы, если вдруг зеркало отразит его, не повредить установку) мгновенно врезался в поверхность. В области контакта засияло так, будто работала сварка. Все трое отвели взгляд. Головка лазера проехала в сторону, прочертив линию разреза длиной пять сантиметров. Гена выключил лазер.

Троица тут же села возле почерневшей линии.

– Получилось, – сказал Гена.

– На сантиметр вошло! – воскликнул Андрей.

– А что толку? – спросила Лера. – Зондирование показывает, что этот материал уходит вглубь на десятки, а то и сотни метров. А может, вообще вся планета – это сплошной кристалл.

– Есть у меня одна идейка, – ответил Гена и поднялся.

– Андрюха, подъезжай-ка вон к тому нагромождению, – произнес геолог, указывая на торосную гряду.

Гена, Лера и Андрей стояли возле кромки торосного леса – такое название придумал Гена только что. У этого рельефного образования действительно было некое сходство с лесом – многие из кристаллообразных структур имели вытянутую форму и возвышались на два-три метра над поверхностью. Если зайти подальше в этот зеркальный лес, то выйти обратно станет проблематично.

Бесконечное количество людских отражений в оранжевых комбинезонах стояло сейчас напротив троих исследователей и двигалось с ними в унисон. Лера подняла руку и помахала ею. В каждой грани отражения Леры сделали то же самое движение. Она завороженно и одновременно с неприязнью разглядывала свои искаженные копии. Андрей всматривался в глубь лабиринта и никак не мог понять, где там дальше проход, а где поверхность тороса. Изображения рябили и мельтешили, лучи света неугомонно скакали, отражаясь от граней. Этот пейзаж дезориентировал, обманывал мозг.

Гене было плевать на отражения, на лабиринт, на надуманных демонов, скрывающихся там, или в зеркалах, или бог еще знает где. Гена хотел срезать себе кусок тороса и забрать его в лабораторию на изучение.

Он направил головку лазера на конец выступающего горизонтального зеркального отростка и запустил резак. Отросток был толщиной сантиметров пять и имел множество граней. Лазер разделался с ним меньше чем за минуту, и, когда кусок тороса упал на поверхность, Гена, Лера и Андрей от удивления раскрыли рты, хотя этого не было видно под кислородным масками.

Отрезанный кусок зеркального кристалла перестал отражать свет и почернел! То, что было зеркалом, стало настолько черным объектом, что казалось, в пространстве появился фрагмент пустоты!

5. Мы все в серьезной опасности

На «Гефесте» люди жили по земному времени. Собрание Храмов устроил перед ужином в восемь часов вечера. Первый исследовательский день для многих космонавтов подошел к концу, но не для всех: к примеру, врачам еще предстояло снять ряд медицинских показаний со всех членов команды для наблюдения за их здоровьем в условиях планеты с гравитацией чуть ниже земной. Показания врачи должны снимать два раза в сутки. Гена планировал еще повозиться с отрезанным черным куском – были у него мысли, что еще можно сделать с этой штуковиной. До собрания они с Альбертом Ивановичем успели провести некоторые эксперименты, о которых Еврин вскоре расскажет коллективу. Толик с программистом все еще работали над изменением расчетов программы ориентирования, а еще Звезда каждые полчаса изучал новые участки построенного лидаром плана местности и, можно сказать, вручную (своими глазами) искал на нем объект, похожий на «Спейс Игл». Искусственный интеллект тоже сканировал снимки лидара, но Толик роботу не доверял, потому что было уже много случаев, когда тот ошибался.

Сейчас все тридцать семь членов экипажа уселись на стулья за столы в столовой – это было самое большое помещение на «Гефесте». Столовая выглядела так: полукруглое помещение радиусом, равным радиусу «Гефеста», а именно семнадцати с половиной метрам, с выкрашенными под светлое дерево стенами и серым полом, на котором были закреплены раскладные пластиковые столы и стулья, имитирующие деревянные. За стеной в другом полукруге находилось техническое помещение, где располагались кухонное оборудование, склад еды, генератор кислорода и система очистки воды для повторного использования – да, фактически, космонавты пьют мочу, а вернее, извлеченное из мочи H^2O. Стену эту экипаж шутливо называл стеной подаяния, потому что из специального окна, расположенного в ней, выезжали емкости с пищей.

Храмов вышел к стене. Он оглядел команду – люди развернули стулья так, чтобы быть лицом к руководителю. Еврин сидел на стуле, но не за столом. Сидел в стороне от всех, возле стены подаяния, там, где она стыковалась с внешней стеной корабля. Большинство людей уже переоделись в хлопковые темно-серые комбинезоны, в том числе и Храмов с Евриным. На «Гефесте», можно сказать, было два командира: первый – капитан корабля Максим Храмов, и второй – отвечающий за все, что касается научных исследований, – Альберт Еврин.

– Тянуть не будем, начнем, – сказал Храмов, – Альберт Иванович…

– Да, – быстро и деловито произнес Еврин. Он встал со стула и медленно пошел вдоль стены, сложив руки за спиной. На аудиторию он не смотрел. – Перейдем сразу к сути, – продолжил физик. – Первый исследовательский день принес много новой информации. В том числе и такой, какую никто не мог даже представить. Но обо всем по порядку. Первое, что лично меня удивило, это… Хотя, впрочем, пусть Юля сама все расскажет.

Девушка сидела между Толей и Геной. Она встала и произнесла:

– Многие из вас уже знают, что те образцы воды, которые я исследовала, оказались абсолютно стерильными. И я хочу выразить беспокойство по этому поводу. Условия на Тихой Гавани складываются таким образом, что на ней должна быть жизнь.

– Подожди, – перебил ее Храмов, – с чего ты это взяла? Может, в этой Вселенной вообще не может быть жизни из-за ее фундаментального строения.

– Нет, Максим, – она отрицательно помахала указательным пальцем, – все химические элементы этой Вселенной отличаются от элементов нашей Вселенной, но между собой они взаимодействуют практически так же, как аналогичные им элементы взаимодействуют друг с другом у нас дома. Да, здесь температура замерзания жидкостей иная, и это, пожалуй, самое яркое и видимое различие в химии и физике наших Вселенных, но я, как астробиолог, как кандидат биологических наук, заявляю, что на данном уровне осведомленности о химии материалов Черной Вселенной можно уверенно сказать, что жизнь тут должна быть. Но ее нет.

– Может, есть какие-то скрытые параметры, которые мы еще не поняли? – спросил Марк.

– В теории такое можно представить, но без каких-либо указаний на это мы не можем брать во внимание твое утверждение. Наоборот, все указывает на необходимость наличия жизни на Гавани – здесь есть жидкая вода, здесь нет радиации, а химические элементы взаимодействуют между собой так же, как и в нашей Вселенной.

– Ты в разных местах брала воду? – спросил Мишкин.

– Конечно. Я взяла несколько образцов из луж неподалеку от корабля, несколько из расщелин и у подножия скал. Вся вода стерильна. В Солнечной системе жизнь обнаружена везде, где есть жидкая вода. Даже в пещерах Луны живут бактерии! И в таком случае возникает закономерный вопрос: а почему Гавань – стерильная планета? Почему ее дождевая вода стерильна? Если наличие жизни в мирах с подходящими для нее условиями это стопроцентный факт, то почему тут мы ничего не видим? Я считаю, и меня это очень настораживает, что здесь происходят какие-то процессы, которые либо не дают жизни появиться, либо регулярно убивают ее на этапе формирования. Все, что я озвучиваю, это лишь мое личное мнение. Мнение астробиолога и химика. Можете задавать вопросы.

– Марк прав: скорее всего, есть какие-то параметры, которые все портят, – произнес программист.

– Да? Например? – Юля покосилась на него.

– Не знаю…

– Юля, ты сгущаешь краски, – сказал врач Иосиф Пельчер. – Может, тут нет чего-то, что убивает жизнь, а просто жизнь не появилась? В принципе не появилась. Никогда ее не было.

– Если мы видим среду, в которой должна быть жизнь, а жизни нет, и при этом мы утверждаем, что она просто не появилась, должна быть причина тому, что она просто не появилась. Жизнь не может просто не появиться там, где для нее есть условия. Это правило. Это давно было доказано: Марс, Луна, Европа, Энцелад…

– Что, если в устройстве здешних молекул и атомов есть что-то, что не позволяет сложиться в живую материю? – предположил Храмов.

– У нас есть множество данных об атомах и молекулах этой Вселенной, – сказала Юля, – все эти лаборатории возле выхода из прохода, космический коллайдер… нет, ничто не противоречит возникновению жизни из материи этой Вселенной. Я допускаю, что могут быть скрытые параметры, но на данный момент все указывает на то, что тут должна быть жизнь. Если окажется, что нет никаких фундаментальных параметров, мешающих ей возникнуть или, возникнув в другом месте, поселиться здесь, то мы в серьезной опасности. Ведь если здесь есть что-то, что стерилизует планету, то это что-то уничтожит и нас. И знаете, можно, конечно, сказать, что нет никакой проблемы… что тут просто что-то не так с законами физики и поэтому нет никаких микроорганизмов… что мы просто не знаем, что конкретно тут не так, и, приняв эту точку зрения, рискнуть… но ошибка в этом случае будет стоить нам жизни. Куда разумнее предположить, что на планете работает система очистки от жизни, и в этом случае быть наготове.

– Если тут есть что-то, что уничтожает жизнь, то как ты собираешься быть наготове? – спросил Храмов.

– Я пока не знаю. Но я искренне считаю, что мы можем умереть здесь в ближайшее время.

– Просто потому, что ты не нашла в воде микроорганизмы? – спросил Мишкин.

– Да, – сказала Юля. – Этот факт выстраивает цепочку рассуждений, приводящую к тому, что есть большой шанс погибнуть тут.

– Безосновательно! – воскликнул Марк.

– Я высказала свое мнение не на пустом месте. Основания есть, и я их озвучила.

– Делать такие громкие заявления, основываясь лишь на том, что дождевая вода стерильна, нельзя! – возмущался сейсмолог. – Да и что ты предлагаешь? Завершить миссию и улететь?

– Была бы моя воля, – Юля посмотрела на Храмова, – я бы улетела прямо сейчас.

– Глупости! – усмехнулся Марк.

– В каком именно месте мое рассуждение является глупостью?!

– Тихо, тихо, – вмешался Еврин, – давайте не будем переходить на повышенный тон. Я бы хотел поддержать Юлю и сказать, что отсутствие жизни меня тоже тревожит. Но также я считаю, что делать вывод, говорящий о нашей скорой смерти, пока что рано. И уж тем более не имеет смысла улетать.

– Никто не собирается улетать, – Храмов улыбнулся, – это даже не обсуждается.

Юля села. Толя посмотрел ей в лицо – вид у девушки был недовольный, озабоченный.

– Чего это на тебя нашло, биологиня? – тихо спросил Звезда.

– Не знаю, но я чувствую, что случится беда, – шепнула она.

– Чувствуешь? – Толик усмехнулся. – Юля, ты же ученый. Как ты можешь так говорить? Это не по-научному.

– Не могу объяснить, но после того, как мы высадились тут, что-то изменилось во мне, я не знаю, что со мной.

– Невроз. Не иначе как невроз, – уверенно сказал Толя.

Девушка вздохнула.

– Нормально все будет, Юлька, просто не волнуйся, – попытался произнести шепотом Гена, но вышло у него, как обычно, громко, басово и раскатисто.

– Спасибо, Гена. Потрясающий совет, просто восхищаюсь им, – с иронией ответила биолог.

Храмов встретился взглядом с Марком.

– Стерильная вода, конечно же, вызывает вопросы, но сегодня случилось еще кое-что, – сказал Максим.

Марк рассказал про задержку движения отражения. Этой теме не уделили особого внимания, потому что, кроме слов Марка, не было никаких подтверждений феномена. Психиатр сделал отметку об этом событии. А вот информацию о том, что сейсмодатчик зарегистрировал сейсмическую активность планеты, аудитория приняла с интересом. До собрания Марк никому не рассказал об этом.

– …активность слабая, – говорил Марк, – по шкале Рихтера один балл. Без датчиков это невозможно ощутить. Я думаю, что расщелина, в которую мы чуть не провалились, увеличивается.

– Если есть сейсмоактивность, значит, тут должны быть литосферные плиты, – сказал Еврин.

– Если есть литосферные плиты, – начал Толик, – то должна быть мантия, магма… в целом строение Гавани должно быть таким же, как и строение каменных планет нашей Вселенной.

– Но почему все покрыто этой твердой зеркальной материей? – спросила Лера. – Первые геофизические исследования показали, что однородная структура уходит вглубь до ста метров. Но потом я поэкспериментировала с частотой волн радара, и выяснилось, что однородность сохраняется и на глубине нескольких тысяч метров! Эти зеркала – это и есть литосфера?

– Тысяч?! – спросил Гена.

– Тысяч! – закивала Лера. – Я сама была в шоке. Сквозь такую твердую поверхность низкочастотные волны очень хорошо распространяются.

– На сколько тысяч ты заглянула? – спросил Гена.

– Две с половиной тысячи метров, – сказала Лера, – и это не значит, что толщина этого покрытия равна двум с половиной тысячам метров, это значит, что дальше я просто технически не могу зондировать.

В столовой ненадолго повисло молчание, но вскоре заговорил Марк:

– Внутреннее строение Гавани мы можем узнать.

По плану Марка было расставить сейсмодатчики на одной линии, так, чтоб расстояние между ними было тысячи километров. В идеале, чтобы узнать внутреннее строение, датчики надо ставить на диаметрально противоположных концах любой каменной планеты, но теперь это оказалось трудновыполнимым. Ранее планировалось, что США, Россия и Китай высадятся на максимальном удалении друг от друга и каждая команда расставит свои сейсмоприемники возле места посадки, а после уже сейсмологи будут изучать общие данные. Но все пошло не по плану. Тем не менее, даже если расставить десятки датчиков на линии длиной несколько тысяч километров, можно многое узнать о слоях Тихой Гавани. Марк все это озвучил только что, и Храмовым было принято решение, что Марк вместе с Мишкиным (техник прекрасно управлял разведкоптером) завтра полетят ставить сейсмодатчики. Разведкоптер развивает скорость двести километров в час. За десять часов реально пролететь в одну сторону две тысячи километров.

– Давай в расщелину лидар опустим? – произнес Гена и посмотрел на Толю.

– Можно попробовать, – ответил картограф, – если она метров пять в ширину, то легко.

– Больше пяти, – сказал Мишкин, – я думаю, метров семь.

– Да, – сказал Еврин, – идея хорошая.

– Можно после ужина это сделать, чего тянуть? – предложил Толя.

– Так и поступим, – сказал Храмов, а потом добавил: – Что там с поиском американцев?

– Лидар отснял три процента намеченной площади, – ответил Толя, – заняло это… примерно… часа четыре.

– Н-да… – протянул Храмов, – долго, ну ладно… Найдем.

В зале снова все замолчали.

– Гена, – вскоре произнес Альберт Иванович, – покажи всем отрезанный фрагмент.

Тучный геолог подал вес тела вперед и встал со стула. Все это время черный кусок тороса лежал у него на коленях. Сейчас он держал его в руке.

– Вот, – Гена поднял над головой неизвестное науке вещество.

– Это что? – спросил один из техников.

– Это вы на улице нашли? – спросил врач.

– Я отрезал лазером кусочек от кристалла, – сказал геолог.

– Почему он черный? – спросил программист.

– Почернел, – сухо ответил ему Гена.

– Я считаю, что зеркальные структуры как-то связаны между собой, – сказал Еврин. – Что я имею в виду? Вся эта зеркальная материя является одним целым. Вы спросите – чем «целым»? Понятия не имею. Но похоже на то, что в этой субстанции протекают какие-то процессы, делающие ее светоотражающей, то есть зеркальной, и, как только мы отсоединили фрагмент от общего целого, связь нарушилась и в этот фрагмент перестало поступать нечто… не знаю что… какие-то токи, какая-то энергия, позволяющая веществу быть зеркалом. После того, как Гена отрезал кусок, этот кусок стал поглощать свет практически полностью. Сейчас мы смотрим на черный осколок, но мы не видим его. На самом деле мы видим лишь ситуацию вокруг него и за счет этого можем обнаружить это идеально черное тело. Понимаете, о чем я? Свет не отражается от этого объекта, следовательно, объект невидим для нашего глаза.

– Какие можно сделать выводы? – спросил Храмов.

– Планета не случайно покрыта светоотражающим веществом. Да не просто светоотражающим, а светоотражающим при определенных условиях – под условиями я имею в виду этот самый неизвестный нам ток. Иначе говоря, было два целенаправленных действия, чтобы покрыть планету зеркалами. Первое действие – покрыть ее твердой материей, которая в своем естественном состоянии не отражает свет. Второе – пустить по этой материи некую энергию, меняющую ее поглощающее свет свойство на противоположное, то есть на отражающее. И все это в мире, где нет излучения. Зачем зеркала там, где нет света? Это выглядит очень странно. Все равно что носить с собой зонт от дождя там, где не существует воды в принципе.

– Но ведь раньше тут были звезды, а значит, было и излучение, – заметил Толя.

– Все верно, но невообразимое количество триллионов лет прошло с тех пор. Зачем кому-то или природе поддерживать эту зеркальную структуру целую вечность? Очевидно, что на это идет какая-то энергия, без которой все почернеет так же, как и отрезанный фрагмент. Никакая эволюция и никакой разум не будут так себя вести без причины.

– Откуда может браться эта энергия? – спросил Храмов.

– Я думаю, что все ответы лежат глубоко под поверхностью Тихой Гавани, – заявил Еврин.

– Может ли этот зеркальный биом, да простят меня биологи за это выражение, оказаться формой жизни? – спросил Пельчер. – Ведь это выглядит так, будто от дерева оторвали листок, который вскоре начал умирать.

– При рассмотрении фрагмента в сканирующем микроскопе мы наблюдаем углеродную атомную структуру, такую же, как у алмазов, – сказал Еврин, – это не может быть жизнью.

6. Спуск в разлом

После собрания все члены команды поужинали. Толик с Геной смели свою порцию быстрее всех – так им не терпелось отправить лидар в расщелину. Гена даже позабыл, что хотел попробовать испытать фрагмент тороса на предмет компрессионного сжатия под геологическим прессом.

Еврин, держа в руках стакан воды, подошел к столику, где сидели Звезда, Гена и Юля.

– Готовы? – спросил ученый.

– Да, собираемся, – Толик встал из-за стола.

– Я с вами поеду, – произнесла Юля, быстро пережевывая котлету.

* * *

Храмов остался на «Гефесте». Как и прежде, он видел на экранах монитора все изображения с камер космонавтов и транспорта. В этот раз поехали на «Бобре» – гусеничном планетоходе, похожим на уазик-буханку, созданном для перевозки людей. «Бобер» мог вместить в себя двенадцать человек и имел закрытую обогреваемую кабину. В данный момент телеметрия на компьютер Храмова поступала с шести источников – с двух камер «Бобра» (с передней и задней) и с камер Толи, Гены, Юли и Альберта Ивановича. Микрофон Максима пока что был выключен.

Толик разогнался до пятнадцати километров в час. В расщелину он не боялся провалиться, потому что перед «Бобром» в пятидесяти метрах летел коптер с лидаром и сканировал поверхность. Возле руля на экране монитора транспорта отображалась карта – полоска местности шириной семьдесят метров. Такой безопасный способ передвижения по Гавани придумал Звезда.

Видя, что впереди ровное плато, Толик увеличил скорость.

– Если мы упадем в расщелину, мы не узнаем, что в ней, – намекнул Гена. Он сидел справа на переднем ряду.

Сейчас они снова общались в общем голосовом чате.

– Почему не узнаем? – улыбнувшись, спросил Звезда. – Как раз таки узнаем.

– Очень смешно, – недовольно сказала Юля.

– Прибыть в параллельную Вселенную, чтобы помереть в ней, провалившись в пропасть по неосторожности, это очень глупо, – снова намекнул Гена.

– Ага, – сказал Толя, – согласен.

Толя все улыбался. Радовался сейчас непонятно чему. Хотя для него это было естественное состояние. Этот человек вообще никогда не унывал.

– Я бы тоже порекомендовал снизить скорость, – настойчиво произнес Еврин.

– Хорошо, – ответил Звезда, – как скажете.

– Лучше бы я за руль сел, – тихо сказал геолог.

– Гена, давай ты мне тут не будешь вот это вот свое, ладно? – Толя покосился на друга.

– Ничего я не «вот это вот», не «свое», – недовольно пробубнил Гена.

Геолог посмотрел направо – вдали было видно кромку лабиринта торосов.

– Надо бы еще сходить вглубь этого торосного нагромождения, – сказал Еврин, – посмотреть, что там, может, какие новые структуры есть.

– У меня в план попала огромная часть этого леса, – сказал Толя, – я могу вам прислать.

– Да, пришли пожалуйста, как вернемся. Но план планом, а самим сходить все же необходимо.

– Почему спутниковый лидар не отобразил на карте планеты эту расщелину? Она же длиной сотни метров, а то и километры, – спросила Юля.

– Узкая слишком, – ответил Толик.

– На обычной спутниковой съемке линейные объекты видно, – сказал Гена, – мы на практике в университете дешифрировали космические снимки.

– На обычной видны, а на скане лидара нет, – сказал Толик, повернувшись к Гене.

– Звезда, ты вперед смотри лучше, – произнесла Юля.

– Спокойно, у меня все под контролем, как и всегда, – Толик скрутился так, что встретился взглядом с Юлей, сидящей позади.

– Да, да, как и всегда, – тихо сказал Гена, – особенно как тогда на Марсе, когда в яму улетели… Тут, мол, гравитация низкая, давай разгонимся и прыгнем… И ка-а-ак…

– Гена! – перебил его Толик. – Язык твой – метла. Давай ты лучше помолчишь.

– Альберт Иванович, – произнесла Юля, – по вашему мнению, может ли отсутствие жизни быть связано с этими зеркалами?

– Интуиция подсказывает мне, что так оно и есть, – решительно ответил Еврин. – Я думаю, что это покрытие искусственно созданное и не имеет никакого отношения к естественному формированию планеты. Под зеркалами – настоящие слои Тихой Гавани. Зеркала – это какой-то нарост. Раньше, вероятно, на планете была жизнь, а зеркала заместили ее собой, и если мы сможем добраться до поверхности Гавани, то выясним это наверняка. А может, жизнь там все еще есть – хотя бы бактериальная в грунте.

– Как технически возможно закрыть планету зеркалами? – спросил Толик.

– Может, что-то запустило процесс их роста, – выдвинул гипотезу Еврин.

– Но зачем? – спросил Гена.

– Давайте продолжим рассуждать в ключе, что это вышло не случайно, а сделано намеренно кем-то. Каким-то разумом. Представьте, как далеко может уйти эволюция сознания за триллионы лет! – тут Еврин возбудился и повысил голос. Он всегда возбуждался, когда заводил разговор о сверхразуме. – Если в этой Вселенной сохранилась цивилизация и этой цивилизации сейчас триллионы триллионов лет, то куда могла завести эволюция сознание подобных существ?! – повторил он. – Если мы за несколько сотен тысяч лет прошли путь от пещерных людей до созданий, сумевших построить компьютеры, космические корабли, коллайдеры, то что же может случиться с разумом за неимоверно большее время?! Кстати говоря, еще сто пятьдесят лет назад мы ездили на лошадях! Можно еще дальше пойти рассуждать – посмотрите, что стало с жизнью на Земле всего за один миллиард лет! Она из бактерий превратилась в нас! Нашей Вселенной всего чуть меньше четырнадцати миллиардов лет, но мы уже смогли достичь таких высот! Что будет с человечеством через триллионы триллионов лет?! (Тут Еврин совсем перевозбудился и начал жестикулировать.) Каким станет наш разум в бесконечно далеком будущем, если мы не вымрем?! И в таком случае можно ли будет нам нынешним понять наших далеких потомков? Понять их технологии, их мотивы. Зачем они нарастили зеркала на целой планете?

– Но попытаться понять все равно стоит, – сказал Толик.

– Я согласен, – ответил Еврин, – я вел к тому, что сделать это будет сложно.

– И не факт, что это дело рук разума, который эволюционирует триллионы триллионов лет, – сказала Юля.

– Да. Не факт. Я же указал, что мы обсуждаем вариант, что эти зеркала не дело рук случайности, а разумный замысел. Я склоняюсь к этой версии.

– Я все же имела в виду немного другое, – произнесла Юля, – я хотела сказать, что зеркала связаны с отсутствием жизни на них, на их поверхности, в этой экосистеме, в этой воде, а не в недрах.

– Может быть, есть какое-то вредное излучение из космоса, которое мы не можем уловить? А зеркала защищают планету от него, и поэтому на поверхности нет жизни? – спросил Гена.

– Была подобная идея – зеркала как защита от излучения, – сказал Еврин, – такое тоже возможно, но проверить это мы пока не можем. Доступные нам приборы не фиксируют никакого космического излучения, кроме реликтового. А по поводу отсутствия жизни на зеркалах, в воде, Юля, у меня нет комментариев. Я не знаю, почему тут стерильно.

Лидар показал расщелину, и вскоре Толя остановил «Бобер», не доехав до нее двадцать метров. Космонавты вышли из транспорта. Лица их снова начало покалывать из-за холода. Один Еврин взял с собой защитную маску на глаза и щеки, и теперь его лицо было практически полностью закрыто. Спереди и сзади из «Бобра» излучались треугольники света фар и простирались вдаль. Позади горел «Гефест». А вокруг – чернота.

Исследователи молча подошли к разлому. Толик встал на четвереньки возле края и робко заглянул за него. Потом лазерной рулеткой он измерил расстояние до противоположного края.

– Прием, – раздался голос Храмова.

– Мы на месте, – ответил Еврин.

– Вижу.

– Ширина ущелья восемь девяносто, – сказал Толя.

Картограф направил лазер рулетки вниз в разлом. Сделал первое измерение.

– Восемьсот три метра, – сказал он, – но мне кажется, я попал на стенку, а не на само дно.

Он померил еще раз, стараясь направить луч как можно вертикальней вниз.

– Тысяча пятьсот тридцать метров, – сказал Звезда.

– А мы сможем на такую глубину коптер опустить? – спросила Юля.

– Ага, – Толя снова сделал замер. –  Ошибку выдает, – сказал он.

– Почему? – спросил Еврин.

– Не знаю, – Толя в очередной раз измерил расстояние. –  Четыре тысячи семьдесят пять метров, – сказал картограф, – я, похоже, каждый раз попадаю лучом на стену разлома в разное место. Точно! – воскликнул он и встал. – Лидар же должен был вглубь стрельнуть…

– Что ты имеешь в виду? – спросил Храмов.

– Секунду… – Толя направился к «Бобру».

– Какое максимальное расстояние может измерить твой лидар? – спросила Юля.

– По техпаспорту двести километров, а по факту – я понятия не имею.

Толя взял из салона «Бобра» пульт управления коптером. На экране пульта была видна выстроенная только что карта – та самая полоска изображенной местности. Она заканчивалась пересечением с линией разлома. Толик выбрал на карте произвольную точку в границах разлома, и в поле координат в графе Z (высота) появилось множество девяток, что означало ошибку измерения.

– Что там? – спросил Еврин.

Толя ничего не ответил. Он включил режим 3D-модели и, когда чуть повернул в программе модель местности, увидел, что ущелье уходит вниз на какое-то невероятное расстояние. Картограф уменьшил изображение. Повернул модель на вид сбоку. Измерил длину от края ущелья до самой низкой точки, которую смог взять лидар, и с изумлением произнес:

– Глубина разлома больше ста семидесяти пяти километров.

– Насколько больше? – спросил Еврин.

– Не знаю. Это отметка самой низкой точки на стене откоса, до которой смог дотянуться лидар. До дна он не достает.

– Давай уже запускай туда коптер, – сказал Гена.

– Да, сейчас, – ответил Толя.

– Какую скорость он может развить? – спросил Храмов.

– Скорость горизонтального полета у него около ста пятидесяти километров в час. Но падать ему проще, так что, я думаю, он разгонится о-го-го. Точно сказать не могу.

– Давай вниз его, – скомандовал Храмов.

Толику пришлось держать пульт коптера за линией откоса так, чтоб между пультом и коптером не было преграды в виде многокилометрового зеркального слоя. Для этого Звезда, закрепив на себе страховочный трос, привязанный другим концом к «Бобру», сидел на краю ущелья свесив ноги, держа пульт над пропастью. Вдали внизу он видел мерцающий белый огонек. Гена с Юлей стояли за спиной картографа. Еврин замерз и пошел в авто. На навигационный экран «Бобра» с пульта Толи передавалась достраиваемая в реальном времени модель разлома, так что и Еврин и Храмов могли видеть ситуацию внизу.

– Скорость пятьсот двадцать километров в час, – сказал Толя.

Коптер имел систему, аналогичную парктроникам на автомобилях, и летел четко посредине между двух зеркальных стен.

– Удивительное место, – сказала Юля, – на Земле нет ничего подобного.

– Да, – протянул Гена, – разломов глубиной сотни километров у нас не может быть. Земная кора всего-то в среднем сорок километров.

– Учитывая, что гравитация здесь ниже, чем на Земле, а размер Тихой Гавани больше земного, вполне вероятно, что внутренний состав планеты нас удивит, – сказал Еврин. – Хотя… это в том случае, если гравитационная постоянная тут не сильно отличается от гравитационной постоянной нашей Вселенной.

– Интересно, что же там внизу, – мечтательно произнесла Юля.

– Я думаю, мы упремся в такое же зеркало, – сказал Толя. – Генка, а ты что думаешь?

– Я ничего не думаю. Долетим и узнаем, – ответил Гена.

– Ну просто предположи, что там может быть? – настаивал Толя. – Вон даже Альберт Иванович гипотезу толкнул, что там слои почвы. Давай, ты тоже.

– Чего ты пристал. Не знаю я, что там. Я, когда бурюсь, никогда не думаю, что внизу. Бурюсь, и все. Потом узнаю́.

– Эх, скучный ты человек, – сказал Звезда.

– Сам ты скучный.

– Нам бы как-нибудь образцы взять со дна, – грустно произнесла Юля.

– Это если только самим туда спускаться, – сказал Толя.

– Давление должно расти по мере погружения, – напомнил Еврин, – боюсь, что спуститься туда не выйдет. На глубине сотни километров любой дрон будет раздавлен. Да и температура там, вероятно, высокая.

Через двадцать минут Толя замерз, и его сменил Гена. Геолог также сел на край и пристегнулся к страховке. Еврин, Толя и Юля, сидя в «Бобре», завороженно смотрели, как из ничего появляются стены откоса на экране. Коптер опустился уже более чем на триста километров, а глубина, до которой он мог дотянуться своим лазером, составляла более пятисот километров. Все были удивлены тем, что температура на такой глубине практически не изменилась, а давление возросло всего в три раза, судя по показателям датчиков коптера. Ущелье было не идеально вертикальным, а имело наклон несколько угловых минут, при этом стенки разлома были на первый взгляд совершенно прямые по направлению в глубь планеты. По горизонтальному же направлению (то есть если смотреть на него сверху) разлом петлял, изламываясь, словно одна из линий молнии.

– Шестьсот тридцать километров, – удивленно произнес Еврин, – просто невероятно. И давление! Давление слишком низкое для такой глубины! Невозможный мир!

Коптер начал замедлять скорость.

– Сигнал слабеет, – сказал Гена, – я торможу.

– Почему слабеет? – спросил Храмов.

– Не знаю, – ответил геолог.

– Похоже, что разлом все же немного загибается и сейчас коптер ушел с зоны прямой видимости с пультом, – сказал Толя, – сейчас уточню.

Картограф вышел из транспорта. Подойдя к Гене, он взял у него пульт. После того, как Звезда прочертил на плане прямую линию вниз по стенке откоса, он понял, что и правда откос не прямой. Коптер скрылся за поворотом, но полностью не потерял сигнал.

– Итак, – важно произнес Звезда, – мы смогли погрузиться на четыреста пятьдесят восемь километров триста двадцать пять метров и построить план части ущелья до глубины в шестьсот тридцать пять километров четыреста семь метров.

– Толя, а твой коптер не может сам до конца разлома долететь? – спросил Еврин.

– Можно попробовать, но я не гарантирую, что он не разобьется или не потеряется. Это все же в первую очередь наземный прибор для съемки поверхности. Правда, в пещерах их иногда используют. Но на глубины в тысячи километров самостоятельно летать он не приспособлен. Хотя… разлом практически прямой… В общем – попробуем.

– Пассажирский дрон туда пролезет? – спросил Гена.

– Если судить чисто по габаритам, то пролезет, – сказал Толик.

– Вы предлагаете самим туда спуститься? – спросила Юля.

– А почему нет? – ответил Гена.

– Подождите, куда вы разогнались, – возмутился Храмов, – спускаться в такую узкую щель опасно на пассажирском дроне.

– Почему это? – сказал Толик. – Он четыре на четыре метра. У нас до стен откоса с обеих сторон будет более чем по два метра. Пролезет. Пролетит со свистом! А давление он выдержит, я думаю, до десяти атмосфер точно.

– У пассажирского дрона есть системы, удерживающие его на расстоянии от преград, как у коптера с лидаром? – спросил Альберт Иванович.

– Ну еще бы! Там такие системы контроля, что о-го-го! Я на этом дроне туда с закрытыми глазами спущусь! – Толя был воодушевлен. Идея опуститься на дно разлома будоражила его, и он не мог скрыть восторга.

– Толя, давай сначала посмотрим, какие данные нам даст твой аппарат, – сказал Храмов, – а потом решим, спускаться туда самим или нет.

Звезда отправил коптер дальше в глубь расщелины. Связь с ним пропала полностью. В программе картограф заложил следующее: коптер пролетает вниз еще тысячу километров или пять часов, после чего возвращается; если до того, как коптер пролетит заданный путь, он окажется в тупике, то возвращается сразу; если все проходит гладко, коптер вылетает из расщелины через десять-одиннадцать часов и передает сигнал на пульт. Заряд у дрона рассчитан как раз на это время. А на дроне, что летает и ищет американцев, Толя будет менять аккумуляторы.

Команда поехала обратно на «Гефест».

7. Эти зеркала…

Толе снилась Земля. Не что-то конкретное, а последовательность разных несвязанных между собой образов, смешанных с сюрреализмом. Все картинки во сне Звезды имели место в его жизни, если не считать абсурд, достроенный мозгом: Толя едет на метро в университет, он оглядывается и видит, что все люди лежат на полу, а потом гаснет свет и… Толя сидит за столом в летнем доме родителей. Мать с отцом напротив него, а стоящий слева коллега по экспедиции в Антарктиду ему что-то рассказывает. Теперь уже Толя убегает по улице от Гены, который кричит ему вслед не пойми чего… Толе восемнадцать лет, он в подъезде на лестничном проеме пьет водку с одногруппниками… Идет писать в мусоропровод… Звезда вернулся с Луны и ждет в спасательной капсуле людей… Плывет на лодке с бывшей женой, с которой они обручились на пятом курсе и развелись через два года… Идет в школу и по пути бьет хулиганов (хотя в реальности он никогда не дрался)… Выпивает что-то из рюмки на улице возле лазерного сканера, стоящего на штативе, а вокруг метель… причем тут он видит себя со стороны, видит свое красное от мороза, довольное лицо.

Толя открыл глаза по звонку будильника. Первая условная ночь на Тихой Гавани подошла к концу. Свет плавно становился все ярче. Звезда сел, поставив ноги на теплый пол. За дверью были слышны разговоры – какая-то суета. На «Гефесте» люди просыпались в разное время в четыре захода с интервалом в тридцать минут, чтоб не создавать толкотни в ванной комнате, которая была общей и имела четыре душевые кабинки.

Первым делом Толик проверил, есть ли сигнал с коптера, отправленного в расщелину. Сигнала не было, и это говорило о том, что коптер все еще под поверхностью планеты. Прошло двенадцати часов с момента, как он скрылся из виду, а значит, батарея его уже села и, вероятно, ждать возвращение аппарата не придется. Затем Звезда включил компьютер и посмотрел, какую площадь за ночь отснял другой коптер и не нашел ли искусственный интеллект на сканах что-то похожее на «Спейс Игл». Не нашел. Проверять снимки самостоятельно Толя будет после душа и завтрака.

Толя отправил Храмову сообщение о пропаже коптера. Храмов сухо ответил: «Ясно, будем думать».

* * *

Съев яичницу с бутербродом, Звезда собрался приступить к кукурузным хлопьям с молоком, но отвлек его крик Еврина, доносящийся с лестничного прохода.

– Этого не может быть! – раздалось снизу. – Как я мог вчера не заметить…

Толя встал.

– Это будет невероятное открытие… – голос ученого становился все тише. Толя и еще несколько человек быстро подошли к лестнице. Этажом ниже стоял Гена и держал в руках камеру и полуметровую линейку.

– Что случилось? – спросил Толя.

– Не знаю, – геолог пожал плечами, – профессура засуетилась. Говорит, сейчас открытие делать будем. Пойдешь?

– Пойду.

– Ну собирайся.

– Ага. Сейчас, только Юлю позову.

* * *

Альберт Иванович никому ничего не объяснил. На улице, в десяти метрах от «Гефеста», под моросящим дождем, стояли Еврин, Храмов, Толя, Гена, Юля, Лера, Марк, Мишкин, трое техников, врач-психиатр, программист и Генин помощник Андрей. На самом деле в таком составе не было необходимости, дело в том, что на улицу вышли лишь те, кто услышал возгласы Еврина, а сам же ученый позвал с собой только Гену. Для проведения эксперимента, задуманного им, было достаточно и одного человека. Гена по указанию Еврина положил линейку на мокрое зеркало, а напротив, в метре, на мини-штативе высотой двадцать сантиметров установил камеру. Гена стоял возле камеры на одном колене и ждал неизвестно чего. Члены команды обступили геолога.

– Так, Геннадий, – быстро произнес Еврин, – сейчас будем снимать линейку и мою руку, понял?

– Понял.

– Наводи камеру.

– Я ее сразу на линейку навел.

– Хорошо.

Охая, Еврин медленно сел возле линейки так, чтоб она оказалась между ним и камерой.

– Снимай! – скомандовал ученый.

Гена кивнул.

– Снимаю.

К общему чату были подключены все присутствующие, но разговаривали только Еврин и Гена.

Ученый поднес кулак к линейке и оттопырил указательный палец. Кончик пальца находился над линейкой на расстоянии не более десяти сантиметров.

– В камеру видно отражение пальца в зеркале? – спросил Еврин.

– Видно.

– Хорошо видно?

– Хорошо.

Ученый резко дернул рукой, проведя ею над линейкой, и, задумавшись на мгновение, откинулся чуть назад. Сложил руки на груди. Вид его был растерянным.

– Не так, – произнес он, – нужны точные контуры. Палец не подойдет… Надо… Надо что-то…

Он бегал взглядом по людям.

– Что надо-то? – спросил Храмов.

– Острое что-то, – ответил Еврин, – не знаю… карандаш… нож… циркуль…

– Я принесу карандаш, – сказал Толя.

– Подожди, – махнул на него рукой Еврин, – не надо ничего. Секунду…

– Гена, давай еще разок, снимай.

– Я и не выключал.

Ученый снова поднес палец к линейке и дернул рукой в сторону.

– Все, – Еврин встал на четвереньки и из этого положения неуклюже и медленно поднялся.

– И что это было? – спросил Храмов.

Ученый наклонился и взял в руки камеру.

– Идите все в столовую, – сказал он, – скоро я все расскажу. Если все так, как я думаю, то предупреждаю – вас ждет сильное потрясение.

* * *

Проектор висел под потолком. На стену подаяния транслировалась запись, сделанная Геной пятнадцать минут назад. Сейчас видео стояло на паузе. Когда все члены команды уселись, Еврин подошел к стене и окинул людей взглядом.

– Все собрались? – спросил он.

– Да, – ответил Храмов.

– Хорошо. Тогда я начну.

Альберт Иванович стоял слева от проекции. В руке он держал маленький пульт размером с электронный ключ от автомобиля. На изображении на стене было видно линейку сбоку и руку Еврина с торчащим в сторону зрителей указательным пальцем. От правого края пальца ученый провел в программе видеомонтажа вертикальную линию к отражению пальца в ту же его часть – к правому краю. Линия пересекала линейку.

В столовой повисла тишина. Все завороженно смотрели на экран, взволнованные обещанием Еврина удивить. И Еврин не обманет, ведь уже через несколько минут все встанет с ног на голову, откроется невероятное…

Ученый воспроизвел видео: палец, отражение пальца и линия, соединяющая их, сместились вправо от одного края линейки к другому. Видео остановилось – монтируя, Еврин обрезал на этом моменте запись.

– Кто-нибудь что-нибудь заметил? – спросил Альберт Иванович. Глаза его горели, а усы торчали вперед. Он был еще более взволнован, чем публика.

– Нет, – раздалось из разных концов столовой.

– Ага! – воскликнул он. – А теперь внимание! Фокус!

Он перемотал запись на начало и воспроизвел ее в замедленном режиме.

Спустя секунду на видео настоящий палец Еврина начал смещаться рывками вправо, вместе с пальцем смещалась и вертикальная линия, но отражение пальца оставалось на месте, и лишь через одну десятую секунды отражение сдвинулось в сторону уходящей от него линии. В этот момент линия уже прошла по линейке три миллиметра. Отражение догнало ее и далее уже двигалось одновременно с настоящим пальцем Еврина.

– Видели?! – ученый скакал взглядом по публике.

– Что это было? – спросил Храмов.

– Задержка! – выкрикнул один из техников.

– Отражение отстало! – произнес еще кто-то.

– А я говорил вам, что тогда отражение осталось на месте, – громко произнес Марк.

– Может, дефект при записи? – спросил Храмов.

– Нет, – сказал Еврин, – на второй записи тот же результат. Отражение всегда отстает. Но это еще не все. Есть еще кое-что более очевидное! И я не понимаю, как мы не заметили это раньше. Никто не заметил!

Ученый еще раз запустил видео для аудитории. Потом Еврин сложил руки за спиной и медленно пошел вдоль стены. Взгляд его из-под сдвинутых бровей был направлен в пол, губы шевелились, будто он что-то тихо говорил. Но он ничего не говорил. Была у Еврина такая особенность – когда он размышлял и был очень сильно сконцентрирован, то губы непроизвольно двигались синхронно со словами, произнесенными в уме. И судя по тому, как быстро сейчас шевелились его губы и заодно седые усы, мысли у Еврина ураганом кружились в сознании.

– Из-за чего может отставать изображение? – спросила Юля.

– Может быть, – неуверенно начал Толя, – отражение отстает из-за того, что скорость света прямо возле поверхности планеты как-то особо сильно замедляется? Может, дело… ну там… в каком-нибудь замедлении времени?

– Время замедляется настолько, чтоб отставание отражения было видно? – язвительно спросил Еврин, все так же глядя в пол. – А потом отражение еще и догоняет то, от чего оно отразилось? Бред, Звезда, полный бред! Если бы время возле поверхности замедлялось так сильно, то что было бы под поверхностью? Что было бы со временем в расщелине на глубине? Время тут ни при чем.

Толик растерянно пожал плечами и огляделся. Еврин дошел до стены с иллюминатором, развернулся и пошел обратно. Все молча смотрели на ученого, ожидая от него выводов.

– Вы сказали, что это еще не все, – обратился к Еврину Храмов. – Что еще случилось?

– Надевайте костюмы, пойдемте снова на улицу, – быстро произнес ученый, повернувшись к команде. – Все идем, все!

Люди вопросительно посмотрели на Храмова. Тот задумался на несколько секунд, а потом спокойно произнес:

– Хорошо. Пошли.

Тридцать семь членов экипажа плотно забились в шлюзовую комнату. Раздвижные двери, ведущие в «Гефест», за их спинами закрылись и тут же напротив разъехались такие же двери наружу. На улице лил дождь.

По трапу можно было спускаться по двое. Выход из корабля всей команды вместе со сборами занял не более пяти минут – нужно было вернуться в свою каюту, надеть комбинезон с баллоном, зайти в шлюзовой отсек и по очереди спуститься по трапу. Еврин, конечно же, спустился первым. Пока остальные выходили, ученый отбежал, шлепая ногами по лужам, метров на пятьдесят от «Гефеста», зазывая в общем чате за собой остальных. Команда растянулась цепочкой.

– Встаем все шеренгой, – громко произнес ученый, – все лицом к кораблю. Надо встать так, чтоб половина команды оказалась слева от меня, а другая половина справа.

Ливень бил по оранжевым костюмам космонавтов, капли попадали в лицо и обжигали холодом. От зеркал отскакивали брызги воды, а лужи исходили кругами. Дождь шипел. Искаженное отражение «Гефеста» плясало в мокрых зеркалах.

Вереница людей начала терять свою линейную структуру. Космонавты расходились в стороны и выстраивались, как указал Альберт Иванович.

– Давайте, давайте, скорее же! – воскликнул он.

Когда все члены экипажа встали в шеренгу, Еврин произнес странное:

– Вы были когда-нибудь на море? – он наклонился чуть вперед и посмотрел по сторонам на людей.

Следующие несколько секунд в чате происходила звуковая какофония, потому что тридцать шесть человек (это без Еврина) дали ответ: почти все сказали, что были.

– Так… лучше не надо больше ничего отвечать, – сказал ученый, – лучше просто слушайте. Наверняка вы все видели, как солнце садится за морской горизонт. Когда это происходит, мы все можем увидеть желтую или красную дорожку солнечного отражения. Она идет от солнца по воде по направлению к нам.

Еврин сделал паузу, снова высунулся вперед и окинул взглядом команду.

– Если вы и ваш друг будете стоять на берегу на расстоянии друг от друга, к примеру… сто метров, то у каждого из вас будет своя дорожка отражения солнца. Вы будете видеть свою дорожку, идущую к вам по вашему лучу зрения, а ваш друг будет видеть свою дорожку, идущую от солнца к нему. Вы не можете увидеть дорожку отражения вашего друга, а он не может увидеть вашу дорожку. Почему? Потому что лучи солнца отражаются от воды во все стороны, и мы видим только те лучи, что летят прямо в наши глаза, прямо нам навстречу, а те лучи, которые летят в сторону от нас, мы не увидим. Зато их увидит тот, кто стоит в стороне, и для него они окажутся лучами, летящими на него, по аналогии с нашими лучами, летящими на нас. В общем, априори нельзя увидеть лучи света, летящие не на нас, потому что они летят не на нас, все… надеюсь, я ясно объяснил. Но есть случаи, когда можно посмотреть на дорожку отражения солнца сбоку, со стороны. Есть возможность увидеть ее, идущую не на нас. Как же это сделать? В случае, если она нарисована. Вы можете подойти к картине с изображенным закатом над водой и встать сбоку от этой картины. Тогда вы увидите, что дорожка, написанная художником, идет не к вам. Как бы вы ни ходили из стороны в сторону, нарисованная дорожка солнца всегда будет находиться на месте, ведь это статичное изображение. Двигаемся дальше. Если вы увидите дорожку солнца на видеозаписи на мониторе, вы также можете встать сбоку монитора и увидеть дорожку, идущую не на вас, а в сторону. А теперь посмотрите все на дорожку света «Гефеста» в отражении. Куда она идет?

Спустя секунд пять в чате поднялся галдеж. Дорожка отражения света «Гефеста» в зеркалах была направлена от корабля к середине шеренги, и те, кто был по краям построения, сейчас обратили внимание на то, что отражение не идет на них по лучу зрения. Толя отбежал метров на пятьдесят от людей и увидел, что отражение «Гефеста» все так же тянется к шеренге, а не к нему. Еще несколько человек тоже отошли в сторону, чтоб увидеть этот эффект.

– Тише, тише! – крикнул Еврин, вытирая капли с лица. – Вчера мы это и не приметили. Но то был день прилета, все были на нервах, всем не до этого было. Хотя и сейчас неспокойно… Так… значит, говорю суть: если эта дорожка отражения света «Гефеста» не отдельное изображение для каждого члена экипажа, стоящего в разных местах, значит, это изображение не является отражением. Это изображение, как и всё, что мы видим под ногами, – запущенная видеозапись! Планета покрыта не зеркалами, а экранами, мониторами, которые транслируют нам нас же самих!

* * *

На обескураженных и озадаченных членов команды, сидящих в столовой, Еврин не смотрел. Он смотрел куда-то сквозь потолок. Нижняя челюсть его слегка была сдвинута вбок, губы надуты, брови сведены к переносице. Лицо все еще покалывало после холодной дождевой воды, как, собственно, и лица всех остальных людей.

– Задержка в изображении появляется из-за обработки информации, – Еврин медленно пошел вдоль стены подаяния, – принцип создания изображения на поверхностях планеты не такой, как в случае трансляции прямого эфира. Я был не точен, когда назвал эти якобы отражения видеозаписью. Те, кто создает эти изображения, не воспроизводят их в виде видеозаписи. Они воссоздают ситуацию, будто рисуют ее в реальном времени, стараясь успеть за нашими движениями. Поэтому и случаются оплошности в виде задержек, а потом быстрых подгонок. Видеозапись не может так себя вести.

– То есть в отражениях не мы? – спросил Гена.

– Как бы проще выразиться… – Еврин задумался на миг. – В отражениях не точные «мы», а нарисованные «мы», в представлении кого-то, кто это делает.

– Ужас какой-то, – тихо произнесла Юля.

– И кто это делает? – спросил Храмов.

– Я не знаю, – ответил Еврин, – не забывайте, что мы прибыли в мир, которому триллионы триллионов лет. И мой вопрос – «Как может выглядеть цивилизация, эволюционировавшая столько времени?» – остается открыт.

– Вы считаете, это дело рук сверхразвитой цивилизации? – спросила Лера.

– А можно ли назвать то, что мы видим, проявлением разумного поведения? – ответил ученый вопросом.

– Животные такое точно не смогли бы создать, – сказала Юля.

– А что, если есть что-то выше разума? – снова задал вопрос Еврин и окинул всех взглядом.

– Я не понимаю вас, – сказал Храмов.

– Я тоже не понимаю, – сказал Еврин.

– Так это разумное поведение с вашей точки зрения или нет? – спросил Гена ученого.

– Не знаю, – ответил тот.

– Чтоб повторять наши действия, им надо нас хорошо видеть, – сказал врач.

Сейчас все потеряли уверенность в себе. Люди чувствовали себя голыми на публике. Неприятное ощущение, что на тебя кто-то смотрит со всех сторон, давило на психику.

– Я думаю, что эти экраны также являются и сенсорами, через которые они наблюдают за нами, – сказал Еврин. – Вся поверхность планеты – сенсор.

– Что там за механизм регулирования всего этого процесса? – риторически спросил один из техников.

– Может, это не планета, а корабль? – подал идею программист.

– Нет, это точно планета, – сказал Марк. – Огромное количество признаков того, что это именно планета. В том числе и движение плит, создающих разломы и горы.

– Надо быстрее узнать, что под поверхностью, – сказал Мишкин.

– Вы же сегодня с Мишкиным вылетаете ставить датчики? – спросил Храмов у Марка.

– Да, после этого собрания, – ответил сейсмолог.

– Я думаю, что разумные существа живут под поверхностью, – сказал помощник Гены Андрей.

– Чего тогда они с нами на контакт не выходят, а занимаются какой-то чепухой? – Гена кинул взгляд на Андрея. – Картинки нам показывают зачем-то.

– Гена, ты рассуждаешь с позиции человека. Может, они так пытаются общаться с нами, – сказал Толя.

– Не… – геолог цокнул и покачал головой. – Это выглядит абсурдно. Чтобы общаться, надо посылать друг другу сигналы с информацией. Какие они нам сигналы посылают?

– Не соглашусь с тобой Гена, – произнес Еврин. – Когда представители разных цивилизаций встречаются и видят друг друга впервые, то они как раз таки могут начать копировать жесты друг друга: европеец поднимет руку перед индейцем в знак приветствия, а индеец может повторить его жест. Даже обезьяны в зоопарке иногда копирует жесты человека.

– А потом более развитые убивают слабых, – сказала Юля.

– Опять ты за свое, – произнес Толик.

– Да, я опять за свое. Я считаю, что нечто обитающее тут виновато в пропаже американской команды.

– Да чего уж там, говори прямо, – улыбнулся Звезда, – скажи: я считаю, что некие сущности убили команду «Спейс Игла».

– Да, мой звездный, я именно так и считаю. И я не понимаю, чему ты радуешься.

– Я не радуюсь. Просто и так все как-то мрачно складывается. Хочется внести немного оптимизма.

– Тот факт, что зеркала оказались экранами, по большому счету никак не помешает нам продолжить запланированные работы, – Храмов обратился к Еврину. – Правильно же я понимаю, Альберт Иванович?

– На данном этапе все верно, – ответил ученый. – Мы продолжим заниматься своими научными исследованиями. Я скажу больше – понимание того, что это экраны, не то чтобы помешает нам продолжить изучение, а наоборот, добавит работы, ведь вопросов к Тихой Гавани прибавилось и задач по ее исследованию тоже. Например, мне бы хотелось понять, сколько света отражается от этих экранов, а сколько поглощается. Ведь поглощение света – есть потребление информации извне.

– Давайте спустимся на пассажирском дроне в расщелину? – напомнил Толя.

– Да, – ответил Храмов, – стоит попробовать. Но надо решить, кто туда полетит.

– Как кто? – Толик сделал возмущенное лицо. – В исследованиях местности, конечно же, необходим картограф! Картограф – это основа любой экспедиции!

– Ну, в принципе, да… согласен, – кивнул Храмов.

– Ох, – Юля все же улыбнулась, – тоже мне, основа экспедиции, сидит тут.

– Так, так, – он посмотрел на девушку, – попрошу! Я, между прочим, имею огромный опыт подобных работ на разных планетах.

– Если речь идет про исследование внутренних слоев, то тут без геолога не обойтись, – сказал Гена, – так что я тоже должен лететь. Я соберу там мягкие образцы, если, конечно, мы до них долетим. И если они вообще там есть.

– Да. Так и поступим, – сказал Еврин.

– Тогда сегодня на одном дроне полетят Марк с Мишкиным ставить датчики, а на втором Толя с Геной в расщелину, – подтвердил Храмов.

– Мне нужно около часа, чтоб просмотреть снимки лидара, – сказал Толя, – вдруг американцы найдутся. Как отсмотрю, сразу вылетаем. Ну… в том случае, если «Спейс Игл» не попадет на съемку. А если попадет, то полетим сначала к нему.

– Решено, – твердо произнес Храмов.

* * *

Погода немного прояснилась. Дождь утих. Мишкин вместе с тремя техниками вывезли из грузового шлюза два двухместных пассажирских дрона. Кабина их напоминала белое куриное яйцо, лежащее на боку. На крышу крепилась крестообразная опора для четырех пропеллеров, расположенных на каждом конце креста. Дрон стоял на полозковых шасси, иначе говоря – на лыжах. Посадочные места в кабине находились одно за другим.

Направления маршрута выбрали, исходя из погодных условий – дрон полетит в ту сторону, где, по прогнозу метеорологов, предполагается наиболее безветренная и ясная погода, ведь попасть в бурю будет равносильно смерти.

Сейсмодатчики и кислородные баллоны влезли в небольшое багажное отделение, а площадки, на которые датчики должны будут устанавливаться, туда не поместились, и их пришлось поставить в салон.

По расчетам, полет туда и обратно должен был продлиться сорок восемь часов. Космонавты взяли с собой сухпайки и восемь литров воды. Местную воду пока пить не рисковали. Юля проведет опыты на привезенной сюда колонии мышей – девушка будет поить грызунов этой водой и следить за показаниями их здоровья. Придется разогревать воду до плюсовой температуры перед тем, как напоить животное, в противном случае подопытные получат обморожение внутренних тканей, что приведет к неминуемой смерти. Пока что, по мнению Юли, такая вода просто не усвоится в организме существа из нашей Вселенной, но эксперименты, конечно же, покажут истину.

Связь с Марком и Мишкиным будет поддерживаться за счет спутников. Пусть они и не выдают правильные координаты местности, но это не мешает использовать их в качестве ретрансляторов.

– Мы вылетаем, – произнес Мишкин в чат, куда были подключены помимо него Марк и Храмов.

– Будьте осторожны, – сказал Максим, – если обнаружите что-то… не знаю, что бы то ни было, не подходите, не взаимодействуйте, ничего не делайте. Ваша задача только расставить датчики.

Как и обычно, все изображения с камер космонавтов и дрона будут в реальном времени транслироваться на «Гефест». Заряд дрона рассчитан на семьдесят два часа полета. Ориентироваться придется по гирокомпасу, что не составит труда в этой миссии – дрон должен пролететь по прямой четыре тысячи километров, развернуться и вернуться обратно.

Впереди в черном анатомическом кресле сидел Мишкин, а за ним Марк. На полу, в ногах у него, стояли площадки для установки датчиков. Марк понял, что лететь ему будет крайне неудобно – ноги не получится вытянуть вперед под кресло Мишкина, но каждые пять часов они будут приземляться, чтоб установить датчик и заодно размяться, а каждые десять часов надо будет менять кислородные баллоны. Техник выставил автопилот так, чтоб лететь строго по прямой. В случае возникновения на пути преграды Мишкин облетит ее, используя штурвал.

Все четыре пропеллера начали вращаться. Дрон плавно поднимался вертикально вверх. Сквозь прозрачный пол Марк видел, как поверхность планеты удаляется вместе с изображенным на ней светящимся дроном с сидящими внутри людьми. Рисунок становился все меньше и меньше…

Достигнув высоты в пятьдесят метров, дрон накренился вперед на несколько градусов и полетел в неизвестность вечной ночи Тихой Гавани.

8. Что находится под поверхностью?

На тех сканах, что успел сделать лидар, американского корабля Толя не обнаружил. Зато на план попало много интересных элементов рельефа: кратер диаметром пятьдесят семь метров; торосный лес высотой до десяти метров и площадью, превышающей площадь Москвы в несколько раз, и это только та его часть, которая попала на съемку; еще одна расщелина шириной чуть более двух метров длиной, выходящей за границы плана, и, скорее всего, такой же невероятной глубины, как и первая; вертикальные столбы, возвышающиеся над плато на сотни метров, напоминающие сталагмиты. Все это Толя внесет в таблицу классификаций рельефа Тихой Гавани позже, а сейчас он спускается из шлюзовой комнаты по трапу вместе с Геной.

– Наконец-то этот проклятый дождь закончился, – произнес Звезда, глядя в черное небо.

– Чего тебе дождь, – сказал Гена, – ты в кабину сейчас сядешь, и все.

– Ничего. Просто наконец-то он кончился, – Толик пошел в сторону дрона.

– А… ну да, наконец, – пробубнил Гена, идя позади Звезды.

Если у полета Мишкина и Марка были четкий план действий и четкое понимание важнейших параметров – сколько лететь, в какую сторону, как долго, сколько нужно кислорода, еды, воды… то у Толи и Гены никакого плана не было. Их миссия исключительно разведывательная, и летели они в настолько неизвестную зону, что строить какие-либо планы не было смысла. Хотя не совсем так – их главным планом было не врезаться в стену внутри разлома. А долететь до дна и вернуться – это программа максимум. На каком расстоянии находится это дно, невозможно представить. Так как запас энергии дрона рассчитан на семьдесят два часа, то воды, еды и кислородных баллонов Толя и Гена взяли также на семьдесят два часа.

Толя сел за штурвал, а Гена сзади на пассажирское место. Все пропеллеры дрона работали, и транспорт ожидал действий пилота.

– Ну что, Генка, готов к приключениям? – радостно произнес Звезда, глядя назад через плечо на геолога.

– Нет, – буркнул Гена, – не готов к приключениям. Готов к спокойному рациональному научному…

– Тогда вперед! – не дослушав друга, воскликнул Толик и потянул штурвал на себя. Дрон начал набирать скорость так быстро, что обоих космонавтов прижало к креслам.

– Ох! Ты что ж творишь-то! – Гена схватился руками за ручки на потолке.

За несколько секунд они оказались на высоте сорок метров. Храмов подключился к их чату. Как только Толик это заметил, его идея резко стартануть в направлении расщелины улетучилась. Вместо этого он плавно направил дрон в нужную сторону, и кристальный пейзаж поплыл под ногами космонавтов.

– Все нормально у вас? – спросил командир.

– Ну как сказать… – с натугой произнес Гена.

– Да, – ответил Толя, – вылетели. Связь пропадет через пару минут, когда мы начнем погружение.

– Что бы ни случилось там, внизу, действуйте по протоколу, – сурово произнес Храмов, – чтоб ни малейшего отклонения от правил.

– Максим, обижаете, – с наигранным недовольством сказал Толик, – почему на Тихой Гавани именно мы? А? Потому что мы – лучшие из лучших среди всех землян. Опытнейшие космонавты! Я в космосе провел полгода! А на Марсе и Луне полтора! Чего там только не было… и в песчаные бури попадали… помнишь, Генка? Как сидели пережидали. Тогда я думал, что все, тут мы и помрем. Не померли.

– Помню, было дело, – сказал геолог.

– Хорошо, тогда удачи вам и возвращайтесь скорее, – серьезно, но с волнением в голосе сказал Храмов.

– Верне-е-емся, – задорно произнес Толик.

Звезда начал притормаживать, увидев в прожекторах дрона впереди внизу расщелину, тянущуюся бог знает откуда и бог знает куда. Сверху ее линейная структура отлично бросалась в глаза.

– Быстро мы, – сказал Гена.

– А то. Эта птичка с «Бобром» не сравнится.

Дрон завис в нескольких метрах над расщелиной. Толя активировал систему удержания расстояния от преград и потихоньку повел штурвал вперед. От Звезды сейчас требовалось лишь регулировать скорость посадки дрона, ведь, как ни наклоняй штурвал в сторону, дрон не отзовется на эти команды из-за близости стен.

Как только они опустились в расщелину, настроение у Звезды изменилось. Улыбка сошла с лица. Транспорт был повернут лобовым стеклом по направлению расщелины, и поэтому Толя с Геной сидели лицом к уходящему вдаль и вниз каньону, в котором экраны, имитируя зеркала, изображали лучи света прожекторов дрона, скачущие от стены к стене и удаляющиеся на расстояние, которое невозможно было определить на глаз. Толя огляделся: на обеих стенах плыли вниз рисунки-спутники – такие же Толи и Гены в белых светящихся дронах скользили по гладким экранам. Наверху виднелась черная полоска неба. Скорость коптера составляла двадцать километров в час. Толе было страшно резко ускориться, хотя он понимал, что искусственный интеллект не позволит им врезаться в стену.

– Давай, может, быстрее полетим? – предложил Гена. – Если мы так плестись будем, то…

– Да подожди ты, – перебил его картограф, – я пытаюсь привыкнуть.

– К чему?

– К тому… ко всему… Тебя вот это все вообще не угнетает?

– Только что радовался как полоумный, а теперь вдруг поник.

– Да, поник.

– Нет, меня это все не угнетает. Надо просто выполнить свою работу.

Толя ускорился до ста километров в час. Изображения на стенах стали сильно рябить, трястись. В момент ускорения Толя с Геной ощутили на время себя в невесомости (Звезда даже головой в потолок уперся), но, когда коптер достиг нужной скорости, ощущение притяжения вернулось. ИИ прекрасно контролировал положение транспорта относительно проматывающихся с огромной скоростью снизу вверх стен.

Толя повернулся направо и рассмотрел себя на рябящем экране. Лицо его выглядело размытым, будто рисунок, сделанный крупной кистью – отдельных черт видно не было. Звезда всматривался в свое лицо и лицо Гены и никак не мог понять, действительно ли они на стене изображены не детально, в целях экономии памяти или ресурсов процессора в случае, если это все огромный компьютер, или же просто плохо видно колышущийся рисунок с расстояния в почти четыре метра? Толя перевел взгляд наверх. Полоса неба сузилась до черной линии, не имеющей толщины. Вниз Звезда смотрел с тревогой: вид бездонной пропасти под собой захватывал дух. Вертикальные грани и ребра разлома по обе стороны уходили в бездну и спустя километры сливались там воедино в ненастоящем блеске лучей. Находиться в фактически падающем коптере на высоте, возможно, более тысячи километров было страшно. Но только не Гене. Тот спокойно себя чувствовал и не смотрел по сторонам.

– Знаешь, я что подумал, – начал Толя.

– Нет, не знаю. Я же не телепат.

– Нам надо выставить тягу двигателя на ноль и просто падать.

– Сэкономим заряд. Неплохая идея.

– Я ставлю?

– Только смотри, систему контроля положения в пространстве не отключи.

– Что ж я, совсем дурак?

– Ну… как тебе сказать.

– Так. Прекрати.

Кроме удержания положения относительно стен, у коптера была еще функция удержания его в горизонтальном положении. Как только Звезда отключил тягу, он и Гена вновь приподнялись над сиденьями, ведь коптер устремился вниз с ускорением свободного падения. Для обоих людей ощущение невесомости было обыденным. На экране над штурвалом увеличивался числовой показатель скорости, но спустя секунд пять он остановился на отметке сто семьдесят семь километров в час. Из-за сопротивления атмосферы и аэродинамических характеристик в таком положении быстрее падать дрон не мог. Толя с Геной плавно опустились на свои места.

– Если они нас рисуют, значит, они прямо сейчас следят за нами, – сказал Толя, рассматривая себя на стене-экране.

– Ну и пусть следят. Тебе жалко, что ли?

– Это не дает расслабиться. Я чувствую на себе постоянно чей-то взгляд.

– А ты не чувствуй.

– Как будто они создали трехмерные виртуальные модели нас, и теперь эти модели повторяют за нами.

– Может, и так.

– Значит, у них есть программисты, художники… целая индустрия! Миллионы глаз следят за тем, как мы двигаемся, и тут же нечто передвигает эти модели в такое же положение, в котором оказываемся мы, и все это происходит непрерывно в реальном времени! Конечно же, это должно выполняться с помощью компьютера. У такой системы наверняка есть устройства ввода информации, хранилища памяти, процессоры… какой-то реактор, персонал… чтоб такое организовать, требуется огромное количество… всего! Это может сделать лишь цивилизация. Но где она? Очевидно же, что под поверхностью. Может, там целые города?!

– Чего гадать? Прилетим и узнаем.

– Чего гадать, чего гадать… А… – Толя махнул рукой, – нельзя с тобой просто помечтать, порассуждать. Не романтик ты.

– Нет. Не романтик.

* * *

Гена задремал. За спиной Толя слышал его храп. Звезда сначала удивился, а потом вспомнил, как Гена точно так же заснул на Марсе, когда они пережидали в закрытом ровере песчаную бурю. Отъехали они тогда от лагеря далеко, километров на пятьдесят по рабочим делам. Когда все вокруг заволокло песком, Звезда не знал, куда себя деть от страха, а Гена заснул. Все шесть часов, что они были поглощены марсианской стихией, Гена спал, а Толя молился, хоть и не был верующим. Но и неверующим он тоже не был. Толя верил в непознанность мира и считал, что Бог как может быть, так и не может – одно из двух, и третьего не дано. И нет смысла во что-то верить или не верить. Такая вот простая философия, но простая она лишь на первый взгляд.

Два часа прошли незаметно для спящего Гены и очень заметно для встревоженного Толи. Сейчас Толя жалел, что вызвался лететь в расщелину. На глубине почти четыреста километров, на чужой планете, в параллельной Вселенной Толику было как-то не очень комфортно. Из-за погружения давление за бортом росло и уже составляло три атмосферы.

Расщелина вот-вот должна будет начать плавно поворачивать. Толя принялся сбавлять скорость до ста километров в час. Гена проснулся, ощутив торможение.

– А?! – подскочил он. – Прилетели?

– Куда прилетели? На дно?

– Не… на Марс. Мне сон снился. Будто мы на спускаемом модуле приземляемся на Марс.

Толя усмехнулся.

– Сколько я спал?

– Часа два.

– Зачем ты затормозил?

– До этого мы точно знали, что расщелина идет по прямой. Дальше она начнет загибаться. Я боюсь на такой скорости лететь.

– Сто километров в час – это очень медленно. Если до дна несколько тысяч километров, то мы сколько дней будем опускаться? Два? Три? Тут ни в туалет не сходить, ни распрямиться. Писать в бутылочку – это еще ладно, а если по большому припрет? Нам же еще надо как-то потом наверх лететь. Заряда не хватит. Давай на двести делай. Быстрее опустимся, еще и энергию сэкономим.

– Нет.

– Что «нет»? Какая тебе разница, сто или двести? Если врежемся, то что так, что так – смерть.

Звезда вздохнул и все же решил, что Гена прав. Он вновь отключил тягу, и на пять секунд они ощутили невесомость.

– Двести он все равно не тянет, – сказал Толя, – сто восемьдесят.

– Можно вообще пропеллеры включить на быструю посадку и разогнаться вниз как следует.

– Нет.

– Ладно. Это я шучу. Сто восемьдесят – нормально.

Гена зевнул и потянулся. Он отвинтил крышку бутылки с водой, стянул кислородную маску на шею и сделал несколько больших глотков воды. Толя смотрел под ноги между стоп в сверкающую даль. Обе стены далеко внизу соединялись в линию, в такую же, как над головами.

Следующие полчаса сидели молча. Судя по высотной отметке, равной минус четыремстам семидесяти пяти километрам, они достигли места, где расщелина изламывается и стены ее начинают отклоняться от вертикали. Смещение в сторону не ощущалось.

– Все… над нами теперь этот титанический пласт, – сказал Толя, глядя наверх.

– Что?

– Я говорю, что мы ушли под толщу экранов. Ущелье же наклоняется.

– А… да. Ушли.

Изображение дрона стало рябить сильнее, что говорило о большей шероховатости поверхностей на этой глубине. Лазер непрерывно измерял расстояние до стен, как по бокам, так и далеко внизу, анализируя ширину расщелины, которая все так же была около восьми метров.

* * *

Дрон уже погрузился на семьсот пятьдесят пять километров. Гена сидел, запрокинув голову, и дремал, но в сон не уходил, а Толик размышлял о своей жизни, глядя вдаль на кристальный каньон.

– Я знаешь что думаю, – начал Толя.

– Нет. Я же не телепа…

– Да подожди ты, я не договорил, – раздраженно произнес Звезда, а потом продолжил спокойно: – Я думаю, что это моя последняя экспедиция.

– Почему?

– Мне пятьдесят три. На Землю мы вернемся, когда мне будет пятьдесят пять.

– И что? Еврину вон шестьдесят с чем-то, и ничего, полетел.

– Не… я думаю, что после Тихой Гавани я все, уйду на отдых. Потому что ничего более фантастического, чем это место, на моем веку не откроют.

– А если на Титан позовут?

– Пф… Титан. Тоже мне удивительное место. Нет.

– А если в этой Вселенной найдут еще какую-то планету?

– Не знаю… нет… скорее всего, нет.

– Ага, замялся. Значит, сам не уверен.

– Нет, не замялся. Твердо говорю – нет. Пойду на пенсию.

– Не верю я тебе.

– Ну и не верь.

– А я вернусь, мне будет сорок семь, и я еще полетаю. Мне нравится космос, нравится менять планеты. Я бы слетал на Европу.

– Мне тоже нравится космос, но… я, честно говоря… – Толя резко замолк, когда понял, что лазерный дальномер показывает стабильное расстояние до дна расщелины. До этого показания дна все время скакали, отражаясь от стен, но сейчас прибор зафиксировал четкую отметку.

– Смотри, – Толя указал пальцем.

– Что? – Гена высунулся из-за спинки Толиного кресла.

– Он дно нащупал.

Отметка дна составляла минус восемьсот двадцать пять километров сто три метра. Показатель сантиметров колебался в пределах десятков. До дна сейчас шестьдесят четыре километра, это расстояние было выведено над высотной отметкой, и оно стремительно уменьшалось.

– Да, и правда, – сказал Гена, – но, может, это еще не дно, может, расщелина резко изламывается и идет дальше вниз.

– Уже шестьдесят три километра, – Толя взглянул на расстояние, – скоро узнаем.

Внизу пока еще ничего не было видно. Ущелье все так же по законам перспективы вдали сходилось в линию. Давление уже превышало шесть атмосфер. Смертельным для человека считается давление равное семнадцати атмосферам.

Толик, до этого немного успокоившийся, теперь снова ощутил эмоциональный подъем. Страх смешался с любопытством, да так, что любопытство превалировало. Звезда всегда был подвержен духу авантюризма, как никто, и все его слова о том, что он хочет уйти на пенсию, надо делить надвое. Толя, закусив нижнюю губу и вылупив глаза, всматривался в черную линию далеко под ногами, которая была не какой-то абстракцией, а чем-то материальным, куда сейчас упирался лазерный луч.

– Вот теперь надо бы скорость сбавить, – сказал Гена.

– Рано. Останется километров пять, там и сбавим.

– Ты чего-то оживился, я смотрю.

– Ничего себе! Конечно, оживился!

– Если это дно, то там на дне должен лежать твой коптер?

– Наверное, да.

– Тебе не кажется странным, что он не смог просто опуститься практически по вертикали и потом так же подняться?

– Не знаю.

– Если там дно, то заблудиться ему негде.

– Гена, чего ты нагнетаешь?

– Я пытаюсь понять, что могло не выпустить его обратно.

Толя промолчал, но подумал, что Гене не свойственны такие рассуждения. Неужели он волнуется?

– Если там нет излома, – продолжил Гена, – и это настоящее дно, то что-то не позволило коптеру подняться.

– Я заложил в него дистанцию тысячу километров. Он мог спуститься вниз и далее полететь по дну вдоль расщелины, а там уже где-то заблудиться.

– Где там можно заблудиться?

– Может, в какую пещеру залетел, не знаю.

Высотная отметка спустя десять минут оставалась прежней. За это время дрон опустился еще почти на тридцать километров. Космонавты не отводили взгляда от уходящей вниз расщелины.

– Тебе страшно? – спросил Звезда.

– Нет. А тебе?

– Страшно.

Дрон мчался навстречу неизвестности, а количество километров в графе «расстояние» уменьшались на три каждую минуту.

27

24

21

18

15

– Толя, я думаю, пора притормаживать.

– Как будет пять, так сразу.

Неожиданно черная линия разлома внизу, образованная схождением стен, начала расширяться, и произошло это так быстро, что Звезда не успел понять, что происходит, а буквально через миг все вокруг погасло, стены исчезли и дрон оказался во тьме, невзирая на то, что прожектора его светили во все стороны. Но какой смысл в прожекторах, если испускаемому от них свету не от чего отразиться и вернуться назад, принеся с собой информацию? В момент, когда все почернело, Толик, выкрикнув ругательства, схватился за рычаг и потянул его на себя. Гена молчал. Вокруг была пустота, и понять, что дрон тормозит, можно было лишь по ощущению перегрузки и по показателям расстояния до дна, которого не было видно невооруженным глазом, но которое, несомненно, было. Дрон остановился на высоте чуть более четырнадцати километров.

– Вон, наверху! – Толя указал пальцем.

Над головой ломаной линией сквозь черноту тянулась расщелина, откуда они только что вылетели, в которой все еще гуляли нарисованные лучи.

– Похоже, что потолок тут не отражает свет, – сказал Гена.

– Фу-х… – протяжно вздохнул Толя. Сердце его бешено колотилось. – Я уж думал, что…

– Давай медленно вниз, – предложил Гена.

Плавно толкнув рычаг от себя, Толя разогнал дрон до пятидесяти километров в час.

– Это дно, вероятно, это настоящая поверхность планеты, как и говорил Еврин, – произнес Звезда, всматриваясь вниз в черноту.

– На чем держится эта скорлупа? – Гена, наоборот, смотрел наверх на удаляющуюся от них расщелину.

– Может, и ни на чем, – ответил Толя.

– А как? Гравитационно уравновешена?

– Я уже ничему не удивлюсь.

– Не, – протянул Гена, – просто подвесить скорлупу над планетой невозможно. Малейшее изменение баланса, и планета врежется в ее внутреннюю стену. Где-то есть опоры.

– Слушай, а может, это просто огромная пещера, полость, а не настоящая поверхность?

– Да, вполне.

Высота девять километров. Сидели молча. Ожидали исход погружения. Кроме блеклой гигантской трещины на потолке, все еще ничего не было видно. Опускались по показателям приборов. Дрон летел не строго по вертикали, а еще и вперед, но отметка дна оставалась практически прежней и теперь колебалась в пределах пары метров, что говорило о бугристом характере поверхности.

Высота пять километров. Расщелина служила ориентиром, но с каждым пройденным километром свет, который она порождала, становился все тусклее. Сейчас ее было еле видно в виде нескольких мерцающих точек вдали над головой. Толя постоянно задирал лицо и, щуря глаза, всматривался в темень, выискивая блеклые белые точки, боясь, что слабый свет из разлома полностью исчезнет. Он понимал, что в этом случае им всего лишь придется подняться обратно, и тогда имитация отражений снова укажет путь, но, невзирая на это, Звезда чувствовал себя все более уязвимым по мере погружения в это чужеродное место и ничего не мог с собой поделать.

Высота два километра. Расщелина погасла. Толя с тревогой смотрел наверх, зачем-то пытаясь запомнить направление обратно.

– Что, если экраны в расщелине тоже почернеют? – тихо произнес он.

– Поднимемся к потолку и полетим под ним, – спокойно ответил Гена. – Рано или поздно наткнемся на разлом.

Высота один километр. Прожектора уже, несомненно, касались дна. Толя и Гена приникли взглядом к круглому пятну света под дроном. Скорость по-прежнему составляла пятьдесят километров в час, и Звезда уже готовился притормозить, но никак не мог оторваться от изображения в белом круге. Текстура освещенной поверхности стала различима на высоте пятьсот метров, и выглядела она как какое-то нагромождение, будто бесконечное количество черных мусорных мешков, набитых черт знает чем, укрывали дно этого отвратительного места.

– Оно шевелится? – произнес Толя.

– Мне кажется, да.

– Как будто там ползает кто-то.

В кулаке Толя сжимал рычаг, неотрывно глядя вниз сквозь пол. Теперь прожектора освещали местность в радиусе нескольких десятков метров под дроном. Гримаса омерзения появилась на лицах людей, когда они увидели под собой с высоты сто метров копошащуюся однородную черную массу. С каждой секундой удавалось разглядеть все больше деталей существ, образующих ее. Толя с Геной потеряли дар речи. Дно поверхности было закрыто телами отвратительных бесформенных созданий. Толя начал тормозить дрон, не сводя взора с кишащих мерзопакостных тварей, ползающих друг по другу и, вероятно, источающих нестерпимую вонь и шипение от движений, учитывая их количество. Дрон завис на высоте тридцати метров, и с такого расстояния можно было рассмотреть их детально, хотя глазу было сложно зацепиться за конкретное существо. Какие-то немыслимые силы заставили ошарашенного Толю толкнуть рычаг вперед, и дрон медленно полетел в горизонтальном направлении, сохраняя высоту. Круг света полз по черным амебоподобным созданиям. Дно колыхалось, шевелилось. Выглядели эти твари словно полчища черной тли, облепившей растение так плотно, что видно было лишь их отвратительные тела. Размеры их были разные, но не превышали нескольких метров. Из их тел торчали отростки, возможно, лапы, возможно, усы-антенны, которыми они опирались друг на друга, а некоторые из этих усов были просто оттопырены вверх. Дрон плыл вперед, а поверхности все не было видно под мириадами существ, напоминающих насекомых, извивающихся друг на друге и, казалось, укрывающих настоящую Тихую Гавань огромным количеством слоев своих гадких тел. Прожектора, направленные в стороны, освещали точно такую же картину, как и под дроном. Вокруг на сотни метров в линиях лучей было видно этих уродливых тварей.

– Тут все в них, – с натугой произнес Толя, – все… куда ни глянь.

– Видеозапись идет? – холодно, без эмоций спросил Гена.

– Да.

– Давай вперед пролетим пару километров, может, они закончатся.

За несколько секунд дрон набрал скорость сто двадцать километров в час. Под ногами проносилось поле, покрытое черными тошнотворными созданиями. Звезда знал, что дрон остановится сам, если впереди окажется препятствие, и поэтому он продолжал смотреть под ноги, как и Гена.

– Притормози, – сказал Гена через минуту, – опустимся чуть ниже, чтоб заснять их более детально.

Создания не проявляли никакого интереса к подлетевшему к ним на расстояние пяти метров дрону. Снова они поменяли у Толи и Гены представление о себе и теперь уже выглядели как что-то искусственное, неживое, будто пластиковые черные оболочки с неизвестным содержимым, лежали они друг на друге, либо медленно переползали из стороны в сторону, отталкиваясь усами или за счет колебаний тела. Эти же самые усы у некоторых особей пронзали собратьев, но из мест входа ничего не вытекало, что могло бы быть аналогом крови.

– Это роботы? – спросил Толя.

– Самовоспроизводящиеся машины фон Неймана, – предположил Гена.

Даже когда дрон опустился ниже на три метра, ни одно из существ не отреагировало на воздушный поток от лопастей, давящий сверху. Тела черных усатых амеб были вытянутые и гладкие. Ни спереди, ни сзади не было ничего напоминающего сенсорных органов – глаз, носа, рта, ушей.

– Видимо, они общаются через эти усы, – предположил Толя. Он уже сидел, свернувшись калачиком, в тесном пространстве для ног между сиденьем и приборной панелью и, уперевшись лбом в пол, рассматривал этих тварей. Приглядевшись, Звезда заметил, что из них торчат редкие отростки длиной сантиметров по десять и толщиной с палец, незаостренные на конце и сливающиеся по цвету с туловищем. Отростки слегка двигались – то удлинялись не более чем на сантиметр, то втягивались. Сосчитать их было невозможно, но навскидку на ближайшей особи, той, которую разглядывал Толя, коротких отростков было больше сотни. Усов Толя насчитал двенадцать, но было не совсем понятно, какие усы принадлежат этой особи, а какие в нее воткнули соседи.

– Очевидно, что это социальные существа, как муравьи или пчелы, – начал мысль Гена, – но почему они не реагируют на внешние раздражители? Они даже не разбегаются от нас.

– Может, они не знают, что мы тут? Если к ним сюда триллионы лет никто не заглядывал, чего им тогда на кого-то реагировать? Природа не научила их реагировать.

– Смотри, некоторые усы ветвятся, – сказал Гена. – А тела их как будто пластмассовые. Ну точно роботы.

– Они не выглядят опасными.

– Так! Это ты к чему?

– Надо бы взять одного.

– Сдурел?

– А зачем мы тогда сюда прилетели? Нет, не в расщелину, а вообще – на эту планету в эту Вселенную?

– Исследовать, но есть протокол.

– Я уверен, что эти создания – одна из основной формы жизни на Гавани, если не основная. Я не удивлюсь, если окажется, что они покрывают вообще всю поверхность. И ты хочешь исследовать планету, не исследуя основную составляющую этой планеты? Это же не имеет смысла.

– Я с ним в салоне не полечу.

– Ох, Генка, ну ты… Я не собираюсь его в салон… давай к лыжне привяжем?

– А если они ядовитые?

– Ядовитые? Ну… не знаю, ядом вроде не брызгают.

– Да? А ты прикоснешься к нему, и он брызнет, или вцепится, или еще что. Да и как ты его собрался привязывать? Это же надо выйти туда.

– Ты согласен с тем, что мы не можем просто забыть о них?

– Это понятно. Конечно, мы их изучим, но сначала надо подняться наверх, доложить все Храмову и ученым. Может, Юля сразу поймет, кто это такие, и даст какие-то полезные указания.

– Ага… – Толя Гену не слушал. Он рассуждал сам с собой: – Я встану на лыжню, к ним спускаться не буду. Привяжу вот этого мелкого, и полетим назад.

– Давай сначала, может… ну, не знаю, там… кинем в них чем-нибудь, посмотрим, как они на прикосновения реагируют.

– На них сейчас давит потоком ветра гораздо ощутимее, чем если ты в них кинешь чем-то.

– Ну… – Гене тоже было интересно взять одно существо с собой, но он понимал, что это может погубить не только их, но и всю экспедицию.

– Поднимем вот этого, Виталика, – быстро и деловито рассуждал Толя, – а наверху его отвяжем и оставим в километре от «Гефеста». Пусть на манипуляторе подъезжают и исследуют его. А я сразу в карантин сяду. Устроит такой вариант?

– Виталика?

– Да. Надо же как-то его обозначить. Ну так что? Делаем?

– В карантин и мне нужно будет сесть тогда.

– В любом случае кому-то придется сюда лететь и забирать одного на исследование. Пусть это будем мы.

– Ладно, – протянул Гена, – привязывай своего Виталика. Только дрон тоже придется оставить вдалеке от корабля.

Дрон опустился еще ниже и завис, покачиваясь в полуметре от спины ближайшего существа. Толик опустил боковое оконное стекло, чтоб сравнять давление внутри и снаружи дрона, иначе дверь не открыть. Они с Геной тут же ощутили, как газовая среда обволакивает их и сжимает. Толя открыл дверь и аккуратно вылез на лыжу. Очевидно, что из-за копошения черных тварей должен был стоять шум, но звук лопастей и наушники заглушали его. Картограф дошел гуськом до багажного отделения, находящегося за местом Гены. Отодвинул вверх дверцу и взял канат, лежащий за кислородными баллонами.

– Нормально все? – спросил Гена.

– Да, вот только непонятно, как под ним канат протянуть.

– Может, за усы привязать?

– Выскользнет.

Рука Звезды потянулась к пластмассовой спине… Толя прикоснулся пальцем к твердому будто хитиновому экзоскелету.

– Не трогай.

– Как я его привяжу, не трогая?

То создание, которое Толя выбрал, было в длину метра полтора, а в ширину полметра.

– А… – махнул рукой Звезда, – пропади все пропадом… останусь в карантине навсегда…

Он схватил рукой (естественно, в перчатке) существо за основание уса возле одного из концов тела и потянул на себя. Тварь весила не больше двадцати килограммов и поддалась, не прекращая шевелиться, будто опарыш. Несколько раз Толя прокинул под существом канат, обматывая им вокруг его тела, после чего отпустил ус. Создание шлепнулось на себе подобных. Звезда завязал узел и обмотал остатком каната несколько усов у их оснований и снова завязал узел.

– Неадекватный… – произнес Гена в адрес Толика, глядя на то, как по-идиотски осуществляется первый в истории землян контакт с небактериальной инопланетной и иновселенской формой жизни.

– Я просто в шоке от тебя… и от себя… – бубнил Гена. А Толя в это время затягивал очередной узел приговаривая:

– Ну вот, Виталя, поедешь с нами. Я тебе свою комнату покажу… –  Толик обернулся на Гену и произнес: – Шутка. Я знаешь что думаю, – продолжил Толя, привязывая канат к лыже, – я думаю, это какие-то паразиты.

– Все? Привязал? – недовольно спросил Гена.

– Да. – Толя медленно потянул рычаг взлета на себя. Он, стоя на лыже, смотрел на существо. Канат натянулся, черное создание изогнулось в месте, где было обмотано, и приподнялось над другими особями. Несколько усов его были воткнуты в собратьев, но спустя пару секунд вылезли из их тел, а сам же Виталя изломился по линии обмотки, словно свернутый в трубочку ковер, и повис под дроном, все еще шевелясь.

– Держится, – сказал Толик, – можно лететь.

Разгонялись медленно, чтоб груз не сорвался. Дрон смог развить вертикальную скорость девяносто три километра в час. Толя сидел с широкой улыбкой, глядя то на болтающегося под ногами Виталика, то на расщелину вдали, которая вновь начала сверкать.

Если, спускаясь, они преодолели восемьсот двадцать пять километров за четыре с половиной часа, двигаясь со скоростью почти сто восемьдесят километров в час, то подъем со скоростью девяносто три километра в час займет у них более восьми часов. По мере подъема Толя будет открывать окно и сбрасывать давление внутри дрона.

9. Полет над лабиринтом

У Мишкина было хобби, которое даже в сравнении с огромной зарплатой космонавта приносило ему неплохие деньги, – Саша писал книги о космосе. С детства развитая фантазия, романтическое, как и у Звезды, отношение к дальним полетам и склонность к творчеству привели Мишкина в космонавтику и в литературу. У него даже было несколько премий, одна из которых – «Аэлита», очень почетная награда в фантастике, впервые полученная в далеком 1981 году такими любимыми Сашей братьями Стругацкими и, в не менее далеком 2021-м, не столь талантливым, но тоже увлекательным, Максом Максимовым. О космосе Саша писал в поджанре ужасов. Глядя на толстого, щекастого Мишкина, никто не верил, что он космонавт, как и в случае с Марком. Сейчас Мишкин, сидя в кабине, рассматривал под собой плывущий в туманной дымке пейзаж из бесчисленного множества торосных кристаллов-экранов, созданных кем-то, несомненно, могучим и интеллектуально развитым и кого понять люди пока не в силах. Марк сидел сзади и тоже смотрел на этот чужой холодный мир, но смотрел не так, как Мишкин. Писатели и художники видят мир иначе, они подмечают те явления и детали, которые не увидит человек другой профессии и с другим складом ума. Писатели, находясь в каких-либо естественных декорациях, начинают создавать силой мысли различные сцены, в том числе и такие, которые никогда нигде не происходили и не могут произойти. Мишкин ярко видел жуткие падающие тени кристаллов, видел лабиринт торосного леса как место действия, видел скрывающееся в нем зло, и в голове писателя-космонавта вертелись его литературные образы, и всплывали они покадрово: меж кристаллов тороса бежит человек; хромает, стонет, оглядывается; страх, одышка, сердце колотится; за человеком ползет нечто, перебирает своими отвратительными конечностями; в экранах человек видит свое искаженное от ужаса лицо; он ранен, нога вывихнута, или нет, пусть лучше будут разорваны крестообразные связки в колене; человек пытается наступить больной ногой, и в этот раз коленный сустав выходит из суставной сумки, бедняга с воплем падает на бок; черная сущность уже видна сквозь ребра соседних кристальных наростов; человек ползет, но существо, похожее на роботизированного паука, ловко передвигающегося между кривыми и местами заостренными торосами, настегает жертву и утягивает в свое логово.

«Нет, – подумал Мишкин, – просто паук – это банально, в этих бескрайних лабиринтах должно водиться что-то более необычное, – может, сделать опасной саму среду? Сами торосы начинают, словно жернова, перемалывать тех, кто в них попадет? Такой аналог венериной мухоловки? Да, это уже следующий уровень писательской мысли и мастерства, это не просто примитивный монстр, с которых начинают все писатели. Жернова… мне нравится. Но нужна приманка. Что-то, что заставляет зайти жертву в эту пока что выключенную мясорубку. Надо подумать… И кто-то должен управлять этой системой… Надстройка. Всегда должна быть какая-то надстройка над взаимоотношениями хищника и жертвы в романе ужасов. Должен быть еще один слой произведения…»

Над торосным лесом дрон летел уже более трех часов. Лес начался спустя полчаса полета. Ветер усилился, но автопилот прекрасно справлялся с удержанием курса. Приземлиться сейчас здесь было негде.

– Марк, – тихо произнес Мишкин.

– Да.

– Какие монстры тебя больше всего пугают?

– Надо подумать…

Марк замолчал на несколько секунд, а потом произнес:

– Те, которые притворяются людьми. А тебя?

– Те, которых нельзя уничтожить, либо те, в которых могут превратиться наши близкие.

– Думаешь над сюжетом?

– Да, накидываю пока сцены.

– Вставь что-нибудь про эти торосы.

– Непременно.

– Мы над ними уже сколько летим? Может, пора вернуться?

– И взять другой курс?

– Ну да. Если что-то случится, мы не сможем тут сесть.

– А где гарантии, что в полете в другом направлении мы не наткнемся на них? Я считаю, что стоит лететь вперед.

– Думаешь, они закончатся?

– Надеюсь.

– Давай если через час не закончатся, то разворачиваемся, возвращаемся к базе и летим в другую сторону. Нам же неважно, где датчики ставить, главное, чтоб они далеко друг от друга были.

– Давай так.

Храмов в очередной раз вышел на связь с Мишкиным и Марком через четыре часа полета, когда они пролетели уже более восьмисот километров от «Гефеста».

– Метеоролог сообщил, что с запада на вас идет грозовой фронт, – произнес капитан.

– Далеко до него? – спросил Мишкин.

– Я вам вышлю метеокарту с перспективой на несколько часов. Фронт идет со скоростью шестьдесят километров в час. До вас он доберется через полтора часа.

– Черт! – Мишкин подскочил на кресле.

– Ты чего? – спросил Храмов. – Приземлитесь, переждете, и всё. Грозы тут обычное дело.

– Мы не можем приземлиться, под нами все в этих глыбах острых!

– Торосы?

– Да!

– Твою же мать… – выругался Храмов.

– Может, развернуться? – предложил Марк и задумался над своими словами.

– Если разворачиваться, то до плато нам лететь больше трех часов, – рассуждал Мишкин, – шторм гарантированно застанет нас над торосами. А если продолжим лететь вперед, то появится шанс, что мы вылетим на удобное для посадки место.

– Лучше лететь дальше, – сказал Храмов.

– Скорость фронта шестьдесят километров в час, – произнес Марк, – можно попробовать уйти от него в сторону.

– Мы идем по гирокомпасу. Если мы свернем с прямой линии, то мы не вернемся к «Гефесту», – сказал Мишкин.

– Если вас ветром будет сносить, то вы так и так уйдете с прямой, – сказал Храмов.

Решили пока лететь дальше. Выбора не было. Мишкин смотрел вперед, надеясь вдали в свете прожекторов увидеть хоть небольшую ровную площадку, где можно было бы сесть, но торосы, словно огромная щетина планеты, все появлялись и появлялись из тьмы. Через полчаса ветер начал усиливаться и приборы сообщили, что дрон сносит на восток. ИИ в реальном времени вносил поправку в курс движения, но сделать точно это было невозможно и проверить, насколько дрон отклоняется, тоже невозможно.

Бросив взгляд на мельтешащее под ногами кристальное нагромождение острых твердых многогранников, растущих один из другого, Мишкин вдруг представил эту картину так, будто под ними вертятся лезвия бензопил, в которые вскоре придется нырнуть.

На лобовом стекле начали появляться линии капель воды, тянущиеся от центра к краю. Изображение впереди помутнело. Мишкин включил стеклоочистители, которые не успевали справляться с дождевым потоком.

– Надо садиться, пока ветер не усилился, – сказал Мишкин, – сейчас я пока еще смогу посадить дрон так, чтоб не травмировать нас.

– До фронта еще больше часа, – сказал Храмов, – но, наверное, ты прав. Да и пока вас не сильно снесло в сторону, нам будет проще найти вас.

Навигация сигнализировала об уходе с курса. Мишкин плавно остановил транспорт. Они висели на высоте шестьдесят четыре метра, дрейфуя на ветру в сторону востока. Ливень хлестал нещадно.

– Садимся, – произнес Саша.

Между торосами было в среднем метра полтора, но учитывая, что из основных кристальных столбов торчали во все стороны зубья-многогранники, всё это поле в итоге сливалось в один ребристый покров тверже любой каменной породы.

Дождавшись, пока пройдет очередной порыв ветра, Мишкин принялся снижаться. Марк залез с ногами на сиденье и вцепился руками в ручки на потолке. Зубья приближались снизу. Дрон завис в метре над острым покрытием планеты. Из-за ветра приходилось постоянно корректировать положение штурвалом.

– Готов?! – крикнул Мишкин.

– Давай!

Храмов молча слушал и видел все у себя на мониторе.

После отключения двигателей дрон сел днищем на торчащие кристаллы. Тряхнуло людей в салоне несильно. Дрон зацепился лыжей за торос и накренился. Мишкин завалился на спинку сиденья, которая теперь находилась в горизонтальном положении. Стало слышно завывание ветра в торосных лабиринтах и скрежет металла. Люди покачивались в повисшем транспорте. До поверхности было чуть более двух метров, если считать от боковой двери, и метр от задней части дрона.

– Все? – нервно спросил Марк. И в этот момент дрон с грохотом рухнул. От удара треснуло боковое стекло. Дрон стоял вертикально.

– Теперь все, – сказал Саша.

– Как пройдет гроза, мы вылетаем за вами, – раздался голос Храмова.

– Ну… что ж, все оказалось не так уж и страшно, – произнес Мишкин.

– Оставайтесь внутри, – сказал Храмов.

– Я выйду датчик поставить, чтоб все это не зря было. А то чего летели-то тогда? – ответил ему Марк.

– Да, датчик поставить надо, – согласился Мишкин.

Дождь бил по дрону. Сквозь стекающую по стеклам воду Марк видел тысячи мутных экранов на гранях торосов. Вокруг на сотни километров во все стороны был лишь этот мертвый лес. Марк повернул дверную ручку и толкнул дверь так, что та поднялась наверх. Салон наполнился ледяным воздухом. Несколько капель сразу же попали Марку на лицо и обожгли. Он смахнул их рукой. Когда сейсмолог вылез из дрона, он понял, что ориентироваться в таком пространстве совершенно невозможно. Если бы не дрон, вид которого являлся мостиком в реальность, можно было бы сойти с ума из-за изображений на бесчисленных экранах-поверхностях многогранных отростков. Марк повернулся, и все его изображения повернулись вместе с ним. Сейсмолог сглотнул и поежился. Увидеть, что находится буквально в нескольких метрах от тебя, невозможно, потому что, куда бы ни упал взгляд, он всегда попадал на какое-нибудь кривое изображение тебя самого, и между любыми торосами чуть дальше находились еще торосы и еще, и еще…

– Ты чего? – спросил Мишкин.

– Погибнуть в этом месте – это самое ужасное, что может случиться, – произнес Марк, робко перетаптываясь и оглядываясь.

– Давай ставь свой датчик и иди в кабину.

Установка сейсмодатчика заняла несколько минут. Теперь Марк снова сидел под Мишкиным в салоне дрона на спинке сиденья. Вой ветра становился все громче. Экраны бурлили от падающих капель, но продолжали показывать людям их же самих. Фронт дошел до места крушения дрона. Спутниковая связь на время пропала, но перед этим Храмов успел сообщить, что гроза по прогнозу, который, конечно же, тут не может быть точным, продлится от трех до десяти часов. Все старались сохранять спокойствие, хотя и понимали, что времени в обрез, ведь добраться до Саши с Марком можно лишь на другом дроне, который сейчас находится в расщелине и неизвестно когда вернется. Кислорода осталось менее чем на двое суток.

* * *

Дрон постоянно трясло из-за порывов ветра, а капли барабанили по его поверхности. Обтекая торосы, ветер издавал жуткий вой, меняющийся по тону от свиста до баса. Разные тональности накладывались друг на друга, и создавался музыкальный диссонанс, будто играл оркестр, инструменты которого были расстроены, а сами музыканты, словно зомби или големы, не понимали, что творят, и продолжали сводить с ума запертых с ними слушателей. Такой вой нельзя услышать нигде на Земле. Вдобавок к вою все вокруг скрежетало, шипело и стучало. Мишкин лежал на спине на спинке кресла, уперевшись согнутыми ногами в боковое стекло, и смотрел в черное небо. Вода ручьем стекала с дрона. Молчали. Не хотели обсуждать очевидное, а именно – свою смерть, вероятность которой выше, чем вероятность выжить, а говорить о чем-то другом в такой ситуации они не могли. Сквозь трещину в стекле в салон пытался забраться холод, но печка пока что успешно справлялась. Тепло уходило, а значит, печи приходилось постоянно работать. Это приведет к тому, что батарея на дроне сядет раньше, но насколько раньше – неизвестно.

У Мишкина начали затекать ноги, и он повернулся набок. Сквозь мутные стекла он заметил что-то неладное в изображении дрона на ближайшем торосе. Он поднес лицо к стеклу. Саше показалось, что в нарисованном на гранях дроне нет его самого – нет Мишкина! Он видит пустое кресло, а под креслом развалившегося Марка. Но самого себя он найти не может. Мишкин помахал рукой, и теперь стало точно понятно, что Мишкина на экранах больше не изображают! Страх вонзился иглами в его грудь.

– Марк! – воскликнул Саша и открыл дверь. В салоне вновь резко стало холодно. – Посмотри на отражение!

Сейсмолог переполошился не меньше, подскочил на сиденье и уставился на торосы. Заднюю дверь он не открыл, смотрел через треснутое окно.

– Что там? – Марк щурился, глядя сквозь поток воды по стеклу.

– Они убрали меня с экранов! – Мишкин спрыгнул на поверхность и подошел к торосу. Коснулся его рукой, но на экране вместо себя он видел лишь дрон с Марком, находящийся за спиной.

– Что это может значить?! Почему я пропал?! – Мишкин огляделся. На всех поверхностях, которые было видно, отображался только дрон с выглядывающим из него сейсмологом. – Что они задумали?! Почему я? Они выбрали меня? Или что? – Мишкин нервничал.

– Тише. Успокойся, – сказал Марк.

– Это же не может быть просто так?!

– Я… Я… – Марк замялся, – я не знаю, но тебе надо успокоиться.

– Я в порядке, – ответил Мишкин и смахнул капли с лица. Он подошел к багажнику и открыл дверцу, глядя в экран. Изображенная дверь, казалось, поднялась сама. Мишкин вытащил кислородный баллон, и, к изумлению обоих, на экране баллон взмыл вверх, будто его держал кто-то невидимый либо он был подвешен на леску.

– Что им надо от нас?! – Мишкин двигал баллоном из стороны в сторону, не сводя взгляда с экранов.

– Тепло уходит, – сказал Марк, – залезай обратно. Нам нужно просто дождаться помощи.

– Что, если они хотят убить меня? – фантазия Мишкина начала играть с ним злую шутку, и это было не беспочвенно.

– Саша, иди в салон.

– Исчезновение меня с экранов символизирует… символизирует исчезновение меня!

– Вовсе не обязательно.

Мишкин залез обратно на свое место, прихватив два баллона. Близилось время их замены.

10. Очень плохие новости

Через восемь с половиной часов Толя увидел, что расщелина над ним становится шире. Существо, подвешенное снизу, перестало дергаться на середине пути, и сейчас казалось, что оно погибло. Гена спал. Приборы показывали, что до выхода из расщелины оставалось менее километра.

– Эй! – крикнул Толик через плечо. – Геология, подъем!

– М… – промычал Гена.

– Прилетели.

Толя начал плавно тормозить дрон. К моменту вылета на поверхность скорость упала до двадцати километров в час. Дрон взмыл над пропастью, и вдали стало видно светящийся «Гефест».

– Максим, прием! – Звезде не терпелось сообщить о находке.

– Ну наконец-то! – раздался голос Храмова. – Слушайте внимательно! У нас случилась авария. Марк с Мишкиным потерпели крушение. Нужно лететь к ним. Они…

– Они живы? С ними есть связь? – перебил Толя.

– Живы. Связи нет из-за грозы. Есть направление их полета и примерное расстояние до места катастрофы. Но беда в том, что их могло сносить ветром восточнее. У них должен работать прожектор. До места крушения примерно девятьсот пятьдесят километров.

– Я боюсь, что я не смогу полететь прямо сейчас, – Толя направил дрон в сторону «Гефеста».

– Почему?

– У нас есть небольшая новость для вас.

– Вы что-то нашли на дне?

– Вы за компьютером? – Звезда плавно посадил дрон так, что существо легло на экраны в метре позади. Оно пошевелило усами.

– Нет, но я иду к нему, – сказал Храмов.

– Мы привезли с собой… даже не знаю, как это назвать… какое-то существо, – Толя вылез из кабины. Следом и Гена.

– Что?! У вас был контакт?!

– Мы привязали его к дрону.

– Не мы, а ты, – пробубнил Гена.

– Да. С ним контактировал только я. Но мы оба сядем в карантин. Подъезжайте с контейнером к расщелине, к тому месту, где мы запускали в нее коптер.

– Я подключаюсь к вам, направьте камеру на него.

– Направил, – Толя встал возле черного овального тела. Усы создания торчали в разные стороны. Короткие отростки вытянулись из тела, и выяснилось, что это были такие же длинные усы-антенны. Сейчас оно щупало ими местность.

– О боже, – тихо произнес Храмов, – Альберт Иванович! Прием!

Толя с Геной переглянулись. Больше всего им было интересно, как же отреагирует Еврин.

– Да, Максим, – ответил ученый.

– Зайдите ко мне! Срочно!

– А что случилось?

– Мне проще показать.

– Иду.

Гена сделал брови домиком и пожал плечами. Они с Толей все так же молча смотрели друг на друга. Кабинет (она же и каюта) Еврина был через две каюты от Храмова, и поэтому уже через десять секунд в чате раздались возгласы:

– Колоссально! Невероятно! – а потом наступила тишина, но ненадолго. Несколько секунд ученый приходил в себя.

– Это вы его на дне нашли?! – спросил он, все еще возбужденно.

Толя с Геной принялись рассказывать все, что они увидели внизу. Храмов, Еврин и Юля выехали к расщелине на «Бобре». Перед выездом Храмов распорядился, чтоб Толе и Гене разложили отдельный надувной модуль и принесли туда их вещи.

Звезда и Гена сидели в кабине и ждали, пока подъедут их коллеги. Продолжали общаться в голосовом чате.

– Если мы чем-то заразились от него, – начал мысль Толя, – то и в салоне дрона может быть опасно. Дрон надо тоже на карантин оставить.

– Я уверена, что вы не могли ничем заразиться, – сказала Юля. – Слишком разная биохимия. Но помимо инфекции, могут быть еще какие-либо скрытые угрозы.

– Какие? – спросил Гена.

– Я не знаю. На то они и скрытые, что мы не можем их сразу определить.

– Может, он что-то излучает, – предположил Еврин.

– Радиоактивен? – спросил Толя.

– Вполне.

– У нас нет выбора. Все равно придется лететь за Мишкиным и Марком, – сказал Храмов.

– Можно сделать так, – начал Еврин, – Толя полетит за ребятами, а потом они все поселятся временно в отдельном надувном модуле.

– Хорошая идея, – сказал Храмов.

Свет фар «Бобра» уже было видно вдали.

– Я пока отвяжу его и отволоку чуть подальше, – сказал Толя.

«Бобер» остановился метрах в пяти от черного создания. Толя вернулся в кабину дрона. Храмов, Еврин и Юля обступили существо, но близко не подходили. Оно шевелило множеством усов, превышающих длину тела, и теперь выглядело опасным – в свете фар создание растопырило десятки тонких шевелящихся конечностей длиной до двух метров. Тени от существа точно так же шевелились, придавая монстру больше объема. Некоторые усы раздваивались и растраивались на концах.

– Оно не изображается на экране! – первым заметил Еврин. – Смотрите! Нет его!

Ученый уже было хотел подойти, сделал шаг в сторону неизвестного науке создания, но тут же одернул себя и шагнул назад.

– Видимо, тем, кто выстраивает эти картинки, нет смысла отображать местную фауну, – добавил Еврин.

– Я считаю, что это существо не является формой жизни, – сказала Юля, – потому что не может на планете обитать крупная форма без микробной. Эволюция живой материи идет от микроорганизмов. Первыми живыми существами на планетах всегда были примитивные одноклеточные.

– Робот, – сказал Гена, – зонд фон Неймана

– То, что это робот, очень даже возможно, – согласилась Юля, – это объяснит стерильность планеты.

– Надо поспешить за Марком и Мишкиным, – сказал Храмов.

– Если лететь девятьсот километров, то дрон же надо зарядить, – вспомнил Толя.

– Черт… – тихо произнес Храмов. – Сколько он заряжается?

– Часа три. Но скорее всего меньше, он же не полностью сел.

– Летите сейчас заряжать, чтоб не терять время, – сказал Храмов.

Толя с Геной отправились к «Гефесту». Еврин замерил дозиметром радиационный фон вокруг существа с расстояния в три метра. Фона не оказалось. Робот-манипулятор, управляемый Юлей с помощью дистанционного пульта, выехал из задней двери «Бобра» и направился к существу. Храмов с Евриным выкатили следом за роботом прозрачный пластиковый контейнер длиной два метра, шириной метр и высотой полтора метра. Когда клешни манипулятора обхватили черное тело, прижав к нему еще и несколько усов, создание начало ерзать сильнее. Манипулятор поднял тело и поднес его к контейнеру. Засунул внутрь.

– Как бы мне теперь закрыть крышку, – произнесла Юля, – эти его лапки…

Но никакой сложности в закрывании контейнера не оказалось. Как только крышка придавила усы, они сразу же втянулись в тело.

* * *

Дрон приземлился возле корабля. Храмов предупредил экипаж, чтоб не контактировали с Толей и Геной. Лишь один из техников – Костя – вышел, чтоб протянуть зарядный кабель от грузового шлюза «Гефеста» к дрону. Индикатор аккумулятора показал, что до заряда, необходимого для полета на девятьсот километров и обратно, требуется полтора часа. Но к этому времени надо прибавить еще время поиска разбившегося дрона.

Надувной модуль уже был установлен. Электроэнергия к нему подводилась тоже по кабелю от «Гефеста». Модуль выглядел как небольшой ангар высотой два метра и площадью пять на пять квадратных метров. Генератор кислорода подключать пока не стали, потому что не было уверенности в том, нужно ли Толе и Гене проводить время в изоляции. Модуль состоял из шлюзового отсека с установленным на улице насосом, центрального коридора и двух комнат слева и справа. Температура внутри составляла двадцать три градуса. В комнатах уже стояли раскладные столы, стулья и кровать; а также биотуалет, переносной умывальник, бутылки с водой. Еды не было, но нет ничего сложного в том, чтоб коллегам приносить к модулю разогретую еду и оставлять ее под дверью. Надувной модуль, где Юля, возможно, будет жить и исследовать существо, стыковался с модулем Толи и Гены, но вход туда был отдельный.

– Мы возвращаемся, – раздался голос Храмова в чате.

Стоя в коридоре надувного модуля, Толя с Геной определили, судя по своим компьютерам, где чья комната. Толина была слева.

– Запихнули? – спросил Гена.

– Да, – сказала Юля.

Звезда сел за компьютер и открыл данные с лидара коптера.

– Не сопротивлялся? – продолжил Гена.

– Не, наоборот, сжался, – ответила Юля.

В левом нижнем углу монитора Звезда увидел сообщение от ИИ, в котором говорилось, что «Спейс Игл» найден. Взволнованный Толя тут же открыл нужную область на выстроенном плане.

– Не пришло понимание, кто это? – спросил Гена. – Живое это или нет?

– Может, в этой Вселенной вообще нет биологической жизни, – рассуждала Юля, – а вместо нее развилась какая-то аналогия самореплицирующихся сущностей – так называемых оболочек для передачи своего альтернативного нашему ДНК кода.

Толя не обращал внимания на разговоры в чате. Он приблизился к «Спейс Иглу» в трехмерной модели плана и принялся его рассматривать. Корабль США выглядел как полусфера, а если быть точным, то как полуэллипсоид с диаметром основания двадцать пять метров и высотой четырнадцать метров. «Спейс Игл» также вращался в полете для создания гравитации.

– Независимо от того, роботы это или нет, – начал Еврин, – если под экранами их миллионы, то, видимо, там должно быть что-то, что притягивает их туда. Все во Вселенных подчиняется законам и причинно-следственным связям, ничего не бывает прост так. Возможно, там находится какой-то источник питания для них или что-то иное, что необходимо для их выживания.

План лидара не передавал реальных цветов. Вместо этого он демонстрировал диапазон от красного к синему через желтый и зеленый. Самые низкие объекты на плане были синего цвета, а наивысшие точки съемки – красные.

– Толя, – произнес Храмов.

– Ага, – машинально ответил Звезда. Храмова он на самом деле не слышал.

– Сколько дрон будет заряжаться, уже точно известно?

– Ага… – Звезда заметил, что, на первый взгляд, на «Спейс Игле» нет никаких дефектов. Возле трапа он увидел лежащего на боку человека. Ноги его были прижаты к животу, а руки скрещены на груди. Несомненно, это был труп одного из членов американской команды. Деталей повреждения тела не было видно из-за недостаточной для этого разрешающей способности лидара с данной высоты съемки.

– Толя? Ты тут?

– Я нашел «Спейс Игл», – произнес Звезда.

– Есть подробности?! – тут же воскликнул Храмов.

– Да. Корабль с виду цел, – Толя рассматривал местность неподалеку, – вижу один труп. Вот еще один возле ровера. О господи! Тут еще три тела! Еще… И еще… Один, два, три… шесть… вижу девять, нет… одиннадцать, двенадцать… пятнадцать… девятнадцать трупов!

– Сколько до него километров? – спросил Еврин.

– Сейчас измерю…

– Нам надо улетать, – сказала Юля, – бросать все прямо сейчас и улетать.

– Семьдесят четыре километра на юго-восток от «Гефеста», – произнес Толя.

– Тогда ты, как зарядится дрон, вылетаешь к нашим, – сказал Храмов, – а я вместе с Пельчером и… наверное… с Костей и Андреем поеду к «Спейс Иглу».

– Я тоже поеду, – сказал Еврин, – и нам бы по-хорошему взять оружие.

– Толя, пришли мне съемку с лидара, – сказал Храмов.

– Да, минуту.

* * *

Кроме девятнадцати тел (из тридцати пяти членов американской команды) и ровера, на поверхности возле «Спейс Игла» ничего не было. Храмов, Еврин, Пельчер, помощник Гены – Андрей, и один из техников – Костя, выехали на «Бобре» к кораблю США. Костя сидел за рулем, справа от него – Храмов, остальные сзади. Все были вооружены пистолетами. На монитор была выведена карта, созданная лидаром Толи. Ориентировались по ней, сверяясь с местностью. Толя вместе с программистом так и не смогли рассчитать поправки в координаты, чтоб спутники показывали более-менее точное местоположение. «Бобер» ехал со скоростью тридцать километров в час. Расщелин на пути не было – лидар с коптера бы заснял их. С такой скоростью дорога займет два с половиной часа. Перед выездом Максим отправил на Землю и китайской команде всю имеющуюся на текущий час информацию обо всех событиях, случившихся за минувшие два дня.

* * *

Пока «Бобер» добирался до американцев, дрон достаточно зарядился, а Толя немного поспал. Сейчас Звезда вылетел на поиски Мишкина и Марка. Гроза, в которую они попали, судя по карте осадков, вот-вот должна была уйти дальше на восток от места их крушения. Все ожидали появления с ними связи. Гена остался в своей комнате. Он вывел на монитор изображения с камер «Бобра» и дрона Толи. Юля, так как ранее не контактировала с черным созданием, сама перенесла необходимые ей вещи из своей каюты и из биолаборатории в надувной модуль. «Бобер», судя по карте, уже подъезжал к «Спейс Иглу». В общий чат были подключены Храмов, Еврин, Толя, Гена, Юля, Пельчер, Андрей и Костя.

– Вон он, – произнес Храмов, когда фары «Бобра» осветили силуэт купола американского корабля. До него было несколько сотен метров. Он стоял так же, как и «Гефест», на плато, по которому сейчас и ехал «Бобер». Все присутствующие в чате ощутили волнение, но особенно – пятерка, которой предстояло увидеть все своими глазами буквально через полминуты.

Юля отложила намеченные опыты над существом и сидела в шатре на раскладушке с ноутбуком на коленях и наблюдала за всем с камеры Еврина. Дрон Толи вел автопилот. Звезда видел на панельном экране изображение с камеры Храмова.

«Бобер» остановился возле трупа, лежащего на животе, с подобранными под грудь руками. Еще до выхода из кабины всем стало ясно, что тело сильно обгорело. Все пятеро выскочили наружу и обступили покойного. Костюм, который ранее был красного цвета, весь обуглился. Голова американского космонавта почернела и практически сливалась по фактуре и текстуре с костюмом. Все молчали. Пельчер сел на корточки возле тела.

– Они сгорели, – нарушил тишину Толя.

– Сгорели, – со вздохом произнес Пельчер.

Храмов увидел еще одно тело в десяти метрах. Направился туда. Второй труп был точно так же сожжен чуть ли не до углей. Лежал на спине, прижимая локти к груди, а кулаки к подбородку. Рядом еще тело. Сожженное. А за ним еще.

– Может, в корабле есть кто живой, – предположил Еврин.

Все были шокированы, и в чате царила тишина, за исключением редких реплик по существу. Костя с Андреем держали в руках пистолеты.

Еврин направился к «Спейс Иглу».

– Стойте вы! – воскликнул Храмов. – Одному не ходить!

Подходя к кораблю, они миновали еще семь сожженных тел. Храмов, стоя возле возвышающегося над ним на четырнадцать метров опаленного купола «Спейс Игла», впервые за время нахождения на Тихой Гавани ощутил настоящий приступ страха. Не волнения, не выброса адреналина, а именно настоящего ужаса! Он закрыл глаза и сосредоточился на своем дыхании.

– Максим? – раздался голос Пельчера. – Вы в порядке? – Врач стоял по правую руку лицом к Храмову.

– Да, – сухо ответил капитан.

– Обгорело все вокруг, – констатировал Еврин, – но экраны не обуглены.

Еврин подошел к соплам корабля. Поверхность под ними была черная от копоти.

– А тут обуглено, – добавил он. – Значит, что-то, что сожгло их, не воздействует на сами экраны.

– Мы заходим? – спросил Пельчер, подойдя к трапу.

Обе двери шлюзового отсека были открыты. «Спейс Игл» заполняла атмосфера Тихой Гавани.

– Они все не отражаются! – крикнул Костя, глядя на трупы. А следом все пятеро заметили, что на экранах не изображается и сам «Спейс Игл»!

В чате ненадолго поднялись возгласы.

– Кто-то убил их, – произнесла Юля.

– Они не отображают мертвых, – предположил Андрей.

– И тех черных существ не отображают, – добавил Гена.

– Может, потому что они неживые? – спросил Костя.

– Тогда почему наша техника и «Гефест» отображаются? – возразил Еврин.

– Помолчите все! – крикнул Пельчер и повернулся к команде. – Мое изображение тоже исчезло!

Врач смотрел себе под ноги. На экране он видел пустоту.

– И что это может значить? – спросил Толя. – Я пока отображаюсь. И мой дрон тоже.

Еврин, Храмов, Костя и Андрей посмотрели вниз. Их изображения все еще были.

– Не знаю, – Еврин подошел к врачу, глядя на свою копию по ту сторону поверхности.

– Я тоже пропала, – раздался голос Юли. – Я вышла на улицу. Меня нет на экране. И надувных модулей наших нет!

– Как это можно интерпретировать? – спросил Храмов.

– И я пропал, – сказал Гена.

– Предлагаю пройти в корабль, – сказал Еврин. – Гадать, почему мы больше не отображаемся, нет смысла.

– Похоже, они выскочили из шлюза в спешке, – произнес Костя, поднявшись по трапу и увидев сквозь шлюзовой отсек через открытые двери коридор американского корабля. «Спейс Игл» был устроен похожим с «Гефестом» образом. Он также имел круговой коридор с дверьми в каюты на первом этаже. Второй этаж был отдан под лаборатории, третий под столовую и кухню, а на четвертом были комнаты управления.

Еврин проверил показания дозиметра – корабль радиацию не излучал.

Внутри все было сожжено. Обугленный пластик покрывал большую часть поверхностей. Первым по круговому коридору шел Костя, держа перед собой пистолет. За ним остальные. Электроэнергии на «Спейс Игле» не было. Нагрудные фонари освещали темный зловещий коридор. Казалось, что «Спейс Игл» выгорел весь, и, скорее всего, так и было. В чате стояла тишина. Костя толкнул рукой дверь в каюту, и та поддалась. В небольшое помещение два на три метра заходить не стали. Внутри все было черное и обугленное. На полу лежал сожженный труп, подвергшийся такому сильному температурному воздействию, что это уже был буквально кусок угля, отдаленно напоминающий по форме человека.

– Я сомневаюсь, что кто-то мог выжить, – сказал Храмов, – корабль обесточен, а значит, даже если огонь миновал кого-либо, то без систем поддержания жизни тут не продержаться.

На сожженном столе стоял сожженный ноутбук.

– И вся информация, которую они получили в результате недолгих исследований планеты, вероятно, уничтожена, – сказал Еврин.

– Может, хоть какой-то компьютер уцелел, – предположил Храмов.

– Иосиф Исаакович, как вы считаете, можно взять одно тело на изучение? – спросил у Пельчера Еврин.

Врач подошел к трупу и коснулся угольной руки. От прикосновения она отошла от такого же черного обугленного тела.

– Прогорело насквозь, – сказал Пельчер, – исследовать такой труп при всем желании не получится. Причина смерти ясна. На корабле случился пожар.

– А как объяснить, что ровер на улице тоже обгорел? – спросила Юля.

– Не знаю, – ответил Пельчер.

– Трупы на улице обгорели слишком сильно для обычного пожара, – сказал Еврин.

– Согласен, – ответил Пельчер, – но других версий у меня нет. Можно, конечно, начать фантазировать, будто что-то прилетело и атаковало людей, но для этого нужны основания.

– Они должны были погибнуть быстро, – рассуждал Еврин, оглядываясь в темном, тесном в ширину коридоре, – я думаю, что смерть наступила у всех примерно в одно время, потому что иначе они бы успели послать нам сигнал.

– Чтоб послать сигнал, нужно несколько секунд, если компьютер под рукой, – подтвердил Храмов.

– Мог быть взрыв? – спросил Гена.

– Нет, – ответил Еврин, – при взрыве бы раскурочило стенки корабля или какие-либо геометрические формы были бы нарушены в результате взрывной волны и высокого давления. Но тут картина напоминает именно пожар, но не простой, а такой, будто все вначале облили горючей жидкостью, а потом подожгли.

– Почему в момент смерти девятнадцать человек были снаружи? – спросил Толя.

– Мало ли причин им быть снаружи? – ответил вопросом Еврин.

– Могли они принять на себя какое-то мощное излучение? – спросил Храмов.

– По идее, могли, – сказал Еврин, – я имею в виду, что этому ничего не противоречит. Тем более это объяснит характер повреждений.

Космонавты пошли дальше по коридору. Казалось, они находились в огромной печи.

– Что, если эти экраны излучили энергию? – спросил Толя.

– Те, кто создает изображения, в какой-то момент решили убить американскую команду? – Еврин задумался.

Остановились возле лестницы на второй ярус. Костя поднялся по ней. Храмов открыл дверь в каюту, в которой все было точно так же, как и в прошлой, но только труп лежал на кровати, сливаясь с ней в своей черноте. И тут на Храмова «напали» воспоминания. Его отец, когда Максиму было девятнадцать лет, погиб при пожаре. Парню пришлось поехать на опознание трупа… Тот день ему не забыть никогда. Вид обгоревшего тела отца навсегда застыл в его памяти. Патологоанатом сообщил, что смерть наступила в результате удушья и была безболезненной. После этого события Храмов из открытого улыбчивого юноши, который всегда был душой компании, – Макс – мальчик с гитарой, превратился в замкнутого старика. Вероятно, эти изменения в его личности позволили Максиму занимать руководящие должности и в итоге возглавить экспедицию на Тихую Гавань.

– Все сожжено, – раздался голос Кости.

– Кто бы сомневался, – тихо сказал Храмов.

Двинулись дальше по коридору. В проходе, прислонившись спиной к стене, сидел труп. Его аккуратно перешагнули.

– Я не могу понять логику этого места… логику Тихой Гавани, – начал мысль Еврин, – но я чувствую, что она есть. Это не человеческая логика, но она несомненно присутствует. События, происходящие тут, не вписываются в принципы человеческого разума, но тем не менее кажется, что у всего этого есть структура и свои искаженные относительно нашего восприятия причинно-следственные связи. Столкновение с нечеловеческой логикой само по себе является жутким событием. А если еще и попасть в ее власть… Неведомые нам создания отыскивают закономерности во входящих данных, и логика принятия решений, исходя из этих закономерностей, которых мы даже можем не замечать, никогда не станет нам доступной. Столкнувшись с такой логикой, невозможно спрогнозировать и понять, почему выдается тот или иной результат. Кто-то сидит над тобой и, извращенно мысля, принимает решения. Вершит твою судьбу.

– Альберт Иванович, вы чего это? – спросил Храмов.

– Не знаю…

– Вам страшно?

Еврин вздохнул. Ничего не ответил. Конечно же, ему было страшно, как и всему экипажу «Гефеста», после того, как выяснилось, что команда США мертва.

На втором этаже во всех лабораториях царил такой же, как и внизу, без преувеличения, ад – все помещения были похожи одно на другое и везде лишь чернота и сожженные до углей люди. Смерть окружала пятерых космонавтов, вошедших в уничтоженный неведомой силой корабль. Ни в одной лаборатории не уцелело ничего, что могло бы дать хоть какую-то информацию о произошедших тут недавних событиях. В столовой, в тех местах, где ранее стояли столы и стулья, на полу были застывшие кучи-натеки оплавленного обугленного пластика. Видимо, их кухонная мебель более подвержена температурному воздействию, чем мебель в каютах. Между оплавленными столами лежали трупы-угли. С каждым этажом страх давил все сильнее из-за осознания того, что до выхода из этой печи, ставшей могилой для несчастных людей, было все дальше и дальше. На четвертом этаже в комнате управления выгорела вся электроника, все пульты, мониторы, консоли управления, серверные шкафы, все превратилось в растекшееся застывшее месиво искореженного пластика, окутывающего уродливыми черными лапами закоптившийся металл. Не осталось ни одной уцелевшей поверхности некогда величественного «Космического орла».

Среди всех погибших где-то здесь лежал и второй Нобелевский лауреат, полетевший на Тихую Гавань, друг Еврина, с кем они вместе открыли проход в параллельную Вселенную, биолог Уильям Райт. Альберт Иванович не показывал эмоций, но еще с момента, как Толя обнаружил «Спейс Игл» и тела американских исследователей, боль утраты поселилась в сознании физика.

Они вышли из сгоревшего корабля не теми людьми, которыми они были до захода внутрь. Опустошенные. Растерянные. Слабые. Эмоционально разбитые. Маленькие и жалкие в этой бесконечной злобной пустоте. У всех стоял ком в горле, а мысли путались. Медленно пять беззащитных космонавтов поплелись к светящемуся в ночи «Бобру», глядя вдаль, глядя в никуда.

11. Черное

Ветер трепал и рвал вертикально стоящий дрон. В момент порывов ветра вода била в его корпус горизонтально. Обогрев работал на полную мощность, чтоб противостоять холоду, протекающему сквозь щель в стекле. Гроза длилась уже несколько часов. Если батарея сядет раньше положенного срока, то в темноте Марка и Мишкина будет практически невозможно найти за то время, что они смогут тут продержаться. Есть еще нагрудные фонари, но они дают мало света по сравнению с прожекторами дрона, поэтому шансы на спасение с нагрудными фонарями хоть и останутся, но сильно сократятся. Мишкин заметил, что на приборной панели над его головой загорелись два оповещения – батарея и двигатель перегреты, и система охлаждения неисправна.

– Я отключу дрон, он перегревается, – произнес Саша и включил нагрудный фонарь. – Как бы батарея не взорвалась.

Марк промолчал.

– Будем включать дрон каждые тридцать минут и светить в небо минут на десять, – сказал Мишкин. – Нас обязательно найдут.

Очередной порыв ветра нанес удар, дрон накренился и, под крики Мишкина и Марка, плавно завалился на соседний торос. Остановился под углом около сорока пяти градусов. Толстый Мишкин в панике уперся руками и ногами, схватившись за что попало, чтоб не соскользнуть по спинке кресла вниз на треснутые стекла и не выдавить их. Марк осторожно поставил ногу на целое стекло. Они аккуратно спустились на стеклянную крышу дрона, стараясь не повредить ее. Но тут же поняли, что вдвоем они здесь не могут уместиться. Печь была отключена, и находиться в дроне имело смысл лишь для того, чтоб избежать контакта с невозможно холодной водой температурой минус пятьдесят градусов и таким же холодным ветром.

– Попробовать за торос сесть? – спросил Мишкин, стоя ссутулившись, на одной ноге, в такой позе, которую сложно описать.

– Давай. Если будем замерзать, то можно ненадолго возвращаться сюда и включать обогрев, – сказал Марк. Он открыл заднюю дверь, выскочил наружу и тут же нырнул за широкий кристалл. Мишкин вылез следом, но замер, когда понял, что на экранах больше нет дрона. Когда вода попала ему на лицо, он, сделав два шага, зашел за тот же кристалл и сел на корточки, как и Марк. Если бы дрон был расположен чуть иначе, то можно было бы укрыться под ним, но сейчас ветер пролетал сквозь это укрытие с огромной скоростью, а капли, стекая по его корпусу, заливали бы людей.

– Дрон не изображается, – произнес Саша.

– Ну что ж, в нашем случае не об этом надо беспокоиться, – сказал Марк.

Ветер свистел, выл, стонал, мечась между наростами кристального леса, будто искал спрятавшихся там людей. Поверхность бурлила от падающих капель, но по Саше и Марку они почти не попадали. Работал только нагрудный фонарь Мишкина, но теперь он не изображался на поверхностях, и поэтому освещение вокруг было скудное. Они сидели, прижавшись друг к другу в небольшом ореоле света, направленного под углом в экранный пол. Со всех сторон из тьмы раздавалась жуткая какофония неземных звуков, будто лесные хищники перекрикивались, маскируя свои голоса, вплетая их в стоны ветра.

– Холодно, но пока терпимо, – произнес Мишкин.

– Все будет хорошо, – сказал Марк, посмотрел вниз и заметил, что и он перестал отображаться.

* * *

Тряслись от холода. Сколько прошло времени – неизвестно. Три часа? Пять? Семь? Фонари дрона за это время ни разу не включали – поняли, что нет смысла это делать, пока не кончится гроза, ведь никто не будет их искать до этих пор. Но греться ходили. Раз пять уже они побывали в дроне. Минут по десять там сидели, боясь, что батарея отключится или взорвется из-за перегрева, а потом снова ныряли за торос. Это ожидание было невероятно мучительным, ведь они понимали, что ждут либо свою смерть, либо спасение, и не было ясности, что из этого явится к ним.

* * *

Терпеть холод стало невмоготу. Сейчас он уже причинял физическую боль. Марк и Мишкин на трясущихся ногах дошли до дрона и втиснулись в него. Стояли в обнимку, согнувшись не пойми как. Если бы не первое сиденье, то можно было бы как-нибудь разместиться стоя, но… увы. Печь грела, но после девяти часов, проведенных на холоде, хотя и с регулярными заходами в тепло, ни Марк, ни Саша не ощущали, что они согреваются. Десять минут пролетели незаметно, и уровень перегрева превысил критический.

– Плевать, – произнес Марк, – если выйду, я умру.

Их обоих трясло, зубы стучали.

– Дождь заканчивается, – сказал Мишкин.

– Закончится дождь и выглянет солнце, – нервно усмехнулся Марк.

Мишкин улыбнулся уголком рта, но глаза его выражали боль.

– Нам конец, – сказал Марк.

– Нет.

– Да. Пора это признать.

– Надо выключать печь, – сказал Мишкин, – пусть остывает.

– Не трогай.

Невзирая на слова Марка, Мишкин трясущейся рукой дотянулся до кнопки выключения. Как только дрон заглох, сквозь щель в стекле начал просачиваться морозный влажный воздух. Холод и влага – ужасная комбинация. Первые несколько минут в салоне дрона было теплее, чем на улице, но дальше температура выравнивалась. Мишкин решил не экономить заряд для прожекторов, и, как только двигатель и батарея остывали естественным путем, включал печь снова. Батарея показывала двадцать два процента заряда, хотя должна была показывать больше семидесяти. Стоять долго в таком положении было невозможно, и они придумали сидеть друг на друге по очереди. Сейчас Марк лежал на боку поджав ноги, а Мишкин, полусидя-полулежа, был на нем. Марк осторожно прижимался к щели спиной, в надежде сохранить тепло, но выяснилось, что дело не в разбитом окне – сквозь стекла дрона без работающей печи тепло уходит быстро, независимо от щели. А еще лежа тело остывало быстрее из-за соприкосновения с холодным корпусом дрона.

Когда поверхность, а вернее сказать, небольшой ее видимый в рассеянном свете нагрудного фонаря участок и ближайшие торосы почернели, Марк с Мишкиным не сговариваясь решили, что они умирают и что именно так начинается процесс смерти мозга. Но умирать им пока еще было рано. Марк заерзал, а Саша привстал, так чтоб и Марк смог встать.

– Что это? – задал бессмысленный вопрос Мишкин, глядя через стекло на теперь уже черные торосные кристаллы. Они выглядели так же, как и отрезанный Геной кусок, – то есть совсем не отражали свет, и поэтому все вокруг сливалось в черную стену, ведь нельзя было определить, какая поверхность дальше, а какая ближе, какой торос за каким находится.

* * *

Пятью часами ранее.

– Биологиня-я-я, – произнес Толя в чат. Он сидел в дроне, словно ковбой в салуне, развалившись в кресле, закинув ноги на приборную панель, а руки сложил за головой. Смотрел вперед на мельтешащие в лучах прожекторов торосы. Веки его были слегка прикрыты.

– Да, мой звездный мужчина.

– Богиня-биологиня, – медленно и выразительно произнес Толя.

– Чего тебе там, скучно, что ли?

– Ты уже занимаешься Виталиком?

– Занимаюсь.

– Есть что интересное?

– Я только начинаю.

Экипаж «Бобра» подъезжал к «Гефесту» после исследования «Спейс Игла». На обратном пути они впятером отключились от общего чата.

– Смотри, только не обижай его, – сказал Толя.

– Главное, чтоб он нас не обидел.

– Что будешь делать с ним?

– Хочу отрезать… – Юля говорила с паузами, будто была сосредоточена на чем-то другом, а не на разговоре, – отрезать хочу… эх, ты ж. Дрыгается…

– Что ты там собралась отрезать?

– Я уверена, что он сделан из какого-то пластика… так… есть!

– Отрезала?

– Да, кончик уса. Буквально сантиметр.

– Ты к нему руками залезла?

– Да, руками залезла. А потом и сама запрыгнула туда. Лежу с ним в контейнере в обнимку. Нет, конечно. Это перчаточный бокс.

– Что?

– Перчаточный бокс, это герметичный прозрачный контейнер c встроенными в него перчатками. В них можно просунуть руки и безопасно исследовать что-нибудь.

– А… понял. Я думал, это просто был аквариум какой-то, куда вы его упаковали.

– Нет. Не просто аквариум. Так… плавится… Виталя твой плавится и течет.

– Течет?

– Да. Я подпалила отрезанный… ого… да-а…

– Ну ты говори, что происходит. Чего ты там огокаешь и дакаешь…

– Пластик.

– Ус пластиковый? А внутри его можно как-то изучить?

– Да. Рентгеном.

– Вскрывать не будешь?

– Пока что нет. Живой он имеет больше ценности. Хотя, Толя, мог бы и двоих привезти. Одного бы вскрыли, а у второго бы изучали поведение.

– Двоих… Кто ж знал? Скажи спасибо, что я хоть одного привез. Этот косматый-бородатый вообще говорил, чтоб я не трогал. Говорил, что я неадекватный.

– Так. Я все слышу, – раздался голос Гены.

– Слышит он… – пробубнил Толя, – вот и нечего подслушивать.

– Виталя ваш состоит из каких-то полиматериалов, – медленно произносила Юля, – я сейчас смотрю под микроскопом… Или это робот, или это жизнь на основе каких-то других молекул.

– Я сразу понял, что это робот, – сказал Гена.

– Да, конечно… не мог ты сразу понять. Просто угадал.

– Мне кажется, что нет смысла нам сидеть в карантине, – неуверенно произнесла Юля.

– Скажи Еврину и Храмову.

– Скажу.

В чате раздался грохот.

– Ты чего? Упала? – спросил Толя.

– Не… погрузила Виталю на коляску. Хочу отвезти на рентген.

Слева метрах в ста Звезда отчетливо увидел какой-то площадной объект черного цвета, размером, как показалось картографу, с поле для хоккея, лежащий среди торосов. Объект быстро скрылся из сектора света. Толя резко затормозил, так что чуть не слетел с кресла. Сдал назад, пока вновь не увидел нечто.

– Прием, Максим! – громко произнес Звезда. Не сворачивая с курса, Толя повел дрон боком в сторону черного настила.

– Что у тебя там? – спросила Юля.

– Секунду, – произнес Толя.

– Да, – раздался голос Храмова.

– Вы добрались до «Гефеста»? – спросил Толя.

– Добрались. Я у себя.

– Выведите на экран изображение с передней камеры моего дрона. Я нашел что-то.

– Вывожу.

– Похоже на какую-то металлоконструкцию, – произнес Еврин. Ученый в это время был в кабинете Максима.

Куча металлолома, сквозь которую прорастали торосы, раскинулась перед Толей. Размеры кучи были приблизительно пятнадцать метров на пятьдесят метров. Высота кучи колебалась от метра до метров пять-семи. Из кучи торчали различные элементы каркаса – дуги, балки. Толя медленно полетел над этим разрушенным сооружением.

– Похоже на ангар, – сказал Гена.

– Или на космический корабль, – предположил Храмов.

Звезда опустился максимально низко над металлоломом, на высоту полутора метров.

– Если это корабль, который потерпел тут крушение, – начал рассуждать Еврин, – то вы же понимаете, какие глубокие выводы можно из этого сделать?

– Судя по сохранности металла, несколько десятков, а скорее, сотен лет назад сюда кто-то прилетел, – сказал Храмов, – но дело даже не в том, что сюда кто-то прилетел, а в том, что в этой Вселенной в настоящий момент есть развитая цивилизация, которая способна куда-то прилететь.

– Технически мы сможем отправить сюда манипулятор? – спросил Еврин.

– Взять фрагмент? – спросил Храмов.

– Да, – сказал Еврин, – или, может, как-то неподалеку организовать модульный лагерь… хотя… как это сделать? Там же не разместиться. Может, исследование его упадет на плечи следующей экспедиции.

– Я могу взять кусок, – сказал Толя.

– Сдурел? – раздался голос Гены.

– Нет, трогать самому ничего не надо, – сказал Еврин, – пришли направление и расстояние до этого места. Я подумаю, как быть. И полетай над ним, поснимай.

– Хорошо.

– Ну что же, – начал Храмов, – теперь ясно, что мы тут не одни. В доступности перелета есть цивилизация.

– Выходит, что да, – подтвердил Еврин, – теперь это факт.

– Но в этой системе всего одна планета – Тихая Гавань, – сказал Толя.

– Прилетели из соседней, – сказал Гена.

– Из соседней? Лететь между системами – это же… – произнес Толя.

– Мы не знаем, какие тут расстояния между черными дырами, – сказал Еврин, – может, не такие огромные, как расстояния между звездами в нашей Вселенной. А еще не надо забывать, что расстояние мы воспринимаем в зависимости от нашего восприятия времени. А какое восприятие времени у создателей этого корабля? Может, они ощущают год так, как ты, Толя, ощущаешь одну секунду, и тогда полет, который по земным меркам занял бы двадцать тысяч лет, займет двадцать тысяч секунд. Я, конечно, утрирую, но смысл, надеюсь, ясен.

– Живой организм в этой Вселенной может вести себя абсолютно непостижимым образом, – добавил Храмов, – но факт в том, что они имеют возможность добраться сюда со своей планеты.

– Эта находка, в случае, если это корабль, переворачивает представление о Черной Вселенной с ног на голову, – сказал Еврин.

– Но корабль ли это? – спросила Юля.

– Я могу попробовать выстроить по видеозаписи чертеж всех этих балок, – сказал Толя, – может, станет понятно назначение этой штуковины.

– Да, хорошая мысль, – согласился Храмов.

– Внутрь бы залезть, – задумчиво произнес Еврин, – если все это раскопать и найти двигатель, то это будет прямым указанием на корабль.

– Еще можно вернуться сюда с лидаром и отснять им, – сказал Толя.

– Да, это мы тоже сделаем, – подтвердил Максим.

* * *

Гроза над тем местом, где предположительно упал дрон Марка и Мишкина, по прогнозу уже должна была закончиться, а точнее – уйти восточнее. Толя каждые десять минут вызывал ребят по рации, но пока все было тщетно. Сейчас в чате снова были Толя, Юля и Гена.

– Ну как там рентген? – спросил Звезда.

– Закончила.

Рентгеновская установка находилась в грузовом шлюзе.

– И молчит, – недовольно произнес Звезда, – я вообще-то жду результатов. Интересно же!

– И я жду, – сказал Гена.

– А вот тебе не скажем, – усмехнулся Толя, – ты Виталика брать не хотел, так что нечего ждать.

– Этот организм очень просто устроен, – начала Юля, – по крайней мере, если судить по крупным структурам его внутренностей. На рентгене видно, что состав его не такой уж и разнообразный. Он напоминает одноклеточное.

– Клетка размером с человека? – спросил Гена.

– А чего ты удивляешься? – сказала Юля. – На Земле есть крупные одноклеточные существа, например, валония пузатая. Это такая водоросль размером с теннисный мячик. И наверное, термин «клетка» тут не совсем уместен. Я бы назвала это существо примитивным роботом… или роботизированной амебой… может, инфузорией… эвгленой… не знаю, но интуиция подсказывает что-то такое… На самом деле больше меня удивляет не его простое устройство, а материал, из которого он состоит.

– Бактерия-робот, – протянул Гена.

– Хочется понять, как устроен его метаболизм, обмен веществ и энергии. Что, в конце концов, он ест? Как его вид размножается?

– А как это узнать? – спросил Толя.

– Самый лучший способ – это наблюдать за ними в естественной среде.

– Давай я тебя свожу к ним в естественную среду. Знаю я одно местечко, где их, ну… скажем так, больше, чем одна особь.

– Ты зря смеешься, – сказала Юля, – я планирую получить у Еврина и Храмова согласие на полет в расщелину. Их обязательно надо исследовать в их ареале распространения.

– А с этим ты что еще планируешь делать? – спросил Толя.

– Проверю поведенческие реакции, а потом, когда все исследования будут выполнены, я его препарирую.

– Ты все-таки убьешь Виталю?!

– Толя, Виталя, скорее всего, робот. Нельзя убить робота.

* * *

Спустя еще несколько часов полета Еврин вышел в общий чат и сообщил, что на экранах больше не изображается вообще ничего. Даже «Гефест» пропал. Толя дремал, но, как услышал сообщение ученого, сразу же посмотрел вниз и увидел, что отображение дрона исчезло. Пока не было понимания, как относиться к этому событию. Еврин не дал никаких комментариев. На самом деле пропажа всех объектов с экранов не сильно переполошила команду «Гефеста», и по-настоящему испугался только Мишкин. Но когда видимая (а может, и вообще вся) поверхность планеты почернела, люди засуетились. Толя подскочил на кресле, увидев, что все окрасилось в черный цвет. Его подключили к общему чату, в котором стоял галдеж, правда, стоял он недолго, Еврин быстро отключил возможность говорить всем, кроме себя. Он объявил о том, что надо соблюдать спокойствие и само по себе изменение цвета не несет угрозы. Звезда рассматривал местность, но теперь из-за однотонности всех поверхностей, от которых не отражался свет, окружение слилось в сплошную черную панораму, и даже в тех местах, куда падали лучи прожекторов, была лишь чернота. На глаз ориентироваться стало невозможно – неясно, сколько метров до того или иного препятствия. Но Толя шел по показаниям приборов. Вскоре он увидел вдали, чуть восточнее траектории полета, луч, направленный в небо.

Неописуемую радость ощутили Мишкин и Марк, когда услышали по рации голос Толи.

Четыре километра дрон Звезды пролетел в сторону прожектора. Окоченевшие люди залезли в кабину по веревочной лестнице и разместились на заднем сиденье. Марк втиснулся на пол за спинкой Толиного кресла, а Мишкин залез на заднее кресло с ногами. Дрон вернулся на первоначальную траекторию и на полной скорости помчался в сторону «Гефеста». Марк с Мишкиным напились воды и уснули практически сразу. Большую часть времени их обратного полета на «Гефесте» была ночь, и все члены команды спали. Юля и Гена вернулись на корабль, так как Еврин и Храмов решили, что раз существо из расщелины является роботом, то и в карантине нет смысла. Самого же Виталю оставили в надувном модуле, и отключили там обогрев, создав температуру естественной для него среды. На обратном пути Марк, Мишкин и Толя несколько раз менялись местами, чтоб каждый пассажир мог хоть какое-то время находиться в комфортном положении. Дрон сел возле «Гефеста», когда вся команда уже проснулась и позавтракала.

Троица вылезла из транспорта и ощутила потерю равновесия из-за того, что все вокруг было черное и однотонное, будто не существовало больше никаких поверхностей, а люди, «Гефест», дрон, «Бобер» и надувные модули висели в пустоте. Толя сделал шаг, преодолевая дискомфорт. Подошва ноги уперлась в невидимую преграду, и Толя перенес вес тела вперед. Уже спустя несколько шагов мозг адаптировался к новой реальности.

12. Инверсия

Был ли сейчас Еврин озадаченным, прохаживаясь вдоль стены подаяния перед всей командой, сидящей напротив? Пожалуй, что нет, ведь все было куда сложнее, чем простая озадаченность: наступил тот момент, когда вопросов стало так много, что в голове у Еврина была каша из событий, не стыкующихся друг с другом.

Люди отслеживали взглядом ученого, ожидая, что он начнет говорить, а он все молчал.

– Альберт Иванович, – произнес Храмов, – вы начнете собрание?

Еврин замер. Не поворачиваясь к аудитории, он произнес:

– Какова вероятность, прилетев на пустынную планету, площадь поверхности которой больше площади поверхности Земли в несколько раз, наткнуться на небольшой разрушенный космический корабль? Причем наткнуться, просто полетев наугад на дроне. А я вам скажу, какая вероятность… вероятность пренебрежительно малая. Можно сказать, что вероятность равна нулю.

– Но может, это не корабль? – возразил Толя.

– Это нечто, не созданное тут, а прилетевшее сюда. Значит, будем называть это корабль. Если вы суете руку в мутную воду океана в произвольном месте и хватаете рыбу за хвост, то можно сделать несколько выводов: вам повезло, и вы оказались именно в том месте, где была единственная на весь океан рыба, и так совпало, что вы ее схватили, либо в этом океане все кишит рыбами, и куда ни сунь руку, везде… в общем, вы поняли мысль.

– Я пролетел почти тысячу километров, пока не наткнулся на эту штуку, – сказал Толя. – Так что, может, нам просто повезло.

– Твой лидар сможет определить на плане подобные корабли?

– На съемке их не получится отличить от рельефа. Если только они не будут целыми и невредимыми.

– Вы утверждаете, что на Тихой Гавани должно быть множество разрушенных космических кораблей, на основе того, что мы наткнулись на один, – констатировал Пельчер, – это заявление выглядит странным и необоснованным.

– Сунули руку в произвольное место в океан и схватили рыбу за хвост… единственную рыбу во всем океане… – Еврин произнес эту фразу как бы самому себе.

– Чтоб проверить вашу гипотезу, можно отправить дрон еще раз в любом направлении, – сказала Лера.

– На черном фоне я сомневаюсь, что можно будет теперь что-то увидеть, – ответил ей Толя.

– Хорошо, допустим, – начал Храмов, – пусть эта планета – кладбище космических кораблей. И что это может значить? Что здесь есть нечто, что уничтожает всех пришельцев?

Храмов спросил это неспроста. После всего, что они увидели, он планировал поднять вопрос улета, побега с Тихой Гавани. И обсудить это он хотел на этом собрании.

– Не знаю. Но два погибших корабля мы тут уже обнаружили, – сказал Еврин.

– Альберт Иванович, теперь вы согласны со мной в том, что нам тут угрожает опасность? – спросила Юля.

Признать, что, исходя из его утверждения, Юля права, Еврин не хотел, хотя и понимал, что именно это и вытекает из его логики. Улетать с Тихой Гавани Еврин не собирался даже при смертельной угрозе. Поэтому ученый покосился на девушку и ничего не ответил. Он прошелся один раз взад-вперед и произнес:

– Теперь я бы хотел сказать пару слов об изменении цвета планеты. Можем ли мы утверждать, что до прилета сюда чего-либо из нашей Вселенной планета была черная? Что черный цвет – это ее естественное состояние? Вполне можем! К примеру, как только к ней приблизились первые спутники, она стала имитировать зеркальную поверхность. Или она имеет циклы – то чернеет, то светлеет. Она могла сколько угодно раз чернеть и светлеть. Мы же не наблюдали ее в оптическом диапазоне постоянно, а наши лидары не передают настоящего цвета.

– И? – произнес Храмов.

– Что «и»? – ответил Еврин. – Я лишь строю версии. Выводов сделать не могу.

Еврин вновь замолчал и пошел вдоль стены.

– Я бы тоже хотел кое-что сказать, – произнес Марк.

Все повернулись к сейсмологу. Он сидел в последнем ряду.

– Сейсмическая активность здесь практически постоянная, – начал он свою речь. – Как только мы вернулись, я проверил показания с датчиков. Активность в один балл была и в районе второго датчика. Сейсмические волны, вызванные этой активностью, проходя через недра Гавани, преломляются и отражаются на акустических границах раздела пород и возвращаются к поверхности. Скорость распространения сейсмических волн в разных породах различна. Тут все, как и на Земле, – принципы те же. На Земле, например, в рыхлых слоях, в глине, допустим, скорость распространения сейсмоволн меньше, чем в твердых и плотных породах. Определяя скорости распространения упругих волн с учетом времени их регистрации, мы судим о форме и глубине залегания акустических границ. На Гавани единственная акустическая граница находится на глубине от семисот до восьмисот километров под тем местом, где мы потерпели крушение, и далее к расщелине.

– А теперь можно так, чтоб все поняли? – сказал Пельчер. – Я врач и я понятия не имею, что такое акустические границы.

– Можно, – сказал Марк. – На глубине примерно восьмисот километров заканчивается слой экранов и начинается пустота, и это не какая-то локальная полость, а огромная область, раскинувшаяся по протяженности минимум на несколько тысяч километров, но, скорее всего, под экранами везде такая ситуация.

– От расщелины и до второго датчика сколько километров? Тысяча? – спросил Еврин.

– Да, примерно, – ответил Марк.

– И на протяжении всего этого расстояния под слоем экранов пустота? – спросил Храмов. – Такая же, как и та, в которой летали Толя и Гена?

– Да.

– А мы так и подумали, когда были под этой коркой, – сказал Толя.

– Значит, теперь увеличилась вероятность того, что экраны – это какая-то надстройка над планетой, – сказал Еврин.

– Да. Но чтобы знать точно, нам, как и прежде, необходимо поставить сейсмодатчики на противоположной стороне Гавани.

– Я думаю, что и так все понятно, – сказал Храмов.

– Понятно, что под экранами настоящая поверхность? – уточнил Пельчер.

– Да, – сказал Храмов.

– Откуда у экранов может взяться сейсмоактивность? – спросил Андрей.

– Не знаю, – сказал Марк, – я могу лишь констатировать факт. Они движутся. Трескаются.

– Может, так эта корка растет? – предположил Толя.

– Может быть что угодно, – Марк пожал плечами.

Звезда ощутил, что в столовой стало жарко. Он расстегнул молнию на кофте. Посмотрел на Гену. Тот вытер пот со лба.

– Если под экранами в том месте, где были Толя и Гена, вся поверхность покрыта этими черными созданиями, то можно вернуться к предположению, что они покрывают всю настоящую поверхность планеты, – сказал Еврин.

– Да, – сказала Юля, – такое возможно, но, чтобы выстроить эту теорию, надо ответить на ряд вопросов. К примеру – откуда они там черпают энергию? Почему на планете только один вид существ, которые, судя по моему мнению, являются роботизированными бактериями?

– Чего так жарко? – тихо произнес Храмов и встал. Подошел к вентиляционному отверстию.

– Они вытеснили все формы жизни, – сказал Гена.

– Юля, ты можешь уже что-то сказать касаемо поведения этого существа? – спросил Храмов.

– У меня запланировано много опытов с ним. Но для полноты картины необходимо исследовать их в месте их естественного обитания.

Когда жара стала невыносимой, все повскакивали со своих мест. Это случилось внезапно. Температура стремительно росла, и уже через несколько секунд среди команды началась паника. Люди бросились бежать через узкий лестничный проем на первый этаж. Сквозь крики нельзя было разобрать отдельных фраз. Толя миновал давку возле лестницы, потому что смог просочиться вниз одним из первых. Его лицо горело. Он сделал очередной вдох, и горячий воздух обжег легкие. Звезда заскочил в свою комнату, схватил кислородный баллон, прижал маску к лицу и побежал по заполненному людьми коридору к шлюзу, который уже был открыт. За спиной он слышал крики. Впереди увидел Юлю и Храмова, также с баллонами в руках. Они выбегали из корабля. Выскочив на улицу, Звезда сразу обратил внимание, что поверхность снова имитирует зеркала, а еще сияет бледно-оранжевым цветом. Под Толей было его отражение, которое не повторяло за своим оригиналом. Отражение начало плавиться на глазах и почернело буквально за несколько секунд, а потом упало, перекатилось на бок и замерло, к этому моменту превратившись в уголь. Толя в ужасе попятился, трясущимися руками удерживая кислородную маску на лице. Сияние исчезло.

– Закройте кто-нибудь шлюз, – услышал он крик Еврина из коридора корабля.

Толя глубоко дышал, сердце колотилось, голова кружилась, а лицо теперь горело не от огня, а от холода. Оглянувшись, он увидел, что неподалеку стоят еще человек десять и также прижимают кислородные маски к лицу. Люди не отображались как положено. Вместо этого экраны показывали лежащих в разных местах сожженных до углей членов экспедиции.

Из шлюзового отсека высунулся Еврин, оттопырил маску и крикнул:

– Все сюда! Быстро!

На изображении «Гефест» был черный и обугленный, в отличие от реального неповрежденного корабля.

13. Как же на самом деле устроен мир?

Тридцатидвухлетний Еврин сидел за столом в кабинете своего загородного дома и перечитывал статью, которую только что закончил писать. Статья называлась так: «Разум пришел к нам из параллельной Вселенной».

«Вселенная идеально приспособлена для появления в ней наблюдателей, то есть нас. Мы – зеркало Вселенной, в которой она отражается, и при этом же мы являемся ее частью.

Наша Вселенная неустойчива относительно фундаментальных физических постоянных. Небольшое изменение физических констант – силы взаимодействия элементарных частиц, их массы, отдельных уровней энергий атомных ядер (перечислять можно долго), приведет к тому, что привычная нам материя не сможет существовать.

Тонкая настройка потребовалась для того, чтобы из первичного водорода и гелия могли возникнуть такие тяжелые элементы, как углерод, азот, кремний, железо, без которых невозможны планеты каменного типа и невозможна жизнь. Советский и российский физик, доктор физико-математических наук, профессор Иосиф Леонидович Розенталь в 1980 году в одной из своих научных работ назвал это чудо «принципом целесообразности». Но как такое понятие, как целесообразность, может фигурировать в хаотичной системе под названием Вселенная? А хаотична ли она? Если да, то почему? А если нет, то тоже – почему? Почему существует тонкая настройка Вселенной, благодаря которой мы есть? Почему существует гравитация? Почему атомы наших тел не распадаются? Почему скорость света постоянна?

Обычно мы слышим такой ответ – Вселенную создал Бог с такими правилами, при которых в ней могут возникнуть люди, а вернее сказать – разумные создания, способные наблюдать эту самую Вселенную. И на этом можно закончить рассуждения, но… это же не дает настоящих ответов, это лишь иллюзия ответа, и это ставит новые вопросы – кто создал Бога? Бога невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, причем это невозможно по определению. Бог трансцендентен – то есть он выходит за рамки человеческого опыта. В Боге нет людской науки, поэтому такой ответ мы заранее исключаем. Если Бог и существует, то он находится где-то далеко, на самом последнем уровне мироздания, а нам хотелось бы добраться хотя бы до следующего слоя реальности, лежащего всего-то за пределами нашей локальной Вселенной. Есть более простой ответ на вопрос «почему существует тонкая настройка параметров нашей Вселенной», и он заключается не в наличии Бога, а в слабом антропном принципе. Слабый антропный принцип был впервые сформулирован в 1950-х годах, а далее эта идея много раз корректировалась, уточнялась. Согласно слабому антропному принципу, существует множество Вселенных с абсолютно любыми настройками – где-то скорость света не превышает скорости бега человека, где-то гравитация настолько сильная, что вся материя сразу после Большого взрыва сжалась обратно, где-то атомы не могут удержать в себе электроны… вариаций законов бесконечно много, а наблюдатели появляются только в тех Вселенных, в которых они могут появиться, в тех Вселенных, где параметры случайным образом настроены так, что жизнь может вспыхнуть. Суть слабого антропного принципа в том, что есть из чего выбирать. По этой аналогии можно объяснить то, что люди вышли из Африки, а не из Антарктиды, потому что настройки Антарктиды не давали возможности развиться там людям. Или еще пример – почему Земля так хорошо приспособлена для жизни людей? Потому что, если бы она не была для этого приспособлена, люди на ней не жили бы, как на Венере или Юпитере.

А почему существует слабый антропный принцип? На этот счет в 1984 году выдвинул идею Андрей Линде – советский и американский физик-теоретик. Линде связал слабый антропный принцип с разработанной им теорией вечной хаотической инфляции. Как это понять? Очень просто – существует мультивселенная, в которой пространство разбивается на пузыри. В мультивселенной каждый такой пузырь – это локальная Вселенная наподобие той, в которой находимся мы. И как было сказано выше, в разных пузырях, то есть в разных локальных Вселенных, могут действовать разные законы природы, физики. Вот и все. Просто и элегантно. На самом деле в этом контексте выбор у нас не велик – мы должны признать одно из двух: либо нашу Вселенную создал и настроил Бог, либо существует бесконечно много Вселенных с любыми настройками, а мы появились в той, в которой условия позволяют. Какой из вариантов верный? Каждый для себя решит сам, но здесь и сейчас мы рассуждаем лишь о науке.

Альберт Эйнштейн говорил: «Я хотел бы знать, был ли у Бога выбор, когда он творил?» Современная физика, о которой Эйнштейн знать не мог, говорит, что выбор у Бога все-таки был.

Главной особенностью теории Андрея Линде о вечной хаотической инфляции является то, что новые Вселенные рождаются и будут рождаться вечно. Рождение одной Вселенной запускает процесс рождения новых Вселенных, ветвящихся от нее. Инфляция – это стадия экспоненциально быстрого расширения Вселенной, предшествующая горячему Большому взрыву. Проще говоря – пространство резко расширилось, а следом полетела материя, то есть начался Большой взрыв. Теоретическая космология точно предсказывает результаты наблюдений в нашей Вселенной, при этом описывает физику не единственной Вселенной. Она говорит о том, что разных Вселенных должно быть бесконечно много, а наша наблюдаемая Вселенная только одна из этого множества. Если убрать из теории бесконечное число Вселенных, то вся космология рухнет. Та же самая физика, которая прекрасно объясняет наблюдаемые различия в реликтовом излучении и которая является основой современной наблюдательной космологии, предсказывает и существование бесконечного количества Вселенных. Все взаимосвязано. В квантовой физике такая же картина – нельзя убрать из теории квантовой физики бесконечное число Вселенных, потому что тогда придется менять всю теорию, которая работает и точно объясняет наблюдения.

Процесс отделения Вселенных одной от другой может тянуться далеко в бесконечное прошлое и не иметь начала. Одна Вселенная появляется, отделившись от предыдущей на стадии инфляционного расширения, и так же она во время своего инфляционного расширения рождает другие Вселенные, а те в свою очередь рождают следующие и следующие… Нет никаких указаний в современных наблюдениях и в теории, что этот процесс должен был когда-то начаться, если, конечно, не считать указанием философское высказывание – у всего есть начало. Самое удивительное в этом всем то, что мировое ученое сообщество физиков приняло наличие множества Вселенных, и это не какая-то фантазия, а то, без чего наука уже не может существовать.

А могут ли быть связи между параллельными Вселенными?

В теории вечной хаотической инфляции Вселенные, ответвляясь друг от друга, создают древовидную структуру. Можно ли создать проход между отдельными ветвями-Вселенными? Современная наука пока не может дать ответ, как это сделать, но и нет причин, по которым этот переход был бы невозможен. Есть математические модели таких связей разных Вселенных. Сами гипотетические переходы физики-теоретики называют кротовыми норами. Чтоб создать кротовую нору, требуется так называемая экзотическая материя, которая наблюдается в эффекте Казимира. Подобное вещество обладает такими качествами, как отрицательная плотность энергии или отрицательным давлением, отрицательной массой. Это сложно представить – как плотность может быть отрицательной? Как масса может быть отрицательной? Предмет становится все легче и легче, и в какой-то момент его масса равняется нулю и далее уходит в отрицательную зону, и… что будет с этим объектом? Как он будет воздействовать на человека? Что, если я попробую поднять такой объект? В нашем мире есть много, что невозможно представить человеческим сознанием. Наблюдаемой экзотической материи ничтожно мало. Из таких доз экзотической материи кротовая нора построена быть не может, а может ли экзотическая материя существовать в достаточных количествах и концентрациях – неизвестно.

Есть еще теоретический способ горизонтальной связи между Вселенными. Керровская черная дыра. Сингулярность в ней расположена в центральной области и имеет не форму точки, а форму кольца. Согласно теории, через это кольцо можно передать информацию, а может, даже и пролететь.

Множество Вселенных перестало быть абстракцией. Теория вечной хаотической инфляции объяснила слабый антропный принцип, с помощью которого, в свою очередь, естественным образом объясняется тонкая настройка нашей Вселенной.

Но теория вечной хаотической инфляции способна объяснить тонкую настройку физических констант не только с помощью слабого антропного принципа, как было показано Андреем Линде. Есть и второй способ объяснения тонкой настройки Вселенной и появления в ней нас – людей.

Начнем с анализа нашей собственной локальной Вселенной. Во-первых, согласно современным космологическим теориям, объем всей Вселенной в значительной степени превышает видимую часть, которую мы можем наблюдать. Формально наша Вселенная имеет конечный объем, но он невероятно огромен.

Во-вторых, наша Вселенная относительно молода. В настоящий момент ее возраст, отсчитываемый от горячего Большого взрыва, составляет около 14 миллиардов лет. Тем не менее в таком же состоянии, как и сейчас, она просуществует еще как минимум 100 триллионов лет, что составляет в 10 000 раз больше современного возраста. Время жизни красных карликов достигает как раз тех самых 100 триллионов лет, то есть 100 000 миллиардов лет (Вселенной сейчас всего 14 миллиардов, а в ней уже созданы объекты, рассчитанные на такую невероятно длинную жизнь), соответственно, и планеты вокруг этих звезд будут существовать столько же времени. Для сравнения – жизнь Солнца составляет 10 миллиардов лет.

Звезды будущих поколений будут содержать значительно больше тяжелых элементов, из которых формируются планеты земного типа, таким образом, их количество возрастет. В этом контексте можно сказать, что мы живем в не совсем лучших для разума временах нашей Вселенной. Это предполагает, что в нашей локальной Вселенной (в нашем инфляционном пузыре) развитие имеет огромные перспективы для создания и эволюции не только разума, но и множества форм материи, значительно превосходящих наше современное понимание разума. Каким станет разум через триллионы триллионов лет?

Эту идею можно уточнить следующим образом. Предположим, что развитие высокоорганизованных форм материи, иначе говоря – сверхразума, происходит с экстремально малой вероятностью. Однако благодаря огромным объемам пространства в нашей Вселенной и значительному времени эволюции все, что возможно реализовать, даже с крайне малой вероятностью, обязательно когда-то сбудется. Более того, это событие будет происходить большое количество раз. Таким образом, в нашей локальной Вселенной наличие сверхразума рано или поздно достигнет предельных форм развития. Теперь возникает вопрос: какую деятельность сможет осуществлять этот сверхразум? Какие мотивы будут двигать им?

Для нас особенно важно узнать: появится ли у такого сверхразума желание и возможность создавать новые Вселенные с контролируемыми параметрами или осуществлять какие-либо управляемые взаимодействия с другими локальными Вселенными?

Если хотя бы с минимальной вероятностью сверхразум обнаружит необходимость реализовать эту возможность, это обязательно произойдет в бесконечных объемах Вселенной за триллионы триллионов лет эволюции. Создание новых Вселенных с контролируемыми параметрами предполагает взаимодействие и активность сверхразума в нашем мире, возможно, уже, а возможно, лишь в далеком будущем.

Какова же цель такого воздействия? Зачем это может быть нужно сверхразуму? В статье Александра Дмитриевича Панова, советского и российского космолога, объясняется, почему моральные требования такого рода могут развиваться эволюционным путем и даже быть необходимыми. В этом контексте логичной целью является создание Вселенных с правильной тонкой настройкой констант, или, например, искусственное осеменение безжизненных Вселенных через горизонтальные связи. Однако возможны и совершенно неожиданные или непонятные цели, ведь понять сверхразум человеку может быть не суждено никогда.

Вернемся к мультивселенной (пространству, в котором находятся все локальные Вселенные, подобные нашей). Как уже упоминалось, процесс возникновения новых Вселенных может носить бесконечный и вечный характер: он начался в бесконечном прошлом, и нет оснований считать, что он когда-либо завершится. В этом бесконечном прошлом могли существовать Вселенные, подобные нашей, которые прошли полный цикл своей эволюции, включая достижение уровня сверхразума, – материя в таких Вселенных за невероятно большое время сложилась в невообразимо сложную структуру, в разы сложнее человеческого сознания-разума.

Такой сверхразум в бесконечном прошлом мог оказывать влияние на структуры других Вселенных бесконечное количество раз. Следовательно, наша собственная Вселенная может иметь доказательства такого воздействия. Следы такой «искусственности» в нашей Вселенной могут присутствовать, поскольку ее возникновение прошло не естественно и случайно, а в среде, где возможно существование сверхразума. Еще раз – исходя из вышесказанной идеи, наша Вселенная появилась в мультимире, где должен быть сверхразум.

Мои рассуждения основываются на двух гипотезах, которые можно описать коротко.

Первая: вечная хаотическая инфляция не имеет начала и не будет иметь конца.

Вторая: взаимодействие между Вселенными возможно через целенаправленное создание новых Вселенных (или через модификацию старых) сверхразумом, который в бесконечности непременно появится.

Признаком влияния сверхразума на нашу Вселенную может быть возникновение жизни, то есть мы сами и есть этот признак. В этом контексте можно представить сценарий, в котором со временем появятся доказательства, указывающие на возможность искусственного переноса жизни в нашу Вселенную.

Жизнь в нашей молодой Вселенной появилась в невероятно короткие сроки с момента Большого взрыва. Проблема заключается в том, что вероятность случайного возникновения первого репликатора (то есть чего-то, что начинает само себя копировать и эволюционировать) практически равна нулю. Подчеркну – именно случайного возникновения. Если время существования нашей Вселенной действительно недостаточно для появления первого репликатора, то проблема комбинаторной сложности его возникновения может быть преодолена благодаря правкам сверхразума. То есть сверхразум вмешался и подкрутил гайки, чтоб создать первую живую молекулу, которая начала себя копировать. Бесконечная природа мультивселенной обеспечивает бесконечное время для реализации любого, даже крайне маловероятного события. Таким образом, проблема возникновения жизни не существует – где-то жизнь все же могла возникнуть, если это теоретически возможно. Если затем эта жизнь, благодаря эволюции, привела к появлению сверхразума, то он мог бы заняться переносом жизни в другие Вселенные.

Вероятно, «споры жизни» не могут напрямую перелетать в искусственно созданные Вселенные, потому что сложные молекулярные структуры не выживут после горячего Большого взрыва, который возникает в момент создания любой локальной Вселенной. Но такие споры могут передаваться через горизонтальные связи между Вселенными, например, с использованием кольцевых сингулярностей Керровских черных дыр или кротовых нор.

Можно ли это как-то доказать? Можно! Если когда-нибудь станет ясно, что комбинаторная сложность случайного возникновения жизни – это нерешаемая проблема, то есть если выяснится, что жизни невозможно случайно появиться в нашей Вселенной, это станет мощным аргументом, а может, и фактом в пользу сценария переноса жизни в нашу Вселенную из других Вселенных. Но как же доказать, что жизнь не может возникнуть сама случайно? Это вопрос к будущим биологам».

«Вышло длиннее, чем я планировал», – подумал ученый и поднял взгляд на потолок. С задумчивым видом молодой Альберт сидел и представлял, что когда-нибудь он сможет попасть в параллельный мир[1].

14. Где мы и кто?

Делая робкие шаги, Толя подошел к изображению своего обугленного тела. Дрожь от страха и холода не прекращалась. Сейчас Звезде казалось, что труп не нарисованный, а настоящий, и лежит он по ту сторону бронированного стекла, а сам Толя, или то, что теперь осознает себя Толей, стоит на внутренней поверхности Тихой Гавани, будто Толя теперь сам стал отражением, попав в жуткий мир зазеркалья в миллиардах километров от дома вместе со всей командой и кораблем. Мысль о том, что они оказались под поверхностью планеты, посетила сейчас всех стоящих возле «Гефеста», и даже Еврина, который не видел себя горящим, потому что, гипотетически, во время повышения температуры его настоящее тело было внутри раскаленного корабля – по крайней мере, так про себя рассуждал ученый, глядя на людей и на их трупы-угли под экранами. Мысли у Альберта Ивановича перепутались, и он с ходу не мог понять, где теперь реальный мир. Звезда сел на корточки и коснулся рукой поверхности. Его черное тело в расплавленном комбинезоне находилось более чем в метре от руки, в глубине экрана, словно на той стороне.

– Вы идете?! – раздался вновь голос Еврина.

Толя встал и огляделся. В том месте, где тянулся горный хребет, контуры которого ранее виднелись в свете «Гефеста», сейчас было ровное плато. Толя ущипнул себя за ляжку. Боль придала уверенности тому, что он, Анатолий Звезда, все еще существует. Конечно же, это можно было и не делать, ведь не будет дрожать на холоде нечто несуществующее, а Толя все еще трясся, окутываемый ледяным воздухом Тихой Гавани.

Его внимание, как и внимание всех присутствующих, привлекла яркая светящаяся точка под поверхностью (или над поверхностью, ведь неясно теперь, где верх, а где низ). Точка увеличивалась, и вскоре стало понятно, что это космический корабль. Он приближался с запада, относительно медленно, со скоростью летящего пассажирского самолета, смещаясь восточнее. Вот уже видно силуэт корабля. Все узнали его – «Чанчжэн», корабль китайской команды, сделанный в виде шаттла, только больше раз в пять. Люди, опустив головы, смотрели на летящий вдали внизу за поверхностью «Великий поход» и на тянущийся за ним огненный хвост выброшенного ионизированного газа, который казался хвостом дракона. Все то время, а именно минуту, что «Чанчжэн» пролетал над местом посадки «Гефеста», люди стояли, замерев (не считая дрожания тела), и ожидали сами не зная чего. Корабль увеличивался в размере, приближаясь, но в итоге исчез где-то вдали во тьме.

* * *

Еврин тут же созвал всех в столовую. Коридор «Гефеста» был точно таким же, как до происшествия. Толя остановился и потрогал рукой теплые стены. Люди, обходя Звезду, шли молча – никто не общался между собой из-за шока и непонимания этой новой нереальной реальности.

Тридцать шесть человек сидели в столовой напротив стены подаяния. Еврин стоял перед ними. Взгляд ученого бегал по их лицам, в которых читались смятение и страх. Людям нужны были ответы, но ответов Еврин дать не мог. Он мог лишь задать вопросы, рассуждения о которых будут порождать вопросы еще и еще. Вопросы эти, словно головы гидры, – отрубишь одну, а на ее месте возникнут две. Но не начать говорить о случившемся Еврин не мог и потому произнес:

– Я не вижу никаких закономерностей. Все, что происходит, тут абсолютно непредсказуемо. Человек, живя в непредсказуемом мире, чувствует себя невыносимо неуютно. Что может случиться спустя час? Два? День? Как вообще можно здесь находиться? В этом мире хаоса… Мы мыслим закономерностями! Мы все делим на категории и ищем порядок, чтоб потом прогнозировать и избегать опасности! А как нам быть тут?! Этот мир – настоящий ад для разума! Ад для здравого смысла!

Ученый ненадолго замолчал и провел взглядом по команде. Все сидели бледные. Все понимали, что случилось что-то страшное, но не ясно точно, что именно.

– У меня есть подозрение, что все мы погибли, – сказал Еврин, – излучение экранов убило нас. Я не знаю, какое это было излучение. Может, СВЧ или ультрафиолетовое, рентгеновские или гамма-лучи, не знаю… Но точно был какой-то выброс энергии.

– Все перечисленные вами излучения не имеют видимого человеком цвета, – сказал Храмов, – почему все сияло оранжевым?

– Понятия не имею.

Больше половины людей в тот жуткий момент не были снаружи, и поэтому пришлось потратить время, чтоб рассказать им все, что видели те, кто выскочил из раскаленного «Гефеста».

– Если мы умерли, то кто мы теперь? – спросил Мишкин.

– Не знаю, – сказал ученый.

– Симуляция? – спросил один из программистов.

– Нет, – категорически ответил Еврин, – симуляция исключается, и вот почему – если мы находимся в симуляции, мы не можем из-за стекла, из-за физической преграды смотреть на реальный мир. Но мы видели сами себя и прилет китайской команды. Я считаю, что мы находимся в одном физическом мире с тем, что за поверхностью. И мы отделены от этого физического мира прозрачной стеной.

– А с чего у вас такая уверенность, что мы погибли? – спросил Марк, обращаясь к тем, кто разделял точку зрения Еврина. – Меня не было на улице, и для меня все, что произошло, выглядело так: сначала стало жарко, потом жара начала доставлять боль, все запаниковали, ринулись к лестнице, моя кожа горела, боль практически дошла до нестерпимой, и резко температура вернулась в норму.

– Да, – кивнул Пельчер, – я все это ощутил точно так же.

Еще несколько людей подтвердили слова Марка.

– А то, что вы видели на улице, могла быть нарисованная картинка, – сказала Лера.

– Чем вы объясните повышение температуры в корабле и резкий спад? – спросил Храмов.

– Не знаю, – ответил Марк, – но точно не тем, что мы все отзеркалились и попали в… не знаю… В мир зеркала? В мир экранов? В еще какую-то параллельную Вселенную внутри параллельной Вселенной? Нет, это слишком громкие выводы.

– А куда тогда пропала горная цепь? – спросил Толя. – Ведь поменялось и место, где мы находимся.

На этот вопрос Марк не стал делать предположений. Он действительно не мог даже гипотетически объяснить, куда могла деться горная цепь, ведь логичнее предположить, что горы никуда не исчезли, а переместился сам «Гефест» и команда.

– То есть мы – это уже не мы? – спросил Андрей.

– Кто-нибудь заметил в себе какие-то изменения? Странности? Новые ощущения? – спросил врач-психиатр.

Люди начали ощупываться и оглядывать себя.

Вскоре раздались множественные отрицательные ответы.

– Отзеркалились, – повторил Еврин выражение Марка, а потом принялся рассуждать: – Если мы на внутренней поверхности планеты, то не будет существовать линии горизонта, вместо этого местность должна вздыматься вдали. И это можно проверить.

– Проверим, – сказал Толя, – я отлечу на дроне от «Гефеста» километров на двадцать, и станет ясно, есть ли горизонт или нет, ведь корабль или я должны будем скрыться за ним.

– Давайте продолжим развивать мысль, что наш прежний мир находится за поверхностью, – начал Храмов, – в таком случае мы действительно все погибли. Пока что для меня это просто гипотеза, я не отрицаю это, но и не уверен в этом, как Альберт Иванович, но…

– И я не уверен, – возразил Еврин, – это наиболее вероятная с моей точки зрения версия, исходя из того, что я наблюдал. Я всегда готов поменять свое мнение, но нужны аргументы и факты. В чем я уверен, так это в том, что вскоре мы узнаем – на поверхности мы или под. Горизонт даст ответы.

– Если окажется, что горизонт есть, то, может, пора улетать? – спросила Юля, глядя на Еврина.

Ученый проигнорировал вопрос.

– Связь со спутниками есть? – вспомнил Гена.

– Нет, – ответил Толя, – после… не знаю, как назвать это… после пожара… я, по пути сюда, заскочил к себе в каюту положить баллон и глянул на сигнал с коммуникатора. Спутники он не видит.

– Позвольте я продолжу, – сказал Храмов, – предполагая, что там, под ногами, настоящий мир, может ли кто-нибудь ответить на вопрос – почему китайский корабль прилетел на Гавань сейчас? Он должен был лететь сюда еще шесть недель.

Повисла тишина. Еврин сел на пол, спиной к стене.

– Нет версий? – спросил Храмов.

– Время ускорилось? – предположила Юля.

– Не… – протянул Толя, – мы же видели корабль. Он летел с обычной скоростью. Ничего там не ускорялось.

– Как, находясь внутри планеты, мы можем притягиваться к ее внутренней поверхности? – раздался вопрос одного из техников.

Еврин нервно усмехнулся и махнул рукой.

– Тебя серьезно волнует такая мелочь? – спросил ученый.

– Может, нас клонировали? – спросил метеоролог.

– Может, – с апатией и безнадегой произнес Еврин, – а может, и нет. Все что хочешь может быть…

– Местная цивилизация ставит на нас эксперимент? – раздался голос Мишкина.

– Гадание, все это гадание… – бубнил Еврин.

– Толщина экранов была восемьсот километров, а теперь максимум метр, – задумчиво произнесла Юля.

– Нужно отправиться к кораблю китайцев, – сказал Гена.

– Это понятно, – тихо произнес Храмов, – сегодня же и съездим в их сторону. Может, даже найдем их.

– По свету найдем, – сказал Толя.

– Они тоже должны были видеть нас, и, вероятно, они сами к нам приедут, – предположил врач психиатр.

– Да, – сказал Храмов, – верно. И скорее всего, приедут они уже сегодня. Я бы на месте их капитана сразу бы принял бы такое решение.

Максим вышел к стене. Повернулся к аудитории.

– Предлагаю начать с того, что Толя слетает в произвольном направлении километров на десять, чтоб мы могли точно определить, есть ли горизонт.

* * *

В комнате у Звезды на первый взгляд все было по-прежнему. Картограф стоял в дверях и рассматривал свою обитель, пытаясь найти хоть какие-то нестыковки, которые могли говорить об искусственности всего происходящего: где-то, может, цвет предмета не такой, как был, или что-то лежит не на своем месте, а может, и совсем пропало… Вот кровать, застеленная синим одеялом, вот стол, компьютер, клавиатура, накопители памяти, коптер на полу заряжается по проводу, шкаф с деревянной дверцей… все как и прежде… Он вдохнул воздух и сосредоточился на ощущениях. Вдруг будет какой-то запах? Но воздух был самый обычный, выработанный генератором кислорода «Гефеста». С ходу ничего не обнаружив, Толя прошел вперед и открыл шкаф. Его уличный непромокаемый оранжевый комбинезон висел на вешалке там, куда он его и повесил, – возле хлопковых домашних костюмов, а обувь стояла внизу, как и положено. Дальше Толя попробовал полазать по своему компьютеру, мысля так – если нас клонировали, скопировали, симулировали или еще черт его знает как сымитировали, то зачем им имитировать, допустим, снимки с лидара, сделанные, когда я искал «Спейс Игл»? Но уже меньше чем через минуту выяснилось, что вся лазерная съемка находилась на компьютере. Толя спешил, потому что команда сейчас сидела в столовой и ждала, что он на дроне отлетит от «Гефеста» и, возможно, пронаблюдает горизонт. Надев уличный комбинезон и прицепив баллон за спину, Звезда вышел из корабля, спустился по трапу и замер, ступив на мутную стеклянную поверхность.

– Прием, – произнес он в общий чат, который слышали все тридцать шесть человек, но отвечать могли только Еврин и Храмов.

– Чего ты там копаешься? – недовольно спросил ученый. Еврин подключился к камере Толи и вывел на стену проекцию.

– Не копаюсь я. Оделся да вышел.

Местность действительно сильно изменилась. Поверхность планеты теперь выглядела гладкой и без малейших трещин и изломов. А еще было сухо. Звезда, нервно озираясь, подошел к дрону и проверил заряд. Батарея показывала двадцать три процента. Вокруг стояла мертвая тишина. На Тихой Гавани всегда дул ветер, обычно не сильный, но тем не менее дул. Сейчас же, казалось, был штиль, но скорее всего – полнейшее отсутствие перетекания воздушных масс.

Толя начал медленно оглядываться, проводя лучом фонаря по кругу. Свет падал на плоское стеклоподобное покрытие, уходящее далеко во тьму. За этим покрытием все так же лежали обгоревшие тела. Над Звездой, как прежде, чернела пустота, но теперь еще такая же пустота находилась и под ногами за прозрачным барьером, в том, настоящем, как казалось Толе, мире Тихой Гавани.

– Ну-ка, – произнес Еврин, – повернись еще раз к «Гефесту».

Толя развернулся.

– Дыма нет, – сказал Еврин.

– Дыма? – спросил Звезда.

– На корабле полно пластика. Тот «Гефест», что под нами, должен до сих пор тлеть и испускать черный дым. Когда это случилось, был дым?

– Нет, – ответил Толя, – дыма я не видел.

Из наушника Звезда услышал тихие отдаленные возгласы людей, которые тоже подтвердили, что дыма не было.

– Значит, на изображении, или не знаю, как точнее выразиться… за стеклом… мы увидели уже остывший «Гефест», – произнес Храмов.

– Да, выходит, что остывший, а иначе никак, – сказал Еврин, – во время горения корабль должен был создать огромное облако пара и столб дыма.

Толя сел в кабину дрона.

– Можно сделать вывод, – начал Еврин, – что то время, в которое горел и остывал «Гефест», пролетело мимо нас, и это коррелирует с тем, что китайцы прибыли на полтора месяца быстрее. Время их полета тоже прошло для нас незаметно.

Дрон поднялся на двадцать метров от поверхности и рванул от «Гефеста».

– На той стороне прошло полтора месяца с момента пожара, – констатировал Храмов.

– Получается, что связь не проходит через это стекло, – заметил Толя, – наверняка китайцы пытались с нами связаться.

– Не проходит, поэтому и от спутников нет сигнала, – подтвердил Храмов.

– Прозрачное неметаллическое покрытие, экранирующее радиоволны, – задумчиво произнес Еврин, – интересно… у нас нет таких материалов.

– А вдруг американский экипаж тоже где-то здесь? – предположил Толя.

– Если мы на внутренней поверхности планеты, то нам ничего не мешает послать сигнал в любую точку этой внутренней поверхности, – сказал Еврин.

– Да, – согласился Храмов, – горизонта же нет. Можно попробовать прямо сейчас разослать сигнал во все стороны, а хотя… Если американцы тут, то они должны были бы сами дать сигнал, но мы пока ничего ни от кого не приняли.

– Знаете-ка что! Нет! Мы не в ту сторону рассуждаем, – заявил Еврин, – даже и без сигнала понятно, что их тут нет. Свет их корабля было бы видно, даже если бы он стоял на противоположной стороне планеты. А их сожженный «Орел» менее чем в сотне километров от нас, и мы его не видим. Почему? Либо мешает горизонт, либо никакого «Орла» тут нет.

– К американскому кораблю я тоже слетаю, – сказал Толя, – ну… к тому, который теперь под нами.

Все то время, что Толя летел, он не заметил ни одного даже самого малого элемента рельефа, притом что он глаз не сводил с освещаемых прожекторами под собой и впереди зон. Даже торосы исчезли. Поверхность была идеально гладкой.

Расстояние до горизонта на Земле с высоты метр семьдесят составляет примерно четыре километра. Радиус Тихой Гавани больше радиуса Земли почти в два раза, и поэтому до горизонта здесь, исходя из теоремы Пифагора и по расчету Еврина, немногим более шести километров.

Дрон удалился от «Гефеста» на восемь километров. Развернувшись передом к кораблю, Звезда не заметил ничего странного – вдали в белом ореоле сиял металлический конус на фоне черной панорамы.

– Меня видно? – спросил Толя.

– Да, снижайся, – ответил ученый.

Еврин с Храмовым стояли возле трапа и смотрели в даль на прожектор Толи.

– Я сел.

Толя отключил все прожектора, кроме нижнего, расположенного между лыж. Высота от поверхности планеты до нижнего прожектора составляла полметра. Конечно же, на таком расстоянии прожектор должен был скрыться за горизонтом, но свет от него все так же был виден Еврину и Храмову. Он не померк ни на квант. Первым делом в голову могло прийти такое объяснение – ну так поверхность планеты же прозрачная, поэтому прожектор и не скрылся! И такая мысль даже пришла Еврину, но ненадолго, буквально на миг – он даже не успел ее до конца проговорить в голове, как ее сместила более здравая идея – через километровую толщу мутного стекла нельзя разглядеть луч фонаря, следовательно, фонарь не за горизонтом.

– Тебя прекрасно видно, – сказал ученый, – возвращайся.

– Нет горизонта, да? – спросил Толик.

– Похоже, что нет.

Для чистоты эксперимента Звезда слетал еще на восемь километров, но уже в другую сторону, и результат оказался таким же – прожектор не скрылся за горизонтом и не изменил свою светимость.

Какие еще могут быть объяснения этому феномену, кроме как нахождение их на внутренней поверхности сферы, Еврин не знал.

Ученый шел по коридору к лестнице в столовую и ворчал. Следом шел Храмов.

– Гравитация отталкивает нас от центра планеты заполненной атмосферой?! А тех, с той стороны, притягивает?! Что это за бред?! Что это за законы такие?! – ругался Еврин на Черную Вселенную. – Не Вселенная, а набор хаотичных незакономерных закономерностей! Черт знает что!

15. Гости

– Н адо попробовать пробурить это стеклянное покрытие, – сказал Еврин. Он стоял спиной к аудитории и смотрел в иллюминатор, выходящий на противоположную от шлюза сторону. Свет корабля отражался от поверхности планеты, частично проникал в нее и растекался там, преломляясь и создавая мутную рябь. Выходил ли свет на ту сторону или нет – неизвестно, но с той стороны сюда он заходил точно, иначе не было бы видно ни тел космонавтов, ни сожженного «Гефеста».

– А если мы расколем поверхность и все провалимся туда? – спросил Мишкин.

– Действительно, – подтвердил Пельчер, – мы же не знаем, как в этом случае поведет себя гравитация. Что куда начнет притягиваться и падать?

– Гена отъедет от корабля на несколько километров и там попробует бурить или резать лазером, – сказал Еврин. – Гену мы привяжем страховочным тросом, чтобы, если вдруг поверхность расколется, его можно было вытянуть.

– К чему привяжем? – спросил один из техников.

– К чему угодно. Например, к «Бобру», который будет стоять в ста метрах от Гены, – предложил ученый.

– Я не против, – сказал Гена.

– Юля, – начал Еврин, – тебе надо взять образцы атмосферы на анализ и попробовать соскоблить фрагменты стеклянного покрытия.

– Сделаем, – произнесла биолог.

За окном Еврин увидел движение света – будто смещался луч прожектора, направленный на «Гефест» из-под поверхности.

– Китайцы! – воскликнул ученый и прижался лбом к стеклу иллюминатора, пытаясь заглянуть налево, туда, откуда шел луч.

Несколько человек встали со своих мест. Храмов подбежал к Альберту Ивановичу и тоже попытался рассмотреть гостей.

– Надо на улицу! Быстро! – Еврин отпрянул от иллюминатора, случайно толкнув Максима, и бросился к лестнице. Некоторые члены команды остались сидеть в недоумении, кто-то медленно встал с растерянным видом, не понимая, что делать дальше, но большая часть экипажа помчалась вслед за Евриным. Люди в спешке заскочили в свои каюты, надели комбинезоны, прицепили кислородные баллоны, а маски натягивали на лица уже на ходу, продвигаясь строем по тесному коридору к шлюзу. Первым по трапу спустился Еврин и увидел подошвы ног, стоящих на той стороне двоих китайских космонавтов. Одеты они были в ярко-кислотные комбинезоны, а в остальном выглядели так же, как и российские исследователи Гавани. Команда «Гефеста», точнее, те люди, что выскочили на улицу, тут же принялись кричать и махать руками, хлопать ладонями по поверхности планеты возле находящихся внизу китайских коллег, но те не обращали на это внимания. Двое китайцев, задрав головы, рассматривали сгоревший «Гефест». Потом один из них подошел к сожженному трупу и сел возле него на корточки. Еврин подбежал к китайскому космонавту и упал на четвереньки над ним или… под ним… Ученый несколько раз постучал ладонью по стеклу, потом включил свой нагрудный фонарь и направил луч света прямо тому в лицо, но светлее с той стороны не стало. Члены экипажа «Гефеста» продолжали кричать и топать ногами. Китайский коллега встал и прошел к трапу корабля, а за ним подошел и второй. Вдвоем они поднялись по ступеням и скрылись в шлюзовом отсеке.

– Успокойтесь все! – крикнул Еврин, поднимаясь на ноги. – Они нас не видят. Должно быть, вместо этого экраны демонстрируют им их изображения.

На удивление, двое китайцев практически сразу же вышли обратно. Быстрым шагом они направились в сторону своего дрона.

– Почему они уходят? – спросил Толя, стоящий позади Еврина.

– Увидели там что-то ужасное? – предположил Марк.

– А что там может быть более ужасное, чем тут? – спросил программист.

– Может, командир приказал не заходить пока что внутрь, – сказал Храмов.

– Толя, давай лети за ними! – крикнул Еврин, – быстрее, не упусти! Чтоб потом не искать их!

Звезда побежал к дрону.

* * *

Китайские космонавты скрылись из виду. Но это уже не важно, потому что Толя смог выставить направление их полета у себя на автопилоте. Дрон Звезды летел четко в ту сторону, куда под поверхностью умчался практически такой же по конструкции дрон китайцев.

Звезда набрал высоту, надеясь увидеть свет иностранных коллег, которому, по идее, при таком взаимном расположении ничего не препятствовало. Он находился на высоте пятьсот метров над поверхностью, но в том направлении, куда улетели китайцы, была тьма. Позади все так же сиял «Гефест». Дрон Толи тоже сиял на полную – прожектора светили во все стороны.

– Странно, они будто исчезли, – сказал Толя в чат.

– Лети в их сторону, – сказал Еврин.

– Я лечу, – Толя направил дрон на снижение.

В нескольких метрах под ногами проносилось стеклянное покрытие, освещенное желтыми лучами. Звезда намеренно летел так низко, чтоб лучше видеть обстановку на той стороне Гавани. Но обстановки никакой не было – за стеклом темнота такая, будто Толин взгляд упирался в непрозрачную черную стену. Неяркое призрачное отражение дрона можно было разглядеть под настоящим летящим дроном.

– Все… бесполезно… – произнес Еврин, – можно возвращаться.

– Почему? – спросил Храмов.

– Потому что мы не сможем их увидеть, если у них там нет света. А света у них, как мы могли только что наблюдать, нет.

За стеклом Звезда увидел черный обугленный корабль китайцев. Длинный пятидесятиметровый шаттл, перевернутый с точки зрения Толи, распластался по поверхности.

– Вижу! Вот он! – крикнул картограф. – Вы видите его?!

Звезда остановил дрон в нескольких метрах от корабля. Возле шаттла в разных местах лежали превратившиеся в уголь китайские космонавты, в стороне, метрах в двадцати, стояли обугленный дрон, буровая установка и ровер, но на внутренней части планеты всего этого не было. Толя насчитал двенадцать трупов. Когда в чате поднялись возгласы, Еврин снова отключил всех, кроме себя, Храмова и Толи, но команда могла их слышать. Ученый, вместо того, чтобы прокомментировать внезапно сгоревший и уже остывший корабль, произнес совсем не связанную с этим событием реплику:

– Если наш свет туда не проходит, а они сами света не излучают, то как мы видим их? Как мы видим так четко корабль, дрон, трупы?

– Все просто, – сказал Храмов, – надо признать, что сейчас свет туда проходит, отражается от объектов и возвращается назад.

– Тогда почему китайцы не видели нас? – спросил Толя.

– Потому что тогда свет от нас не проходил к ним, – пояснил Храмов.

– Но это бессмысленно, – возразил Еврин.

– Почему же? – спросил Храмов. – Те, кто запер нас тут, не хотят, чтоб нас было видно. Вот они нас и скрыли тогда. А теперь скрывать не от кого.

– Нет, это все выглядит несуразно… – с болью в голосе говорил Еврин, – если за этим всем стоит какая-то высшая цивилизация, то… Я не могу объяснить это, но я чувствую, здесь что-то не то. Я понимаю, я звучу странно, ненаучно, может, даже глупо, но интуиция подсказывает мне, что все гораздо сложнее.

– Вы же сами сказали, что тут присутствует нечеловеческая логика, – произнес Толя.

Еврин тяжело вздохнул.

– И снова произошел скачок времени на той стороне, – констатировал Храмов.

– Н-да… – протянул Еврин, – произошел…

– Что дальше делать? – спросил Звезда.

– Заряд на дроне еще остался? – спросил Еврин.

– Полно! Еще километров на триста.

– Сможешь добраться до американцев?

– Конечно. У меня же есть съемка. Я по ней выставлю направление и полечу.

– Лети…

16. Время

Прежде чем отправиться к «Спейс Иглу», Толе пришлось вернуться обратно. Используя план местности с нанесенным на нем во всех деталях «Гефестом», Звезда, относительно российского корабля, смог направить дрон в сторону американцев. Такая навигация оказалась недостаточно точной, и отклонение от истинного положения «Спейс Игла» могло составлять несколько километров. Рельеф местности на той стороне поверхности видно не было, и это казалось еще одним парадоксом – почему одни объекты видно, а другие нет? Еврин тоже об этом подумал, но не стал даже пытаться обсуждать. Конечно же, опытный картограф понимал, что шанс найти американцев сейчас мал, но идея его заключалась в том, что, подлетев к предполагаемому месту нахождения «Спейс Игла», он поднимется на высоту метров пятьсот и попробует разглядеть что-нибудь. Звезда летел со скоростью двести километров в час, рассекая пустоту и тьму.

Юля вместе с метеорологом взяла образцы атмосферного газа, но исследование не показало никакой разницы с газом на той стороне Гавани. Биоанализ не выявил в воздухе микроорганизмов. Соскоблить материю с поверхности не вышло, слишком твердым было покрытие, и тогда Юля вынесла микроскоп на улицу, поставила на стекло, сняла с него предметный столик, чтоб объектив смотрел прямо на поверхность планеты, легла на живот и уставилась одним глазом в окуляр. Увеличение в тысячу пятьсот раз не показало никакой структуры, что казалось невозможным. У любых объектов при таком увеличении видно микротрещины, зернистость, поры, включения, но сейчас изображение было идеально гладким, а это свидетельствовало о невероятной твердости и плотности материала.

Потом девушка зашла в шатер, где должно было находиться черное существо из расщелины, но в стеклянном боксе было пусто. А вот колония мышей для опытов в Юлиной лаборатории осталась.

Гена с Андреем, как и планировалось, отъехали от «Гефеста» на несколько километров. Бурение и лазер не дали результатов. Самым удивительным оказалось то, что, когда Юля подъехала к геологам и попробовала рассмотреть в микроскоп места, куда упирался бур и лазер, выяснилось, что поверхность там совсем не повредилась. Вывод у Юли был один – такой материи, из которой состоит эта сторона Тихой Гавани, не может существовать.

– Но она существует, – ответил ей Храмов в чате.

Юля, Гена и Андрей ехали в кабине буровой обратно к «Гефесту».

– Мало того что нет структуры, – рассуждал Еврин, соглашаясь с Юлей, – так еще и эти стекла, толщиной всего в метр, как-то образуют сферу диаметром больше диаметра Земли вдвое! Столь массивный объект бы треснул… да чего уж там говорить… треснул… нет, он просто не смог бы образоваться! Никаким образом невозможно существование такого огромного и полого объекта. Приливные силы черной дыры, вокруг которой мы сейчас летаем, разорвали бы на куски эту… это… язык не поворачивается теперь назвать это планетой…

– А что это тогда? – спросил Храмов. – Где мы находимся?

– Не знаю, – сказал ученый, – но пространство, время и материя здесь ведут себя иначе, чем там.

* * *

Уже на расстоянии пятьдесят километров Толе стало заметно, что «Гефест» находится чуть выше своего предполагаемого положения, что было дополнительным свидетельством того, что они на внутренней поверхности сферы. Звезда остановился, развернулся и показал этот эффект команде.

Пролетев семьдесят четыре километра в сторону «Спейс Игла», Толя начал набирать высоту, и уже на отметке двести семьдесят метров он увидел на той стороне вдали черную кучу металлолома, не освещенного прожекторами дрона. Звезда не понимал, как он может видеть этот металлический мусор так четко с такого расстояния во тьме, но в его сознании ясно вырисовывалось изображение коррозийной горы, оставшейся от американского корабля.

– Вам видно? – спросил он, направив дрон в сторону разрушенного «Спейс Игла», до которого было более пятисот метров.

– Нет, ничего не видно, – ответил Храмов.

Когда Толя подлетел, выяснилось, что тел американцев нет.

– Сколько же там могло пройти времени? – спросил Звезда, хотя и сам примерно представлял ответ. Ужас начал закрадываться в его разум.

– Чтоб «Спейс Иглу» превратиться в гору ржавого металла, необходимо более тысячи лет! – воскликнул Еврин.

Паника, охватившая команду, практически не была слышна Толе в чате, не считая далеких возгласов. Люди вмиг осознали, что если все так, как оно выглядит, то весь их мир на Земле давно погиб: все близкие родственники – родители, супруги, дети; все друзья, знакомые давно умерли. Еврин призвал команду к спокойствию, и если бы это были случайные люди, то, вероятно, на «Гефесте» мог бы случиться массовый психоз, но это были космонавты – максимально уравновешенные и рациональные представители человечества. Все затихли разом так же внезапно, как и начали галдеть. Юля, Гена и Андрей к этому моменту уже были в столовой, вместе со всем экипажем, естественно, кроме Толи. Все видели на проекторе изображение с дрона и слышали Звезду. Только что Еврин настроил звук так, чтоб и Толя мог слышать все, что происходит на собрании.

– Остается надеяться лишь на то, что все это иллюзия, – произнес Мишкин. Голос его дрожал.

Юля тихо плакала, понимая, что больше никогда не увидит родителей. На самом деле многие сейчас без стыда пустили слезы. Даже Гене подкатил ком к горлу. У него тоже оставались мать и отец на Земле. Наверное, один Храмов перенес эту новость практически без эмоций, потому что ни друзей, ни семьи у него не было.

Наступила тишина. Слышался лишь гул лопастей дрона. Толя сглотнул и глубоко вздохнул. Думая о доме, о матери, он машинально делал виток за витком вокруг черной гнилой кучи, рассыпавшейся на той стороне на несколько десятков метров.

– Если мы под поверхностью, то как нам отсюда убежать? – спросила Лера.

Девушке никто не ответил.

– Куда нам деться? Как теперь нам быть? – продолжила она, еле сдерживаясь.

– Кто-то поместил нас сюда, – произнес один из ремонтников, – может, он или они выйдут с нами на контакт?

– С чего ты взял, что существует этот кто-то? – резко спросил Еврин. – Может быть, случилось что-то случайное и естественное для этой природы, что-то, что не требует чьей-то воли для совершения действия. Что-то, что не требует субъекта. Если человек шел по деревянному мосту, доски моста треснули, человек упал в воду, то можно ли поставить такой вопрос: кто поместил этого человека в воду? Если таракан заполз в системный блок компьютера и его убило током, то как можно спрашивать – кто и за что его убил? Если существуют непознаваемые для нас категории, такие как электричество для таракана, которые могут убить нас, то есть ли смысл искать виновного или хозяина этой ситуации?

– Вы считаете, что мы сами попались в какую-то природную ловушку? Как олень в болото? – спросил Храмов.

– Я ничего не считаю. Я не знаю ответов. Я могу лишь выдвигать разные версии. Я не убежден ни в одной из них, – протараторил с одной интонацией Еврин. Ученый был на взводе. Разговаривал грубо.

– Запасов еды и кислорода у нас на несколько лет, – сказал Марк, – а что дальше?

Толя не слушал их разговор. Перед его глазами была пелена. Он все так же кружил над кучей и пытался переварить случившееся, пытался найти в себе силы и смирение. Его отвлек голос Еврина:

– Толик!

– Да.

– Возвращайся.

– Хорошо.

Недавняя мысль, которую вытеснило понимание того, что за стеклом прошло, в лучшем случае, тысячелетие, снова всплыла в сознании Толи: как я мог увидеть во тьме разрушенный «Спейс Игл»?

Звезда выключил прожектора и подсветку в кабине, и оказалось, что он прекрасно видит корабль американцев, при этом самого себя ему не видно. Точнее – кроме горы металлолома, ему вообще ничего не видно. Он не мог описать словами это новое восприятие, будто теперь зрение его работало не за счет поглощения сетчаткой глаз волн видимой части электромагнитного спектра, а за счет чего-то иного, не существующего в биологическом мире людей.

– Я вижу корабль! – воскликнул он в чате, перебивая их обсуждение о продовольственных запасах.

– О чем ты? – спросил Храмов.

– Я вижу в темноте!

– Как это понимать? – спросил Еврин. – Какой еще корабль?

– Я вижу в темноте обломки «Спейс Игла»!

Звезда уже хотел начать описывать свое новое ощущение, но его внимание привлек черный круг вдали под поверхностью, практически строго под дроном. Во тьме, на фоне черной пустоты космоса этой Вселенной, Звезда отчетливо видел черный круг, который он тут же для себя идентифицировал как небесное тело. Угловой размер круга был меньше углового размера Солнца раза в три, если смотреть на Солнце с Земли.

– Я вижу черное на черном! – с удивлением произнес Толя.

– Да что там у тебя?! – крикнул Храмов.

– Выйдите наружу, – сказал Толя, – выключите свет и посмотрите себе под ноги.

* * *

Храмов выключил освещение. Первым делом, когда команда «Гефеста» вышла из шлюза, люди, по очереди спускаясь по трапу, обращали внимание не на черный круг, который всем было прекрасно видно под ногами, хотя по цвету он был идентичен такому же черному космическому фону, а на рассыпавшийся на той стороне в прах «Гефест». В том месте, где стояла буровая, осталось лишь темное пятно. Тел космонавтов не было. Чтоб не споткнуться, ступая по лестнице, люди включили на четверть мощности нагрудные фонари.

Тридцать шесть человек, рассредоточившись по плато, но не отходя от «Гефеста» более чем на тридцать метров, с недоумением из-за новых ощущений в сознании рассматривали черное на черном.

– Все это видят? – задал Еврин вопрос в чат, имея в виду черный круг. Ученый огляделся. Многие члены команды закивали, а тех, кто произнес ответ словами, было слегка слышно, но не через наушники, а за счет колебаний газовой среды.

– Или наше восприятие поменялось, – произнес Еврин, – или эти стекла создают какой-то эффект.

– Какой может быть эффект? – спросил Храмов. – Вы видите границу между черным и черным. Что это такое? Как это вообще понимать?

– Я думаю, что мы сейчас воспринимаем этот объект не за счет человеческого зрения, – ответил ученый. – Граница эта формируется в нашем сознании за счет какого-то другого излучения или еще чего-либо, приходящего оттуда и проходящего сквозь стеклянный барьер. Я думаю, что это та самая черная дыра, вокруг которой обращается Тихая Гавань.

– Вы хотите сказать, что мы видим саму черную дыру? – удивился Храмов.

– На первый взгляд это звучит странно, но почему нет? – рассуждал Еврин. – В оптическом диапазоне черную дыру нельзя увидеть, ведь это даже не тело, а область пространства-времени с невероятно сильной гравитацией. Но ведь она оказывает влияние на все вокруг себя и если это влияние пропустить через какой-то искусственный орган восприятия, связанный с нами, то в нашем сознании может сложиться картина того самого объекта, а именно черной дыры. Когда змея чует молекулы мыши в воздухе, в ее сознании рисуется образ мыши, но она не видит мышь зрением.

– Мы видим гравитацию? – спросил Толя. – Так же, как волны света, только гравитационные волны?

– Не знаю, – ответил Еврин, – я могу предположить только то, что это черная дыра Пустота-1.

– Тогда почему мы не видим так же гравитацию Тихой Гавани? – спросил Храмов.

– Понятия не имею.

– И почему мы не видим гравитацию других черных дыр? – продолжил задавать вопросы Максим. – Ведь, исходя из теории, Пустота-1 находится в галактике, состоящей из миллиардов черных дыр.

– Потому что гравитационное воздействие далеких черных дыр на нас невероятно мало, – ответил Еврин, – если ближайшие черные дыры находятся от нас в нескольких световых годах, то их гравитация для нас ничтожна.

– Допустим, это и правда Пустота-1… – начал спрашивать Толя, но Еврин перебил его:

– Нет. Не допустим. Теперь я уверен, что это именно она! Судя по месту нашей посадки, она должна находиться как раз именно там, в зените, у нас над головами! То есть теперь уже под ногами.

– Хорошо. Это она. Почему вы говорите, что мы видим именно гравитацию? – закончил вопрос Толя.

– А что еще испускает черная дыра, кроме гравитации?

Звезда задумался.

– Излучение Хокинга? – вспомнил он.

– Да… молодец, – Еврин, наверное, впервые похвалил Толю, – может, и излучение Хокинга. Или еще какое-то излучение, которое свойственно черным дырам в этой Вселенной, о котором мы знать не можем.

– Но обломки «Гефеста» мы тоже видим без света, – сказал Храмов, – а их гравитация бесконечно мала.

Еврин перевел взгляд на черную коррозийную кучу под их кораблем и задумался, но ненадолго, потому как вскоре он выдал на одном дыхании:

– Сенсоров восприятия может быть много. Некоторые объекты вы видите глазами, некоторые слышите ушами, некоторые ощущаете тактильно. Я считаю, что природа восприятия черной дыры и обломков «Гефеста» разная. Там мы воспринимаем гравитацию или излучение Хокинга, а тут что-то иное, но тоже создающее в нашем сознании картинку. Точнее я не могу это прокомментировать из-за нехватки вводных данных.

17. Белый свет

К вечеру часть людей разбрелись по своим комнатам, а кто-то остался в столовой обсуждать произошедшие события, блуждая по кругу от темы к теме, не находя ответов. Юля расположилась у себя в каюте, полулежа на кровати с компьютером на коленях, и в очередной раз рассматривала сделанную рентгеновской установкой трехмерную модель существа из расщелины. Она сосредоточилась на кончиках длинных усов, из которых ветвями расходились усы более тонкие и короткие. Потом она обратила внимание, что у создания есть некая новая часть тела, ранее незамеченная ею, – уж не до детального изучения снимков Юле было в свете последних событий… Эта часть представляла собой более толстый и длинный ус, выходящий из одного конца туловища существа, будто выдвижной жгутик сперматозоида. У Юли даже возникла такая аналогия: Тихая Гавань – это огромная яйцеклетка, а эти черные существа – сперматозоиды. Но даже если оно и так, то это никак не объясняет все, что с ними случилось, начиная от сожжения и заканчивая скачками времени за стеклом. Юля все еще больше склонялась к тому, что это создание – какая-то бактерия, а планета представляет собой чашку Петри невероятных размеров. Девушка открыла на компьютере справочник простейших животных и принялась листать карточки с организмами и их описаниями, надеясь, что какое-нибудь земное одноклеточное натолкнет ее на ответ – что это за черные существа?

* * *

Толя долго не мог заснуть. Ворочался и даже немного всплакнул, после чего ему полегчало и он смог провалиться в сон.

Космос был заполнен сияющими звездами и галактиками во всех направлениях, куда ни глянь. Можно сфокусироваться и приблизиться взором к произвольной туманности и силой мысли окрасить ее в любые цвета. Никогда еще Толя не получал такого эстетического наслаждения от созерцания небесных объектов. Это красивее, чем раскрашенные снимки «Хаббла»! Толя знал, что сейчас во сне он находится в Черной Вселенной, и знание это было неоспоримым. Он не мог понять, откуда оно пришло в его разум. Ближайшая звезда, которая впоследствии будет названа людьми «Пустота-1», не слепила Толю, хотя ему казалось, что он может достать до нее рукой. Толя посмотрел на свое тело. Оно было покрыто зеркалами, будто поверхность Тихой Гавани. Теперь он и есть планета Тихая Гавань. Но он видел свои руки и ноги, грудь, живот, шевелил пальцами, вращал головой. Внезапно Пустота-1 начала раздуваться, а на фоне все слилось в единый белый поток, как если бы время ускорилось в миллиарды раз. Пустота-1 вспыхнула сверхновой, обдав Толю своим веществом, но за счет зеркального костюма его тело не сгорело. Поток материи-энергии исчез, а вместо яркой звезды сейчас перед Толей слегка колыхалась черная дыра. В белом потоке, окутывающем его и Пустоту-1, вспыхивали другие звезды. Словно в водовороте находился сейчас Толя, и водоворот этот постепенно тускнел. С каждым новым взрывом звезд все вокруг становилось темнее и темнее, пока не погасло полностью. Толя оказался в абсолютно черном мире.

* * *

Еврин тоже плохо спал, как, собственно, и вся команда. В семь утра он поднялся с постели и на удивление ощущал себя бодрым, и даже голова его не болела, как это обычно бывало, когда он не высыпался. Ученый сходил в соседнюю каюту к одному из техников и попросил того выключить наружное освещение «Гефеста». Одевшись в уличный комбинезон, Еврин достал из шкафа штатив, повесил его на плечо, в руку взял чехол с телескопом и направился к выходу.

– Что за черная дыра такая, – ворчал Еврин про себя, еле шевеля губами под маской, – не бывает таких больших дыр после коллапса звезд. А если она не большая, а просто близко находится, то Тихая Гавань давно бы упала на нее.

Ученый миновал круговой коридор.

– Почему она не сжалась дальше? Очередной феномен законов Черной Вселенной?

Вышел из шлюза на трап, освещая путь нагрудным фонарем. Вокруг, как и обычно, непроглядная тьма и такая тишина, что звуки шагов воспринимались нереалистично громкими и создавали диссонанс в ощущениях.

– Если Солнце сколлапсирует в черную дыру, то ее радиус будет всего несколько километров. Может, тут есть какие-то законы, которые позволяют черной дыре после коллапса звезды иметь низкую плотность и большой объем? Но что это за закон такой? А может, она на самом деле в диаметре пару километров, просто мы видим ее ближе, чем она на самом деле расположена?

Еврин сфотографировал черную дыру на свой коммуникатор (на устройство, выполняющее функции компактного персонального компьютера, наподобие смартфона). Как и предполагал ученый, Пустота-1 не отобразилась на фото. А еще у Еврина не вышло увеличить картинку черной дыры на экране коммуникатора, и это не удивило его, ведь он понимал причины такого эффекта. Далее Еврин принялся устанавливать телескоп на штатив возле трапа.

На самом деле ученый не собирался рассматривать черную дыру в оптический телескоп. Да и невозможно было бы это сделать, как и невозможно ее сфотографировать без аккреционного диска, ведь сейчас люди видели черную дыру не за счет световых волн, которые она по определению не излучает, а за счет чего-то непознанного. При взгляде на нее с увеличением она не должна увеличиться в окуляре, как и на экране коммуникатора, потому что этот телескоп взаимодействует исключительно с видимым светом. После установки ученый навел телескоп лазерным визиром на черную дыру.

– Так я и думал, – произнес Еврин, прищурив один глаз, а вторым приникнув к окуляру. Глядя в телескоп, направленный почти вертикально вниз, ученый все еще видел черную дыру такой же по размеру, как и при взгляде на нее невооруженным глазом. И тут ему пришла идея.

– Если я вижу ее за счет гравитации, а не за счет электромагнитного излучения, а гравитация, в отличие от света, проходит сквозь предметы, то…

Ученый взбежал на трап и посмотрел себе под ноги. Маленький черный кружок был четко под ним. Он видел его сквозь материю трапа.

– Очень любопытно, – сказал Еврин, – а сразу и не заметили. Это подтверждает то, что теперь у нас есть гравитационное зрение.

Он сел на пол трапа возле закрытой наружной двери в шлюзовую комнату и поднес руку к визирной линии от своих глаз к кружку. Черную дыру было видно сквозь кисть.

– Но в наших телах не появилось никакого нового органа, – рассуждал Еврин, – значит, эта способность дана нам за счет каких-то внешних устройств. За счет стекла? Нет, ведь стекло не находится сейчас между моими глазами и трапом, а я вижу черную дыру сквозь трап и сквозь свою руку. Тогда за счет чего? Какие-то невидимые поля? Но эта версия рождает еще кучу вопросов – что за поля? Как мы их воспринимаем? Что генерирует их?

Когда он спустился обратно к телескопу, его внимание привлекла куча под «Гефестом», которая стала меньше в несколько раз и сейчас возвышалась на той стороне всего на пару метров от поверхности. Ученый сразу понял, что прошло еще сколько-то сотен, а может, и тысяч лет. Это не вызвало в нем новых эмоций, потому что принципиально ничего не изменилось – случился очередной скачок времени.

«И не за что даже зацепиться, строя теорию этого места, – думал он, – не за что… это все чистый сюрреализм. Все физические законы сломаны».

Нечто светящееся Еврин увидел вдали на той стороне поверхности и нахмурил брови, а более никак не отреагировал. Страшно ему не было, скорее было интересно – что же еще, черт возьми, может случиться в этом невозможном мире?! Свет исходил из приближающегося белого объекта неведомой формы. Но уже спустя полминуты, а все это время Еврин непоколебимо стоял и смотрел вперед, стало ясно, что к куче, которая некогда была «Гефестом», подлетел космический корабль в виде лежащего на боку цилиндра, длиной метров сто и диаметром не более десяти. Эта гигантская белая светящаяся сигара зависла на месте, чуть не дойдя носом до ржавых руин. Свет был такой яркий, что казалось, спустя триллионы лет на Тихой Гавани вновь вспыхнул солнечный день!

В наушнике у Еврина раздался напряженный голос Храмова:

– Что у вас там происходит? Откуда такой свет?

– Выйдите наружу и сами посмотрите, – задумчиво произнес ученый.

Непривычно было видеть вокруг себя освещенную гладкую поверхность, уходящую во все стороны на километры и еле заметно загибающуюся вверх, словно Еврин стоял на дне огромной пологой воронки. Он пошел в сторону так, чтоб корабль предстал перед ним сбоку. Новое прибывшее на Тихую Гавань судно на первый взгляд имело однородную белую текстуру.

– Мы выходим, – произнес Храмов.

Ученый уже отошел от «Гефеста» на пятьдесят метров. Рассматривал профиль вытянутого цилиндра, висящего под поверхностью. На команду, спускающуюся по трапу, Еврин внимания не обращал.

– Снова был временной скачок? – спросил Храмов.

– Да.

– Вам не кажется, что время за стеклом пролетает для нас незаметно в те моменты, когда там ничего не происходит? – спросил Максим.

– Возможно.

– Значит, в контексте всего мира мы себя осознаем, только когда на той стороне, возле Гавани, что-то случается? А в другое время мы находимся в бессознательном состоянии?

– Похоже на то, – Еврин, рассматривая с отдаления белый цилиндр, видел периферическим зрением толпу людей, вышедших из шлюза.

– А какие еще могут быть объяснения? – продолжил рассуждение Храмов. – Мы будто засыпаем тут, когда возле Гавани никого нет, а потом просыпаемся, когда кто-то появляется, но для нас все происходит бесшовно. Мы здесь воспринимаем непрерывный ход времени.

– Вы правы, – согласился Еврин, шагая в сторону кормы корабля.

– А вы думали об этом?

– Нет, но вот сейчас задумался.

– И какие выводы можно сделать?

– Между событиями, происходящими за стеклом, мы находимся в состоянии небытия или условной спячки, и это наблюдаемый факт, – повторил мысль Храмова ученый, – то есть наше сознание в эти моменты отключено…

– Отключено, когда в нем нет смысла, – добавил Храмов.

– Но тогда возникает вопрос – а какой смысл активировать наше сознание, когда на той стороне случаются какие-то события? Это не говоря о том, что во всем этом может вообще не быть смысла и может не быть кого-то, кто стоит за всем этим.

Из цилиндра на внешнюю поверхность планеты плавно опустились три овальных объекта.

– Зонды какие-то, – сказал Храмов.

Еврин остановился, не дойдя до «Гефеста» метров двадцать.

– Очередной исследовательский корабль, – предположил ученый.

– Тоже сгорит?

– Не знаю.

Объекты эллипсоидной формы в длину не более метра подлетели к руинам «Гефеста» и застыли над ними. С ракурса Еврина их было прекрасно видно.

– Нас снова не замечают, – произнес Храмов, подойдя к ученому и встав с ним плечом к плечу, лицом к обломкам.

– Да…

Один эллипсоид медленно полетел вокруг кучи.

– В этом корабле должны быть живые организмы, – предположил Храмов.

– Почему? – спросил ученый.

– Слишком большое судно для носителя одних лишь зондов.

– Вы рассуждаете земными категориями.

– Да, вы правы. Сложно перестроиться и начать мыслить иначе.

Зонды поднялись к белому кораблю и исчезли, будто растворившись в нем.

– Как вы считаете, – начал Храмов, – этот корабль из Черной Вселенной или это земляне спустя несколько тысяч лет развития?

– Сложный вопрос. Мое мнение тут не имеет значения, потому что это будет чистое гадание. В равной степени вероятности это могут быть земляне, местные или некто из любой другой Вселенной, точно так же, как и мы, получившие доступ сюда.

Члены экипажа «Гефеста» еще минут двадцать ходили над необычным судном, а потом, видя, что ничего не происходит, постепенно стали расходиться. Храмов с Евриным ушли раньше всех, но наблюдение за новым объектом не прекратили – Максим направил внешние камеры «Гефеста» на белый корабль.

День подходил к концу, а светящееся судно все так же неподвижно висело над обломками «Гефеста». Пельчер с коллегами-врачами взяли у всего экипажа анализы крови и мочи, проверили зрение, рефлексы, провели психологические тесты и тесты на интеллект, и оказалось, что с медицинской точки зрения с людьми все в порядке. А еще к текущему времени, а именно к восьми тридцати вечера, уже все заметили, что черная дыра видна сквозь пол и сквозь любые предметы. Люди сами это обнаружили, без указаний Еврина. Ученый не стал устраивать собрание по этому поводу, а лишь сообщил в общий чат, что виной всему гравитационное зрение. Как хотите, так и понимайте. Объяснений этому нет.

Дневной свет, в разы ярче света «Гефеста», из иллюминатора разливался по каюте Еврина. Ученый сидел в кресле перед монитором и уже больше часа пялился в изображение корабля-гостя. Нет, он не рассматривал сам корабль, скорее, он смотрел сквозь монитор и был сосредоточен на размышлениях об этом месте. О том, что это может быть за область в пространстве-времени, куда их затянуло, очевидно, после смерти. Да и как это вообще возможно, осознать себя где-то после смерти? Этот вопрос для атеиста Еврина был нерешаем.

«Но и с теологической точки зрения все, что тут происходит, не укладывается ни в какие рамки», – думал ученый. Сейчас эта ситуация больше возмущала его, а не пугала или расстраивала, как это было вчера. Тотальное непонимание вообще всего, что происходит, нервировало Еврина.

Раздался стук в дверь.

– Открыто, – произнес ученый, все так же неподвижно сидя, откинувшись на спинку кресла.

Дверь плавно отъехала в сторону и в каюту зашел Храмов. Постояв возле входа пару секунд, он сделал два шага и оказался возле Еврина, который совсем не обращал внимания на Максима.

– Технологии явно серьезнее наших, – сказал Храмов, глядя в монитор на белый корабль.

– Не-сом-нен-но, – по слогам произнес Еврин.

– Я отправил им сигналы на всех частотах.

– И видимо, никакого результата.

– Но сигнал не отражается от стекла, иначе мы бы могли уловить это отражение.

– На ту сторону не проходит и не отражается, значит, поглощается.

– Да. Но я пришел, чтобы поговорить не об этом.

Еврин повернулся к собеседнику.

– Присаживайтесь, – ученый указал на застеленную кровать.

– Как вы считаете, стоит ли попробовать слетать к центру планеты? – Храмов скромно присел на край.

Услышав это, Еврин еле заметно прищурил глаза и чуть повернул голову вбок, не сводя взгляда с Максима. Лицо ученого выражало интерес.

– Мне пришла такая мысль, – продолжил Храмов, – если это пространство физическое, точно такое же, как и мир за стеклом, если мы находимся в реальности, то есть если мы не в матрице, хотя матрица – это тоже часть физического мира, но… я думаю вы понимаете, о чем я…

– Понимаю.

– …то у этой огромной сферы, в которой мы заперты, могут быть какие-то опоры, идущие от разных мест внутренней поверхности и сходящиеся в центре, чтоб удерживать ее от разрушения. Если мы найдем что-то подобное, то это будет прямым указанием на то, что эта полая якобы планета является физическим инженерным сооружением, а не какой-то нереальной абстракцией.

Храмов закончил свою мысль. Секунд десять Еврин молча смотрел ему в глаза, прежде чем ответить:

– Я считаю вашу идею интересной. Скажу больше – почему я первый не подумал об этом?! Это же очевидный шаг! И знаете, Максим, тут дело даже не в возможных опорах, а в том, что там может быть что-то еще. Не знаю, что именно, но… в общем… сложно даже представить.

– Корка, на которой мы находимся и к которой нас прижимает эта антигравитация, может быть лишь внешним элементом всей этой немыслимой системы. А там наверху… возможно, нечто иное.

Еврин был взбудоражен этой идеей. Он подал корпус вперед и поставил руки ладонями на колени. Произнес:

– На «Гефесте» лететь нельзя?

– Слишком рискованно.

– Хорошо. Радиус планеты примерно десять тысяч километров, – начал рассуждение ученый, – по прямой дрон сможет лететь семьдесят два часа со скоростью двести километров в час, то есть четырнадцать тысяч четыреста километров. Лететь вверх, преодолевая притяжение, потребует больше энергии, поэтому грубо разделим это расстояние надвое. Выходит, что дрон сможет подняться на высоту семь тысяч километров. Будем делать все дистанционно. Звезда поставит свой коптер на пассажирское сиденье дрона. Дверь дрона мы снимем заранее, чтоб она не захлопнулась где-то там в полете. Дрон на автопилоте улетит максимально вверх, то есть на эти самые семь тысяч километров или на пять, не знаю, в общем, будет лететь, пока не кончится почти весь заряд его батареи. Далее оттуда Толя запускает свой коптер с лидаром. Коптер вылетает из кабины дрона и летит верх еще на несколько тысяч километров так же, пока позволяет заряд. После того, как коптер вылетит из дрона, Толя отключает двигатели дрона, и тот начинает контролируемо падать, практически не расходуя батарею. В километре от поверхности Толя запускает двигатели, чтоб дрон плавно сел. Коптер действует по такой же схеме – когда заряда почти не останется, он остановится, отсканирует все вокруг в радиусе двухсот километров и тоже начнет падать. Итого, по грубым прикидкам, мы сможем подняться и безопасно прощупать пространство на высоте семь, может, девять тысяч километров. И там, кстати, уже будет практически невесомость, ведь силы тяжести будут более-менее уравновешены.

– Если там и есть какие-то опоры или еще что-то, то на такой высоте мы обязательно это увидим, – сказал Максим.

В каюте наступила тишина. Еврин и Храмов задумались над тем, какие могут возникнуть сложности в их на ходу слепленном плане, и Еврин сообразил первым:

– С чего мы взяли, что на такой высоте все еще достаточно плотная атмосфера, чтобы дрон и коптер могли в ней лететь? С чего мы взяли, что там вообще есть атмосфера?

Храмов нахмурился и вздохнул, отвел взгляд от ученого.

– А может, все-таки сразу на «Гефесте»? – спросил Еврин.

– Нет. Опасно. Он не сможет сманеврировать или быстро снизить скорость в случае чего.

– Тогда начнем с полета дрона и коптера, а там дальше видно будет.

Когда Храмов вновь обратил внимание на изображение на мониторе, там уже было видно три разложенных шатра-полусферы радиусом метров по десять, образованных какими-то силовыми полями и расположенных возле корабля. Эллипсоидный зонд летел от «Гефеста» в сторону шатра, а за ним без какой-либо видимой сцепки волочился метровый кусок корпуса, вытянутый из кучи обломков. Еврин тоже повернулся к монитору.

– Изучать нас будут, – констатировал Храмов.

– Когда они успели все это выставить? – произнес Еврин. – Опять время скакнуло?

– Если оно и скакнуло, то не более чем на часы или дни, – предположил Храмов.

Некоторое время они молча наблюдали за тем, как эллипсоидный зонд, или манипулятор, или бог его знает что, тащил обломанную сгнившую балку «Гефеста» до шатра, а после исчез за его стеной.

– Пошли к Звезде, – Еврин встал, – пусть запускает свой дрон с коптером.

* * *

Один из ремонтников без труда снял переднюю дверь дрона. Как и планировалось, Звезда поставил на пассажирское сиденье коптер и отправил дрон в вертикальный полет, отведя его перед этим на пару сотен метров от «Гефеста», на всякий случай – вдруг что-то пойдет не так и, если дрон потерпит крушение, чтобы вероятность его падения на корабль была минимальна. Толя, Еврин и Храмов стояли, задрав головы, и смотрели вверх на улетающий в черную дымку транспорт. Невзирая на освещение окружения белым кораблем, дрон скрылся из виду быстро, потому что прожектора его были выключены, чтобы расходовать как можно меньше энергии. Единственное, что там работало, кроме двигателей, – это система реагирования на преграды.

– Сколько точно он вверх пролетит? – спросил Храмов.

– Тысяч шесть должен, если там атмосфера будет, – ответил Толя и взглянул на экран пульта управления, – уже поднялся на семьсот метров.

– Хотя бы в теории, может ли быть так, что вся полость этой гигантской сферы заполнена газом и везде у нее одинаковое давление и плотность? – спросил Храмов.

– Кто же его знает, – ответил Еврин, – но если в теории, то, учитывая этот сумасшедший мир, может быть и такое. Я тут ничему не удивлюсь уже.

Троица направилась к трапу.

– Миновал полтора километра, – сказал Толя, вновь глядя в экран, – скорость не спадает, значит, плотность атмосферы пока не изменилась.

Поверхность планеты начала приобретать оранжевый оттенок даже на фоне белого освещения нового корабля, и это сразу бросилось в глаза. Толя неосознанно попятился, глядя под ноги, будто пытаясь отступить от надвигающейся опасности, а Еврин шустро заскочил на трап. Максим с невозмутимым видом остался стоять на месте. Все трое смотрели на то, как чернеет и дымится корабль-гость. На корме его случился взрыв, но звука слышно не было. Шатры, куда зонды возили обломки «Гефеста», мгновенно исчезли, а вместо них остались лишь черные пятна. Корабль медленно повело в сторону. По его теперь уже черному покрытию расходились круги, будто круги на воде во время мелкого дождя. На поверхность планеты из корабля начали падать необычные существа, по виду напоминающие морских звезд. Одно из таких созданий упало прямо под ноги Храмову. Оно сделало кувырок и замерло, почернев. Все его пять конечностей, выходящих из круглого тела, распластались по той стороне стеклянного покрытия. Корабль в безмолвии рухнул на днище, но не взорвался. Десятки пятиконечных существ лежали, замерев в разных местах. Оранжевое сияние плавно растворилось.

Кто-то включил наружный свет «Гефеста».

– Еще одни, – хладнокровно произнес Храмов и подошел к обугленному инопланетному созданию. Размах конечностей пришельца составлял около трех метров. Деталей тела видно не было, потому как теперь это был лишь черный силуэт по форме точь-в-точь как морская звезда.

– Н-да, – произнес Толя, – и у них исследование Тихой Гавани не задалось.

Неожиданно под ногами космонавтов все исчезло – сожженный только что корабль, трупы инопланетян, растекшиеся до черных пятен шатры, обломки «Гефеста», – пропало все.

Толя, Храмов и Еврин переглянулись. Окинули взглядом местность. Еврин сразу заметил, что черная дыра, которая ранее была строго внизу, сместилась вбок и виднелась сейчас примерно на уровне горизонта, если бы он, конечно, тут был.

– Спрашивать «что происходит?», я так полагаю, нет смысла? – произнес Храмов, продолжая оглядываться.

– Я могу сказать, что произошло, но не могу сказать, как это случилось и зачем, – сказал Еврин, глядя на черную дыру, расположенную вдали, по высоте на уровне его глаз, – либо мы переместились по внутренней поверхности на тысячи километров в сторону, либо планета развернулась.

Храмов и Толя тоже заметили изменение положения черной дыры. Шлюзовая дверь открылась, и оттуда вышли несколько человек посмотреть на новые события.

– Тихая Гавань всегда повернута к черной дыре одной стороной, – объяснял Еврин, – то есть Пустота-1, учитывая наше местоположение на планете, должна быть для нас всегда в одной точке – в зените, точнее, теперь уже под ногами. Сейчас черная дыра опустилась к горизонту. Вероятность того, что планета наклонилась, крайне мала, потому что мы знаем, что ее ось вращения не наклоняется туда-сюда, как, например, у Марса. Я склоняюсь к тому, что это мы сместились.

– Мы и «Гефест» телепортировались в другое место на внутренней поверхности планеты? – уточнил Толя.

– Я полагаю, что да, – сказал Еврин.

– Но зачем? – спросил Толя.

Ученый задумался. Спустился с трапа и медленно пошел в сторону.

– Альберт Иванович? – произнес Храмов. – Вы куда?

– Тихо! – он поднял указательный палец, не оглядываясь.

Пройдя еще метров двадцать, ученый развернулся и пошел обратно.

– Значит так! Идея следующая, – начал он, – если вскоре здесь начнет что-то происходить, значит, выяснится, что нас перемещает в то место поверхности планеты, где… – он замолк на мгновение, а потом быстро произнес: – Где что-то происходит! В то место и в то время!

– Вы имеете в виду, что сюда должен будет сейчас кто-то прилететь? – спросил Толя.

– Да.

– До этого к нам прилетали корабли, и нас никуда не переносило, – начал мысль Толя, но потом оборвал ее на словах: – А хотя они же летели…

– Да, они все летели к нам, – добавил Еврин, – Разрушенный «Гефест» был указателем для исследователей – для китайской команды и для этого белого судна.

– А что изменилось? – спросил Храмов. – Почему сейчас обломки «Гефеста» и белого корабля не могут быть приманкой для новых исследователей?

– Легко объяснить, – ответил Еврин, – если случился временной скачок, допустим, на пять или десять тысяч лет вперед и за это время на планету никто новый не прилетал, то все уничтоженные на ней корабли полностью разложились в пыль. Более они не являются ориентиром для вновь прибывших. И если кто-то с Земли, или из этой Вселенной, или из какой другой Вселенной натыкается на эту, простите за выражение, проклятую планету и решает ее посетить, то для него не будет какого-то предпочтительного места. Он прилетит в случайное место для своих научных изысканий или для чего бы то ни было. Нас перенесли в то место, где должно вскоре что-то случиться либо уже случается, но мы пока не видим. И скоро мы выясним, работает ли моя теория или нет.

– Даже если оно и так, то зачем все это? В чем смысл? – спросил Толя.

– Я человек науки, – произнес Еврин. – Наука не отвечает на вопросы «зачем» и «почему». Наука объясняет – «что случилось» и «как это случилось». А «почему» или «зачем» – это уже вопросы к философам. Я понятия не имею, в чем смысл всего, что с нами происходит.

– Но ответить на вопрос «как» мы пока тоже не в силах, – заметил Храмов.

– Не все сразу, – оптимистично произнес Еврин.

Толик посмотрел на пульт дрона и воскликнул:

– Дрон все еще летит вверх! Уже тридцать три километра! Скорость вообще не упала!

18. Предчувствие новой беды

В столовой у столика возле иллюминатора друг напротив друга сидели Толя и Гена, а между ними разворачивалась нешуточная битва. Отрезав Гениному черному королю ладьей седьмую линию, Звезда намеревался следующим ходом конем поставить шах и далее заматовать. Но Гена видел этот простой замысел и выдвинул пешку h на клеточку вперед, чтоб король в этом случае мог отступить. По линии h у Толи так же была нацелена на короля ладья, так что пешкой этой коня бить было нельзя. Возле шахматной доски лежал пульт управления дроном. В графе «высота» была отметка пятьсот тридцать четыре километра, а показатель метров непрерывно увеличивался. Скорость дрона до сих пор не снизилась.

– А мы g6! – с азартом произнес Толик и поставил коня на указанный пункт. – Шах!

Гена молча, без эмоций, с каменным лицом сдвинул короля на h7.

– Черт… что же такое, – Толя чесал предплечье.

– Это третий юношеский, – произнес Гена.

– Я не об этом. Тело зудит, – Звезда почесал руку и нервно огляделся. В столовой сидели еще человек пять, но на картографа внимания не обращали.

– Может, тебе помыться надо? – серьезно спросил Гена, глядя исподлобья на ерзающего на стуле Толю.

– Очень смешно, Гена. Если ты один день не помоешься и сразу весь чесаться начинаешь, это не значит, что все люди имеют такие странности.

– Нет у меня странностей. Я вообще никогда не страдал зудом.

– Да, господи… – Толя встал и принялся чесать спину, – что же это еще за…

– Давай к Пельчеру сходим?

– Пошли, это уже что-то нездоровое…

Медицинский кабинет находился на втором этаже. Звезда зашел без стука и увидел в приемной на лавочке еще двоих людей, ремонтника Володю и программиста Афанасия, расчесывающих себе разные места на теле.

– О! Сидят, – бодро произнес Толя. – Что? Тоже зуд?

– Да, – ответил Володя.

– Чего там? – спросил Гена. Он стоял в коридоре позади.

Пельчер вышел из кабинета в приемное помещение, а следом вышел и врач-психиатр Кирилл Сергеевич Пилюгин – как и Пельчер, кандидат медицинских наук, пожилой специалист, бывший главврач Московской психиатрической клиники, а после полетный врач одной из экспедиций на Марс. Третьим из кабинета вышел Мишкин, застегивая молнию хлопкового комбинезона.

– Инфекция, может, какая? – спросил Толя, окидывая жестом руки сидящих людей.

– Пока сложно судить, – сказал Пилюгин, – на теле нет никаких изменений, даже покраснений от расчесывания нет, что странно. Анализы все в норме.

Мишкин тоже сел на лавочку.

– У тебя те же симптомы? – спросил Пельчер у Толи.

– Да.

Гена протиснулся в приемную, и теперь в ней практически не осталось свободного места.

– И у тебя? – спросил Пилюгин.

– Теперь да, – пробубнил Гена, почесывая поясницу. – Началось. Жжение какое-то, а не зуд. Но терпимо. Просто неприятно.

– Иди помойся, – быстро и тихо произнес Толя, на миг слегка повернув голову к Гене, но на эту фразу никто не обратил внимания.

– Снимайте все, кроме трусов, – сказал Пилюгин, – Мишкин, можешь пока выйти в коридор.

Мужчины стянули свои комбинезоны, сняли белые майки и остались в одних трусах.

– Гена, повернись-ка, – произнес Пилю гин.

– Почему нас смотрит психиатр? – Гена развернулся лицом к двери.

– Потому что это может быть психогенный зуд, – ответил Пилюгин, разглядывая широченную Генину спину.

– А такое бывает коллективно? – спросил Толя.

– Я не могу утверждать, что в этой Вселенной бывает, а что не бывает, – сказал психиатр.

Врачи взяли анализы и соскобы кожи. Выдав успокоительное и снотворное, они отправили космонавтов по своим каютам и рекомендовали ложиться спать, тем более что второй день, проведенный под поверхностью планеты, подходил к концу.

Звезда лежал на спине и смотрел в потолок, который из-за мрака выглядел сейчас темно-серым, почти черным. Предплечье теперь больше горело, чем чесалось, и для Толи это ощущение было комфортнее зуда, если вообще можно так выразиться. Толя понимал, что со жжением он хотя бы сможет уснуть. Успокоительное и снотворное начали действовать. Звезда на ощупь взял с тумбочки за головой пульт и вновь проверил показатели дрона: высота – шестьсот пятьдесят семь километров; скорость на взлете без пассажиров – сто пятьдесят два километра в час, как и прежде. Толя положил пульт обратно и закрыл глаза.

Уснуть сразу не удалось из-за жжения и калейдоскопа мыслей обо всем случившемся, но минут через пятнадцать он задремал, вернее, Толя не мог понять, во сне он или нет, но то, что он не бодрствует, было однозначно. Состояние его сейчас напоминало осознанное сновидение, при котором человек понимает, что видит сон и может в той или иной мере управлять его содержанием. Нечто похожее с ним было и в прошлую ночь. Сейчас Толя, облаченный в зеркальный костюм, снова летал вокруг черной дыры. Звезд уже не было, и Толя знал: этот сон – это продолжение его вчерашнего сна. Разглядывая свои руки, шевеля зеркальными пальцами, он удивлялся тому, насколько реально все выглядит. Удивительное состояние, которое он испытывал во сне лишь в детстве. Приглядевшись, он заметил, что пространство вокруг не является пустым. На фоне черного полотна космоса, если сфокусировать… он не понимал, что именно он фокусирует, но, как говорил Еврин, видимо, гравитационное зрение, то становится видно другие черные дыры. Они повсюду. Он ощущает их слабую гравитацию. Завороженный Толя вертел зеркальной головой, пытаясь найти центральную черную дыру этой галактики, но его отвлек странный для этого однородного антуража объект – нечто летело ему навстречу. Толя не мог понять, как он определил направление полета загадочного объекта, но точно знал – «это летит прямо на меня». Судя по силе гравитации, этот объект был размером с Толю-планету. Да, именно планету! Потому что Толя четко осознавал, что он сейчас не что иное, как огромная планета. Объект стало видно еще и в оптическом диапазоне – это было что-то темно-серое, имеющее ответвления, словно нитки, тысячи ниток спутанных, торчащих в разные стороны. Объект был не симметричный, безобразный. Каждая такая нить была диаметром десятки километров! Толю охватил ужас. Жуткое знание о своем ближайшем будущем какими-то неведомыми силами проявилось в его сознании! Серый сгусток исчез и в тот же миг появился возле Толи и обвился вокруг него своими черными нитями. Толя не мог кричать, ведь у него не было рта, не было легких, а вокруг космический вакуум! Неописуемый ужас колол его тело раскаленными иглами! На сером теле, а вернее, на более плотном участке этой космической паутины было видно треугольные выступы, словно строительные керны! Мгновенно один такой керн вытянулся из спутанной субстанции и вонзился в череп Толи. Ощутив нестерпимую боль, он изо всех сил пытался проснуться, не понимая, как это сделать, как сбежать из этого кошмара, из этой пытки! Силой мысли он заставлял себя вернуться в реальность, но… Керн расколол Толе голову и с омерзительным хрустом, который был слышан лишь в сознании Звезды, продолжал проламывать черепную коробку дальше. Боль была неимоверная! Толя ерзал, пытался высвободить спутанные нитями руки, но паутина планетарного масштаба сжимала тело, словно удав сжимает кролика, разламывая его тонкие кости, не осознавая боли и ужаса своей жертвы. Керн методично дробил череп…

«Это же сон! – орал в мыслях Толя. – Просто сон! Почему же так больно!»

Вдали он услышал чей-то крик, и боль немного отступила. Давление нитей начало слабеть. Снова кто-то заорал. Толя видел сквозь опутавшую его сущность Гену, стоящего в дверном проходе. Гена рванул к Звезде и схватил его за плечи. Толя тут же подскочил на кровати и окончательно проснулся. Тогда боль полностью исчезла, а немыслимый космический палач растворился вместе с кошмаром.

– Ты в порядке?! – возбужденно спросил Гена. Толя не помнил, чтоб Гена когда-либо был такой взвинченный.

– Да, – Звезда сел, поставив ноги на пол.

– Сон? – спросил Гена.

– Да.

В коридоре были слышны разговоры. Казалось, весь «Гефест» не спал.

– Ты летал в космосе, а на тебя напало нечто? Вонзилось в голову?! Сверлило череп?!

– Да! – Толя с ужасом взглянул на друга. – Откуда ты знаешь?! Неужели и…

– У всех был один и тот же сон! – громко произнес Гена.

Толя глубоко вздохнул и запрокинул голову. Сердце его все еще колотилось. Гена подошел к иллюминатору. Звезда массировал виски, закрыв глаза. Тело его снова начало чесаться.

– А еще там к нам опять кто-то прилетел, – добавил Гена уже спокойней. – Еврин вон с Храмовым вышли. Пойдешь смотреть?

Картограф еще раз выдохнул, а потом сглотнул. Дотянулся до комбинезона и произнес:

– Пойдем.

* * *

Свет «Гефеста», как и прежде, распространялся в радиусе сотни метров, и все видимое пространство той стороны было усеяно белыми созданиями размером с автомобиль, с телом каплевидной формы, из острого конца которого торчало нечто похожее на хоботок, которым они присосались к поверхности планеты. Существа прибывали и прибывали – каждые несколько секунд в видимой Евриным и Храмовым зоне на Гавань падало подобное создание и тут же прилипало к ней своим хоботком. Их тела имели сочленения и могли извиваться, словно личинки насекомых. Механизмов полета и уж тем более преодоления второй космической скорости у этих созданий на первый взгляд на теле не было. Еврин склонился возле одного из них.

– Как они могли сюда прилететь? – спросил ученый. Кожа Еврина горела, и он постоянно чесался во всех местах.

– Свободное падение? – предположил Храмов. У командира зуд был немного слабее, и жгло ему лишь в области шеи.

Из «Гефеста» вышли люди, человек двадцать, если не больше. Спускались по трапу. Еврин и Храмов находились в тридцати метрах. В чате с руководителями была еще Юля. Биолог шла от корабля в их сторону, разглядывая необычный космический рой под ногами.

– Если проводить аналогии с земными насекомыми, – начала Юля, – то может быть несколько вариантов. Первый – у них есть способ улететь с планеты или…

– Крылья? – Храмов перебил девушку. Он присел на одно колено над белым телом. – Вроде бы не видно. Если только они спрятаны.

– Как у жесткокрылых, – предположил Еврин и тоже сел.

– Не знаю, крылья или нет, – продолжила Юля, – но… если они словно саранча перелетают с планеты на планету, то механизмы такого перелета должны быть. Не спрашивайте какие. Я не могу знать. И второй вариант – нечто в космосе, может, какое-то материнское существо сбросило их сюда. Иначе говоря – отложило личинки и полетело дальше.

– На личинки они очень похожи, – сказал Еврин и почесал руку.

– А этот хоботок? Это они для удержания на поверхности используют или что-то высасывают? – спросил Храмов. Юля подошла к мужчинам.

– Высасывать, насколько я помню, с той стороны нечего, – ответила биолог, – разве что что-то непознанное нашей земной наукой.

– А зачем им для удержания этот хоботок? – спросил Еврин. – Они и так неплохо держатся за счет гравитации. Конечно же, они что-то высасывают.

– На этот счет я не могу ничего сказать, – произнесла Юля, почесывая спину.

– Наш зуд связан с ними, – сказал Еврин.

– Возможно, – предположила Юля, – либо это очень странное совпадение.

– А как это можно связать? – спросил Храмов. Возле капитана, буквально в метре, шлепнулось очередное белое существо и тут же приникло хоботком к поверхности, словно пиявка.

– Я сейчас буду говорить слишком обобщенные вещи, от которых потом мы, возможно, сможем прийти к чему-то более частному, – сказал Еврин, – смотрите что у нас получается – на Тихую Гавань напал рой каких-то существ, с виду напоминающих паразитов. Космических паразитов! Одновременно с этим у нас начался зуд, что может свидетельствовать о том, что наше восприятие как-то связано с экранами внешней поверхности. Будто мы кожей ощущаем поверхность. Не знаю… но что-то вертится в голове возле этого… есть какие-то пересечения… слияние нас и планеты.

– Мы слились с планетой? – удивился Храмов.

– Ох… Не знаю, – со вздохом произнес Еврин, – но это все выглядит абстрактно именно так. Тихая Гавань убила нас, и мы слились с ней. Приобрели какие-то новые свойства. Свойства планеты. И теперь видим гравитацию, ощущаем на себе этих паразитов, нам всем снится сон, будто мы и есть планета. Вы не видите связи между всем этим?

– Я скажу иначе, – произнес Храмов, – эту связь можно притянуть за уши при желании и при должной фантазии.

– Максим, ну а как вы это все расцениваете? – спросил ученый. Еще одно существо упало возле Еврина.

– Я могу допустить, что мы умерли, я уже говорил это. Но я не понимаю, что значит «мы слились с планетой» и «приобрели какие-то свойства планеты»? Что это вообще за выражения? Это просто какой-то бредовый набор слов, извините за грубость.

– Действительно, звучит бредово, – согласился Еврин, – но я вижу именно это.

– А я вот не согласна. Я не верю в жизнь после смерти, по крайней мере, в такую же биологическую, как и наша человеческая земная жизнь. И я уверена, что я сейчас жива. Как биолог говорю. Это объективная информация: вот она – я. Я стою тут. Я живая. Конечно, можно предположить, что мы сейчас лежим, подключенные к искусственной реальности, к симуляции, но в таком случае нет смысла вообще искать ответы.

– Нет, нет, – возразил Еврин, – никаких симуляций, нет… вот же он, реальный мир, – ученый указал рукой на белое создание, – нас разделяет стекло. Я агрессивно протестую против идеи симуляции и всего подобного в нашем случае.

– Если мы живы, то кто там сгорел под нами возле «Гефеста» и внутри него несколько дней назад? – спросил Храмов у Юли.

– Не знаю, – сказала девушка, – еще раз повторю – в данный момент я констатирую, что мы все здесь живые существа по всем признакам. А значит, мы не умерли.

– Я не согласен ни с кем из вас, – Еврин поднялся на ноги.

– Как и я, – сказал Храмов.

– Я тоже не согласна, – добавила Юля, – но мы и не обязаны быть согласны друг с другом.

Некоторое время они молчали.

– Давайте вернемся к идее космического роя, – сказал Храмов, не сводя взгляда с каплевидной твари на той стороне, – если эти существа летают с планеты на планету, а они, между прочим, сюда прилетели, и это не мои догадки, а именно то, что мы и видим, а расстояния от Гавани до других планет и систем черных дыр сопоставимо с расстояниями между звездами в нашей Вселенной, это мы знаем наверняка, то тогда возникает огромное количество вопросов.

– Я сейчас ничего не утверждаю, – сказала Юля, – но если это роботы, то многие вопросы снимаются.

Еврин, Храмов и Юля все так же общались, не глядя друг на друга. Они увлеченно разглядывали тела белых существ, которые то и дело падали и падали на планету.

– Может, в этой Вселенной вообще нет привычной нам формы жизни, а ее заменяет нечто, что мы в своем мире называем роботами, – предположил Храмов.

Эту его фразу никто не прокомментировал, и тогда, спустя секунд десять тишины, Максим добавил:

– Может, теперь и мы роботы?

– Простите за вопрос, но вы ходили сегодня в туалет? – спросила Юля у капитана и, не дождавшись ответа, пренебрежительно продолжила: – Мы роботы из плоти и крови? Роботы, которые едят, пьют, испражняются, дышат, спят? Нет, никакие мы не роботы. Наши анализы крови точно такие же, как прежде.

– Юля, ты смотришь на нас изнутри, – сказал Еврин.

– О чем это вы?

– Мы находимся внутри какой-то новой для нас системы, – пояснил Еврин, – и мы изучаем эту систему изнутри. Внутри системы мы видим себя такими, какими, собственно, и видим – привычными и живыми. Находясь внутри какой-либо системы, нельзя увидеть эту систему в общем и целом. Нельзя увидеть ее всеобъемлюще.

– Мы же решили, что мы не можем быть в симуляции, – ответила Юля ученому.

– Нет, я не про симуляцию, но я думаю, что все это какая-то физическая система и мы теперь часть нее.

– Какая система?

– Мне кажется, я интуитивно близок к пониманию, но… оно постоянно ускользает от меня…

– Юля, – начал Храмов, – я все о роботах… хорошо, мы не можем быть роботами, конечно, никакие мы не роботы… но я все же повторюсь – ты говорила, что то черное создание из расщелины тоже похоже на робота; может, в этом мире все стало роботизированное в результате триллионов лет эволюции? Ведь живая материя слаба и неустойчива, и она перешла в более жизнеспособную форму.

– Не устойчива, но очень приспособляема, – ответила биолог, а потом добавила: – Те черные создания выглядят как роботы только за счет их материала, напоминающего пластик. Я не утверждаю, что они роботы, а лишь предполагаю, ведь я так и не успела понять, из какого точно вещества они состоят. Мне показалось, что они имитируют жизнь. Что я имею в виду: нечто или некто воссоздал из более стойких материалов точь-в-точь такую же конструкционную схему, какая есть и у живой бактерии или клетки. Причем воссоздал ее на фундаментальном уровне – взял и заменил все молекулы жизни: углеводы, липиды, белки и нуклеиновые кислоты, ДНК, в конце концов, на что-то аналогичное по функциям, но созданное из более устойчивого к внешним воздействиям вещества. Это лишь мои догадки, но они основаны не на пустом месте. То черное существо действительно похоже на одноклеточное пластиковое, имитирующее жизнь.

– И это коррелирует с тем, что эти белые создания прилетели из космоса, – сказал Храмов, – если они могут там выжить, значит, они тоже роботизированные пластиковые формы… жизни?

– Тогда уж аналоги жизни, – поправила его Юля. Девушка принялась фотографировать на коммуникатор белых созданий.

Когда все вокруг вспыхнуло оранжевым сиянием, никто из людей не то чтобы не испугался, но даже не удивился.

– Долго ждали, – произнес Еврин, глядя на извивающихся почерневших существ. Их хоботки испарились мгновенно, а тела съежились в несколько раз и замерли.

– Наверное, ждали, пока все прилетят, – предположил Храмов, – чтоб энергию не расходовать.

– Ну да… наверное, – согласился Еврин.

– Хотя бы успела фото сделать, – сказала Юля.

– Камеры «Гефеста» все снимают, – сказал Храмов.

– Там качество не то. Мне для исследования надо хорошее разрешение.

Сияние прекратилось, уничтожив незваных гостей меньше чем за десять секунд. Теперь все вокруг было усыпано черными обугленными комками, источающими пар, из-за которого на той стороне планеты поднялось густое марево. Но вскоре все исчезло, потому что случился очередной пространственно-временной перенос. Еврин сразу обратил внимание на черную дыру, являющуюся главным индикатором того, что они сместились по внутренней поверхности. Теперь Пустота-1 находилась над головой. Юля, Храмов и Еврин переглянулись, и на лицах их не было никаких эмоций – ну перенос и перенос, подумали они разом.

– Подождем событий? – спросил Храмов.

– Не, – сказала Юля, – я хочу пойти фото подробно рассмотреть на увеличении.

– Я тоже пойду, – сказал Еврин, – когда кто-то прилетит, выйдем, глянем. А то тут так можно и не один час прождать.

* * *

Зуд у людей прошел сразу, как только белый рой сгорел. Это подтвердило идею Еврина о том, что они частично ощущают на себе то, что происходит на поверхности, но как это трактовать? Еврин сидел один в своей каюте и глядел в иллюминатор. Он пытался найти закономерности и связи этого инверсивного отзеркаленного мира и внешнего. Теперь для Еврина не было сомнений, что какая-то связь есть, а значит, есть и способ выбраться отсюда, переместиться обратно, по крайней мере, так думал ученый. Хотя, может, он просто цеплялся за малейшую надежду вернуться обратно на ту сторону. А вот вернуться на Землю он надежд уже не питал, понимая, что прошло какое-то неимоверное количество лет с момента, как их заперли здесь. Да, сейчас, субъективно для человеческого сознания, пролетело всего два дня, и третий уже подходил к концу, но там, за стеклом, минули… а сколько лет могло пройти? Еврин не мог дать ответ, ведь в момент скачков времени теоретически могло пролететь несколько тысяч лет или даже миллион! А мог ли пройти миллиард лет? Этот вопрос ужаснул Еврина, потому что только что он осознал, что ничего не мешало пройти миллиарду лет, как и триллиону! А почему нет? Даже если проход обратно в нашу Вселенную все еще открыт, то ни Солнца, ни Земли там давно уже может и не быть. Может даже оказаться так, что к текущему моменту времени и наша Вселенная уже стала черной, ведь звезды существуют только в молодых Вселенных, если речь идет про Вселенные, подобные нашей, а далее остаются лишь черные дыры, но и они в итоге испаряются. Основное время жизни Вселенные не имеют звезд, ведь все они сгорают еще на заре существования Вселенных в первые сотни триллионов лет – это время ничтожно мало по сравнению со временем жизни Вселенной, которое отмеряется от Большого взрыва и заканчивается тепловой смертью.

«Даже если мы и сможем выбраться отсюда, то что дальше?» – думал Еврин, одновременно разглядывая улицу – не прилетел ли кто новый?

Пока что не прилетел.

«А что, если нас сюда заманили? – продолжил мысль ученый. – После нашего с Уильямом открытия некто высший создал проход между Вселенными. Ведь вероятность того, что случайным образом открылся проход между очень похожими Вселенными, невероятно мала. Сколько может существовать разных вариаций Вселенных с разными законами? Бесконечно много! А мы ведь попали именно в такую Вселенную, в которой есть материя, пространство, время, работающие по принципиально таким же законам, как и у нас. Она же чертовски похожа на нашу Вселенную. Могли ли нас заманить? Да… вполне могли… Мы обнаружили в ДНК штамп сверхразума, свидетельствующий о том, что первая живая самокопирующаяся молекула была создана им. А дальше открылся этот проход… А ведь никто так и не понял, как это все связано… сколько было версий? Сотни! «Нас пригласили сюда», – писал этот… как его… забыл имя… не важно… Ага, пригласили… заманили нас, а не пригласили! И вопрос «зачем?», как обычно, не имеет смысла.

– Через несколько лет мы все погибнем от голода или задохнемся. Единственный способ по-настоящему спастись, это вернуться на ту сторону тогда, когда там будет какой-то корабль. И как это осуществить? Нет ни малейшего представления.

* * *

Вечером Гена устроил шахматный турнир, в котором согласились принять участие двенадцать человек. Доски было всего две, так что играть пришлось по очереди. Толя не расставался с пультом от дрона. Высота полета рассчитывалась, исходя из расстояния между дроном и пультом, и, так как после первого переноса высота не скакнула резко на тысячи километров, всем стало ясно, что переносятся не только люди и «Гефест» с техникой, пусть и стоящей на улице, но и вообще все отразившееся на эту сторону, даже дрон, который находится на значительной высоте, к текущему часу составляющей более пяти тысяч километров. Скорость так и не упала, что дало твердую уверенность в том, что все внутренне пространство планеты заполнено атмосферой.

Корабль очередных горе-исследователей прибыл на Гавань как раз тогда, когда Толик поставил мат Марку и вышел в полуфинал с Геной. Вторую пару полуфиналистов составили Пельчер и Храмов. Из-за нового судна турнир пришлось отложить, потому как Храмов, Толя и Гена решили выйти посмотреть, что за техническое средство прилетело на этот раз. Вместе с ними вышла еще половина команды, а другая половина осталась смотреть с экранов. Только Мишкин проигнорировал прилет. Он после двух бессонных ночей чувствовал себя разбитым, если мягко выразиться. Сегодня утром Пилюгин выслушал его и выдал антидепрессанты, потому как жалобы Мишкина на самом деле оказались тревожными с точки зрения психиатра. Саша сказал, что он еле держится, чтобы не сойти с ума от осознания того, что они заперты в пустоте. «Нет, не в Черной дыре Пустота-1, – пояснил он Пилюгину, – а в прямом смысле в пустоте. Здесь нет ничего! А эти сны нестерпимы…» Тревожное ожидание очередной ночи кошмаров, где нечто зловещее, пришедшее из глубин космоса чужой Вселенной, будет дробить ему голову, невыносимо. Сейчас, в восемь часов сорок минут, двадцать человек стояли снаружи и разглядывали ионную ракету наподобие «Гефеста», шестнадцать человек сидели в каютах либо в столовой и смотрели на прилет с мониторов, а один человек – Мишкин – лежал на своей кровати и сверлил взглядом серый потолок. Руки его тряслись, а психосоматическая боль растеклась по грудной клетке. Антидепрессант должен был подействовать через пару дней.

В отличие от предыдущего высокотехнологичного корабля, этот корабль был по уровню технологий сопоставим с технологиями землян в момент, когда «Гефест» прибыл на Гавань. Из корабля вышли гуманоиды в ярко-оранжевых комбинезонах, практически в таких же, как и комбинезоны команды «Гефеста». Лица гостей скрывали дыхательные маски и очки. Человекоподобных существ было четверо, и рост их составлял не более метра. Они спустились по трапу и принялись разглядывать что-то под ногами, вероятно, свои, как им сейчас могло казаться, отражения.

– Смотри, – Толя слегка пихнул Гену локтем, – стоят, бедолаги, думают, наверное, что это все зеркала.

– Да… – со вздохом протянул Гена.

– Интересно, как быстро они поймут, что это экраны? – спросил Толя.

– Не знаю… – все так же медленно произнес Гена.

– А может, и не успеют. Сейчас как зажарят их!

– Эх… н-да…

– И ведь никак им не сообщить, чтоб бежали… – произнес Толя, – жалко их… ну да ладно, ничего не поделать…

– Может, это с Земли? – спросил Марк в чат.

– Почему сразу с Земли? – ответил Толя.

– Выглядят, как мы, только маленькие, – пояснил Марк. – В результате эволюции люди уменьшились. Может так быть?

– В принципе, такое возможно, – сказала Юля.

– Да? – недоверчиво произнес Толя и повернулся к биологу. – А почему корабль такой же примитивный, как и наш «Гефест»? За тысячи лет земляне должны были уже разработать что-то подобное той белой сигаре, которая до этого тут погорела.

– Ну, Толь, – начала Юля, – мы же рассуждаем. Может, и не с Земли… Может, с какой другой планеты. Просто похожая на нашу цивилизация.

– А надписи есть какие на них? – Звезда сел и приблизился лицом к поверхности.

Мини-люди разошлись в разные стороны. Их корабль так же, как и «Гефест», сиял желтым светом на сотни метров.

– Вроде бы нет надписей, – бубнил Толя, – а на корабле их…

– Какой-то символ есть, но непонятно, что это, – сказал Гена.

– Закорючки какие-то, – Толя встал, – может, арабы…

– Ну какие еще арабы? – сдвинув брови, сказала Юля и покосилась на Толика.

– Да это я так… шучу… – серьезно произнес Звезда.

* * *

Когда все легли спать, корабль мини-людей еще оставался цел. Новые пришельцы принялись строить каркасные ангары, видимо, для создания наружных лабораторий.

Звезда, как и все, принял успокоительное со снотворным и лег спать. Он понимал, что сон будет тревожным. Так оно и случилось.

Летая вокруг черной дыры, Толя вглядывался в пугающие его просторы космоса, таящего в себе уму непостижимых созданий, эволюционировавших триллионы триллионов лет в чужой для него Вселенной. Созданий-роботов, таких же, как и тот пластиковый биом из расщелины Гавани, – как выражался Толя, хотя и понимал, что словосочетание «пластиковый биом» является оксюмороном и такого априори не может быть. Внешний вид, возможности и мотивы подобных монстров могли быть какими угодно и абсолютно нереальными с точки зрения людской логики и восприятия. Что им надо от нас? Есть ли в таком неимоверно старом мире добро или зло? Вопрос этот далеко не тривиальный и гораздо глубже, чем кажется.

«Ну где же ты, – думал Звезда, – ждать мне тебя? Или кого другого?»

Толя оглянулся: с периферии системы, то есть со спины, на него летело спутанное создание из вчерашнего сна. Оно пульсировало, извивалось, а нити космического палача колыхались. Звезда выставил зеркальные кулаки перед собой, готовясь оттолкнуть этого хищника, охотящегося за планетами. Но, как только Толя выкинул в него руки, монстр опутал их паутиной и методично принялся оплетать Толино тело, накидывая петлю за петлей.

«Давай! Давай, ты, скотина ненастоящая! – орал в мыслях Толя. – Хочешь проникнуть в мою голову?! Да ведь это все лишь сон! Тебя не существует! Ты – плод моего воображения!»

Вдали Звезда слышал человеческие крики. Он сразу понял, что это кричат люди из его команды, которые сейчас так же, как и он, находятся в этом жутком космическом сне. Из тела демона вылез керн и врезался Толе в лоб – плоскость острия вошла между глаз. Паутина сковала тело так, что не пошевелиться и не скинуть с себя это отродье! Иллюзорная боль взорвала разум.

«Просыпайся! – кричал Звезда. – Это все не по-настоящему!»

Голова Звезды дробилась, но крови не было. Стоял жуткий хруст в сознании, керн трясся и вонзался все глубже!

«На помощь! – Толя был в отчаянии. – Помогите!»

Звезда резко подскочил на кровати и схватился руками за лоб. Капля стекала по его щеке, а вся кровать была мокрая от пота. Сердце колотилось. В коридоре кто-то кричал, а может, это было из соседней каюты. Посмотрев на часы, Толя понял, что на сегодня хватит с него сна: время было пять утра.

– Фух… – он встал и, подняв брови, покосился на свою кровать, – что-то я выспался… что-то, знаете ли, совсем спать перехотелось… – произнес он вслух сам себе.

Проверил высоту дрона – тот приближался к семи тысячам километров.

* * *

В коридоре сидел Мишкин и тихо плакал, а возле него столпились люди – Пельчер, Гена, Храмов и Пилюгин. Пилюгин присел на корточки возле Саши.

– Вставай, пойдем, – мягко произнес психиатр, поглаживая Сашу по плечу, – я дал тебе тройную дозу снотворного. Тебе надо лечь на кровать.

Толя подошел к товарищам. Гена на миг обернулся на друга, но ничего не сказал. Звезда выглядывал из-за плеча геолога, смотрел на сидящего спиной к стене Мишкина. Голова техника была опущена, руки сцеплены в замок за шеей.

– Четвертый раз я это не выдержу, – прошептал Мишкин.

– Тройная доза избавит тебя от снов, – по-доброму сказал Пилюгин, – пошли, Саш, давай, подъем. Если ты уснешь прямо тут, нам придется тебя нести.

– Я не хочу никуда идти, – шептал Саша, – в этом нет смысла. Все мои близкие давно погибли от старости. А мы навсегда останемся в этом месте. В месте, где время застыло.

Мишкин медленно завалился на бок и поджал ноги к груди. Закрыл глаза. Пельчер встал.

– Может, пусть спит? – спросил Гена. – Чего его тащить? Не барин. Подушку ему принесем да одеялом накроем.

– Да, – со вздохом произнес Пилюгин и посмотрел на Пельчера. Главврач несколько раз еле заметно задумчиво кивнул.

– На сколько ночей у нас снотворного? – спросил Толя. Все обернулись на картографа.

– На два года, – сказал Пилюгин, – как и еды и воды.

– Ха, – тихо, но бодро и не к месту воодушевленно произнес Толя, – так это же вообще отлично. Будем хоть как-то спать.

С глупой улыбкой Звезда оглядел поникшие лица людей, освещенные тусклым желтым светом ламп с потолка.

– Чего ты радуешься? – спокойно спросил у него Храмов.

– Потому что много снотворного, – улыбка пропала с лица Толи, – а разве это не хорошая новость, учитывая наше бедственное положение?

Толя снова пробежался взглядом по всем, ища поддержки.

– Ну… – теперь уже Храмов слегка улыбнулся уголком рта. Толя, увидев это, вновь растянул свою улыбку.

– В принципе, да, – продолжил Храмов, – это хорошая новость.

Под ногами раздался храп. Все перевели взгляд на Мишкина, который наконец-то смог по-настоящему отключить сознание.

– В шахматы будет кто? – спросил Толя.

19. Туман

Мини-люди сгорели.

После этого Тихая Гавань не перенесла «Гефест» с командой с нынешнего места, судя по положению черной дыры, хотя сгоревшие существа и их техника исчезли, что говорило о том, что на той стороне прошло от тысячи лет и до… в теории до практически бесконечности. Хотя бы примерно предположить, сколько там прошло времени, невозможно, но точно больше, чем требовалось для естественного коррозийного разложения огромного космического корабля.

Весь четвертый день снаружи ничего не происходило ровно до семи тридцати вечера, когда на ту сторону поверхности снизошло нечто, что люди смогли классифицировать как розовый туман. Туман был необычный, неоднородный, местами с более темными вкраплениями, будто уплотнениями, чего, конечно же, не могло быть в газовой среде.

Все, кроме Мишкина, вышли на улицу. Саша уже проснулся и сидел в столовой над тарелкой каши и никак не мог начать есть. Ковырял ее ложкой, безразлично глядя сквозь тарелку, сквозь стол, сквозь пол…

Бледно-розовый туман, который, естественно, не являлся настоящим туманом, подействовал на людей седативно. Это случилось только что и резко. Ощущение спокойствия, гармонии и легкой радости разлилось по сознанию членов команды «Гефеста». Люди стояли словно пьяные, а розовая субстанция начала демонстрировать им из уплотнений сложные геометрические формы – что-то наподобие трехмерной проекции гиперкуба, вращающейся вокруг своей оси, и при этом ребра куба постоянно меняли форму, становясь то выпуклыми дугами, то вогнутыми. Куб сменился на пирамиду с выступающими из ее граней цилиндрами, из которых торчали десятки различных изогнутых линий. В поверхность планеты повсюду начали бить молнии. Люди ощущали приятное массажное покалывание по телу. Стояли замерев, словно загипнотизированные движениями геометрии. Даже Мишкин пришел в себя и накинулся на кашу.

– Я думаю, это какой-то язык, – сказал Еврин, глядя на постоянно меняющиеся сложнейшие объемные формы.

– Эта субстанция, которая обволокла планету, пытается с нами говорить? – спросил Храмов, улыбаясь в эйфории.

– Очевидно же, что в этом закодировано что-то, – сказал Еврин, – сейчас идет какая-то передача информации по средствам изменения форм. Но без ключа мы это не разберем никогда.

– Ключа?

– Да, нужно знать значение хотя бы какого-то символа, чтоб начать разгадывать. Но это существо, этот, несомненно, разумный туман, обитающий на просторах космоса, не имеет ничего человеческого, а значит, мы никогда не сможем понять, что он говорит.

– Но зачем он тогда это делает? Зачем он пытается что-то донести до нас?

– А с чего вы взяли, что это он нам?

– А кому еще?

– Сколько здесь может быть запертых созданий, кроме нас?

– Вы думаете, что все, кто погибал на Гавани, также оказывались тут? Сейчас они все тут?

– А почему нет? Миллионы или миллиарды кораблей за триллионы триллионов лет прилетали сюда из разных Вселенных и разных планет этой Вселенной до прибытия «Спейс Игла» и погибали. Сгорали. Потом погибли и мы, погибли китайские ученые и далее еще какое-то количество прибывших… те пятиконечные создания, мини-люди… они же тоже сгорели и, значит, оказались на этой стороне. Представители всех этих цивилизаций сейчас так же, как и мы, стоят и смотрят на этот шифр.

Храмов тоже думал над этой гипотезой, уж очень очевидной она была, ведь все, что происходило со всеми прибывшими сюда, было одинаково, а значит, логично предположить, что и исход этих одинаковых событий одинаковый.

– Но что это тогда? Ловушка для сознаний? – спросил Храмов.

– Может быть.

– Но нет же смысла… – произнес Максим и в очередной раз поймал себя на мысли, что он ищет человеческую логику в чужой Вселенной.

Трансляция геометрических фигур закончилась. Атмосфера за стеклом становилась прозрачнее и воспринималась все чернее и чернее, пока розовый оттенок не исчез полностью, и теперь, глядя себе под ноги, люди вновь видели лишь бесконечный непознанный космос, очень, очень старый космос.

Эйфория ушла, и ей на смену в разум каждого человека вернулось гнетущее чувство неопределенного будущего, в котором их всех ждало что-то ужасное. Они понимали это. Что-то надвигается из тьмы.

* * *

После исчезновения тумана Гавань переместила людей к новому кораблю. В этот раз на улицу вышло четверть команды, остальные смотрели с камер. Ярко-красное светящееся судно было по уровню технологии, как казалось людям, ближе к той белой сигаре, только форма его напоминала овальный бублик размером с футбольное поле. Бублик завис в паре метров над поверхностью и так и остался висеть, на первый взгляд, без дела – никто и ничто из него не вышло, не выехало, не вылетело.

К ночи четвертого дня с момента перемещения людей под планету дрон поднялся на высоту более восьми тысяч километров. Тогда Толя решил остановить его, чтоб продолжить полет на коптере. До центра Тихой Гавани оставалось менее двух тысяч километров, которые коптер преодолеет часов за десять, то есть к утру. Сразу, как коптер вылетел из кабины, Толя запустил процесс лазерного сканирования. В радиусе двухсот километров была пустота, если не считать отображенного на съемке дрона.

20. Можно ли отсюда сбежать?

К утру Толя, охваченный очередным кошмаром, подскочил и схватился руками за голову. Трогал ее, проверяя, целая ли она. Но проснулся он не сам, а из-за крика Мишкина – техник в ужасе выскочил в трусах и майке из своей каюты и побежал по коридору. Гена смог поймать его возле двери в шлюзовой отсек и отнести на плечах к Пилюгину. Толя при этом не присутствовал. Он знал, что там, за дверью его каюты, снова какая-то возня с Мишкиным, но, слыша голос Гены, Звезда был спокоен – геолог разберется. На самом деле не из-за лени или безразличия к товарищам Толя не вышел на шум. Внимание его было сосредоточено на более важном – на коптере, который подлетал к центру планеты, до которого оставалось триста двадцать километров. На съемке лидара по-прежнему ничего не отображалось. Неужели там пусто? Из-за слабой гравитации возле центра масс скорость коптера выросла до пятисот километров в час и постоянно увеличивалась. Дрон же, наоборот, всю ночь падал.

Толя откинулся на спину к стене и следующие двадцать минут, а именно столько потребовалось коптеру, чтоб долететь до центра Тихой Гавани, смотрел в монитор на лазерную съемку, где так ничего и не отрисовалось. Никакого конструктивного элемента в центре планеты не было. Коптер вошел в пространство противоположного полушария. Толя остановил его и направил обратно.

Когда Еврин узнал, что планета полностью полая, что в ней нет ничего, то утвердился в идее, что это место не является чем-то физическим в понимании людей. Но никаких новых гипотез о том, где они оказались, он не выдвинул.

* * *

Красный бублик смог улететь. Гавань не сожгла его, возможно, потому, что те, кто был на нем, нашли разгадку и успели спастись.

Дни тянулись вязко. Мучительная пустота давила своим безразличием к запертым в ней людям. Каждую ночь всем им продолжал сниться один и тот же сон – нечто опутывает их и раскалывает голову, добирается до мозга, высасывает его, а потом пожирает. Корабли прилетали и сгорали, но не все. Некоторые не задерживались надолго, и тогда смерть миновала их. Все прилетающие космические судна можно было разделить на три типа – ионные ракеты, как «Гефест», антигравитационные двигатели типа бублика или сигары и нечто невообразимое, похожее на колышущиеся области в пространстве, будто кто-то открывал пространственно-временные проходы, чтоб оказаться тут, на Гавани. Но даже такие технологии не спасали их от сожжения. Однажды на Гавань прибыл целый флот. Часть огромных многокилометровых кораблей осталась на орбите, а часть приземлилась. Тех, кто приземлился, сожгло на второй день, а орбитальные станции еще какое-то время кружили, но случился очередной временной скачок, после которого их уже не оказалось. Скорее всего, они сбежали, оставив все попытки изучить или обуздать Тихую Гавань с ее непознанной неподвластной никому смертельной стихией огня.

Кроме кораблей, прилетало еще нечто, что вообще никак нельзя было классифицировать. Например, на семнадцатый день пребывания под планетой над поверхностью появилось облако, переливающееся словно северным сиянием. После однообразных кораблей, на которые теперь уже апатичные люди даже перестали выходить смотреть, этот загадочный объект вызвал интерес. Форма его была овальная, а больший диаметр эллипса составлял несколько километров. Но самое интересное случилось на следующий день – из облака на поверхность планеты опустился вихрь, и похоже это было на смерч из грозовой тучи, только вихрь оказался чем-то вроде щупа, по крайней мере, так предположил Еврин, потому что, как только Тихая Гавань начинала испускать свое смертельное излучение, этот вихрь, которым облако трогало, щупало планету, сжимался, втягивался назад, словно шарахался от огня, впрочем, так оно, скорее всего, и было. Провисело это создание над планетой несколько дней и сделало три попытки потрогать Тихую Гавань, и каждый раз планета огрызалась на гостя жаром. В итоге это нечто переливающееся зеленым и фиолетовым светом улетело обратно в космос. Еврин сказал, что это было проявление разумного поведения, и облако – это какая-то очередная форма если уж не жизни, то сознательности и необязательно аналогичной человеческой. На двадцать седьмой день Гавань снова атаковали белые существа с хоботками, но были сожжены. Еще прилетало что-то совсем немыслимое, даже на фоне предыдущих гостей, это было нечто неописуемое, словно какая-то абстракция, а не физическая величина – Еврин назвал это «множество точек», потому что оно выглядело именно так. Эти странные точки летали роем, но рой всегда образовывал прямоугольные структуры внутри себя, то есть точки не перемешивались как попало, а создавали четко миллионы или миллиарды параллелепипедов, если их (точки) мысленно соединить линиями. Планета никак не реагировала на это пришествие. Точки пробыли возле поверхности Гавани менее суток, а потом резко исчезли.

Все эти дни люди сходили с ума от безделья в ожидании чего-то… в ожидании какой-то сути… но ничего принципиально нового для их судеб не происходило. Одинаковые кошмарные сны продолжали преследовать команду. Мишкину становилось все хуже, и на сорок третий день случилось страшное. Несмотря на то что за ним был установлен контроль, он все же смог…

* * *

Звезда читал книгу по планшету, лежа в своей кровати, когда услышал крики. Не мешкая он вскочил и рванул в коридор. Слева возле каюты Саши Мишкина стояли Гена, Пилюгин, Пельчер, Храмов, Еврин, Юля, и народ все прибывал и прибывал.

– Что случилось? – спросил Толя, подходя к Гене. За Толей уже образовалось столпотворение, хотя буквально секунду назад та часть коридора была пуста.

– Мишкин заперся с Марком, – сказал Гена.

– Саша! – крикнул Пилюгин. – Если ты повредишь обшивку, мы все можем погибнуть! Ты погубишь всех! Ты готов взять это на душу?!

– Обшивку? – Толя стоял за спиной Гены.

– У него пистолет, – произнес геолог, повернувшись боком к другу.

– Я не должен тут быть! – раздался глухой звук из-за двери.

– Он хочет убить себя, – сказал Гена.

– А Марк?

– Марк? Марк вроде бы не хочет.

– Он его в заложники взял?

– Не знаю… нет, кажется, нет. Я сам только что подошел.

– Саша, я уверен, что вскоре мы найдем выход отсюда! – громко, но спокойно произнес Пилюгин. – Мы вернемся в реальный мир! Вспомни все эти корабли и существ! Помнишь тот красный овал?!

Пилюгин как опытный врач-психиатр знал, как спасатели ведут разговор с людьми, пытающимися покончить с собой. Главная задача спасателя при общении с таким человеком – отвлечь его здесь и сейчас.

– При чем тут это?! – раздалось из каюты.

– С реальностью нас разделяет всего лишь метр материи! – продолжал Пилюгин.

– Я не усну больше, никогда не усну!

– Вспомни тот красный овал, бублик! Саша! Ты помнишь?!

– И что?!

– Планета не убила их! Он не сгорел! Он улетел! Он побывал на Гавани, но смог улететь! Все, кто был на нем, смогли спастись!

– Какое нам дело до них?! Это даже не люди!

– Если мы сможем как-то пройти сквозь этот барьер, то мы сможем улететь вместе с кем-нибудь!

– Но это же бред! Это бред, бред! Вы не знаете, что говорите, вы не знаете, где мы! Вы ничего не знаете! Никто из вас понятия не имеет, что с нами происходит, даже примерно, вы даже… даже не можете найти хоть малейшую зацепку! Не надо ничего обещать! Вы не обязаны мне ничем… никто никому ничем не обязан. Каждый сам вправе выбирать свой путь!

– Выпусти Марка!

– Я не сделаю ничего ему!

– Открой дверь, чтоб он мог выйти!

– Да?! Чтоб вы ворвались сюда?!

– Давай попробуем увеличить дозу снотворного для тебя?!

– Оно не помогает! Ничего не получается! Ничего!

– Весь этот ужас – это просто иллюзия!

– Вы не испытали то, что испытал я за это время… я тут будто годы! В этих снах! В этих снах время тянется… тянется так мучительно! Я не вернусь туда!

– Саша, дай мне шанс! Давай попробуем! Умереть можно в любой момент! Но глупо так вот бесславно заканчивать свою жизнь, не попробовав другие способы держаться!

– Держаться?! Вы не знаете, через что я прохожу каждую ночь! Они не оставляют вас в этих кошмарах так надолго! Каждый раз! Каждый! Вы можете уйти оттуда, проснуться! Меня оно не выпускает! Оно сфокусировало на мне весь свой ужас! Нельзя проснуться через день, через неделю…

– Во сне бывает так, что время воспринимается иначе, но это все не по-настоящему!

– А где оно теперь, это настоящее?!

– Настоящее здесь и сейчас! Мы настоящие! Красный корабль и те орбитальные станции, они улетели! Мы выберемся!

– Как мы выберемся?! Все понимают, что отсюда нет выхода! Никто из вас ничего не делает! Каждый день мы просто ждем следующего дня, потому что нет никаких возможностей действовать! А там за стеклом пролетают миллионы лет! Все, кого мы знали, умерли! Нам нечего делать! Нечего! Некуда приложить усилия! Тут все однородное и нерушимое! Здесь ничего не происходит! Ничего не меняется, не ломается, не создается! Время здесь сошло с ума! Время во снах сошло с ума! Я сломаю это, я сломаю эту систему!

– Саша! Подожди, просто послушай!

Раздался выстрел.

Гена, вмиг оттолкнув всех от двери, повернулся к ней спиной и, уперевшись руками и одной ногой в стену напротив, выдавил позади себя дверь в каюту Мишкина, правда, и сам по инерции кувырком закатился в помещение. Тут же вскочил на ноги.

Марк, поджав ноги, сидел на кровати, а возле стены с иллюминатором на четвереньках стоял Мишкин, опустив лицо вниз. Через дыру на его затылке, куда как раз падал с потолка желтый свет лампы, люди, стоя в коридоре, увидели разорванный мозг, на который налипали окровавленные черные волосы. Мишкин встал на колени и распрямился в пояснице. Рот его был в крови. Со стены позади него начали отлипать красные ошметки плоти и слетаться назад к затылку. Гена, увидев, как Мишкин снова прикладывает пистолет, теперь уже к виску, не раздумывая ударил его по-футбольному ногой в голову. Саша отлетел назад к стене, выронив пистолет. Геолог тут же схватил оружие и швырнул его в коридор, а потом взял Мишкина за грудки, перевернул на живот и сел сверху.

– Надо бы его связать, – произнес Гена, глядя на затылок, который уже практически полностью регенерировал.

Мишкин кричал, чтобы его отпустили, что они не имеют права и вообще это его личное дело. Эти крики слышал Еврин за спиной, когда шел от каюты Мишкина к шлюзу. На Еврине не было ни оранжевого уличного комбинезона, ни кислородной маски, ни баллона за спиной. Лишь хлопковый костюм. Ученый открыл внутреннюю шлюзовую дверь, прошел по помещению до внешней шлюзовой двери и открыл ее тоже. В коридор «Гефеста» хлынула холодная азотная атмосфера Тихой Гавани, а в это время Еврин спускался по трапу, делая глубокие вдохи ледяного воздуха. Прошел вперед по поверхности планеты пару метров, ловя свои ощущения, описать которые было невозможно. Он задыхался, но это не причиняло страдание, тело его мерзло, но разум не чувствовал боли. Да, он ощущал все воздействия природы этого чужого мира, но никакого дискомфорта не испытывал. Продолжал делать глубокие вдохи. На лице его растянулась глупая улыбка из-за невозможного удивления, изумления и ошеломления! Еврин был поражен так, что позабыл обо всех бедах.

Но вскоре у ученого вновь изменилась картина мира – он понял, что сбежать отсюда не получится.

21. Сломанное сознание

У Пельчера с коллегами прибавилось работы – они пытались понять законы, по которым работает регенерация. Почему, к примеру, когда человек сдает кровь на анализ или получает небольшую травму в виде пореза, регенерация не включается, а если отрезать палец, а такой эксперимент поставил на себе Пилюгин, то палец прирастает. Причем при ампутации боли нет. Ответов на это пока что найдено не было, как и не было ответов на вопрос – почему зуд и жжение из-за белых созданий с хоботками были и вызывали дискомфорт, а жжение от мороза на улице не воспринималось как что-то неприятное.

Прогулки на свежем воздухе стали неотъемлемой частью этой новой и, как всем теперь казалось, вечной жизни. Изменило ли людей осознание того, что в этом загадочном месте они не могут умереть? Скорее, нет, чем да. Ярких внешних изменений в поведении замечено не было. Мишкин более не пытался себя убить или выкинуть какую-либо диверсию. Он смирился. Смирение – идеальное слово, которое описывало новые ощущения тридцати семи человек, запертых в космосе чужой Вселенной. А ведь и ранее практически все они пытались взрастить в себе это чувство, с которым легче идти вперед во времени, если нет возможности как-то противодействовать судьбе.

Когда Юля нашла ключ, запускающий цепочку ответов на все вопросы, она первым делом решила поговорить об этом с Евриным, но пока еще этого не сделала. Рассказывать всей команде об этом ей не хотелось – как люди отреагируют, если узнают правду о том, кто они теперь и где оказались? Юля не знала.

Погружаясь в размышления, биолог перепугалась не на шутку. У нее начался легкий тремор в теле.

Сидя на полу в своей каюте, она уже более часа крутила в голове всю последовательность событий, начиная с момента прилета их на Тихую Гавань и заканчивая этим днем. Девушка даже немного поплакала – и не от радости и облегчения, а от отчаяния. Но потом она подумала – а может, не так уж все и плохо? Хотя бы появляется возможность где-то в далеком будущем исчезнуть, уйти в небытие вместе с ней. Каков срок ее жизни? И почему «ее»? Может, «его»? А может, мужской или женский род тут вообще не уместен?

Юля принялась снова бегать мыслями по событиям – прилет, зеркала, отражения, экраны, расщелина, черные создания, сожжение кораблей, одинаковые кошмары, восприятие мира за стеклом, гравитационное зрение, скачки времени, перемещение по внутренней поверхности, бессмертие, страх того, что нечто из космоса расколет головы и доберется до мозга… Все эти события сложились в одну картину после нахождения недостающей детали.

Еврин зашел в Юлину каюту в ту же минуту, как она написала ему сообщение.

– Действительно что-то срочное? – серьезным тоном спросил ученый, но тут же понял, что – да, случилось что-то… Глаза Юли были красными, и Еврин заметил, что она плакала.

– Ты чего, Юль? – добавил он мягко.

– Да… как вам сказать… – девушка вздохнула: – Все печально, подойдите.

Она села за компьютер. На мониторе было открыто изображение томографии существа из расщелины. Еврин встал возле Юли и оперся рукой на стол.

– И что же ты мне хочешь показать? – он посмотрел на девушку, потом снова на монитор. Еврин заволновался.

– Этот утолщенный хвост, – Юля показывала курсором мышки, – это аксон, вот аксонный холмик, плохо видно, но это он, на увеличении можно рассмотреть, но сейчас это не важно, вот ядро, вот дендриты, это для создания синаптических связей, тут перехват Ранвье, клетки Шванна, есть даже аналог вещества Ниссля. Все это сома и отростки. Это черное существо – нейрон.

– Нейрон? – Еврин почесал усы. Ученый огляделся и сел на кровать позади Юли. Девушка повернулась на стуле к нему.

– Это нейрон. Заявляю как кандидат биологических наук. У меня нет сомнений. Я все проверила. Я изучала все эти дни это создание. Это нейрон. Это факт. Все части, которые есть в этом черном теле, есть и у нейрона. И нет в этом существе ни одной лишней детали. Ни одной.

– Но ведь… но… – у Еврина зашевелились белые усы, лоб наморщился.

– Да, выходит, что Тихая Гавань – это огромный мозг, – сказала Юля.

– Но… но… – Еврин заерзал, почесал затылок. Встал. Прошелся до двери. Развернулся и положил руки на голову. –  Тогда мы… мы… она убила нас… но мы… тогда выходит, что мы стали ее частью, – Еврин, сделав три шага, дошел до иллюминатора и снова вернулся к двери.

– Я тоже пришла к этому выводу, – сказала Юля и шмыгнула носом, – все встает на свои места, если я права. А я права.

– Давай еще раз. Покажи мне.

– Вот изображение человеческого нейрона, а вот это существо… вот ядро, вот аксон и…

Юля показывала и отвечала на вопросы Еврина. Ученый охал и продолжал спрашивать. Суетился на пятачке в ее каюте – то сделает шаг и к иллюминатору подойдет, то два шага, и он у двери, то уже сидит на кровати. Чешет усы, затылок. Морщит лоб. Мысли нещадно разрывали его разум. Когда он лично удостоверился в том, что это существо имеет лишь части нейрона и ничего более, ничего лишнего, а Еврину для этого потребовалось не более десяти минут, ведь он и сам неплохо разбирался в устройстве мозга, то ученый, будто пристыженный чем-то, быстро произнес: «Я, наверное, выйду прогуляться», – и выскочил в коридор. Бодро он вышел из «Гефеста», спустился по трапу и направился прямо, не меняя траектории. Его сознание кипело. Теория сложилась. Он шел и видел перед собой вместо тьмы образы-ответы, то, что увидела и Юля в воображении, – прилет, зеркала, отражения, экраны, расщелина, черные создания, сожжение кораблей, одинаковые кошмары, восприятие мира за стеклом, гравитационное зрение, скачки времени, перемещение по внутренней поверхности, бессмертие, страх того, что нечто из космоса расколет головы и доберется до мозга…

Он шел суетливо. Размахивал руками быстро, но не амплитудно. Выглядел нелепо из-за этой дурацкой походки. От морозного воздуха его ноздри покраснели.

«Она… нет, он! Нет… не он. Оно! Оно изучало нас, повторяя за нами… рисовало, имитировало все наши действия, слова, жесты. Мысли? Несомненно! Залезло в наш разум! Зачем?! А… – махнул рукой. – Зачем я задаюсь вопросом «зачем»? Я Храмов, что ли? Когда оно прочитало нас, то перестало отражать. Убило! Но заче… Эх… не важно… Убило нас, убило американцев… убивало всех, кто прилетал. Да. Самозащита?!»

Еврин воскликнул:

– А почему нет?! – дальше он продолжил размышлять в голос: – И мы стали частью его личности. Оно воссоздало в своем сознании еще личности… расщепилось на… ух… на сколько же частей оно расщепилось в итоге, если учесть всех за все время?! И продолжает расщепляться. Мы – это оно. Исходя из этой теории, мы умерли. Да и черт с нами… я это и так полагал. Мы – это мысли сверхразума, летающего в космосе параллельной Вселенной. Сейчас все это думаю не я, а оно после того, как проникло в мой мозг и считало мои повадки, пока я еще был жив. Сейчас оно рассуждает о себе имитацией моего сознания так, как бы рассуждал о нем я. Сейчас оно познает себя через меня. Архитектура этого мозга похожа на архитектуру нашего мозга. Может ли это быть случайно? Что, если перенос жизни в нашу Вселенную произошел из этой вселенной? Хорошо. Интересно. Ух… – Еврин сжал кулак и потряс им, – как же я люблю наш непознанный мир! А наши общие ночные кошмары – это кошмары Тихой Гавани? Кошмары этого сверхсознания? Что-то страшное по космическим меркам прилетало сюда ранее! Что-то, что оставило на его теле эти раны, эти расщелины на поверхности, на сенсоре, на глазе, куда спускался наш дрон. Расщелины, пробитые словно грандиозным керном! Что-то напало на него! Раздробило многокилометровые экраны и пыталось добраться до мозга! Как и в наших снах! Теперь оно видит эти сны, видит кошмары, и мы, как часть его сознания, видим их тоже. Был бой. Тихая Гавань смогла победить, но расщелины… расщелины остались… раны. Оно переживает те события, тот ужас нападения снова и снова во снах. Каждый раз оно видит этот сон. Нечто вновь нападает и дробит защитный покров мозга. Дробит эти экранные наросты. Да… Был бой двух космических колоссов… Тихая Гавань победила и выжила. Мы ощущаем то, что ощущает она… он… оно… Видим гравитацию, взаимодействуем с неведомыми созданиями… Нас переносит туда, где что-то происходит, потому что оно фокусирует свое внимание на определенной области на поверхности, и мы, как часть личности этого существа, переносимся туда же… а потом оно спит, и у нас происходит скачок времени, до тех пор, пока снова кто-то не потревожит его сон… Да… Все сходится, черт меня побери! А мы умерли… умерли… Мы мысли! Просто чьи-то мысли… Мы фантомы… отпечатки в чьем-то разуме…

Еврин резко остановился. Огляделся. Позади сиял «Гефест». Внутри находилась пока еще ни о чем не подозревающая команда. Альберт Иванович посмотрел по сторонам. Делая усилия над собой, он смог прекратить внутренний монолог. Сел на задницу. Даже, скорее, плюхнулся. Улыбался, но сам не мог понять почему. Странное чувство покоя охватило его. Возможно, потому, что все терзания исчезли после того, как он понял это место. Сидя во тьме, будучи мыслью сверхразума, живущего в другой Вселенной, он окинул взглядом себя, а потом и панораму, в которой не было ничего… только тишина, пустота и ощущение вечности.

Конец

Послесловие

Я хотел бы выразить благодарность Александру Дмитриевичу Панову – нашему российскому ученому, физику, доктору физико-математических наук, ведущему научному сотруднику НИИ ядерной физики МГУ. Я потратил десятки часов (это не фигура речи, именно десятки часов) на изучение его лекций и научных статей. Он вдохновил меня на создание этой книги. Образ Еврина был построен на моем восприятии Александра Дмитриевича. Первый диалог книги, тот, что про бесконечность, я взял из нашей с ним мини-дискуссии по переписке.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Примечание автора:

При написании этой главы я опирался на материалы научной статьи А. Д. Панова (МГУ, доктор физ. – мат. наук) и Ф. П. Филатова (доктор биол. наук) «Разум в Мультиверсе вечной хаотической инфляции».

Content

Макс Максимов
Черная вселенная

1. В Черной Вселенной вас ждет лишь ужас и смерть

2. На этой планете есть жизнь?

3. Поездка во тьму

4. Невероятные свойства материала

5. Мы все в серьезной опасности

6. Спуск в разлом

7. Эти зеркала…

8. Что находится под поверхностью?

9. Полет над лабиринтом

10. Очень плохие новости

11. Черное

12. Инверсия

13. Как же на самом деле устроен мир?

14. Где мы и кто?

15. Гости

16. Время

17. Белый свет

18. Предчувствие новой беды

19. Туман

20. Можно ли отсюда сбежать?

21. Сломанное сознание

Послесловие

Примечания