Клэр Кода

Женщина, голод

Посвящается Б. К. и Т.,

посвящается нам

Любой жизни, чтобы поддерживать себя, нужно пожирать жизнь.

Лафкадио Хирн. Ночной вой

© Claire Kohda 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

Часть 1

1

Парень из «Коры» стоит на солнце у входа. В Интернете я вычитала, что раньше в этом здании располагалась фабрика по производству печенья.

– Эй, привет! – парень кричит, обращаясь ко мне. Машет рукой.

И, преодолевая эти последние несколько метров, я чувствую себя неловко – под наблюдением. Когда я наконец приближаюсь, кажется, что после этого «эй!» прошла вечность.

– Привет, – говорю я.

– Лидия?

– Лид.

– Окей, привет, Лид. Ну а я Бен. Ты пришла посмотреть… – представитель «Коры» заглядывает в бумаги, – «а-четырнадцать».

– Да, – подтверждаю я.

– Ты же знаешь, там не очень с освещением, да? – Он снова смотрит на меня. – В общем, если захочешь, могу показать одну из студий со стеклянной крышей и тому подобным.

– Нет, все в порядке.

Бен приподнимает бровь:

– Фотография?

– Перформанс.

– Правда? – Он явно удивлен. (Распространенная реакция. Я кажусь застенчивой.) – Тогда понятно.

Он предлагает войти. Для этого нужно открыть большую металлическую дверь, а до того еще железную решетку перед ней, которая тоже заперта. Бену приходится использовать четыре ключа.

– Отличная защита, – говорит он в процессе. – Существенный плюс для женщин, которые тут работают. Если задержишься допоздна, думаю, все равно будешь чувствовать себя в безопасности.

Я задираю голову, осматриваю стену. Окна начинаются только с третьего этажа. Трудно забраться даже с лестницей.

– Ага, в общем, – Бен следит за моим взглядом, – на первом и втором нет окон, потому что здесь делали печенье, которое покрывали шоколадом.

– Оу! – произношу я.

– Ага, интересно, правда? – Дверь с лязгом открывается. – По сути, фабрику выстроили именно так, потому что шоколад тает на солнце.

Издаю еще один неопределенный звук.

Здание очень высокое. Первые два этажа кажутся частью фундамента.

Когда мы заходим внутрь, возникает неловкая ситуация. Каждый из нас показывает жестом, что пропускает другого, и затем мы сталкиваемся, пытаясь одновременно перешагнуть порог.

Мы идем друг за другом по темному коридору.

– Так ты сама откуда? – спрашивает Бен.

Некоторое время не отвечаю. Этот вопрос я тоже слышу часто.

– Ну, родилась в Англии. Но мой папа был японцем, а мама наполовину малайзийка.

Он оборачивается:

– О боже… черт… нет, прости, я имел в виду, откуда ты приехала сегодня? Типа, ты в Лондоне живешь?

– А, да, – лгу я. – Тут рядом, в Кеннингтоне.

На самом деле я не живу в Кеннингтоне. Просто увидела час назад это название на карте подземки.

– Классно! – говорит Бен. – Там довольно приятно, да?

Киваю.

Бен открывает дверь с табличкой «А-14». Я первой захожу в комнату. Довольно маленькая, но пойдет. У стены раковина и столешница. На ней микроволновка, под ней небольшой холодильник.

– Арендная плата здесь меньше, чем в студиях с окнами. Двести пятьдесят пять фунтов в месяц, а «Кора» субсидирует остальное по программе для творческой молодежи. – Бен смотрит на одну из своих бумажек. – Счета оплачиваются отдельно, но тут они небольшие. Платить двадцать восьмого числа каждый месяц. Если решишь снять, могу оставить вот это. – Он показывает мне листочек бумаги. – Карта тоже есть, пожарные выходы и все дела.

– Свет регулируется? – спрашиваю я, и Бен кивает.

Иду к выключателю проверить. Лампочки тускнеют, пока почти полностью не гаснут. Так и оставляю их на самом слабом уровне; какое-то мгновение комната кажется сотканной из теней. Потом глаза привыкают, и я вижу все четко. Например, что Бен, слегка нахмурившись, косится в мою сторону.

– Мне нравится, – говорю я.

– Окей, супер! Берешь?

– Ага.

– Тогда давай займемся договорами. Так вот…

Понятно – он ждет, что я прибавлю освещение обратно.

– Окей, – киваю я, но к выключателю не притрагиваюсь.

В полутьме иду к столу и сажусь, надеясь, что Бен просто сделает то же самое. Так и происходит. По пути он спотыкается на ровном месте (у людей, думаю я, ужасное ночное зрение) и, наконец, устраивается на соседнем стуле, поставив свою сумку на пол.

Бен раскладывает бумаги на столе. Потом поворачивает ко мне голову. При таком освещении черты его лица кажутся очень мягкими, тогда как на улице в них чудилась какая-то угловатость. Я засматриваюсь на его щеки, круглые и слегка розоватые. Похоже, он довольно молод. Вполне привлекателен. Я улыбаюсь ему.

Бен сцепляет руки и говорит:

– Ты не против, если я… – и указывает на лампочку над нашими головами, после чего привстает.

– Знаешь, а ты не против, если мы оставим так? – говорю я. – У меня голова побаливает.

– О… да-да, конечно. Если что, у меня есть ибупрофен… – Бен тянется вниз к сумке. Милая, элегантного вида велосумка.

Я качаю головой:

– Все хорошо. Все в порядке. Наверное, просто проголодалась.

На слове «проголодалась» мой живот урчит. Ерзаю на месте, чтобы замаскировать звук, но он довольно громкий, к тому же хорошо резонирует в пустой комнате. Мне неловко. Бен делает вид, что не услышал, и от этого только хуже.

– Э-э-э, так вот… Не могу разглядеть текст, – признается он, смеется и поднимает глаза. – Но я отметил крестиками, где тебе нужно подписать. – Он склоняется над столом и прищуривается. – Ага. Вот первый.

Бен пододвигает ко мне листок и ручку – большой палец твердо зажимает место для подписи внизу страницы. Я вижу крестик; вижу совершенно отчетливо – черный маркер в конце пунктирной линии, – но не выдаю этого, а беру ручку, нахожу руку Бена на листке и ориентируюсь по ней, якобы чтобы найти нужную графу. Я касаюсь его большого пальца – самыми кончиками своих. Он очень теплый. Не знаю, с чего вдруг решила пофлиртовать с этим парнем. Наверное, в этой комнате при настолько тусклом свете я чувствую власть над ним. Мужчины, думаю я, в тишине чувствуют себя шатко; они намного уверенней при звуках машин на улице, когда вокруг есть другие люди. А в этой комнате абсолютная тишина. Я подписываюсь своим именем на нужной линии.

– Где еще? – спрашиваю я.

Страница меняется, большой палец снова показывает нужное место.

– Окей, ага. В общем, ты подписала, знаешь, все стандартные штуки.

– Ага, – говорю я.

– Здесь нельзя спать, устраивать вечеринки, показы, собрания, типа, больше пяти людей. Естественно, нельзя разводить огонь. Ничего типа опасных химикатов.

Парень смеется. Похоже, нервничает.

– Все хорошо, я все прочла на сайте.

– Извини. Наверное, я должен был сказать все это до того, как ты подписала, да?

Я молчу. Бен глядит на меня широко раскрытыми глазами.

– Окей. – Он начинает собирать бумаги со стола. – Когда бы ты хотела забрать ключи?

– Сейчас? Привезу свои вещи сегодня.

– Сегодня? Вау, ага, окей. Быстро ты. У меня не будет времени нормально убраться в студии, но если это не проблема…

Из кармана рубашки он выуживает ключ от комнаты и связку с четырьмя другими – от главной двери и решетки.

– Ничего страшного. Завтра у меня начинается стажировка, так что хочу успеть заехать заранее.

– О, классно. А где? Может, я знаю?

– АКТОС.

– Ничего себе! – восклицает Бен. – Кактус? Классно. Другая девушка отсюда стажировалась там какое-то время назад. Думаю, вы с ней познакомитесь. Ее зовут Шакти. – Он пытается передать мне ключи. В полутьме неверно оценивает расстояние и вместе со связкой вкладывает свою руку в мою. – Упс.

Мне видно, как его щеки краснеют. Я улыбаюсь:

– Спасибо.

– Так где, говоришь, ты живешь в Кеннингтоне? Где-нибудь возле Школы Сити и гильдий? – спрашивает он, закидывая сумку за спину.

– Ага, – отвечаю я.

В общих чертах я помню, где она находится. И представляю, что могла бы жить где-то там. Кажется, в том районе полно многоэтажек.

– Снимаю комнату в квартире, – добавляю я.

– О, с художниками?

Теперь я придумываю свою жизнь на ходу.

– Нет, одна пара – они музыканты – и парень, он сейчас работает продавцом, но… хочет попасть в киноиндустрию.

– О, удачи ему. У меня есть подруга в кино – художница-постановщица. Могу их познакомить, если он захочет.

– Может быть, угу.

Бен начинает осторожно продвигаться к двери. Мне нравится понимать, что ему сложно даже просто пересечь комнату при таком свете, а я могла бы легко продеть нитку в иголку. Я могла бы усадить его и написать подробный портрет. Я иду за ним, изучая каждый тонкий волосок на его затылке, покрытую мурашками кожу и ее слегка розоватый оттенок. Не дойдя до двери, он оборачивается.

– Э-э-э, так вот. – Он прочищает горло. – Так вот, я наверху. В смысле, моя студия. Двумя этажами выше. Первый этаж с окнами. Над тобой никого, так что мы практически соседи.

– О, ясно, – говорю я. – Ты художник.

– Ну да, но я делаю разное для «Коры», типа показы студий, все дела, и слежу за зданием – в общем, за студию не плачу. Так что, если захочешь заглянуть повидаться, я в «це-четырнадцать». А если меня нет в студии, то, скорее всего, я на Точке.

– На Точке?

– Ага. Точка – это общая гостиная, а студии – это Пространство. Так мы их называем. – Бен улыбается. Видно, что он считает эти названия забавными, но при этом немного смущается. – Знаю, это клише, – добавляет он. – В смысле, типа, студии – это… твое личное пространство, понимаешь? А Точка – это, типа… – Он показывает пальцами кавычки и говорит голосом комментатора из рекламного ролика: – «Здесь стоит побывать – и точка».

Он смеется, а потом фыркает. Очень обаятельно.

Его рука уже на дверной ручке. Бумаги, которые я только что подписала, надежно зажаты под мышкой.

– Ну, мне пора… – начинает он.

Пожалуй, мне хочется выйти вместе с ним. В нем есть что-то, действующее на меня успокаивающе, хотя мы с ним едва познакомились. Он кажется настолько человеком. Его улыбка привлекает, как и его нервозность. Очень хорошая кожа, упругая, как у младенца, и это очень мило. По ней рассыпаны мелкие веснушки.

– Ну только… Тебе не хотелось бы пообедать?

Мое сердце сжимается. В ту же секунду живот снова урчит.

– Я, наверное, просто забегу за сэндвичем или типа того. Возьму какой-нибудь ролл с авокадо и фалафелем, – продолжает он.

– Да нет, – отвечаю я, говоря сразу «да» и «нет», как делаю всегда, когда хочу сказать «нет», не обидев при этом человека, – я не могу.

– О, окей.

Он немного смущен. Наверное, услышав, как урчит у меня в животе, он думал, что я соглашусь.

– Извини.

– Не, все в порядке. Хочешь, захвачу для тебя кофе или что-нибудь еще?

Я качаю головой:

– Все хорошо, спасибо.

– Окей. Ладно. – Он поворачивает ручку. – Я оставил на столе записку со своим номером.

– Окей.

– Надеюсь, твоя голова скоро пройдет, – говорит он. Открывает дверь – моментально врывается неимоверно ослепляющий яркий свет, – выскальзывает за нее и исчезает в коридоре.

Я ложусь на пол. Просто голый бетон, без покрытия. Ни ковра, ни дорожки – вообще ничего. Спине приятно от холода.

Лампочка все еще приглушена. Мне гораздо удобнее в темноте. Не то чтобы от здешнего освещения мог случиться ожог, просто иногда слишком много света подавляет, особенно когда весь день прошел за не слишком привычными делами: я упаковывала вещи, таскала их, долго ехала. Слишком много информации – и становится больно мозгу, а не коже. Но солнце действительно жжется. Не так, как показывают в кино или сериалах; от меня не идет дым, я не обугливаюсь и не вспыхиваю пламенем. Но моя кожа обгорает, как будто в ней вообще нет пигментов, как будто я лишена меланина, как будто я абсолютно и полностью белая.

Поворачиваюсь на бок. Отсюда мне видно раковину, холодильник и микроволновку. Я не ела с самого завтрака. Отчасти потому, что была очень занята. Мамин дом я покинула в полвосьмого. Прошла последний раз по всем комнатам – убедиться, что ничего не забыто. «Розовый сад» рекомендует привозить как можно больше личных вещей постояльцев: фотографий, книг, даже мебели, чего угодно из прошлого, – потому что предметы, с которыми уже связаны старые воспоминания, судя по всему, способствуют формированию новых. Но в доме у мамы все равно оставалось слишком много вещей. По сути, она скопила их на несколько жизней, и все это втискивалось в наш маленький – всего две спальни – дом. Часть вещей были очень, очень старыми. Древнюю пару ножниц на пружине забрал местный музей после того, как я выставила их на продажу на «Фейсбуке»[1]. Один из моих еще школьных друзей, который работает в этом музее, увидел пост и поговорил с куратором, узнал, сколько она бы предложила за них, – и сумма оказалась приличной: достаточной, чтобы заплатить за пару месяцев аренды студии.

Я оставила маму в «Розовом саду» вчера, чтобы самой решить последние вопросы. Не знаю, какие бы она испытала чувства, увидев пустые комнаты; узнав, что ее выселили из собственного дома; поняв, что скоро там будет жить кто-то другой, кто снимет его. Персонал «Розового сада» говорит ей, что она там только на время и что совсем скоро вернется к себе. Они позволили ей оставить ключи от входной двери – она сжимала их в руке, пока я не ушла. Но если через некоторое время она попытается воспользоваться ими, то обнаружит новые замки.

– Лидс, – произнесла мама, когда я уходила.

Она совершенно не вписывалась в свое новое жилье, обставленное будто для кого-то за восемьдесят или даже за девяносто. Последние пару столетий маме можно дать от силы чуть больше сорока. Волосы до сих пор черные, седина лишь немного проглядывает тут и там. Глаза до сих пор ясные.

– Мам, я вернусь через пару минут, – успокоила ее я, как велел доктор.

– Джулия, не волнуйтесь, – поддержал тот, – Лидия просто выскочит за чашечкой чая, и ей нужно немного перекусить.

Но сказать такое было, конечно, ошибкой. Мама распахнула глаза – они стали невозможно большими и полностью исказили лицо, и брови взлетели на середину лба.

– Ты уходишь! Ты бросаешь свою мать! – зарыдала мама, будто испуганный ребенок, которого впервые оставляют в яслях.

– Нет-нет, мама, это неправда. – Я хотела погладить ее по голове, но она извернулась и попыталась укусить меня, пришлось быстро отдернуть руку. – Доктор не так понял. Я иду не за тем, чтобы поесть, – мне просто нужно в туалет.

– Сходи! Здесь! – рявкнула мама, указывая на ванную, примыкающую к ее комнате.

Я замялась:

– Ну…

– Не волнуйтесь, Джулия. Она вернется очень быстро, обещаю, – сказал доктор.

– Лидс, Лидс, – не обращая на него внимания, зашептала мама, схватив меня за блузку и притянув к себе. – Лидс, ты ненавидишь меня, да? Ты ненавидишь меня. Лидс… пожалуйста…

– Мам.

– Лидс… – На мгновение на ее лице отразилось беспокойство. – Ты не справишься без меня. Ты не такая, как они.

Но я отстранилась, и выражение ее лица снова сменилось на жалостливое.

– Пожалуйста… почему ты так сильно ненавидишь меня… пожалуйста.

По ее лицу текли слезы. Но с мамой сложно знать, какие эмоции искренние, даже когда она плачет.

– Хватит! – огрызнулась я и вырвалась из ее рук. Выйдя за порог, обернулась и сказала: – Блин, я же сказала, что сейчас вернусь! – И немедленно почувствовала вину за грубость.

За закрытой мной дверью мама продолжала рыдать и кричать:

– Ты ненавидишь меня-а-а, ты ненавидишь меня-а-а… Лидия! Я делала все для тебя; все было для тебя! Я убью себя! Вот увидишь! Я могу! Убью!

Я шла по коридору, пропуская мимо ушей слова провожавшего меня доктора – про питание, и вес, и личную гигиену. Солнце снаружи светило особенно ярко, но мне хотелось выйти. Здесь я чувствовала себя странно, как будто горит кожа, как будто вина разгорается огнем глубоко внутри моего тела.

– Хорошо, – сказала я доктору, оказавшись на улице, и удивилась, услышав, как дрожит мой голос. – Приятно было с вами познакомиться.

– Взаимно. Скорее всего, мы свяжемся с вами через пару дней, и у нас есть правило, уверен, вам уже говорили про него: первую неделю мы не позволяем постояльцам разговаривать с друзьями и близкими. Но если вам что-нибудь понадобится, у вас есть наш номер.

Я протянула руку на прощанье.

– Боже правый! – воскликнул доктор. – Ну и холодные же у вас руки.

Я вздохнула. У меня не было никакого желания придумывать очередное объяснение. И я просто согласилась, как будто он выразил личное мнение, не подразумевая вопроса.

– Да, правда, – сказала я. – Спасибо.

Доктор сочувственно наклонил голову. А потом, когда я повернулась и двинулась к воротам, произнес:

– Хорошо, тогда…

Я ждала, что он продолжит фразу, пока я не ушла достаточно далеко, поэтому замедлила шаг, но он промолчал. «Тогда» так и повисло в воздухе, и он вернулся в здание.

Покинув «Розовый сад», я поехала в мамину квартиру. Хотя я намазалась солнцезащитным кремом и старалась держаться тени, нос и лоб все равно обгорели. Дома я нанесла на покрасневшую кожу детский крем. Подмела и пропылесосила пол, вытянув из ковров пыль, накопившуюся за все то время, что мы жили в этом доме. Всю нашу ДНК, может быть, даже папину ДНК с того времени, когда он еще был жив. Я поднесла комок – ошметки кожи и волосы вперемешку с ковровым ворсом и дохлыми насекомыми – к носу и вдохнула: вдруг через этот запах я смогу найти связь с отцом. Потом выкинула все в ведро. Вычистила пожелтевшую от многолетнего использования раковину.

Постель я устроила себе на полу в гостиной. На втором этаже было жутковато. Хотя умер в этом доме папа, но я чувствовала именно мамино присутствие, как будто каждый момент, проведенный с нею вместе, стал поселившимся в ее спальне привидением. Откинувшись на диван, появившийся в этом доме еще до нас, я села на разложенный на полу спальный мешок. Недавно я прочитала пост о ритуалах, связанных с переездом. Там говорилось, что покидать место, где долго прожил, нужно правильно, иначе заберешь с собой слишком большую духовную ношу. К посту прилагались фото: одетая в свободные одежды блондинка с длинными волосами благословляет разные комнаты, посыпает ковры солью и производит в полнолуние какой-то ритуал новых начинаний. Я не могла представить, чтобы что-нибудь такое произошло в этом доме. Ему уже не светило никаких новых начинаний. Моя голова съехала с диванных подушек и с глухим звуком ударилась о пол.

Тем вечером я допила последнюю нашу с мамой канистру свиной крови из мясной лавки, немного подогрев и перелив в бокал для вина – привнести торжественности; другая канистра была осторожно разлита по бутылочкам и спрятана в мамином холодильнике в «Розовом саду» вместе с человеческой едой: сыром, готовыми блюдами, которые можно подогреть в микроволновке, молоком, сосисками, овощами – тем, что служило прикрытием. Я выпила эту последнюю оставшуюся в доме кровь, сидя одна за кухонным столом, где столько лет, всю мою жизнь, мы завтракали, обедали и ужинали вместе. Мне не разрешали есть в спальне, ведь если я пролью кровь, она замарает ковер, как говорила мама. Но думаю, на самом деле она просто не любила есть в одиночестве.

Перед ужином мы всегда произносили молитву. У нас был маленький столик из пятидесятых годов прошлого века, с белой столешницей и металлическими ножками. Я садилась с одного конца, мама – с другого. Мы протягивали руки, они встречались посередине и переплетались пальцами, так что ладони прижимались друг к другу, а запястья – к столу. Мама ждала, пока я закрою глаза, а потом закрывала свои и произносила молитву. Ее слова не были обращением к Всевышнему, подобно тем, что семьи произносят перед едой в кино и сериалах. Лет в шесть я узнала в школе про Бога и Рождество и спросила маму, почему мы молимся иначе. В ее взгляде мелькнуло раздражение.

– Лидия, как ты думаешь, будет ли Бог кормить такое тело, как у тебя?

Мама называла меня полным именем, только когда злилась. Я неуверенно покачала головой, но на самом деле ничего не поняла. Мама продолжила:

– Нам дозволяет питаться не Бог, а что-то иное. Бог бы не стал помогать выжить демону, а мы, Лидия, мы – демоны. Мы противоестественны, отвратительны и уродливы. Посмотри на нас, мы воплощенный грех. – Затем мама протянула над столешницей свои руки к моим. – Но ничего, потому что мы с тобой – одно и то же и мы есть друг у друга.

И она произнесла нашу молитву, подходящую нам, обращенную не к высшему существу, а всего лишь к свиньям, чью кровь мы пили.

Этой последней ночью в родном доме я так и не смогла уснуть. Пока я росла, он всегда был загроможден, полон вещей, которые никто не выбрасывал, вроде писем, документов, кучи ненужных тряпок, старой одежды и папиных картин – пока мама не распродала их все, чтобы платить за аренду. Оставшиеся от папы работы были в настоящих рамах, словно предназначались для музея, но вместо этого подпирали стены маминой спальни, лицевой стороной к стене, как будто это фотографии, папины портреты, на которые маме невыносимо смотреть. Теперь их не осталось. Я едва помню его картины, только те несколько, найденные в Интернете. Прошлой ночью пустота дома как будто обрела собственную личность. Мне казалось, она осуждает меня за то, что я все продала, что начинаю жить своей жизнью, что оставляю маму позади – в доме престарелых.

Утром я упаковала свои пожитки: спальник, ноутбук, несколько книг об искусстве и другие – о животных (раньше я читала их, чтобы найти сходства между собой и другими видами), о кулинарии и о съедобных «дарах леса», – одежду, любимую кружку и пару старых скетчбуков. Все это поместилось в большой чемодан и рюкзак. Я открыла холодильник, но там не было ничего, кроме завернутого в пищевую пленку шмата кровяной колбасы, который лежал там бог знает сколько – заначка на случай, если закончится кровь или мясная лавка будет закрыта. Я порубила его на мелкие кубики и обошла дом последний раз, держа их на ладони, будто предлагая крошки птицам. Один за другим я забросила кусочки в рот. Кровяная колбаса ужасна на вкус, особенно только из холодильника. Мое тело отвергало яйца, овес и перец, превращавшие кровь в колбасу; большую часть мне пришлось выплюнуть. Но это пища, и ее было достаточно, чтобы придать сил моему телу. Затем я ушла.

И вот теперь я изрядно проголодалась. Полагаю, такое случается слишком часто. Может быть, дело в лени, а может – в чем-то еще. Я лежу на боку в новой студии; из моих вещей тут только то, что в рюкзаке; я слушаю звуки, которые издает мой желудок, пока от голода он не перестает даже урчать.

Понять бы, в чем дело. Не то чтобы я не ценю себя – думаю, именно так сказал бы психолог. Но я знаю, что могу столетиями обходиться без еды, и попытка приблизить мое тело к смутному пределу его возможностей приносит удовлетворение – я чувствую себя живее, чем когда-либо. Я слышала о людях, которые пробегают пятьдесят или шестьдесят миль по сельским дорогам – и не по равнине, как в Кенте, а по холмам, что рядом с Шеффилдом, – лишь бы почувствовать то же самое. Будто, достигнув абсолютного предела возможностей своего тела, можно прикоснуться к собственной смертности. Они доходят до самого края того, что называется жизнью, заглядывают за него и смотрят в огромную неизмеримую пустоту, и счастливы, потому что находятся не в пропасти, но над ней. Это и значит – жить. Но обычно люди не заглядывают за край и не узнают разницу между «всем» жизни и «ничем» смерти, и поэтому им – в отличие от тех бегунов – не дано почувствовать или понять, как будоражит жизнь.

В моем случае все немного по-другому. И пропасть, и скалу над ней я вижу не так, как нормальные люди. Для меня в пропасти что-то есть, так что это уже и не пропасть; а скала затянута черной неизмеримой дымкой. И все же мне нравится приближаться к пределу возможностей своего тела. Или, если честнее, нравится притворяться, что у моего тела есть эти пределы. Мне нравится чувствовать боль от голода и представлять, что следующим шагом после нее будет смерть. Только это одновременно и раздражает. Ведь для меня невозможно достичь того высшего чувства, когда колеблешься на самом краю. Я могла бы оставаться здесь, на полу комнаты А-14 в «Студиях бывшей кондитерской фабрики „Кора“», несколько дней, даже несколько недель, месяцев, лет, чего угодно, и потом приподняться, доползти до источника пищи, поесть и полностью восстановиться; а если бы я по-настоящему ослабла, настолько, что больше не смогла бы пошевелиться, я бы все равно продолжала жить и просто лежала бы здесь в коме годы, и годы, и годы, и мое тело отказывалось бы умереть как положено, пока Солнце не поглотит Землю.

Я оттягиваю заусенец рядом с одним из ногтей и давлю на палец, пока не выступает красная капелька. Посасываю, пока не перестает кровоточить. Поднимаюсь с пола.

Наслаждаюсь головокружением. Пошатываясь, открываю сумку и достаю последние кусочки кровяной колбасы. Съедаю. Выплевываю в раковину овес и перец. Беру кошелек и телефон и иду к двери. Неуютно закрывать ее за собой – незнакомое место, незнакомый ключ, незнакомый замок. Тот щелкает, и я несколько раз дергаю ручку и толкаю дверь – убедиться, что она закрыта. Потом я снова отпираю и открываю ее, убеждаясь, что позже смогу попасть внутрь. Я закрываю студию и проверяю ручку второй раз, когда слышу шаркающий звук дальше по коридору. Примерно через десять дверей от меня стоит женщина – с телефоном возле уха и висящим на руке велосипедным шлемом. Очень высокая, очень худая, с темной кожей и туго затянутым вокруг головы платком. Она улыбается мне и говорит:

– Привет.

– Привет, – отвечаю я.

А потом она здоровается с собеседником в телефоне, машет мне рукой и исчезает в своей студии.

Некоторое время спустя я просматриваю ленту «Фейсбука», стоя в очереди в мясной лавке. Кто-то пишет о новом виде арахисового масла с пониженным содержанием сахара, один из ингредиентов которого опасен для домашних животных. «Собачники, будьте осторожны!» – гласит подпись. Еще кто-то просит посоветовать веганский протеиновый порошок для смузи. А один из моих бывших одноклассников запостил что-то о пропорциональной избирательной системе. Наверное, это логичная идея. Кажется, я уже задумывалась об этом, но иногда путаюсь, где мои собственные мысли, а где мысли, принадлежащие и выложенные в соцсетях других людей. На графике этого одноклассника показано, как при пропорциональной системе у консерваторов будет меньше на четыре процента, а у лейбористов больше на три, или что-то в этом духе. Но график не очень понятный, а я и так согласна с его мыслью, так что продолжаю листать.

– Мисс? – говорит парень за прилавком. Его глаза скользят по моим ключицам.

– Извините. – Я убираю телефон в карман и улыбаюсь.

Мужчина смотрит, уперев руку в бедро, будто поторапливая меня. Потом он говорит:

– Чем я могу вам помочь?

В Интернете об этом мяснике отзывались как об особенно дружелюбном; лавка передавалась в одной семье из поколения в поколение. Так что меня ошеломляет его нелюбезный тон и неулыбчивое лицо.

– О, эм-м… – Я смотрю на витрину. Разные пирожки и булочки, всякая всячина вроде яиц по-шотландски и картофельного салата, а еще мясные нарезки и отрубы. – Можно, пожалуйста, яйцо по-шотландски и… – мужчина тянется за яйцом, заворачивает его в полиэтилен, кладет на прилавок, – и булочку с сыром и… беконом… – указываю пальцем, и он достает из-за спины маленький бумажный пакет, чтобы упаковать ее, – и одну из этих сосисок, и, наверное, пару вон тех маленьких, немного картофельного салата, и, да… м-м… нет ли у вас, знаете, немного свиной крови? – Я перетаптываюсь на месте и прочищаю горло.

Рука мужчины в перчатке замирает на полпути к горке сосисок за стеклом. Он выпрямляется, на его лице отражается растерянность.

– Я акционистка. Занимаюсь перформансом, – говорю я, но очень тихо.

– Кто-кто? – переспрашивает он.

– Акционистка?..

Мужчина сверлит меня взглядом.

– Мы здесь ничего такого не продаем, – грубо отвечает он, как будто я пытаюсь купить немножко перформанса.

Я слышу, как один покупатель шепчет что-то другому за моей спиной и оба тихо смеются.

– О, эм-м-м… – Я отступаю от прилавка.

В Маргите[2] все было просто. У хозяйки мясной лавки почти каждый день оставалась лишняя кровь. И она не задавала вопросов.

Я начинаю пробираться к двери.

– Простите, – говорю я, уходя.

Продавец кричит мне в спину:

– А что ваши покупки? Эй!

Выйдя на улицу, я несколько секунд стою на тротуаре, кажется, что сейчас расплачусь. Но слезы не льются – я просто застыла у фонарного столба, а мимо спешат люди. Час пик. Они идут от станции Воксхолл и Воксхолльского моста, пытаясь поскорее попасть домой. Беру себя в руки, возвращаюсь мыслями к насущным вопросам и пытаюсь понять, что делать дальше. Темнеет. Солнце давно зашло за здания, но оно еще там, над горизонтом; я чувствую его лучи даже через тонны бетона между нами. Небо окрашено в приятный оранжевый цвет. В это время дня я могу смотреть на облака и свет не кажется слишком ярким.

Я иду вниз по улице и в какой-то момент оказываюсь под железнодорожным мостом. Стены перехода разрисованы вариациями на картины Уильяма Блейка. Судя по названиям ближайших улиц, художник когда-то жил здесь неподалеку. В самом центре мурала вариация «Призрака блохи» – чудовищный мужчина с неприятно, почти отвратительно мускулистыми ногами и спиной и очень длинными ногтями. Я поворачиваюсь лицом к картине – она чуть больше, чем если бы изображение человека было в натуральную величину, и почти в двадцать раз больше оригинала. Кончик языка монстра поднят наверх, будто перевернутая версия хоботка настоящей блохи, а его глаза огромные и голодные. Он смотрит в пустую миску. Ее, наверное, недавно наполнили свежей кровью прямо из животного, и «призрак» только что ее допил. А вдруг на донышке еще что-то осталось? Я вглядываюсь в нарисованную миску, и голова начинает кружиться – я завидую блохе, которая может укусить кого-то, кто этого даже не заметит, и поесть; блохе, которая вряд ли голодна. Я все еще смотрю на нее, когда слышу, что кто-то идет. Мужские шаги, пьяное бормотание, брань между неразличимыми словами, и я отворачиваюсь от стены и иду дальше в сторону студий.

По дороге захожу за своим чемоданом в камеру хранения на вокзале Сент-Панкрас. В кармане рубашки лежит связка ключей от студии. Мне кажется, что это ключи от моей новой жизни, тогда как старая лежит в чемодане.

– Привет, – говорит, проходя мимо, по направлению от мужских туалетов, незнакомый мне мужчина.

– Э-э… привет, – отвечаю я, хмурясь.

И подвигаюсь ближе к стойке камеры хранения, представляя, что ее окружает пузырь, внутри которого я в безопасности.

Из зоны хранения багажа возвращается сотрудник, которому я отдала квитанцию, когда пришла. Голова у парня маленькая и узкая, а пухлое тело прикрыто большой свободной рубашкой. Он спрашивает, рассматривая бумажку у себя в руке:

– Это точно правильная квитанция?

– Да, – я переминаюсь с ноги на ногу, – ну… да, ее мне тут выдали.

Накатывает волна паники. В чемодане нет ничего по-настоящему ценного – мой ноутбук уже в студии, – но там лежат вещи, успокаивающие своей знакомостью так, как никогда не сможет ноутбук. Книги, которые я читала в детстве, одежда, в которой прожила почти всю свою взрослую жизнь, старые скетчбуки, а кроме того, мое свидетельство о рождении. Мама свернула его восемь раз, до маленького прямоугольничка, и зашила в подкладку одной из перчаток, которые она сохранила из своей жизни до того, как ее обратили столетия назад. В нем нет ничего ценного. Но это знак моего человеческого происхождения, доказательство, что я родилась абсолютно нормальной и смертной – до того, как несколько дней спустя мама обратила меня. Теперь, когда я начинаю выглядеть младше, чем есть на самом деле, это маленькая тайна, сувенир из моей короткой чисто человеческой жизни, который я буду хранить вечно – во всяком случае, таков был план.

– Его там нет? – Мой голос скачет вверх. – У меня только эта квитанция. Мне ее дала женщина, она оторвала другую половину и отнесла туда. – Я указываю на дверь, из которой парень вышел с минуту назад.

– Нет, – отвечает он, все еще глядя на квитанцию. – Там нет ничего с таким номером. – Он поднимает глаза. – Хотите, я проверю еще раз?

– Естественно, – сердито отвечаю я.

Смотрю на свои руки на стойке. Они немного дрожат. То ли из-за проблемы с чемоданом, то ли от голода – я уже не чувствую его, но знаю, что на самом деле он никуда не делся.

– Окей. – Парень шаркает обратно за дверь.

Я жду, пытаясь вспомнить, что было в чемодане, будто, если вспомнить все эти вещи, у меня в голове будет хотя бы их копия. Сотрудник возвращается с пустыми руками.

– Простите, мисс, – говорит он. – Его тут нет. К сожалению, иногда такое случается. Наверное, кто-то что-то перепутал. Я дам вам формуляр заявления в головной офис, а прямо сейчас могу вам выдать компенсацию в… – Он снова глядит на бумажку. – Ага, двадцать два фунта с половиной.

– Вашу мать! Серьезно?

Он поднимает на меня глазки-бусинки. Мне открывается его шея. «Привет, – как будто говорит она. – Приятно познакомиться».

– Простите, – повторяет он.

– Понятно. – Я отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на том, чтобы достать кошелек.

– Так… вы хотите компенсацию, да?

– Ага. Можете перевести ее сюда? – ровным голосом говорю я, протягивая свою карточку.

Пока он идет к другому концу стойки, я качаю головой и бормочу под нос: «Полная хрень». Выразив недовольство хотя бы только самой себе, я чувствую, что все не так уж плохо. Может быть, мне и не нужны эти книги, эта одежда и даже мое свидетельство о рождении. Да и что это свидетельство доказывает? Что когда-то я родилась? Что когда-то полностью была человеком? Мне это известно и без бумажки, тем более ее, зашитую в перчатку, даже прочитать нельзя. Кроме того, у меня есть вечность, чтобы собрать для себя коллекцию книг и одежды. На самом деле я планирую когда-нибудь обзавестись собственным домом с отдельной комнатой под библиотеку. Будет у меня и галерея. Открою ее под собственным именем, несколько лет поуправляю, потом найму людей, которые будут вести дела, а сама отойду в тень и буду следить за всем на расстоянии. В эти годы я стану создавать работы под разными именами, а в конце концов выпущу пресс-релиз: я мирно скончалась у себя дома от старости и передала галерею и дом своей взрослой дочери, которой буду я сама. А потом стану повторять это снова и снова. Мне будут принадлежать произведения искусства, книги, здание с моим именем на вывеске.

– Так, все готово. – Парень отдает мне карточку. – Извините, что так вышло.

– Спасибо, – говорю я и ухожу.

По пути к метро через главное здание вокзала я захожу в магазинчик с органической едой и кофе. Освещение тут довольно тусклое, и это приятно в сравнении с резко-белыми трубами ламп атриума. Еще здесь горят оранжевым обогреватели, и, когда я подхожу к ним, моя кожа вбирает тепло. Она не может удержать его – точно так же кожаные вещи нагреваются у батареи, но вдалеке от нее быстро остывают, – но так приятно хоть на миг представить в себе горячую кровь. Я беру несколько упаковок из холодильника с готовой едой (как и другой покупатель рядом со мной) и переворачиваю их, чтобы посмотреть данные о питательной ценности. Мне нравятся числа, рассказывающие, во что содержимое упаковки превратится в человеческом теле. Калорийность: 326 ккал. Жиры: 16 г. Углеводы: 38 г. Белки: 11 г. В этом блюде есть злаки и зерна граната, зеленый лук, оливковое масло, семена горчицы, чеснок и лимон. Надпись на упаковке гласит: «Суперфуд – суперчистый салат». Изучив маленькую белую этикетку на дне йогурта с овсяными хлопьями, я ставлю его обратно на полку, как будто что-то в нем не так или внутри нет того, что мне нужно. Наблюдаю, как другой покупатель берет вареное яйцо, лежащее на подстилке из шпината в маленькой круглой пластиковой ванночке, и холодный кофе. Он относит еду к прилавку и оплачивает, и вот рядом со мной, в отделе готовой еды, уже кто-то другой перебирает разные товары. В конце концов я подхожу к продавцам и спрашиваю, нет ли у них кровяной колбасы или не знают ли они, где она продается, и сотрудница в удивлении качает головой.

– Простите, нет. Кровяная колбаса?

– Ага, – говорю я, жалея, что не купила ее в мясной лавке, где на витрине среди других продуктов лежали целые палки. – Бывает в виде сосисок.

Она снова качает головой:

– Может быть, в «Маркс-энд-Спенсер»?

По пути к выходу я вижу мужчину, который купил вареное яйцо. Он сидит за столиком под обогревателем, откусил верх яйца и держит в руке остаток. Я иду в другой магазин, нужно попробовать купить спальник или что-нибудь мягкое, годное для сна сегодня, но все стоит слишком дорого. Раздумываю над тем, чтобы заглянуть в «Маркс-энд-Спенсер», но от одной мысли, что снова придется впустую общаться с людьми, мне становится плохо, и я иду к метро.

Спускаюсь по эскалаторам я в приподнятом расположении духа. Потерять все имущество из старой жизни – есть в этом что-то освобождающее. Хотя сегодня мне не на чем спать, я чувствую себя легко и настроена оптимистично. Но этого чувства хватает ненадолго. В переходах по пути к поездам Северной линии, следующих в южном направлении, мне начинает казаться, что за мной кто-то идет. Я не заметила никого, кто бы вел себя подозрительно, – все люди позади выглядят так, как будто просто спешат на поезд, – но ощущение такое, будто кто-то физически сверлит мою спину взглядом. Раньше я думала, что способность чувствовать такие вещи – это еще одна черта, отличающая меня от людей, но когда подростком я спросила об этом маму, то узнала, что это не так и что на самом деле этот талант пришел от моей человеческой половины. Такой, сказала мама, есть у большинства женщин – дополнительное чувство, которого то ли в принципе нет у мужчин, то ли оно им обычно не нужно.

Я поворачиваю на платформу и прохожу в ее дальний конец, где стоит небольшая компания. Женщины едут с девичника – судя по говору, они из Манчестера. Когда приходит поезд, я захожу вместе с ними, прячась за боа из перьев и воздушными шариками. Но когда поезд трогается, через окна между вагонами я вижу человека, который, как я думаю, преследовал меня. Мужчина с тонким лицом, большими глазами и темными волосами с проблесками седины пристально на меня смотрит. Я бросаю на него сердитый взгляд – даю понять, что вижу его и не рада его вниманию. Но он продолжает пялиться, и в конце концов кончики его рта поднимаются в легкой улыбке.

Теперь потеря чемодана приобретает новое значение. Глядя в глаза этого мужчины, я понимаю, что на самом деле не знаю, кто я. В каком-то смысле моя жизнь начинается завтра, в первый день стажировки в галерее. Сегодня я все еще эмбрион. Моя кожа тонкая и вся в слизи, веки еще опущены. Взгляд этого мужчины – будто прожектор. У меня ничего, доказывающего, что я существую, что представляю собой что-то большее, чем внешность. Я встряхиваю головой, и густые черные волосы падают мне на лицо. Прячу ладони в рукава – словно это головы черепах, скрывающихся в панцире. Поворачиваюсь налево, от мужчины – думаю, вместо лица теперь он видит лишь копну моих кудрей, хотя ему все еще видна моя фигура. В таком положении я закрываю глаза. Когда я снова открываю их и поворачиваюсь, мужчина уже исчез.

В «Кору» я возвращаюсь вскоре после десяти. Судя по тишине, тут нет никого, кроме меня. Во всем здании раздаются только мои шаги. Своим ключом я открываю дверь в А-14 – мой новый дом – и проскальзываю внутрь. Замок закрывается с громким клацаньем. Комната пахнет чем-то незнакомым. Я кажусь себе маленькой, как будто город сломил меня. Выход за пределы студии не принес плодов. Тут нет ни одной вещи, которая бы связывала меня с моей жизнью в Маргите или с мамой, – только пупок и маленький шрам на шее, – и тут нет еды. Мой живот громко урчит в темноте.

2

Есть такой цветок – подъельник, который за его цвет (белый в голубизну) называют растением-призраком. На срезе его стебля вы не обнаружите ни единой точечки хлорофилла. Он может расти в полной темноте, в лесу под покровом опавших листьев и кустов, под землей. Ему не требуется фотосинтез, потому что в каком-то смысле он паразит. Гифы[3] грибов-симбионтов позволяют ему высасывать энергию из фотосинтезирующих деревьев. Его корни похожи на скопление крошечных пальчиков, которые хватаются за огромные белые грибницы и присасываются к ним, а те, в свою очередь, присасываются к толстым корням деревьев.

Не знаю, где во мне соединяются человек и демон, пускает ли демон корни, которые присасываются к человеку, или же наоборот. Каждый из них живет, потому что существует другой. Демону необходима кровь, которую переваривает мое человеческое тело. А благодаря демону, в свою очередь, продолжает медленно биться мое человеческое сердце – во всяком случае, именно так говорила мама, когда я была маленькой. Думая об этом, я представляю крошечное призрачное создание, которое слабыми руками качает сердечные меха. Благодаря работе демона моя кровь продолжает циркулировать и человек во мне может жить, а я сохраняю некоторые черты, доставшиеся мне от отца-человека. Я немножко сутулюсь: плечи, будто пытаясь меня защитить, развернуты вперед, а не назад, – по мнению мамы, эта поза происходит от какой-то затаенной неуверенности в себе, присущей когда-то и папе. Судя по всему, мы одинаково думаем; он был перфекционистом, становился практически одержим интересными ему темами и при этом почти не мог концентрировать внимание на всем остальном. Моя тревожность – от него, как и стеснительность и неуклюжесть. Я часто думаю, что унаследовала от матери только демонические черты: острые зубы, то, что перестала стареть, как только повзрослела; холодное тело, голод, раздражительность и вспыльчивый характер. Но я унаследовала и часть маминой человечности – просто ее сложнее отделить от демона.

Когда я вижу сны, это спит моя человеческая половина. Но демоническая бодрствует, и обычно я чувствую что-то далекое от любых человеческих эмоций – что-то за пределами знакомой людям ярости, голода, – но, поскольку мое человеческое тело парализовано сном, демоническая половина не может поступить так, как велят ей чувства. Взамен она диктует сны. Прошлой ночью мне приснился пожар в студиях «Коры»; я не видела, но знала, что и весь остальной мир тоже охвачен огнем. Деревья превратились в обугленные столбы, торчащие из земли. При малейшем прикосновении они распадались на кусочки. В мою холодную темную студию пришел Бен; его кожа была ярко-красной от жара, а рот широко раскрыт в агонии. Я взяла его за руки, его тело упало на мое, и он несколько раз прошептал:

– Я так голоден, я так голоден, я так голоден…

А потом я съела его.

Я лежу без сна на полу своей студии. После обеда начинается моя стажировка в АКТОС, галерее в Баттерси[4]. Ее прозвали «Кактусом»;

на самом деле АКТОС – это Акаги, Тот и Осмунд, три основателя – три художника-экспериментатора из шестидесятых, связанных с группой «Флюксус»[5]. Томоэ Акаги известен в художественных кругах тем, что обскакал Нам Джун Пайка[6], став первым человеком, который оказался внутри кита в качестве художественного высказывания. Но я не думаю, что Пайк на самом деле хотел оказаться внутри кита. Его работа «Залезьте в вагину живой самки кита», по сути, о создании невозможного перформанса: такого, который нельзя было воплотить и который мог существовать только в умах аудитории. Читая эту инструкцию, мы неизбежно представляем, как сами разделяем мягкую плоть самки кита, а она и не замечает, как открывается проход, как мы заходим внутрь, разрывая ее девственную плеву, забираясь в матку. Когда я первый раз прочитала это произведение, я не могла понять своих чувств; помню свои мысли: «Фу – конечно, он выбрал самку, и, конечно, по его замыслу, она не замечает, как мы входим в нее». Не поняла, в чем смысл этой работы. Будто она существовала, только чтобы шокировать. Акаги зашил себя в желудок мертвого кита, выбросившегося на берег где-то в Скандинавии, где едят китовое мясо, и после этого все знали его как художника, который обскакал Нам Джун Пайка. В отличие от других художников «Флюксуса», Акаги не был в своем творчестве абсолютным нигилистом; он написал длинное письмо с извинениями за то, как его поколение обходится с природой, и зашил послание в желудок кита вместе с собой.

Стук в дверь. Все еще темно. На мне вчерашняя одежда – переодеться не во что. На плечах и руках грязь с пола. Достаю из рюкзака единственную оставшуюся кофту и натягиваю ее поверх футболки. Открываю дверь. Бен.

– Хэ-э-эй, приве-е-е-ет! – Он как будто говорит не только за себя, но и за меня. Улыбается – очень розовыми губами. – Ну вот я тебе принес!

В руках у него растение с коричневыми и розовыми стеблями и мягкими на вид бордовыми листьями. Бен окидывает комнату взглядом. Наверное, ему кажется странным, что здесь не прибавилось вещей, хотя я собиралась перевезти все еще вчера. Он снова смотрит мне в лицо и улыбается. Потом протягивает кашпо.

– О, – произношу я.

– У тебя есть крючок, видишь? – Он кивает на торчащий из потолка металлический крюк размером с мою ладонь.

– Ого. – Я раньше его не замечала. Он покрашен в белый, как и потолок, и сливается с ним. Присматриваюсь. Интересно, зачем там крючок.

– Типа приветственный подарок, чтобы сделать комнату немножко повеселее… – Дверь закрывается за гостем, и комната погружается в абсолютную темноту. – Все еще голова болит?

– Нет. – Дохожу до выключателя и немного прибавляю яркость. – У меня светочувствительность. Просто такая особенность… – Я показываю на лицо, пытаясь придумать продолжение. – С глазами. – Смотрю на растение в своих руках. Довольно красивое. Длинные стебли с маленькими листьями каскадом свисают из горшка, будто волосы. – Оно не погибнет? Без окон.

– А, ну… в общем, оно искусственное. – Бен смеется. – Может, мне… – Он указывает на крючок.

В этот момент он похож на героя портрета кисти да Винчи: пухленькое белое лицо, рыжие волосы, которые кажутся мягкими на ощупь, кроткий взгляд. На картинах да Винчи, на которых люди указывают на небо, натурщики, вне зависимости от возраста, всегда подобны херувимам. На несколько секунд Бен замирает с поднятым вверх пальцем, а затем иллюзия исчезает.

– Ага, спасибо, – соглашаюсь я.

Бен улыбается, и его глаза превращаются в щелки с убегающими к вискам гусиными лапками – они еще не стали постоянной частью его лица; но мне очевидно, что это случится. За ближайшие годы на коже Бена появятся морщины, которые будут физическим отпечатком его личности и характера. Между тем моя внешность не изменится; по лицу ничего нельзя будет сказать о моей личности. Когда Бен постареет, люди будут смотреть на него и думать: «Наверное, это добрый человек». Но при взгляде на меня они не смогут предположить ничего.

Я приношу стул, но в итоге приходится взять еще два и поставить их стопкой друг на друга. Я поддерживаю эту конструкцию, пока Бен пытается подвесить кашпо на крючок.

– Короче, я… – произносит он, поднимая руки вверх, – я обычно приношу новым художникам… – Он кряхтит, пытаясь вытянуться во всю длину, встав на цыпочки. – Обычно приношу новым художникам съедобные растения… типа… зелень или… помидоры или… ну, знаешь, грибы… вот…

Бен на минуту замолкает, чтобы сконцентрироваться. Наконец ручка оказывается на крючке, растение покачивается – его листья элегантно ниспадают над головой Бена. Он опускает руки. Его лицо порозовело.

– Короче, в общем, – говорит он, глядя сверху прямо мне в глаза, – обычно я вручаю новым художникам съедобные растения, и, когда мы вместе ужинаем на Точке, каждый приносит выращенное своими руками.

– О, супер! – Я улыбаюсь, и Бен улыбается в ответ.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга и улыбаемся.

– Думаю, мне нужно спуститься, – говорит он так, будто ему нравится там, наверху.

Он хватает меня за руку, чуть не свалившись со стульев, – его рука очень горячая, и я вспоминаю свой сон и свой голод и чувствую, как мой желудок сворачивается в узел, словно пытается выжать сам себя. Мой рот открывается, как будто по собственному желанию.

– Уп, – говорит Бен («упс» остается без своего «с»). Он быстро убирает свою руку с моей. – Извини. Я пытаюсь сказать, что тебе повезло не попасться на крючок. О-о-о! – Эти «о-о» от первой к последней становятся все выше. – Каламбур случайный!

Бен смеется. Я тоже. Это забавно – то, как он шатается на стульях, как реагирует на собственные шутки.

– Что могу сказать, я прямо поэт, – продолжает он. – Ну… или нет. Это поэзия? – спрашивает он с искренним любопытством на лице.

– Что – поэзия?

– Ну, каламбуры?

– О, думаю, нет, – отвечаю я.

Бен садится на верхний из стульев, соскальзывает по краю стопки, спрыгивает со стола и отходит на пару шагов.

– Ага, ну… – (Я смотрю, как поднимается и опускается его грудь.) – На вид ничего так, как думаешь?

– Ага, – соглашаюсь я. Хотя даже искусственное растение смотрится странно в месте без естественного освещения.

Бен наклоняет голову, хмурясь.

– Наверное, смотрится немного странно в такой пустой комнате. – Он снова окидывает глазами все вокруг. – Короче, я все-таки спрошу… А где все твои вещи? Типа, где твои работы? Разве ты не собиралась въехать вчера вечером?

– Ага. – Я гляжу на свой рюкзак, потом на открытый ноутбук на полу, на кошелек и телефон. Из сумки торчат скетчбук и книга об этичном кураторстве. – Ага. Это все.

– Вообще все?

– Ага. – Я не хочу рассказывать ему о чемодане. Есть в этой истории что-то слишком трагичное. Не хочу вызывать жалость. Пусть все выглядит, будто так и было задумано. – Не люблю, когда вокруг много вещей. Пытаюсь не быть материалисткой.

Судя по всему, Бен впечатлен. Он поднимает брови и кивает.

– Круто. – Он перетаптывается, перенося вес с одной ноги на другую. – Ну а еще… – Он краснеет. – Я хотел спросить, не хочешь ли ты потусить вместе сегодня или как-нибудь на этой неделе? У меня приближается дедлайн, и я ищу повод попрокрастинировать.

– Обязательно. Но у меня сегодня начинается стажировка, так что я буду занята. Не знаю, сколько времени займет подготовка к открытию.

– А-а-а, без проблем. Да, Шакти всегда была занята, когда стажировалась в «Кактусе». Тебе сообщили график?

Я качаю головой.

– Ну, скажи мне, как узнаешь. Я почти всегда здесь. – Он улыбается. – Окей, тогда, – он указывает большим пальцем на дверь, – мне пора…

– Да, спасибо за… – Я киваю в сторону растения. Осознаю, что заразилась привычкой Бена не заканчивать предложения, и сержусь. – Цветок, – добавляю я, но с такой паузой это прозвучало странно.

– Да ладно, знаешь, тут… – Бен пожимает плечами.

Я киваю. Хотя мне интересно, какое окончание у этого предложения. Первое слово, которое приходит на ум, – «одиноко». Интересно, понимает ли он мое одиночество. Интересно, не по этой ли причине он зашел навестить меня?

– Вот, короче, не забывай поливать его три раза в неделю и поворачивай горшок, чтобы всем сторонам досталось солнечного света. – Губы Бена расходятся в улыбке. Милой, широкой, глуповатой улыбке, и я вижу не только почти все его зубы, но и десны. Розовые и очень здоровые на вид.

Мой рот наполняется слюной. Я сглатываю.

– Хе-хе, – произношу я.

– Я буду тут весь день, – говорит Бен. – Наверное, допоздна.

– Окей.

И он идет к двери и уходит.

Я снимаю стулья, но стол оставляю как есть, прямо под искусственным растением. Затем разбираю пирамиду и сажусь на один из стульев, поставив перед собой ноутбук. Забиваю в поисковик «заказать свиная кровь онлайн доставка лондон».

Мне никогда раньше не приходилось этого делать. Едой нас всегда обеспечивала мама; в какой-то момент и я стала к этому причастна, но отношения с хозяйкой местной мясной лавки были уже налажены, и требовалось лишь явиться со складной тележкой и шнуром, если канистр больше двух. Пока я ждала, женщина всегда разговаривала со мной, спрашивая про школу или университет, в который я ездила из дома, а после того как мама заболела, – как она себя чувствует.

Мы всегда брали только свиную кровь. Не потому, что в лавке была только такая.

– Свиньи – грязные, – однажды сказала мама. – Только этого заслуживает твое тело.

Но, оказывается, нет – они грязные не по природе. Это люди держат одомашненных свиней в грязи, кормят их сгнившими овощами, позволяют земле в слишком маленьких загонах смешиваться с навозом; мерзость этих животных – всего лишь одно из проявлений греховности человека. Дикие свиньи едят растения. Известно даже, что они моют фрукты в ручьях, прежде чем их съесть, и что они никогда не едят свои экскременты и не катаются в них. Я рассказала об этом маме, но она была непреклонна: свинья – самое мерзкое животное, и именно этого мы заслуживаем. На такой еде я выросла, никогда не прикасаясь ни к чему иному, а только думая, мечтая, представляя вкус другой крови.

В моей памяти был только намек на что-то еще, на какой-то другой вкус. Что-то далекое, что-то, принадлежащее давнему прошлому, вне моей жизни, что-то древнее, будто воспоминание, передаваемое поколениями. Вкус – или не вкус, а, скорее, опыт поглощения и принятия в себя – человеческой крови.

Мама однажды, когда была беременна мной, съела человека; она так и не рассказала мне кого. Она называет этот инцидент ошибкой и винит в нем меня. Я приумножила ее голод, заставила чувствовать, что ей нужно больше, чем могла предложить свинья. Я пыталась понять, помнит ли мое тело, находившееся тогда в матке, тот вкус и ощущения. Однажды, подростком, я разрезала собственную кожу и присосалась к порезу, надеясь на превращение свиной крови в моих венах в человеческую, желая ощутить вкус, который, как мне казалось, я запомнила; но выпитое на вкус совершенно не отличалось от моего ужина, и ничего необычного я тоже не почувствовала.

Тогда я погуглила «делит ли ребенок кровь с матерью», решив проверить, не имелось ли у меня когда-то в моей жизни собственной – незапятнанной – человеческой крови; и верхний результат поиска был таков: «Нерожденного ребенка соединяет с плацентой пуповина. Все питательные и поддерживающие жизнь вещества и кислород попадают в ребенка из крови матери через плаценту и кровеносные сосуды в пуповине». Этот факт разозлил и разочаровал меня. Показалось, из него следует, что во мне больше от матери и меньше от отца, больше от демона и меньше от человека, что во мне были зло и грех еще до рождения. Но я не знаю, как на самом деле проходит вампирская беременность. Не знаю, не плавала ли я первые девять месяцев своего существования в гнилостных водах почти мертвой матки; не знаю, может ли матка внутри меня, которая была маткой вампира с тех пор, как меня обратили ребенком, вообще поддержать новую жизнь. У меня так и не начались месячные, а мама однажды призналась, что у нее они проходят почти без крови и случаются нерегулярно, как будто она навеки застряла на границе между фертильностью и менопаузой.

Воспоминание о человеческой крови теперь проявляет себя как нутряная реакция на вены и шеи других людей. Для меня кожа на шеях не такая, как на других частях тела. Она кажется тонкой, съедобной, как рисовая бумага, в которую завернута сладость. Эта кожа слишком пустая, чистая по сравнению с остальной, будто просит, чтобы на ней оставили пометку, как очень дорогой холст для каллиграфии или полученная холодным прессованием «Фабриано»[7]. Я часто задумываюсь о том, не аналогична ли моя тяга к искусству жажде поглотить и уничтожить незапятнанность человеческой шеи. В художественной академии я прочитала о лучшей бумаге, которой пользовались художники семнадцатого века, – ее делали из кожи овечьих эмбрионов. Она ценилась за мягкость, способность легко впитывать краски, ровную текстуру по всей поверхности. Очень долго процесс создания произведений искусства подразумевал убийства живых существ. Даже мой папа для своих картин растягивал на деревянных рамах тонкий шелк. Когда-то, когда у нас еще были его работы, я смотрела на созданные им на большом полотне странные геометрические формы и думала обо всех шелкопрядах, которым не довелось выйти мотыльками из своих коконов.

Сверху страницы с результатами гугл-поиска доставки свиной крови в Лондоне – пять рекламных объявлений. Четвертое – бутылка из матового белого пластика с красной крышкой. Внутри можно разглядеть слабый намек на бордовую жидкость. Перехожу по ссылке. Но, когда страница прогружается, замечаю название сайта – «Магазин приколов „Покерфейс“» – и описание: красное вино, сгущенное, чтобы казаться настоящей кровью. Я возвращаюсь назад. Еще одна бутылка «крови» для грима со спецэффектами под названием «текущая кровь»; есть еще два варианта – «кровавые брызги» и «запекшаяся кровь». Я нахожу форум, на котором кто-то спрашивает, можно ли в Великобритании найти поставщика свежей свиной крови. В посте человек пишет о изготовлении сосисок премиум-класса. Все ответы описывают различные постановления, запрещающие скотобойням и мясникам продавать свежую кровь. Видимо, хозяйка лавки в Маргите нарушала правила. Меня бы это не удивило. Казалось, в этом городке все пущено на самотек. Но теперь лавки нет. За месяц до нашего отъезда хозяйка объявила о закрытии магазина: арендная плата резко повысилась, городок стал популярен у лондонцев. Мы запаслись несколькими канистрами крови на ближайшее время и попрощались с ней.

Откидываюсь на спинку стула и задираю голову, поднимая глаза к потолку. В первый раз за все двадцать три года моей жизни я осталась по-настоящему одна. Полная независимость, впервые. Я должна заботиться о себе, жить как человек, без мамы, ждущей меня дома, – здоровой или нет, – без моих вещей вокруг, без ее вещей вокруг. И это уже сложнее, чем я предполагала. Хотя мне нравится доводить себя до предела, я не ожидала сложностей с поиском крови в первый день стажировки. Планировалось, что я немного проголодаюсь, испытаю возбуждение, а потом организую запасы в холодильнике и буду нормально питаться, хотя бы пока не разберусь, как работает галерея, и не познакомлюсь со всеми коллегами. Поднять запрокинутую голову стоит мне невероятных усилий – я опускаю руки на стол и кладу ее на них. Экран ноутбука оказывается на одном уровне с моим лицом. Чувствую, как слюна капает на рукав, но мне плевать. Если я отвратительна по природе, значит, немного слюны ничего не изменит.

В этой позе я с трудом пролистываю другие результаты поиска. Сухая свиная кровь для черного пудинга; набор для черного пудинга с сухой свиной кровью; купить сухую свиную кровь оптом. Внизу – рецепты. Хэш с кровяной колбасой, рагу по-толосски, хо-го, ньокки из батата с черным пудингом и чили. Нашлось и меню дорогущего ресторана в Лидсе, одна из закусок – сухая свиная кровь и яйца улиток. Люди странные, думаю я. Нахожу биохимическую лабораторию, продающую свежую кровь в бутылках поменьше и пакетах побольше исследователям, школам и университетам; на их сайте нет ни слова про продажу художникам, но я чувствую, что попробовать стоит. Заполняю форму для запросов, чтобы узнать цену и возможность регулярных доставок в Лондон.

«Здравствуйте, я художник-перформансист», —

начинаю я, но почти сразу получаю автоматическое оповещение: лаборатория закрылась навсегда. В конце концов я решаю купить немного сухой свиной крови. Нахожу поставщика органического продукта, сертифицированного Королевским обществом по предотвращению жестокого обращения с животными. Мне приходит письмо с подтверждением – заказ прибудет в студию завтра.

Я так устала. Не знаю почему. Дело не только в голоде. Мое тело отяжелело. Все вокруг тяжелое. Даже сам воздух в студии тяжелый и прижимает меня к любой горизонтальной поверхности, прямо сейчас – к столу и стулу, на котором я сижу. Но мне неудобно сидеть даже так, растянувшись на столешнице и опустив на нее голову. Я соскальзываю со стула, будто желе, осознанно не сопротивляясь гравитации, чтобы сильно удариться о бетонный пол – будто женщина, падающая в обморок в черно-белом фильме. Тупая боль – лишь отголосок ощущений полноценного человека – растекается по бедру, по руке и через плечо. Я перекатываюсь на спину. Волосы служат мне подушкой. Раскидываю руки по обе стороны от себя и ноги тоже – словно звезда. Легкая тошнота. Да, это из-за голода. Но не только.

Всякий раз, когда в моей жизни что-то планируется: встреча с подругой, школьная или университетская поездка, прогулка или, как сегодня, начало стажировки, – когда наконец приходит время исполнить этот план, он из ожидаемого с нетерпением события превращается в источник ужаса. Если, например, я договорюсь пойти в кино через неделю, то к назначенному моменту последнее, чего мне будет хотеться, – пойти в кино. Мой инстинкт всегда требует оставаться дома. Прямо сейчас я не хочу идти в «Кактус», хотя до мельчайших подробностей спланировала в уме маршрут и чувствую, что готова. Я хочу остаться здесь, на бетонном полу, и смотреть в потолок. Я определенно не хочу встречаться с людьми. Сама мысль об этом из моего текущего одиночества в этой комнате кажется странной и совершенно неестественной.

Я смотрю на свою руку. Всего через несколько часов эта рука, скорее всего, пожмет другую. Это тело скоро будет перед другими телами, перед их глазами. Эти ноги пройдут через двери незнакомого мне пространства. Разве это возможно? Когда я думаю о ближайшем будущем, то вижу вспышки, а не гладкое линейное течение событий. Вижу себя перед студией. Потом в пути, на оживленной дороге. Потом у касс станции метро «Воксхолл». Потом сидящей в вагоне. Потом в галерее под светодиодными лампами. Но путешествие кажется невозможным, ведь между этими кадрами – пустота. Как будто мозг не может нормально воспринимать время и мое движение через него. Подростком я спросила маму об этих чувствах, и она назвала их «обычной тревожностью», но я склонна считать причиной проблемы с моим мозгом, физические проблемы. Или, может быть, дело в том, кто я есть. Вероятно, демон во мне – животное-одиночка. В популярной культуре таких, как я, ассоциируют с летучими мышами, и, наверное, в этом есть смысл. Легко представить, как я вишу вниз головой в этой студии часами, капая изо рта белой слюной, а потом улетаю в ночь, в одиночестве собирать насекомых в небесах.

Я поднимаюсь с пола где-то часа через два. Тело будто марионетка. Интересно, какая часть – демоническая или человеческая – хочет отправиться в галерею и вынуждает тело встать. Это точно только одна из них, вторая же волочит ноги. Собираю в рюкзак свое немногочисленное имущество. Немного налички кладу в носок – на случай, если и рюкзак каким-то образом потеряется. Наношу на не закрытую одеждой кожу солнцезащитный крем. И выхожу из студии. По пути на улицу изучаю, как в здание попадает почта. В студиях нет звонков от домофона, и это может немного затруднить завтрашнюю доставку сухой крови. Снаружи только общий почтовый ящик – небольшая коробочка без замка или чего бы то ни было с раскачивающейся на ветру дверцей.

Когда я доезжаю до галереи АКТОС, здание закрыто и не видно никого, кто мог бы открыть дверь. Один из страхов, когда направляешься

в незнакомое место, – застрять снаружи. Я встаю как можно ближе к стене, чтобы оказаться в тени. Стучу. Твердо, но не очень громко: не хочу быть принятой за сумасшедшую. Осматриваюсь. Звонка нет.

Письмо с инструкциями по стажировке пришло на прошлой неделе. В тот момент я разбирала мамины вещи и нашла несколько коробок со своими детскими вещами. Меня переполняли чувства: мама сохранила все – даже аккуратно свернутые ползунки и маленькие деревянные игрушки, на которых показывала мне основные цвета. У людей детство занимает почти четверть жизни, но в моем случае после неизвестно скольких прожитых столетий детство будет казаться маленькой точкой на горизонте, мигом, в котором я была частью общества почти в нормальном смысле – переживая изменения в теле вместе с друзьями, с которыми происходили те же самые изменения в то же самое время. Всегда знала: в какой-то момент я перестану расти, перестану меняться. Как только тело достигнет расцвета, так говорила мама. В этот момент я навеки замру, не старея, а мои друзья продолжат путь к смерти. И, однако, все детство я хотела поскорее

стать взрослой. Теперь все наоборот. Перебирая

крошечную одежду, я испытывала тоску, желание вернуться назад в детство и отметить каждое мельчайшее изменение, которое со мной происходило. Детскую одежду и игрушки я упаковала в одну сумку, чтобы отдать на благотворительность. Тогда галерея казалась чем-то из далекого будущего, и не было смысла читать письмо. Теперь я достаю телефон и листаю входящие.

Отправитель – директор галереи, мужчина по имени Гидеон. Письмо обращено ко мне, но наверняка такое отправляют всем стажерам, – имя напечатано немножко не таким шрифтом, как остальной текст. «Для нас большая честь приветствовать вас в нашем проектном пространстве, – начинается письмо. – Пожалуйста, в первый день обратитесь к сотрудникам на ресепшене, и они вызовут кого-нибудь встретить вас…» Письмо заканчивается «глубокой благодарностью». Письмо приятное. Но в нем ничего нет о том, как попасть в здание, и вокруг никого нет: ни сотрудников, ни других стажеров. Я гуглю контакты галереи и жму на выпавший телефонный номер – и в этот момент замечаю чуть ниже: «Закрыто. Откроется в 12:00 во вторник», то есть послезавтра.

– Алло? – говорит голос на другом конце линии.

– Здравствуйте, – отвечаю я. – Я стажируюсь в АКТОСе и пытаюсь попасть в здание, но тут никого нет.

На другом конце возникает небольшая пауза. Потом голос говорит:

– Ты… Лидия?

Я жду, не объяснят ли мне, как попасть внутрь, но этого не происходит.

– Да, – отвечаю я.

– Как ты выглядишь? – спрашивает голос.

– М? Это галерея, да?

– Да.

– Окей… – Я отхожу на несколько шагов от двери, в яркое солнце, чтобы проверить, не смогу ли увидеть кого-то в окнах. – Ну, наверное, я девочка, брюнетка?..

– Женщина, – говорит голос.

– Простите?

– Ты женщина. Не нужно называть себя девочкой, если ты взрослая женщина.

– О, точно. Простите.

Иногда я слышу от мужчин обращение «девочка», и тогда кажется, что меня уменьшают, так им проще смотреть сверху вниз. Но еще никто не отчитывал меня за то, что я назвала девочкой сама себя. Странно – получается, во мне одновременно есть и сексист, и жертва сексизма. Повод впервые задуматься, как я себя воспринимаю. Как женщину? Нет. Все-таки я выгляжу довольно юно – лет на восемнадцать, тот год в жизни, когда ты действительно уже не девочка, но еще не женщина. Только вот я буду так выглядеть до конца жизни – и в сто, и в двести, и дальше. Поэтому я не уверена и в том, что чувствую себя девочкой.

– Хорошо, вижу тебя, – говорит голос. (Пару секунд я трачу на беспокойство, не слишком ли неряшливо одета. Но голос ничего об этом не упоминает.) – Зеленая футболка?

– Да, это я. – Снова поднимаю взгляд, но ни в одном из окон никого нет.

– Помаши мне.

– Хорошо.

Я машу в общем направлении здания, звонок обрывается, и замок на двери громко жужжит. Она открыта. Я захожу.

Внутри довольно сумрачно; по холлу развешаны гирлянды желтых лампочек. Рядом с входом – штабеля стульев и пакеты с кубиками льда, которые, судя по всему, уже начали таять. Слева от меня деревянный фасад кукольного театра, раскрашенный в красные, зеленые и желтые полоски.

– Добрый день, прошу прощения… – обращаюсь я к женщине с большой коробкой в руках.

Она поворачивается. Я удивляюсь: белки ее глаз розовые. Кажется, она недавно плакала. Нос красный, а кожа вся в пятнах.

– Добрый день, – бросает она. – Простите. – И сразу же исчезает за большой красной бархатной портьерой дальше по коридору.

Тема новой выставки – народное творчество, и здание, которое обычно представляет собой стандартный «белый куб», декорировано как цирк. Стены покрыты странными росписями; перед моим лицом – аллигаторы, которые едят воздушных гимнастов, которые в свою очередь едят аллигаторов поменьше. В больших витринах – композиции знаменитого британского таксидермиста и художника Уолтера Поттера[8]. Застолье маленьких рыжих котят: наверное, когда-то – до того, как их убили, набили сеном, рассадили на миниатюрные стулья и поставили перед маленькими пирожными, чайниками и самоварами, – они родились в одном помете. Их блестящие глаза – прекрасные черные мраморные шарики. Рядом с кошачьим застольем еще одна работа – кролики усердно трудятся за партами в миниатюрном классе. Накатывает восторг. Я узнала об этих работах кучу лет назад: еще во время предуниверситетской подготовки. На фотографиях они кажутся чистенькими – словно искусственными. Но вблизи я вижу маленькие ямочки, где когда-то к коже животных присоединялись мускулы, и чувствую запах малейших, микроскопических частиц столетней крови внутри чучел.

Мимо пробегает мужчина. Он хватает один из больших пакетов со льдом, перебрасывает через плечо и исчезает за портьерой вслед за женщиной. Я иду за ним.

И выхожу в большой зал. По нему расставлены круглые столы, на которых навалена всякая всячина: коробки гвоздей и шурупов, какие-то документы, засушенные цветы, завернутые в ткань тарелки… Кто-то пилит деревяшку, стоя на маленьком подъемнике, чуть дальше мужчина рисует фреску на стене. Тестируют свет – лампочки загораются, потом тускнеют, снова загораются и снова тускнеют.

– Э-э… – пытаюсь обратиться я к идущей в мою сторону женщине, но та проносится мимо, на ходу качая головой. Ее волосы скользят по моему лицу, и я вдыхаю их запах.

Решаю пойти к углу, где очень медленно вращается карусель. Двое мужчин сосредоточенно обсуждают ее. Но, завидев меня, замолкают, и один из них отходит в сторону.

– Здравствуйте, – говорю я оставшемуся.

Он кивает.

– Я ищу ресепшен.

– Понятно, – отвечает он и прислоняет совок с длинной ручкой и метлу, которые держит в руках, к стене. Он немного выше меня, худой, чисто выбритый. У него очень бледная кожа и большие, будто слезящиеся глаза. Радужки – две грязные лужи. Они вбирают мое лицо на секунду дольше, чем кажется нормальным. – Так кто ты? – в конце концов говорит он, вытирая руки о штаны.

И на секунду мне кажется, будто он знает, что я такое. Я моргаю.

– Еще одна стажерка? – добавляет он.

– А-а… Ага.

Он указывает на одну из дверей. Ждет, когда я пройду, и следует за мной.

Некоторое время мы молча движемся по темному коридору.

– Ресепшен с другой стороны здания, – наконец поясняет мужчина позади меня.

Он не спросил моего имени, и я решаю не спрашивать его, но пытаюсь завести разговор:

– Так вы тоже художник?

Когда я оборачиваюсь, он качает головой:

– А вы?

– Да.

Однако чувствую себя обманщицей – с самого окончания университета, где изучала искусство, я ничего не создавала. Вообще мало чем занималась после выпуска. Первый год, который я провела дома с мамой, беспокоясь за нее, пытаясь ее оберегать, я, кажется, и не жила по-настоящему: по сути, поставила свою жизнь на паузу, сосредоточившись на маминой. Сейчас я пока еще никем не являюсь, а только надеюсь кем-то стать. Я еще не независимый взрослый – я надеюсь им стать. Я еще не художница – я надеюсь ею стать.

Мой провожатый хмыкает.

Теперь он идет бок о бок со мной. Коридор довольно узкий, нам едва хватает места. Я спрашиваю себя, ждет ли он, когда я замедлюсь, позволив себя обогнать, или хочет, чтобы я шла побыстрее. Я смотрю на него краем глаза. Он одет в черную рубашку с высоким воротником, закрывающим большую часть его шеи, строгие брюки и богато расшитый жилет. Думаю, именно так любой нормальный человек представляет вампира.

Едва вдалеке становится виден ресепшен, мужчина разворачивается и уходит туда же, откуда мы пришли.

– Еще увидимся, наверное, – говорю я ему в спину, но он не останавливается и не отвечает.

Девушка за стойкой едва скользит по мне взглядом.

– К тебе еще одна, – кричит она блондинке с ярко-красными губами и в зеленом пальто.

– Что мне с ними всеми делать? – отвечает женщина, качая головой, как будто меня здесь нет.

Секретарша пожимает плечами.

Вслед за женщиной я иду обратно – по коридору, в зал, сквозь красную портьеру, мимо настенных росписей и Уолтера Поттера, к кукольному театру у входа. Она идет очень быстро, потом резко останавливается и громко отдает указания худому мужчине с аккуратно подстриженной бородой:

– Кофе для Гидеона. Без молока! Давай, быстро – вперед!

Кажется, она взвинчена до предела. Смотрит на телефон. Пальцы быстро бегают по экрану.

– Так, – в конце концов говорит она, поднимая глаза, – можешь просто посидеть на кассе или что-нибудь в этом роде?

– Что, простите?

– Никакой воды ни при каких обстоятельствах! – добавляет она, глядя на мою сумку. – Что там?

– О, э-э-э…

– Ну же!

– Ничего, только книжки, ключи, кажется, кофта? О, и кошелек, хотя немного налички у меня, – я указываю на ногу, – в носке.

Не знаю, зачем я все это ей говорю. Она сердито трясет головой.

– Можешь пошевеливаться? Давай, внутрь.

– Внутрь чего?

– Кассы. Кукольный театр. Давай! Давай! – И она подгоняет меня рукой.

Я открываю деревянную дверцу – наверное, то, куда она ведет, можно назвать закулисьем.

– Хорошо, – говорю я.

Прежде чем зайти внутрь, я смотрю, как касса выглядит снаружи. Над сценой вывеска. Ярким бутылочно-зеленым и синим написано: «Оригинальное шоу дубинок и тумаков! Никто у моря не умеет смешить, как мы!»

– Просто выдавай билеты, – говорит женщина, снова вздыхает и уходит за красную портьеру вслед за парой работников, несущих плинтусы и инструменты. – С дороги! – слышится ее голос.

Я закрываю за собой крошечную дверцу и сажусь на стоящую внутри маленькую деревянную табуретку. За сценой почти нет места для ног. Они неудобно сгибаются, колени оказываются выше пупка. Я пытаюсь понять, где оказалась.

Рассматриваю сцену. Она вся собрана из узких длинных половиц с пятнышками там, где стерся лак, – наверное, в этих местах ноги марионеток прикасались к дереву. Крошечный люк вниз. По краям висят перчаточные куклы. Панч и Джуди: Панч держит деревянную биту, огромную относительно его тела, а лицо Джуди, один раз нарисованное, навсегда застыло в гримасе страха. Рядом висят три куклы с пластиковыми головами поменьше, в фетровых одеяниях – их связали вместе шнуром, словно букет цветов; это король, королева и дьявол.

Как я заметила, только около некоторых экспонатов на выставке указаны их создатели. На других этикетках просто значится: «Артефакт аборигенов». «Артефакт» – как будто они недостойны называться произведениями искусства. У каких-то – как эти куклы и касса – вообще нет этикеток. Раскрашенные яркими красками жестяные буквы наверху дальней стены холла провозглашают: «НАРОДНОЕ ТВОРЧЕСТВО». Искусство масс; но только некоторые из художников удостаиваются того, чтобы стать отдельной личностью, а остальные – лишь часть народа. Куклы – всего лишь куклы, как будто у них не было создателя. Из-за того, как они развешены, еще заметнее и печальнее, что внутри них нет человеческой руки. Я надеваю их, одну за одной, оживляя маленькие ручки короля, потом королевы и наконец дьявола.

Здесь есть еще одна кукла – она выглядит не так, как остальные. И запрятана в самый угол театра-ящика, снаружи ее не видно. Она изображает странную женщину в одежде мрачного цвета; ее большая и тяжелая голова сделана из темного дерева. Это перчаточная кукла – без ног. Растрепанные волосы, похожие на мои, большой нос крючком и гигантский подбородок – между ними почти не видно рта. Кукла притягивает меня. Я поднимаю ее и кладу на колени. Моя рука идеально заполняет ее тело. Большой палец и мизинец становятся ее крошечными ручками, три средних пальца проходят в голову, и места совсем не остается.

– Ну, тут только ты и я, – шепчу я ей.

«Ничего! – отвечает она с энтузиазмом в моем воображении. – Мы справимся!»

В маленькой нише под сценой – кажется, там когда-то был выдвижной ящик – я нахожу рулон билетов. По существу, это просто лотерейные билеты. На каждом напечатан номер. Я беру их в одну руку, а пальцами другой приподнимаю голову куклы.

Кажется, это самая тихая часть галереи. Иногда кто-то выходит из-за красной портьеры, забирает что-то от главного входа и вновь исчезает. Четыре раза кто-то заходит с улицы – и каждый раз секунду я думаю, что этот кто-то подойдет к кассе, или поздоровается, или спросит, куда идти, если тоже тут стажируется, но они все проходят прямо в зал, как будто не замечая меня. Я все равно сижу прямо, стараясь выглядеть профессионально, улыбаясь всем, даже когда они не смотрят на меня (улыбаясь даже затылкам), и сжимаю в руке билеты.

В какой-то момент через портьеру врывается мужчина – бархатная ткань бьет его по лицу, и он отмахивается с таким видом, будто она висит здесь совершенно зря. Я узнаю его немедленно: это тот, кто отвел меня на ресепшен. Похожий на вампира. Вокруг него сгрудилась толпа людей, держащих в руках разные вещи – наверное, его вещи. Кто-то что-то записывает, а блондинка – та, в зеленом пальто, – шепчет ему на ухо. Мужчина периодически кивает и отдает приказы окружающим. Некоторые возвращаются за портьеру, другие остаются. Он наклоняется рассмотреть через стекло котят за их чаепитием. В конце концов группа проходит по коридору – туда, где я сижу в билетной кассе, или кукольном театре, или как бы это ни называлось, – и оказывается передо мной. Я открываю рот, хочу что-то сказать, но кто-то дальше по коридору опережает меня:

– Простите, Гидеон. Ваш кофе. Вот.

Один из группы торопливо отбегает и возвращается с кофе. Мужчина в жилете берет его, никому не говоря спасибо. Только сейчас я понимаю: он – директор галереи. Я видела его фотографии, но в реальности он выглядит иначе. Теперь он смотрит на меня со странным, холодным выражением лица, как будто меня здесь нет.

Это очень необычный опыт. Я крепко сжимаю билеты, готовая предложить их. Продолжаю улыбаться и смотрю прямо перед собой. Жду, что кто-то заговорит со мной, но Гидеон просто несколько секунд смотрит на меня, пока блондинка шепчет ему на ухо. Потом он кивает и разворачивается; следуя за ним, все исчезают за портьерой. Я не уверена, прошла ли испытание. Не уверена, было ли это испытанием. Если было, кажется, я справилась? Если бы не справилась, наверное, директор бы покачал головой или даже сделал бы агрессивный жест, например схватил бы кассу и потряс ее со мной внутри. Я чувствую смутную – на фоне глобального замешательства – гордость за себя.

Кажется, я провела в кассе уже несколько часов. Я довольно худая, и на моих ягодицах мало жира, попа начинает болеть на любом стуле довольно быстро, и мне сложно определить время по ощущениям в этой части тела. Но, должно быть, прошло уже немало часов, когда вошедший с улицы мужчина ставит на пол несколько ящиков, по всей видимости, с пустыми бутылками из-под вина, я замечаю темноту снаружи. На мгновение мелькает луна в просвете двери, а потом она снова захлопывается.

– Как твои дела? – спрашиваю я марионетку.

Она неподвижно лежит на моих коленях рядом с рукой, снова пустая. Я прислоняю висок к стенке кассы. Я устала. Голова начинает болеть. Живот урчит.

Положим, я не совсем этого ожидала от стажировки. В описании вакансии говорилось о наблюдении за работой куратора, введении в кураторство и управлением галереей. Давалось понять, что, возможно, я смогу воплотить собственные идеи, если у меня они появятся за это время, и тогда мне, возможно, даже заплатят. Пару месяцев назад я была в прекраснейшем офисе рядом с Сент-Джеймсским парком, который, как я узнала, АКТОС использует, когда галерея готовится к следующей выставке, и милая женщина провела со мной собеседование, расспросив про мой опыт; казалось, ей действительно интересны мои работы. Она не сомневалась в моей способности «внести ценный вклад в работу галереи». По стене висели модные велосипеды с тонкими рамами, на руках женщины красовались изящные украшения, и я подумала, что, может быть, место в этой комнате будет моим следующим шагом на пути к открытию собственного арт-пространства.

Я смотрю на куклу на моих коленях. У нее чрезвычайно характерное лицо. Решаю назвать ее Лидией, в свою честь. Потом выглядываю за сцену, немного наклоняя голову в попытке видеть мир как бы глазами куклы.

– Хм. – Я веду головой налево, а потом направо, представляя руку внутри меня, управляющую этими движениями.

– Алло? – Нервный голос со стороны красного бархата заставляет меня быстро выпрямиться. – В кассе еще кто-то есть? – Это та блондинка. Она подходит ко мне. Котята трясутся на своих стульчиках от шагов по половице, на которой стоит их витрина. – Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

– Э-э-э… – начинаю я. – Выдаю…

– Почему ты не помогаешь? До открытия так много нужно сделать!

– Я… Простите?

– Дэн!!! – зовет она.

Из-за портьеры осторожно выглядывает высокий мужчина с бородой и широкими плечами. На секунду наши глаза встречаются. Мне кажется, впервые за день кто-то по-настоящему увидел меня. Мой рот наполняется слюной. Мандариновый воротник его рубашки приоткрывает тонкую, словно бумага, кожу на шее. Я перевожу взгляд на женщину, которая кричит с закрытыми глазами, как будто ей все надоело и глаза б ее ничего не видели:

– Дэн! Что я сказала? Можешь, пожалуйста, проверить должным образом на всех балконах и в комнатах, нет ли там чертовых заблудших овечек! Быстро!!!

– Я могу сейчас вам чем-то помочь? – очень тихо спрашиваю я и осознаю, что подняла руку с билетами, как будто в школе.

– Ну, сейчас времени уже не осталось, да? – Она, открыв глаза и подняв брови, качает головой, и я опускаю руку. – Сегодня тебе остается только пойти домой, так ведь?

– Ну, не знаю. Наверное. Но мне казалось, вы сказали выдавать билеты. Так я… я… Вроде я этим и занималась?

Женщина все еще качает головой. И произносит очень высоким голосом:

– Честно говоря, я даже и не знаю, что сказать. – И скрывается за красным бархатом.

Еще какое-то время я сижу на табуретке в кассе. Моргаю. Смотрю на куклу на коленях. Мне стыдно, что она меня видит в таком состоянии. Смущенной. Не способной постоять за себя. Слабой и маленькой. Я кладу билеты на место, встаю, поднимаю с пола рюкзак, в процессе ударившись головой о сцену, и открываю дверцу. Выхожу из кассы и как раз собираюсь вернуть куклу туда, где ее нашла, когда мои руки будто действуют сами, словно я их совсем не контролирую. Не знаю, какая половина руководит мной сейчас: человек или демон, – но мои руки расстегивают рюкзак и аккуратно кладут куклу внутрь, головой вниз. Приходится немножко подвернуть ее платье, чтобы она влезла и рюкзак закрылся.

«Черт возьми, зачем я это делаю?» – говорю я сама себе.

«Все хорошо, все хорошо, – отвечает голос в моей голове. – Никто тут не заметит ее пропажу. Возьми ее только на сегодня. Потом сможешь вернуть».

«Меня уволят, если узнают», – думаю я.

«Тебя не могут уволить со стажировки. И они никогда не узнают».

Я смотрю по сторонам. Были ли свидетели? Рядом с работами Уолтера Поттера стоит мужчина – хмурясь, он смотрит через стекло на крольчат в школе, – но не сомневаюсь, он не заметил моего присутствия, как и большинство людей сегодня. Проверяю это соображение, уходя с рюкзаком на спине и куклой внутри него.

– Пока, – громко говорю я, и мужчина не отвечает.

3

Я хочу быть хорошей. Думаю, многие, начиная взрослую жизнь, понимают про себя то же самое. Люди видят, что кому-то дано меньше, чем им, и понимают: главное, чего им хочется в жизни, – быть не только богатыми или успешными, но и хорошими. Но мне кажется, решение мамы не пить человеческую кровь (и меня воспитать так же) исходило вовсе не из желания быть хорошей. Оно всегда было следствием нехватки самоуважения. Она всегда говорила, что ничего не заслуживает: не заслуживает утолить голод, попробовать кровь животного благороднее свиньи, например, лошади, хотя бы коровы; не заслуживает счастья; не заслуживает и меня, и я в свою очередь не заслуживаю лошади, или коровы, или счастья, ведь во мне есть то, что она передала от своего тела моему.

– Мы не должны давать дьяволу больше того, чего достаточно для выживания, – однажды сказала она. – А это и есть демон в нас. Мы едим, только чтобы поддерживать жизнь в человеке.

Отказать в пище человеческой стороне значило обречь ее на смерть, и это был бы больший грех, чем продолжение нашего существования. Но я хочу быть хорошей. Не знаю точно, откуда происходит это желание, – возможно, от папы, чья жизнь и личность наверняка оставили след где-то внутри меня.

На моей руке кукла, которую я вчера забрала с собой. Знаю, это было нехорошо. Но теперь, когда она со мной в студии, мне спокойнее и приятнее здесь. Не так одиноко. Вчера вечером я попыталась найти про нее информацию в Интернете, на случай, если это ценная вещь или работа знаменитого художника, – тогда, наверное, мне бы пришлось ее вернуть. Но было сложно понять, как составить запрос. Я попробовала «кукла женщины с темной деревянной головой» и получила почти двадцать миллионов результатов. Попробовала и поиск по изображению, но технологии еще недостаточно развиты, похоже, – найденные куклы выглядели совсем не так: большинство были куклами-мужчинами из светлой сосны или имели простые пластиковые головы, как у короля, королевы и дьявола в галерее. Где-то ранним утром я отказалась от дальнейших поисков, включила серию «Баффи», надела куклу на руку, уложила к себе на живот и уснула – под пристальным взглядом глазок-бусинок.

Проснувшись, беру телефон. Три пропущенных. В моих контактах нет такого номера, звонили не с мобильного, и нет возможности спросить, кто это, в СМС, как предпочла бы. Придется поговорить. Я жму на «перезвонить», лежа на полу – все еще с куклой на руке.

– Алло, это «Розовый сад», как я могу вам помочь? – спрашивает женский голос.

– Э-э-э…

Я сажусь. Это не так-то просто сделать с телефоном, воткнутым в розетку. Снимаю с руки куклу. Кладу на пол себе за спину, будто человек на другом конце линии может ее увидеть.

– Алло? – повторяет женщина.

– Здравствуйте, извините. – Я нахожу удобное положение, при котором провод от зарядки не давит на шею. – Кажется, мне с утра звонил врач моей мамы. Она живет у вас.

– Понятно. Как зовут врача, который наблюдает за вашей мамой?

– Доктор Керр.

– Проверю, свободен ли он, подождите, пожалуйста, на линии, – говорит женщина, и вместо ее голоса из трубки раздается кавер поп-песни двухлетней давности.

Я включаю громкую связь и пристраиваю телефон балансировать поверх вилки. Ложусь. Бетон очень холодный. Перекатываюсь по полу, как сосиска, до середины комнаты, потом качусь обратно. Тема мелодии сменяется – я снова перекатываюсь и ложусь на спину. Вытягиваю руку вверх, балансируя ее так, чтобы не надо было тратить энергию, сохраняя такое положение. Обычно, когда мне надо чего-то подождать, я утыкаюсь в телефон, но сейчас он в другом конце комнаты, а мне удобно тут, и этот вариант исключен. Странным образом это будто освобождает меня. Я смотрю на вены на руке: интересно, сколько в моем теле осталось крови? Наверное, не очень много, хотя вены все еще зеленые, как побеги растений. Я несколько раз бьюсь головой о бетон, пока в затылке не возникает легкая боль, которая приглушает ту, что уже присутствует внутри головы. Представляю, как выгляжу со стороны, и смеюсь.

– Алло, Лидия? – раздается голос из трубки.

Я бросаюсь к телефону.

– Алло, – отвечаю я, поднося его к уху и одновременно пытаясь отключить громкую связь.

– Привет, Лидия, – говорит доктор Керр. – Утром звонил вам несколько раз. Это по-прежнему самый удобный номер для связи с вами?

– Да, простите… Я была…

Доктор Керр перебивает:

– Окей, спасибо, Лидия. Отмечу это. Так вот… – Секунда тишины, и он продолжает: – Ваша мама…

Не сразу понимаю – он ждет знака, что я слушаю.

– Да, моя мама?..

– Боюсь, у нее есть небольшие трудности с адаптацией к жизни здесь. – Тон голоса доктора Керра изменился. Теперь он говорит очень мягко.

– Так, понятно, и?

– Ее мании стали хуже, и… – доктор Керр прочищает горло, – вас может это немного шокировать, Лидия, но вчера она укусила одну из медсестер за предплечье.

– О боже! Мне так жаль.

– Нет-нет, нет-нет, пожалуйста, не беспокойтесь. Такое иногда, к сожалению, случается с нашими пациентами с Альцгеймером или с тревожными расстройствами, мы привыкли. К счастью, прокусила не до крови – остались лишь небольшие синяки. Но мы бы хотели помочь ей справляться с таким поведением.

– Да. Конечно.

– Могу я спросить: со времени постановки диагноза у вашей мамы не проявлялось склонности к насилию?

– Нет.

– Окей. Значит, это первый раз, – отвечает доктор Керр. Кажется, он ведет записи.

– Да.

– Пожалуйста, подождите минутку, Лидия. Я сейчас вернусь.

Телефон издает гудок, и я облокачиваюсь головой о стену. Я закрываю глаза.

Несколько лет назад маме диагностировали «вероятную болезнь Альцгеймера», но я сомневаюсь. Не верю в способность вампира заболеть чем-то таким. У мамы пострадала психика, похоже на кризис среднего возраста: она стала забывать, кто она, а иногда даже – что она такое. Когда мама еще оставалась полностью человеком, у нее было заболевание десен, и постепенно, за последние пару столетий, все ее зубы выпали, один за другим. Последний – острый, с кончиками, как у клыка, коренной зуб – выпал ночью, когда она спала, и с утра лежал на подушке – последнее напоминание о дьявольской природе ее организма, которое, как она сказала, Бог вырвал из ее рта, признав, что она больше не грешит по своей воле. Достижение. Она благодарила Бога, исторгшего из ее тела этот символ искушения. Но с ним, мне кажется, ушло кое-что еще. Мне тогда было около двадцати.

Мама никогда не охотилась при моей жизни, но всегда обладала той физической силой, знаком которой были ее острые зубы. И вот, потеряв последний, она как будто запуталась в себе. Я вижу в этом смысл – ведь в наших зубах содержится способность обрывать жизнь, и, значит, каждый день, когда мы этого не делаем, мы реализуем нашу власть сохранять жизнь. Лишившись зубов, мама лишилась и идентичности вампира: вампира, который решил не использовать зубы. После того как ей вставили протезы – фарфоровые зубы со сглаженными краями, по модели человеческих, – она стала чаще забывать, кто она, и представлять себя человеком. Она несколько раз уходила из дома, иногда – в поисках каучуковой плантации недалеко от дома своего детства в Малайзии, и наконец добросердечный прохожий, выгуливавший собаку, заметил, как она смотрит на машины с тревогой на лице, и вызвал скорую.

Я за многое обижена на маму. Потеряв зубы, она заявила, что, должно быть, я грешу без ее ведома, иначе почему бы Богу не забрать и мои. Тем не менее мысль о том, что однажды она выйдет из дома, потеряется и не вернется, – мысль, что я больше никогда ее не увижу, – оказалась невыносимой. Пришлось найти для нее новый дом – место, где я могу присматривать за ней, но при этом не отказываться от собственной жизни. Но, может быть, это было ошибкой.

– Алло, Лидия, вы меня слышите? – Доктор Керр снова на связи.

– Алло.

– Извините за ожидание, – продолжает он. – Так вот, обычно мы не разрешаем членам семьи разговаривать с постояльцами хотя бы неделю после их поступления…

– Я помню. Не проблема, все хорошо.

– Дело вот в чем… Когда мы с коллегами обсуждали случай вашей мамы, то решили, что, так как вашей маме сложно приспособиться к жизни здесь и этот случай – новое явление в ее поведении, будет хорошо, если с ней поговорит кто-то знакомый, если вы не против.

– А-а… – отвечаю я, стараясь не показать разочарования. – Ладно.

– Очень хорошо. Когда вам было бы удобно?

Смотрю вниз, на куклу. Она лежит на спине на полу, раскинув руки по обе стороны. Из-за того, как на ее лицо падают тени, кажется, что она чуть улыбается. Я отворачиваюсь.

– Послезавтра? – говорю я.

В тот день меня попросили прийти в галерею после обеда; с утра можно будет дойти до реки, найти скамейку и оттуда позвонить в «Розовый сад».

– Хорошо, я встречу вас в комнате ожидания. Сможете прийти к половине одиннадцатого? – уточняет доктор Керр.

– А-а… – повторяю я. Снова смотрю на куклу; удивительно, как свет от экрана телефона изменил выражение на ее лице – теперь она определенно улыбается мне, может быть, даже смеется надо мной. – Вы хотите, чтобы я приехала?

– Думаю, так будет лучше всего, учитывая обстоятельства.

– Понятно. Хорошо.

– Замечательно. Спасибо, Лидия. До встречи.

Я завершаю звонок.

И снова ложусь на пол. Нахожу удобное положение: рука под странным углом, но расслаблена, ноги переплелись друг с другом – и начинаю укачивать себя.

Иногда я все еще кажусь себе ребенком. В таком положении можно закрыть глаза и представить себя лежащей в кровати крошечной четырехлетней девочкой, зарывшейся в старое одеяло со Снупи и ощущающей, как матрас прогибается там, где сидит мама (ведь это можно почувствовать даже с закрытыми глазами). Я уверена, иногда, что бы она ни говорила, она видела во мне только человека. Бывало, она смотрела, как я сплю, – я знаю об этом, ведь чаще всего я на самом деле не спала, а только притворялась и, слушая ее дыхание, представляла ее человеком: мы обычные люди, как мои друзья по школе и их родители, и мы не должны ненавидеть часть себя, чтобы жить в обществе, а утром мама приготовит завтрак – тост с маслом, яйцо в специальной подставке, стакан апельсинового сока. Но вместо них по утрам меня ждала свиная кровь, снова, и снова, и снова, и снова, в моей кружке с Тоторо – в форме его тела и с крышечкой в виде его скальпа с торчащими маленькими ушками, – чтобы кровь не остывала. В какой-то момент я поняла, насколько нечестно, что мы кажемся себе другими, ведь люди едят яйца – по сути, результат менструации птиц, нечто, дающее жизнь, как и любая кровь.

Я поднимаю куклу и смотрю на нее – теперь ее лицо снова не выражает эмоций. Поворачиваюсь на бок. Кукла лежит головой на моей руке, лицом в одну сторону со мной, и может видеть экран моего телефона. Я открываю «Ютьюб» и ищу «Что я ем за день» – мой любимый запрос, когда я в стрессе. Сайт подсказывает множество вариантов более конкретного поиска:

Что я ем за день модель

Что я ем за день чтобы похудеть

Что я ем за день чтобы набрать вес

Что я ем за день фрукторианство

Что я ем за день Япония

Что я ем за день веган

Что я ем за день Корея

Что я ем за день восстановление РПП[9]

Что я ем за день подросток

Что я ем за день для бега

Что я ем за день толстый

Что я ем за день АСМР[10]

Что я ем за день интуитивное питание

Что я ем за день Болливуд

Выбираю «Что я ем за день модель». Мне хочется ненадолго оказаться в жизни особенно привлекательного человека. Прислоняю телефон к пальцам, чтобы не нужно было его держать, и расслабляюсь. «Я всегда начинаю день со стакана горячей воды, добавив в нее дольку лимона, – говорит Мина, модель из Финляндии. На фоне видно ее квартиру, очень солнечную, с большими окнами. – А потом я съем маффин, который испекла с Джейком на выходных. Очень вкусный и действительно полезный: кокосовая мука, семена чиа, банан, грецкие орехи, спирулина – у нее нет вкуса, но она очень-очень помогает телу. И сверху я кладу кусочек миндального масла…»

Не знаю, почему эти видео так меня успокаивают. Иногда мне видится в этом антропологический эксперимент – он поможет мне лучше понять «настоящих» людей или, может быть, свою собственную человеческую сторону. Наверное, еда – это часть жизни, которую большинство людей могут контролировать. Они наделяют еду реальной властью – пища может сделать человека более красивым или менее красивым; может улучшить кожу или навредить ей; может сделать человеческое тело привлекательнее, помочь расти волосам и ногтям; может вылечить вас или медленно убить. Еще еда бывает чистой и грязной; чистая еда в вашем рационе значит, что вы чистый и безгрешный человек; грязная еда – что вы грязный и грешный человек. Если вы не можете контролировать свою жизнь, вы можете обрести контроль над своей едой. Видео Мины будто образовательный ролик. Этот тон есть во многих подобных видео, как будто авторы говорят: если будешь есть как я, станешь мной.

Смотрю еще парочку. Больше всего мне нравится смотреть, что едят в других странах, – возникает странное ощущение, будто это инструкции по примерке чужой национальности. У одного из моих любимых блогеров более шести миллионов просмотров, и ее видео объединяет жанры «еда за неделю», «японская еда», «реализм», «подросток» и «АСМР». Целых двадцать пять минут я смотрю, как девушка из Токио с яркими волосами – их цвет из винно-красного плавно переходит в розовый – ест сосиски, тост, японский корн-дог в блинном тесте и с кетчупом, острую лапшу быстрого приготовления с кунжутным маслом и плавающим яйцом, пиццу, поджаренный в масле удон, салат из морских водорослей и перловку, тапиоку и мороженое со вкусом черного чая, лосося в соевом соусе и окаю, жемчужный бабл-ти. Когда она ест, микрофон ловит звуки из ее рта – как она чавкает, жует, хрустит едой. Когда она пьет бабл-ти, раздается громкий звук – трубочка пробивает крышку, а потом слышно, как девушка глотает. Глоток, глоток, глоток. Осознаю, что глотаю одновременно с видео, представляя вместо бабл-ти кровь. Я жму на имя блогера и смотрю еще несколько ее видео.

Часто задумываюсь, какая еда бы мне нравилась, будь я полностью человеком. Ела бы я специально японскую еду, чтобы эта сторона моей идентичности – японская этничность, переданная отцом, – стала сильнее, или я бы отвергала японскую еду и ела как можно больше британского: овощи и корнеплоды, выращенные на британской земле, рыбу, пойманную в британских морях, мясо животных, которых пасли на британских полях среди британских пейзажей – холмов, покрытых полевыми цветами и вереском, сланцевых гор, плоских желтых и зеленых полей, маленьких ферм, людей в охотничьих веллингтонах, с несколькими собаками на поводках, белых скал на горизонте. Мне не нравилось (когда я росла там, где росла) выглядеть не как все. Надо мной смеялись из-за внешности – настолько непонятно было, откуда я, что за мной по детской площадке следовал целый ворох обзывательств, которые дают людям со всего мира: желтокожая, узкоглазая, китаеза, эскимоска, чурка, обезьяна, собакоед, убийца китов. Но при всем том у моей кожи был серебристый оттенок, за слегка смуглым тоном или, может быть, поверх него, но прозрачный; из-за него моя кожа кажется слепленной из терракоты и покрытой потом прозрачной глазурью с намеком на серый.

Иногда, глядя, как люди едят, я чувствую отвращение, иногда – зависть. Я хотела бы попробовать на вкус все, понять через еду весь человеческий опыт. Но также хочется верить, что я бы ела так, чтобы не быть причиной дурного обращения ни с животными, ни с другими людьми. Судя по просмотренным видео, это сложнее, чем кажется; что бы ты ни ел, всегда что-то страдает или умирает, а если исключить из рациона человека все страдания, он не сможет выжить. Но я бы хотела собирать растения – розмарин неподалеку от дома мамы, цветки и листья одуванчиков посреди клочка травы перед студиями – и быть способной есть выращенное художниками в этом здании: грибы, помидоры, травы. Еще мне хочется, чтобы я могла пойти в нормальный магазин и купить еду, снять фольгу и пластиковую крышку с полистироловой коробки и уплетать ужин так же, как любой человек лапшу быстрого приготовления. Закрываю «Ютьюб».

Я перекатываюсь на спину и смотрю на потолок. Сегодня я не нужна в галерее; кажется, на самом деле я была не нужна там и вчера, хотя мне сказали обратное. Я думала, что буду приходить в назначенное время и, может быть, каждый день следить за работой разных людей в кураторской команде. Но оказывается, каждые несколько дней нам говорят, когда мы нужны; все стажеры работают в разное время, и, кажется, никто на самом деле ничему не учится, только играет роль подсобных рабочих – без зарплаты.

Решаю просмотреть ленту «Фейсбука». Младенец бьет кулаком по торту, новая машина, свадьба, раненый голубь рядом с супермаркетом в Маргите, кошка на диване пузом кверху. Я ввожу в поле поиска имя Бена – фамилию узнаю с оставленного им листочка бумаги. Профиль закрыт, но можно посмотреть на фотографии с аватарки. Начинаю с самой старой – в школьной форме: голубо-желтый галстук, специально ослабленный, чтобы выглядеть понеряшливее, голубой пиджак; длинные растрепанные волосы и пухлое детское лицо; по всей рубашке оставлены подписи и послания – наверное, это последний день школы. Я просматриваю остальные фото, одно за другим, наблюдая, как Бен постепенно растет и меняется, как его лицо слегка худеет и обретает более строгие черты. На последнем фото – тег показывает, что оно было сделано в берлинском аэропорту Темпельхоф, – он держит перед лицом, полностью закрывая его, круглую паровую булочку. Потом я просматриваю рандомные странички своих соучеников, с которыми мы никогда по-настоящему не общались, но дружим в соцсетях, – они выходят замуж, устраивают встречи выпускников, ходят вместе поужинать. Парень, с которым я делила студию в универе, теперь на Тайване и на фото профиля стоит перед магазином с рекламной вывеской ананасового торта. Кажется, что все связано с едой. Рассеянно открываю почтовую программу. Когда ящик обновляется, появляется два новых имейла от «Гермеса». «Мы доставили вашу посылку», – говорится в одном из них. Я сажусь. Это пришла сухая свиная кровь. Мой живот, будто поняв, урчит. В другом письме сказано: «Ваша посылка – в указанном вами безопасном месте».

Кукла тяжело ударяется о пол. Я не указывала безопасного места.

Встаю с неожиданным осознанием невероятной пустоты в желудке, беру ключи, надеваю ботинки и выхожу из студии. Знакомая женщина, на этот раз без велосипедного шлема, стоит в коридоре перед своей дверью.

– Привет, – говорит она.

– Привет, – отвечаю я. – Простите, мне… – И я указываю на выход.

Оказавшись на ярком солнечном свету, я роняю ключи.

Мой голод успокоился в ночи, но сейчас я могу думать только о еде. Подростком я могла несколько дней не есть – пока не чувствовала себя полностью и целиком отделенной от свиньи, лишенной ее крови в моих венах, настолько пустых, что в гортань ничего не поступает и пропадает возможность говорить, – и тогда, когда после стольких дней мне приходилось есть, даже когда еду ставили передо мной, я ела нехотя, только постепенно осознавая, что обладаю сосудами и желудком, которым нужна еда. Теперь, когда я не ем подолгу, это будто тест на выносливость: когда я вижу еду, импульс поесть непреодолим. Думаю, это один из признаков взросления.

Резко накатывает паника: мою еду не доставили; моя еда вернулась в сортировочный офис, и я не смогу забрать ее до завтра, пока возврат не обработают; моя еда все еще с курьером, и он бесцельно возит ее по Лондону; ее отправили назад; следующие несколько дней мне придется жить с незапланированным голодом, который в итоге приведет к незапланированной немоте, и она непременно наступит в самый неподходящий момент – может быть, когда кто-то из «Кактуса» решит заговорить со мной, может быть, когда у меня снова появится возможность поговорить с Гидеоном, может быть, когда я попытаюсь извиниться за то, как мы встретились, за случай, когда я его не узнала. Я сажусь на корточки перед почтовым ящиком, но, как я и предполагала, там посылки нет; там абсолютно пусто. Я все равно руками обшариваю обе полки, но нахожу только немного сухих розовых лепестков – наверное, кому-то в здании доставили цветы.

Я поднимаюсь. Облокачиваюсь на стену. Достаю телефон и снова открываю почту.

Во втором письме говорится: зайдя в личный аккаунт, можно узнать, где именно оставили посылку. Я открываю браузер и ищу сайт «Гермеса». Жму на кнопку «Войти в аккаунт» на главной странице. Но, когда я ввожу почтовый адрес и свой обычный пароль, который использую вообще везде, всплывает сообщение: «Мы не узнали этот почтовый адрес. Создайте аккаунт».

– Твою мать! – ругаюсь я вслух. – Твою же чертову мать!

– Ты в порядке, Лид?

Это Бен – он приближается ко входу в студии, толкая рядом велосипед. На нем дождевик.

– Что? – отвечаю я и осматриваю его с головы до пят. – Дождя нет, какого черта ты в… – Я чувствую странную злость. Обвожу его рукой с ног до головы.

– Ты в порядке? – спрашивает Бен.

Его глаза широко распахнуты. Я вижу все тоненькие кровяные сосуды, которые обычно скрыты веками.

– Да, я просто… – Я пытаюсь снова вбить пароль на случай, если ошиблась в первый раз, телефон выскальзывает из рук и падает экраном на землю.

Бен наклоняется, поднимает его, смахивает пыль с экрана и отдает мне. Потом кладет свою ладонь мне на плечо. Она очень-очень теплая, даже через футболку. Она лежит очень спокойно. И держит меня очень крепко. Я поднимаю глаза. За долю мгновения вижу различные ипостаси Бена – его лицо меняется в моем сознании, как кадры в пленке, от булочки до ребенка в школьной форме, с пухлыми румяными щечками.

– У тебя неприятности? – очень мягко спрашивает Бен.

– Я, э-э-э… – пытаюсь ответить я. Сглатываю. – Я… – Делаю глубокий вдох. Нельзя же признаваться, что всего-то ищу посылку, которая, по мнению «Гермеса», была доставлена, но ее здесь нет, и они сказали, что она якобы в выбранном мной безопасном месте, но я не указывала никакого безопасного места и не могу зайти в аккаунт, где написано, о чем это они, потому что, кажется, у меня нет аккаунта. Невозможно признаться и в ужасном голоде, и в том, что единственно возможная для меня пища, скорее всего, прямо сейчас едет обратно в сортировочный центр или откуда там ее прислали. Или в том, что что-то в воздухе, он сам – его кожа, все его существо – просто невероятно пахнет. Сладко, кисло, с намеком на умами. – Сегодня… сегодня годовщина… смерти… моей мамы. Вот, – слышу я свои слова.

– Черт, – говорит Бен.

«Какого хрена!» – вторит ему голос в моей голове.

– Ох, мне так жаль. – Бен сжимает мое плечо.

Я не отвечаю.

– В общем, моя э-э-э… моя мама болеет, – говорит Бен.

– О боже! Мне жаль.

– Ага… Уже довольно давно. Ага.

Я чувствую себя ужасно.

– Какой диагноз?

Бен смотрит в какую-то точку на стене фабрики, снимает руку с моего плеча, позволяет ей повиснуть. Замечаю, что его ветровка порвана прямо над левым карманом, а весь бок в грязи. Снова смотрю ему в глаза, когда он отвечает:

– Короче, рак. Ага.

Через запах грязи я узнаю намек на приятное резкое железо.

– Боже, мне так жаль.

Он пожимает плечами. И тоже смотрит мне в глаза:

– Все в порядке. Ну, знаешь. Это часть жизни, ведь так?

– Ага, – соглашаюсь я. Мое дыхание слегка участилось. Осознаю, что никогда раньше не оказывалась в таком положении – перед запахом человеческой крови, когда так хочется есть. Подростком, голодая, я не ходила в школу, а дома пахло только маминой едой и ее телом – наполовину мертвечиной и наполовину животным. – Ага. Наверное.

– Хочешь подняться в мою студию и немного посидеть вместе?

Перевожу взгляд с Бена на почтовый ящик и обратно.

– Ага, хорошо. Но мне нужно, – я указываю на телефон, – кое-что сделать. Потерялась посылка. У тебя есть зарядка?

– Да-да, в студии, – кивает Бен.

Пока мы идем по коридору к лифту, я спрашиваю, не поранился ли он.

– Ах да. – Его щеки краснеют. – Подрезала машина, упал, как-то так. – Он показывает рукой, какую траекторию прочертило его тело в воздухе, а затем хлопает ладонью по другой руке.

– Вот черт!

Я захожу в лифт последней. Велосипед ровно по размеру кабины. Выбирая на панели кнопок «C», Бен чуть наклоняется вперед и морщится от боли. Лифт начинает подниматься. Разглядываю грязь на ноге, бедре и одной из рук Бена. Вижу царапины на его ладони там, где она выглядывает из рукава.

– Водитель остановился? – спрашиваю я.

– Нет, просто умчался.

– Вау! Бывают же люди.

Качаю головой. Облизываю губы. Лифт открывается.

– Ага, теперь придется… – Он приподнимает вторую руку, в ней прозрачный пакет из аптеки. Внутри несколько упаковок пластырей и бинтов.

– Конечно.

Мы идем и молчим. Я не знаю, от кого исходит эта неловкость – от меня или от него. Я часто замечаю, что люди замолкают, поделившись со мной чем-то личным; может быть, потому что я не реагирую так, как они хотят, чтобы человек отреагировал, или не выдаю им достаточно сочувствия или советов. Еще я странно чувствую себя сейчас рядом с Беном, потому что знаю, что могла бы, если бы захотела, дать его маме жизнь без предела, хотя бы и неполноценную; что, если бы он захотел, я могла бы сделать так, чтобы ему до самой смерти не пришлось думать о том, как он потеряет маму.

Когда мы доходим до нужной студии, я уже почти успокоилась.

– Ну вот, пришли.

Пока Бен закатывает велосипед, я держу дверь. На мгновение наши тела соприкасаются. Бен краснеет. Прочищает горло.

– По сути, все как у тебя. Кроме крючка. – Он указывает наверх, туда, где в моей студии висит подаренное растение. Но здесь потолка не видно. Он затянут серебряной фольгой. В центре фольга провисает. – Короче, это тут, чтобы сохранять тепло. В здании нет отопления, а электричество дорогое, так что…

Я вижу размытые отражения наших лиц в фольге. Мое попало на складку и искажено – будто лицо демона. Лицо Бена растянуло – вышел очень широкий нос и расстояние между глазами; он похож на рыбу. Я представляю, как мое отражение пробирается ближе к отражению Бена. Оно скользит по провисшей средней части фольги, через все складки и трещины и, достигнув отражения Бена, не останавливается, но вместо этого полностью соединяется с его рыбьим лицом и поглощает его. Делаю глубокий вдох.

– Изобретательно. – Опускаю голову. – И работает?

– Зарядка вон там. – Бен показывает рукой.

– Спасибо. – Я подключаю телефон и пробую создать аккаунт на сайте «Гермеса».

Бен все еще смотрит на потолок.

– Ага, работает. Ну… в теории что-то это делать должно. Да, наверное, я на самом деле не знаю, работает ли. – Он замолкает на пару секунд. – Если хочешь, можешь сесть на тот ящик.

Я сажусь. Студия сильно захламлена. Есть некое подобие антресолей – конструкция из сосны, на которую закинули напольные подушки. Стол и часть пола завалены книгами про время, изготовление часов и золочение; повсюду мусор, там и тут одежда – шарики носков, футболки, штаны, – старые пластиковые пакеты, недоеденная еда и – вдруг – стрелки часов; они здесь везде: висят на стенах, как маятники, лежат посреди мусора, сверху различных материалов, которые, наверное, Бен использует как постаменты: кирпичи, шлакоблоки, ящики, коробки и нечто, напоминающее кучи земли. Правда, Бен же художник, а не только управляющий студиями. Я смотрю на пухлые пальцы, теребящие шнур от жалюзи одного из окон.

– Нужно обработать порезы, – говорю я, когда все жалюзи закрыты. Живот урчит.

– Снова проголодалась?

Я киваю. Смотрю на экран телефона. Можно раскрыть меню. Я выбираю «Последние заказы». В списке есть сегодняшний. Его доставили на адрес неподалеку. Я не знаю, где это, но, кажется, мне уже плевать. Мое внимание приковано к Бену – он расстегивает ветровку.

– Твоя посылка нашлась? – спрашивает он.

– Да. Ну, мне она нужна не так уж срочно.

Он стягивает ветровку. От идущего при этом запаха по моему телу проходит дрожь. Я встаю. Телефон падает на пол.

– Упс! – говорит Бен за меня и смеется.

Делаю шаг к нему.

– Наверное, больно. – Я протягиваю вперед руку. Замечаю свою порозовевшую кожу – стояла на солнце без крема. Но боли нет – или она почему-то не чувствуется.

– Ой, да не особо. На вид хуже, чем на деле.

Бен морщится при попытке оттянуть футболку. Она порвана. Кровь пропитала ее, а потом высохла, и ткань прилипла к ссадинам на бедре и боку.

– Давай помогу, – слышу я свой голос. Иду к раковине. Поднимаю полотенце. – Оно чистое?

– Э-э, ну… в общем, настолько чистое, насколько тут возможно, – хмыкает Бен.

Смачиваю полотенце в горячей воде, а потом сквозь полумрак возвращаюсь к нему. Он разворачивается лицом к стене и поднимает руку. Я крепко прижимаю полотенце к порезам на боку.

– Хм, а это действительно довольно приятно, – говорит Бен.

Я киваю. Кровь бежит, будто раны совсем свежие. Разведенная водой из полотенца, она спускается тонкими розовыми линиями по открытой части кожи Бена и впитывается в резинку его боксеров. И расползается по футболке вокруг полотенца, создавая похожий на лишайник узор. Постепенно я начинаю отделять от кожи Бена промокшую футболку. Под ней – одна довольно глубокая рана с маленькими камешками.

– Тут гравий, – сообщаю я.

– Ага, – говорит Бен, не открывая глаз, – я заметил.

Спрашиваю, есть ли у него пинцет. Получаю указания, где искать.

Не знаю, нахожусь в агонии или испытываю что-то прямо противоположное. Я аккуратно достаю черные камешки. Мой рот – близко к все еще сочащейся кровью ране. Глубоко вдыхаю носом. В этот момент у меня в глазах двоится: две большие, огромные раны. Я хочу залезть языком внутрь этой плоти. Я хочу есть.

– У тебя замечательно получается, – произносит Бен.

– Что?

– Это. У тебя замечательно получается. Ты могла бы быть медсестрой или типа того.

– Хм…

Снова прохожусь по порезу полотенцем. Оно впитывает часть свежей крови. Теперь в центре оно стало темно-коричневого цвета. Я вытаскиваю последний кусочек гравия. А потом встаю, продолжая прижимать полотенце к боку Бена, – мое лицо оказывается рядом с мягкой розовой шеей.

– Привет, – говорю я, обращаясь к ней. Она неравномерно усыпана веснушками. Большая часть – оранжевые или побледнее. Еще две – темные. Осознаю, что потеряла контроль над собой.

– Э-э-э, привет? – удивленно отвечает Бен.

Я наклоняюсь вперед с закрытыми глазами. Перед ними – море очень глубокого темно-красного цвета. Потом я чувствую горячую кожу на своих губах. Рот открывается. Язык находит путь. Кожа Бена – сладкая. Я чувствую невероятную силу. Чувствую, что вся моя суть сосредоточилась в зубах; они готовы укусить.

– Э-э-э, Лид? – Бен делает маленький шаг направо, в сторону, и моя голова немедленно падает вперед. Он весь покраснел. – Лид… э-э-э… я не знаю, типа, как это сказать, но… у меня есть девушка…

Я несколько раз моргаю. Закрываю рот. Сжимаю полотенце в руке. Человек во мне вроде бы приходит в себя.

– Ну на самом деле, типа, она моя невеста. В общем, я помолвлен, и все дела. Я живу с ней, и я… – Бен смотрит на меня с ужасно сочувственным и обеспокоенным выражением лица. – Ты понимаешь, я не могу… Мне очень жаль. Ну, ты так мне помогла, понимаешь?

Я не могу придумать, как ответить. Будто неожиданно забыла все слова. Не могу до конца понять, что происходит. Язык отяжелел во рту, словно внутри него сейчас собрано все плохое во мне: та часть, которая потеряла контроль, демоническая.

– Я… мне… – Делаю резкий вдох. Кажется, я плачу, но не уверена. – Прости, пожалуйста… Я… – Мне сложно выговаривать слова.

Начинаю пятиться от Бена к двери из студии. Через жалюзи просачивается солнце – если раньше я могла это вынести, то сейчас оно ужасающе ярко, и кожу начинает жечь, хотя только что все было нормально.

– Лидия!

Футболка Бена снова прикрыла пораненное место. Я нащупываю дверную ручку. Поворачиваю и говорю:

– Мне пора.

– Мне так жаль. Лидия…

Он собирается что-то добавить, но мне нужно выбраться отсюда. Я разворачиваюсь и как можно быстрее ухожу по коридору. Спускаюсь не на лифте – по лестнице. Бегу по ступеням. Не знаю, встречается ли мне кто-то на пути в студию. Не знаю, видит ли кто-то, что у меня в руках. Пропитанное кровью Бена полотенце оставляет капли на бетоне до самой моей двери. Тонкие розовые ручейки, бежавшие по коже Бена, теперь собираются на моей руке и омывают кисть. Рефлекторно я поднимаю руку к лицу и слизываю.

Я высасываю кровь Бена из полотенца, кажется, часами. Я лежу на полу, свисающая из моего рта ткань распласталась по груди. Я в блаженстве. Я не могу полноценно описать, каково это – чувствовать в своих венах, бегущих к сердцу, человеческую кровь вместо свиной, кровь существа с двумя ногами, высокого и красивого, и различать в ее вкусе намеки на что-то: на еду, и воспоминания, и события, рождение, болезни и выздоровления, любовь, и горе, и страх. Я кажусь себе огромной; как будто если встану и брошусь к стене студии, то просто проломлю ее. Я будто способна раздавить машины и людей снаружи, целые семьи одной ногой и разбивать криком витрины. Я бы притянула солнце, и мои волосы поглотили бы его, и они бы росли, и росли, и заполонили бы все небо, и превратили бы день в ночь. Я сотрясала бы саму землю; сонные маленькие кроты и кролики выглянули бы из нор, и я бы срывала их, как бобовые ростки, и заглатывала целиком.

Часть 2

4

Приемная «Розового сада» предлагает развлечения для ожидающих любого возраста: проволочный лабиринт с разноцветными бусинами для развития мелкой моторики – подобные можно увидеть в холле практически любого банка, одна из развивающих книжек про Нодди для дошкольников, Vogue двухлетней давности для подростков, альманах для новобрачных, что-то из желтой прессы, журнал о сельскохозяйственной технике, о дизайне интерьера, о материнстве, а также телепрограмма. В веере красочных изданий на кофейном столике – все стадии жизни. Не представлена, думаю, только одна – заключительная; она – по другую сторону внутренней двери, в других комнатах «Сада». Я сижу перед лабиринтом, веду по проволоке желтую бусину. Это замечательно успокаивает. И я перемещаю красную бусину, потом голубую, потом зеленую. Довожу каждую ровно до середины проволоки, а не до конца. Потом возвращаю все на исходные позиции и повторяю процесс.

Я пришла почти на сорок пять минут раньше. Доктор Керр назначил встречу на половину одиннадцатого. Сейчас всего десять. Экспресс с Сент-Панкраса в Маргит отправляется раз в час, так что приехать к конкретному времени не так просто. Альтернатива – медленный поезд с вокзала Виктория, останавливающийся во всех городках и деревеньках графства Кент. Но я не собиралась появляться в «Розовом саду» так рано. Прогноз погоды в телефоне гласил: «Пасмурно, возможны кратковременные дожди», а по факту сегодня до смешного солнечный день, ни единого облачка. И потому моим планам – насладиться природой, пройтись по полям, попытаться найти ту часть суши, которая в конце концов наполнится морем и отделит самый юго-восток этой области от остальной Британии, – не было суждено сбыться.

Я откидываюсь на спинку стула. Смотрю вверх, на полистирольные плитки. Начинаю считать точки на той, что находится прямо у меня над головой. Одна, две, три, четыре… двадцать шесть, двадцать семь… Ковыряю кожу возле ногтя. Немного переборщила – палец заболел, порозовел и припух. Ждать довольно скучно. Хотя выехать из Лондона на одно утро приятно. Перевожу взгляд с потолка на ковер. Между ворсинками довольно много крошек. Интересно, как часто тут убираются.

– Я… вижу… тебя. Я вижу, что ты здесь, я вижу, что ты здесь.

Внутренняя дверь приоткрыта, и кто-то смотрит через щель. Быстро сажусь прямо.

– Я вижу тебя. – Голос хриплый. Это мужчина. – Тебя, да, тебя. Я вижу, что ты смотришь на меня. – Кажется, он сердится.

– Э-э-э… Здравствуйте, – говорю я.

Дверь открывается чуть пошире, но мне все еще почти не видно человека по другую сторону. Только несколько клочков светло-серых волос, изгибающихся под странными углами, как будто их сломали. Они забираются в комнату словно бы самостоятельно, как паучьи лапки, а мужчина остается в тени.

– Я вижу, кто ты такая, ты отвратительная… ты отвратительная… – Доносится звук, похожий на плевок. – Все вы отвратительны. Узкоглазые. Монстры.

Дыхание замирает в горле.

– Э-э-э… – мямлю я.

И тут из коридора доносится еще один голос – женский:

– Фред, Фред!

Шлепанцы глухо стучат по твердому полу. Кто-то бежит. Фигуры в дверях уже нет, щель с клацаньем закрывается. Слышен второй голос:

– Фред, почему ты не в комнате отдыха? Давай возвращайся туда, тебя ищет Этель.

Тот, кого назвали Фредом, отвечает:

– Я не буду слушать тебе подобных! Варвары, отвратительные…

Шаркающие звуки. Пару секунд спустя дверь снова приоткрывается, и оттуда выглядывает низенькая смуглая медсестра.

– Добрый день. – Она останавливается на пороге.

– Здравствуйте, – отвечаю я.

– Извините насчет Фреда.

– Нет-нет, все хорошо.

– Он считает, что сейчас времена Второй мировой.

– Странно, наверное.

– Что? – говорит женщина.

– Да так, просто, наверное, странно быть тут, но при этом думать, что сейчас Вторая мировая война. – Кажется, я сморозила какую-то глупость. Пытаюсь исправиться. – Очевидно, – прочищаю горло, – наверное, это не очень просто.

– Хм-м, да. – Женщина улыбается. – А вы…

– Лидия, дочь Джулии. Вы знаете Джулию?

– Джулию знаю, да. Ей тут сложновато, думаю, особенно потому, что она младше многих других постояльцев. Наверное, вы волнуетесь.

– О нет, не настолько, – произношу я, не подумав. – Точнее… Да я не знаю. Не задавалась этим вопросом.

Женщина делает шаг вперед, и дверь за ее спиной захлопывается.

– Вообще, я присматриваю за вашей мамой и успела с ней хорошо познакомиться.

– О боже! Простите. Что она такая. Я знаю, она может быть невыносима.

Мне становится стыдно от собственных слов. Женщина качает головой.

– Спасибо, – добавляю я. – А этот Фред ее не беспокоит?

– Мы стараемся, чтобы они не встречались, – отвечает женщина.

– Как у нее дела сегодня? – спрашиваю я, хотя от ответа не будет пользы. Очевидно, «хорошо» для «Розового сада» – на самом деле плохо; это значит, что мама считает себя человеком. А «плохо» – на самом деле вообще что-то третье: состояние, в котором она понимает, что она вампир, но все равно не в себе.

– Лучше. Намного лучше, чем раньше, – говорит женщина.

– Очень хорошо.

– Она просит сладостей – видимо, из ее детства.

– Правда?!

Поразительно. Никогда по-настоящему не задумывалась о времени, когда мама ела человеческую еду. Не то чтобы я никогда не представляла ее человеком. Я знаю, когда-то она им была. Но ведь правда – то же самое тело, в котором моя мама живет сейчас, на счету которого уже несколько веков существования, в начале этого существования переваривало не кровь, а фрукты, и овощи, и мясо, и сладости. В мозгу моей мамы, в организме, который сейчас находится всего в нескольких десятках метров от меня, должны храниться воспоминания о настоящей пище, о том, что он чувствовал, переваривая ее, о разных вкусах.

– Каких сладостей? – после паузы спрашиваю я.

– Я записала кое-что. – Медсестра достает из кармана и протягивает мне вырванный из блокнота клочок бумаги.

«Куих талам пандан, чендол, пандан каламай». Мне смутно знакомо только слово «пандан»: ярко-зеленые листья, которые называют ванилью Юго-Восточной Азии. Я видела пост, как кто-то смешал его пудру с желе из агар-агара и украсил сверху взбитыми сливками из баллона.

– Не знаю, можно ли их найти, но если бы в следующий раз вы что-нибудь принесли, это пошло бы ей на пользу.

– Возьму с собой? – киваю я на листок.

– Конечно, – говорит женщина и спрашивает: – Ваша мать выросла в Малайзии?

– Ну да, в основном. Но дедушка был британцем, и в какой-то момент они переехали в Англию.

Мне самой сложно было поверить, что я делюсь историей живого человека, а не вымышленного персонажа. А ведь этот крошечный факт – один из немногих, рассказанных мне мамой о ее отце; и еще тот, что они вместе плыли на корабле, – это было задолго до самолетов.

– А ее мать, ваша бабушка, была малайзийкой?

– Ага. – Я почему-то краснею, как будто вру.

Большую часть моей жизни мама не говорила о своих родителях или обратившем ее вампире, так что очень долго, пока была ребенком, я вообще не задумывалась о моменте ее появления на свет, а просто представляла, что каким-то образом она существовала всегда, без родителей и без создателя.

– С моей мамой было так же. С возрастом она стала хотеть сладостей из родных мест. – Женщина улыбнулась.

– Спасибо вам.

– Если захотите связаться со мной лично, чтобы узнать, как у нее дела, можно просить на ресепшен позвать меня, когда приезжаете или звоните, меня зовут Кеми.

Когда отвечаю на ее рукопожатие, замечаю огромный синяк в форме рта у ее локтя. Я ахаю. Кеми только вновь улыбается и уходит.

Листок со списком сладостей похож на капсулу времени, древний артефакт – какие-то факты о далеком предке, а не о собственной матери.

Примерно лет в тринадцать я начала задумываться о нашем происхождении. И однажды со школьного компьютера погуглила мифы о монстрах и прочитала про лангсуира – подобное вампиру существо из малайзийского фольклора. Лангсуир – призрак женщины, умершей от шока при известии, что ее ребенок родился мертвым. На родильном ложе несчастная мать захлопала в ладоши, преобразилась и улетела в ветви дерева. На задней части ее шеи, под очень длинными черными волосами, появился второй рот, его назначение – пить кровь живых существ. Я задумалась: не была ли и моя мама лангсуиром, не была ли она создана не другим вампиром, а собственным горем, рожденной травмой – без «вампирьей» родословной? Может быть, я – мертвый ребенок, которого моя мать каким-то образом воскресила и назвала вампиром, но на самом деле я – что-то совсем другое. А если это так, то понятнее становятся и другие моменты нашей жизни. В большинстве азиатских культур, как оказалось, нет такого почтения к монстру-вампиру, как на Западе; большинство «кровососов» – женщины, сами виновные в своем монструозном состоянии – из-за прижизненных грехов, договора с дьяволом, ревнивого или неуравновешенного характера. Может быть, мама ненавидит себя за то, что не смогла удержать свою человечность; может, она ненавидит во мне причину, по которой ее потеряла. Я заработала болезненную оплеуху, когда однажды ночью, пока мама спала, я перекатила ее на бок и подняла волосы, проверяя, есть ли там второй рот. Пришлось рассказать ей о моих предположениях, что она такое.

– Не говори глупостей! – отчитала меня мама.

Но тот случай позволил мне узнать об обратившем ее вампире. Со злостью и раздражением мама поведала о белом британце, приехавшем в Малайзию как представитель колонизаторов. Многих женщин он просто высосал, но ее по какой-то причине заставил выпить своей крови, превратив в то, чем являлся сам; по ее тону стало понятно, что она предпочла бы умереть, что лучше быть едой, чем быть нами. Зная, что и отец мамы – британец, я спросила, не ее ли папа тот вампир. Но услышала:

– Заткнись и отправляйся в постель. Он был плохим человеком, он многих убил.

Непонятно, как относиться к списку сладостей в моих руках. В нем есть что-то грустное. Как будто это единственная оставшаяся после убитой девочки вещь, которую мне только что показал детектив. Как будто он спросил меня, ближайшую родственницу покойной: «Мы думаем, это ее, – можете вспомнить?»

Складываю листок и убираю в рюкзак, а потом смотрю на экран телефона. Осталось придумать, куда деть еще двадцать минут до встречи с мамой.

Как все-таки причудливо. Она ведь не только выглядит слишком молодо для подобного заведения, ей еще и очень далеко до конца жизни, в отличие от остальных здесь. В конце концов моя мама покинет это место, а они встретят тут смерть; в какой-то момент, если у меня будут деньги, я перемещу ее куда-нибудь еще, а потом куда-нибудь еще, продолжая жить своей жизнью – без нее.

Снова откидываюсь на спинку стула. По комнате развешаны плакаты. Читаю их один за другим, начав с ближайшего слева и двигаясь взглядом по периметру комнаты по часовой стрелке. На одном написано: «Будь наилучшей версией себя»; на другом, в котором нет никакого смысла, нарисована красная роза в зажатых ладонях и написано курсивом: «Ее нужно лелеять от начала до конца» – и большими, жирными прописными буквами: «ЗАБОТА О КЛИЕНТАХ»; на одном из плакатов напротив уродливые акварельные цветы обрамляют розовые буквы – «Нелюбимая работа – СТРЕСС. Любимая работа – ПРИЗВАНИЕ». Плакаты заставляют меня печалиться за человечество. Но один ненадолго привлекает мое внимание – не до конца понимая его смысл, я испытываю беспокойство. «Тебе столько лет, сколько ты думаешь», – утверждают голубые буквы. Я возвращаюсь к цветным бусинам. Одну за другой провожу их по проволоке. Желтая, синяя, красная, желтая, синяя, красная, синяя, красная, синяя, красная…

Довольно приятно – вот так раствориться в незначительном занятии. Быть в этом не-месте, в этом незначительном городке, делая что-то, что на самом деле ничего не значит. В поезде по пути сюда у меня мелькнула мысль просто отступить, остаться в этом состоянии без давления, состоянии небытия. Найти работу в кафе и просто менять места, пока не побуду официанткой во всех кафе Кента; потом я могла бы так же переезжать по стране. Я проверила, и оказалось, что дом моей мамы, хотя нам пришлось к определенной дате полностью опустошить и убрать его для домовладельца, еще не сдали. Более того, никто даже не выразил желания занять его. На Rightmove[11] вывешены фотографии, которые риелтор сделал до того, как мы съехали. На снимках есть моя кровать, мой шкаф, на спинке моего стула перед моим столом висят мои вещи. Даже кухня выглядит так, как будто тут кто-то живет; там убрано, но повсюду предметы нашего быта, и почти кажется, что живущие тут могут быть настоящими людьми, готовящими человеческую пищу. В кастрюле на столешнице лежат половники и деревянные ложки – в ней мы разогревали еду, пока не купили вон ту микроволновку в углу, а за стеклянной дверцей одного из шкафчиков можно разглядеть до нелепости много кружек. По каминной полке в гостиной расставлены фотографии моего детства: я в школьной форме, с коробкой для ланча с Микки Маусом, которую я брала в школу, только чтобы не выделяться; в зоопарке во время ливня, улыбаюсь на фоне мокрого слона. Сидя в поезде, я почувствовала, будто могу через экран забраться в свою старую жизнь. На мгновение именно этого мне и захотелось.

Мы не виделись с Беном с того случая в его студии. На следующий день я проснулась посреди беспорядка собственной комнаты: полотенце, которым я промакивала порез Бена, свисало из моего рта, будто нагрудник, а на руку была надета украденная из галереи кукла. На ее голову попало немного крови. Мне пришлось вымыть в раковине куклу, футболку, волосы, лицо и руки. Где-то в бывшей фабрике вроде бы есть душевые, на этажах повыше, но я не хотела рисковать быть замеченной с этими пятнами от вчерашнего происшествия. Я покинула студию, чтобы найти место на солнце, где высушить футболку, – в кофте на голое тело. Рядом с моей дверью обнаружился небольшой пакет. В нем оказался телефон, который я оставила заряжаться у Бена, и записка от него с извинениями за вчерашнее и сообщением, что несколько дней его не будет – он проведет их с невестой. Он назвал ее по имени. Анзю. Мне показалось очень странным и неправильным, что именно так я впервые увидела почерк Бена, хотя, поразмыслив, и не смогла ответить, при каких обстоятельствах надеялась увидеть его в первый раз. Я прикоснулась к записке кончиками пальцев, нащупывая вмятины, оставленные на бумаге ручкой Бена. Интересно, он начинает мне нравиться и я хочу быть с ним или я голодна и хочу его съесть?

Я не сожалела, что высосала кровь Бена из полотенца. Я не чувствовала, что сделала что-то плохое или отвратительное. Также мне не казалось, что я сделала что-то опасное, что во мне стало больше плохого, чем хорошего, больше зла, чем добра. Думаю, я довольно давно поняла, что демон не обязательно связан с Богом; это не антоним к человеку или душе. Демон – просто еще одно животное с рационом, отличным от человеческого. Я слышала о ракообразном, которое ест только роговицы акул, так что акулы слепнут, и о бабочках из Амазонии, которые пьют черепашьи слезы, – но эти животные не демоны; это просто животные, и многие люди верят, что такими их создал Бог. И, само собой, есть животные, которые питаются кровью; и еще – которые раскалывают яйца и поедают молодняк или текучие желтки внутри них; а другие пожирают собственных детей; да и сами люди едят мясо, и яйца, и кровь, только особыми способами, в особых формах, с особыми травами, и эти животные и люди – не демоны. Как и каннибалы, и люди, которые едят вещи. Есть люди, которые едят осколки стекла, монеты, гвозди, ножи, камни; один мужчина съел несколько велосипедов и тележек, целый самолет и гроб. Я поняла, что демон – это субъективное понятие, а разделять мою личность между демоном и богом, между чистым и нечистым придумала мама – вопреки реальности моего существования. Но, несмотря на это, так как всю жизнь я ела только свиную кровь, я боялась есть что-то еще (особенно человеческую кровь) на случай, если мне понравится и возникнет зависимость. Вместо того чтобы пробовать кровь разных существ, я попробовала голодать и ощущала внутри себя грань не между демоном и человеком, но между жизнью и смертью.

Я свернула записку Бена пополам и положила ее в рюкзак. Не хотелось о ней думать. Как и о том, чья кровь (хотя я, можно сказать, только пригубила ее) все еще текла в моих венах, том, чьей крови я не могла перестать желать. Пусть, высосав ее из полотенца, я осталась собой, на те несколько секунд в студии Бена, когда мои зубы были так близки к его плоти, я почувствовала себя невероятно, нечеловечески могущественной – и это пугало. Не хочется использовать насилие; хочется быть кем-то, кто вносит вклад в общество, а не крадет у него, кем-то, кто помогает людям, а не причиняет им вред. Я вышла на пробежку в футболке с влажными пятнами, с рюкзаком на спине – и куклой внутри рюкзака. Я добежала до самого вокзала Ватерлоо и там рядом наконец купила новую одежду.

Я определенно не из тех, кто воспринимает поход по магазинам как терапию. Обычно я этот процесс ненавижу. Мама брала меня с собой. Приходилось сидеть в примерочных на маленьких стульчиках (на самом деле предназначавшихся не для детей, а для сумок) и смотреть, как мама раздевается и пробует разные наряды, как будто разную кожу. Она сама этого не замечала, но для каждого ее лицо принимало выражение, которого она ожидала бы от человека в такой одежде; она надувала губы или доставала из сумки очки и надевала их или снимала. Она всегда наносила бледный тональник, а щеки подкрашивала светло-розовыми румянами, из-за чего ее кожа казалась кожей белого человека, натянутой на полуазиатское лицо.

Как же неприятно было наблюдать, как мама раздевается. В примерочной, с зеркалами с трех сторон, сложно отвернуться. Мамины руки и скрытое под макияжем лицо были довольно темного тона, но одежда закрывала более светлую кожу; словно мама прятала белое тело своего отца. Ее обратили не младенцем, как меня, и не в молодости, так что ее человеческая ипостась успела пройти время своего расцвета – и именно такому телу и пришлось жить дальше, телу, уже не способному легко худеть; телу с уже больными деснами.

Рядом с театром «Олд Вик» я зашла в небольшой магазинчик. Там продавались пластинки и одежда. Я купила джинсы, шорты, пару рубашек, куртку и свитер. Последний не очень соответствовал моему вкусу – хотя не уверена, что у меня вообще есть вкус, а свитер был весьма специфический, немного китчевый, – но чем-то он мне приглянулся. Спереди – простой рисунок часов, рядом с двойкой и десяткой – почти незаметные бежевые глазки. Шорты – для мальчиков от десяти до двенадцати лет. Куртка – мужская, размер XS. Старая футболка отправилась в мусорное ведро прямо в примерочной, и я надела свитер с часами. Выходя из магазина в одежде, которую не пропитывала разбавленная водой кровь Бена, я почувствовала себя немного лучше.

В книжном под мостом Ватерлоо я выбрала несколько монографий. Одну – про скульптора Мирослава Балку[12]. В ней были фотографии его работы How It Is, выставлявшейся некоторое время назад в Турбинном зале «Тейт Модерн», и тогда я затащила маму посмотреть на нее. Еще я думала, что маме понравится The Weather Project Олафура Элиассона[13]: он подвесил под потолком большое зеркало, сымитировал заходящее солнце и разместил под ним сухой лед, создавая иллюзию дымки от жары. Но мама сказала, что не очень-то скучает по солнцу. Эта вещь не оправдала и моих ожиданий. Но нам обеим очень понравилась How It Is, огромная коробка с полной, абсолютной темнотой внутри – весь попадавший в нее свет поглощался черным войлоком обивки. Мы сели в самом дальнем углу, в темноте, не позволяющей различить ни черточки лиц друг друга. Темнее, чем ночью. Тьма, которую не могли преодолеть мои глаза. Там было невероятно спокойно.

– И о чем эта работа? – В первый и единственный раз мама заинтересовалась смыслом произведения искусства.

Я объяснила, что работа основана на романе Сэмюэла Беккета о человеке, который ползет по грязи, но мама покачала головой и закатила глаза.

– Очень глупо и претенциозно. – Она ненадолго замолчала. – Эта работа про нас.

Также я взяла книгу о Йозефе Бойсе[14] и еще одну – «Корень здоровья: еда Земли» с подзаголовком «Как использовать землю и ее дары, чтобы вырастить самые питательные овощи». Все вместе стоило четырнадцать с половиной фунтов. Книга о еде – всего пятьдесят пенсов. Когда я расплачивалась, мужчина, будто бы случайно все время возникавший рядом со мной, пока я изучала полки, сказал:

– На диете, детка? Знаешь, мужчинам нравится, когда за что-нибудь можно подержаться.

– Точно, – ответила я, посмотрев ему прямо в глаза, сжимая в руках покупки и испытывая острое желание стукнуть его томами по голове или укусить его прямо там, посреди белого дня, в одной из самых оживленных частей Лондона, перед двумя детьми, играющими в песочнице на краю набережной, перед уличным артистом, замершим в позе аллегории справедливости, перед всеми людьми, наслаждающимися бургерами и напитками в соседнем ресторане. Я посмотрела на человеческую шею. Кожа мужчины казалась тонкой и слегка глянцевой, как калька – бумага, на которой не задерживается акварель. Его кожа казалась тонкой везде, как будто ее истощила какая-то нездоровая жизненная привычка, может быть, наркотики или алкоголь, хотя, возможно, он просто старше, чем хочет выглядеть.

Я быстро ушла, чуть ли не убежала, чтобы не дать себе даже мизерной возможности реализовать захватившие меня желания – они никогда не были такими сильными. По пути к бывшей кондитерской фабрике я наконец забрала сухую свиную кровь, которую доставили в дом в глубине квартала недалеко от станции Воксхолл. Вернувшись в студию, я попыталась поесть этой, по сути, пудры из крови – настолько сухой и непохожей на свежую кровь, насколько возможно, – в попытке утолить голод, но меня чуть не вывернуло после первого же глотка смеси с теплой водой. Кровь Бена, из свежей раны, имела вкус жизни, то есть радости, а эта высушенная свиная кровь из контейнера, в которой содержался опыт и воспоминания десятков свиней (несмотря на этикетку, определенно не с органической фермы с сертификатом Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными, а из обычного свинокомплекса), имела вкус смерти и страданий.

– Лидия? – Внутренняя дверь в приемную «Розового сада» снова открыта. – Здравствуйте. – Это доктор Керр.

– Ой, да. Я… – Моргаю, возвращаясь в настоящее. – О да, господи, точно, здрасьте.

– Мы готовы идти?

– Простите, я как будто на другой планете, – смеюсь я. – Просто я читала эти плакаты. Они довольно, э-э-э…

Ожидаю услышать что-то вроде «Безвкусные, правда?» или «О да, они ужасны», но доктор Керр молчит; выражение его лица тоже не меняется. Он просто смотрит на меня, слегка улыбаясь. И в конце концов говорит:

– Подожду вас. Не торопитесь.

– Хорошо, но я готова, надо только…

Я смотрю на открытый рюкзак у своих ног. Из него выглядывает голова куклы, повернутая лицом к доктору Керру. Я вижу, что его глаза проследили за моим взглядом и теперь спускаются к кукле. Он снова молчит. Просто продолжает улыбаться.

– Я буду прямо за дверью. – Доктор Керр выходит.

По дороге к маминой комнате он готовит меня к встрече:

– Ей сегодня хорошо. На вид она спокойная, понимает, кто она, и очень добра к персоналу – раздала всем сестрам по шоколадке из своего холодильника. Она настроена очень дружелюбно. Надеюсь, это значит, что вам будет проще с ней разговаривать.

– Хорошо.

– Не хочется, чтобы она слишком расстроилась из-за вопроса о том случае с сестрой, но если бы вы могли его упомянуть… Нет необходимости укорять ее. Нам важно узнать, как она себя чувствует, и если ей плохо, то в чем может быть причина. Но не волнуйтесь слишком сильно; есть вероятность, ей поможет просто увидеть знакомое лицо.

Мы останавливаемся рядом с маминой дверью. Деревянная табличка, украшенная английскими розами, с именем «Джулия» на прикрепленном в центре скотчем бумажном прямоугольнике.

– Я буду недалеко, так что потом зайдите ко мне, – заканчивает доктор Керр.

Мама сидит на стуле перед зеркалом и изучает свое лицо. Мне здесь не очень нравится. Тут странным образом смешиваются ее вещи и вещи «Розового сада», которые она бы никогда не купила, например, лампа с абажуром из мятой ткани и картина на стене – корова у реки на краю леса. Похожа на гравюру с картины кого-то вроде Уильяма Генри Дэвиса[15]. Кажется, что комнату обставили по вкусу вполне конкретного типа белых англичан, чей расцвет жизни пришелся на 1930-е или 1940-е.

У нас дома не было ничего из Малайзии, но не нашлось бы и ничего полностью подчеркнуто британского. При выборе вещей мама руководствовалась только практическими соображениями: в стульях ценилось удобство, ковры приобретались, чтобы скрывать пятна или сломанные половицы, картины – чтобы закрывать незаштукатуренные дыры или потертости на стенах, причем сюжет не обязательно должен был ей нравиться – в коридоре висела вышивка с цыпленком, над диваном – фотография зебр (подозреваю, она шла в комплекте с рамкой), а прямо перед моей спальней – постер к фильму, который никто из нас не видел. Наши вещи хранились в пластиковых контейнерах; одежда сушилась в комнатах на натянутых веревках и складных сушилках с прищепками; посуда покупалась не в наборах, а по одной вещи в благотворительных магазинах – кружки с дизайном, не имевшим для моей мамы никакого особого значения: надписью «Я люблю Скарборо», персонажами из «Властелина колец» или милыми котятами и щенками. Я вспоминаю о тех вещах сейчас, разглядывая всю эту обстановку, призванную, наверное, помочь постояльцам сохранить чувство идентичности и «своего» места, и задаюсь вопросом, не отказывала ли мне мама в детстве в большем, чем просто в еде получше свиной крови. В нашем доме не было ничего просто симпатичного маме; ничего, напоминавшего о ее человеческой жизни, ее жизни в Малайзии. Все подчинялось удобству, а не ее вкусу или личности.

Я жду, пока звук шагов доктора Керра затихнет, прежде чем заговорить:

– Мама. Мама.

Ее затылок, ее осанка, то, как уложены ее волосы, – я могу сказать, что это не та женщина, с которой я выросла, не та вампирша, которая меня обратила. Она живет в своем теле как человек, как кто-то, кто не ненавидит себя и не отказывает себе в роскоши, а наоборот. Она растягивает щеки, чтобы разгладить немногочисленные морщинки, и округляет глаза. Стоя на одной ноге, я еле заметно покачиваю другой, будто что-то пинаю. Так проявляется раздражение.

– Джулия, – наконец говорю я и вздыхаю.

Мама поднимает глаза, но смотрит не на меня, а на мое отражение в зеркале.

– Здравствуй, – отвечает она голосом, который я никогда не слышала в детстве, но много раз с тех пор, как ей вставили новые зубы. Как будто вместе с этими зубами пришла новая личность. Это не тот голос, что проступает, когда мама переживает эпизоды из своего прошлого, не тот, который иногда говорит на малайском. Мне кажется, это голос того, кем она всегда хотела быть. Очень мягкий, с довольно аристократическим – очень британским – акцентом.

– Здравствуй, – вторю я.

В зеркале мы отражаемся бок о бок. Наверное, мы похожи друг на друга. Обычно, думая о себе, я представляю, что физическая сторона меня пришла от папы, а не от мамы, – мое тело пришло от человека, а то, что внутри него, – от вампирши. Я представляю себя наполовину японкой, наполовину монстром, как будто половина, занятая монстром, поглотила все, связанное с идентичностью мамы. Но прямо сейчас мои внутренние границы не так уж очевидны.

– Ты очень красивая, – говорит мама. – Откуда ты? – Она глядит на кожу на моей шее, а потом на мое лицо, а потом на мои буйные волосы.

– Я не знаю, мам.

Она хмурится, и я спрашиваю:

– Хорошо, папа был из Японии, так ведь?

Мама все еще хмурится, но выражение ее лица меняется: она пытается найти во мне японские черты, основательно рассмотреть их и определить, что чувствует. Я задумывалась, не выбрала ли она мужчину-японца, решив контролировать и поглотить его, по сути, колонизировать его тело так же, как Япония ненадолго колонизировала Малайзию. Я оглядываю комнату, оплаченную папиными картинами, и думаю, может, она изначально планировала использовать его работы – которые продавались достаточно хорошо и позволяли нам сводить концы с концами – именно так. Чтобы продолжать существовать, по сути, кормить себя и поддерживать свою жизнь.

– Ты это знаешь, – шепчу я. – И, мам, посмотри на себя. Посмотри на свою кожу, на ее цвет. Ну же.

Мама вытягивает перед собой руки и изучает их, а потом снова прижимает их к телу и моргает, как будто перезагружая сознание, стремясь забыть только что увиденное. Переводит взгляд на меня.

– Как тебя зовут?

Я сажусь на ее кровать и опускаю лицо на ладони.

– Лидия, мам. Ты знаешь это.

– Лидия. Какое красивое, европейское имя, – говорит она. И тихонько добавляет: – Мою дочь звали Лидией.

– Я твоя дочь.

Мама качает головой.

– Моя дочь умерла. Вскоре после рождения.

Ее акцент изменился. Он все еще британский, но теперь не аристократический. Это родной, мамин голос.

Я снимаю и расстегиваю рюкзак. Достаю большой контейнер, который вчера купила и наполнила сухой свиной кровью. На вид кажется, что это гравий. Не вызывает аппетита.

– Положу это в твой шкафчик, хорошо? Это твоя еда. – Я встаю.

Мама игнорирует мои слова и продолжает рассказывать:

– Я не смогла спасти ее. Она не хотела есть. У нее были проблемы с кровью. Она стала вся синяя. – Она смотрит через комнату на корову на стене, как будто эта картина изображает ее прошлое. – Разве это не ужасно? Я не смогла спасти даже собственную дочь.

– Мама. Ты меня слышишь? Это твоя еда. Это важно.

– Она умерла у меня на руках.

– Да сколько можно!

Я ставлю контейнер на столешницу: тут есть маленький электрический чайник, микроволновка, посуда для нее и кружки. «Какое печальное место», – думаю я. Предполагается, что здесь у каждого своя ванная, холодильник, кухня, но это не кухня, а одно название. Будто бы кухня, какой она должна быть, сбросила все, чем она обросла, и остались только голые кости. Я поворачиваюсь к маме. И понимаю, что не могу смотреть на нее, пока она выглядит такой грустной, пока она, по сути, горюет по мне. Закрываю глаза.

– Она не умерла, мам.

– Я плохая мать.

– Мама.

– Лидия! – огрызается она.

Я открываю глаза:

– Видишь, ты все-таки вспомнила, кто я!

Она смотрит на меня – очевидно, что узнает. На ее лице такое же выражение, с каким она ругала меня, когда я была подростком. На несколько секунд наши глаза встречаются. Но потом знакомая гримаса сходит, на мамином лице снова нет никаких эмоций, и она говорит с аристократическим британским акцентом:

– Какое красивое, европейское имя.

Глубоко вздохнув, снова поднимаю контейнер и повторяю:

– Это. Твоя. Еда.

– Еда?

– Да, чтобы ты ела, когда закончится запас из холодильника.

– О, спасибо, – благодарит она и моргает. Потом улыбается моему отражению, и я вижу ее протезы. Два ряда идеально белых тупых зубов: чужая, человеческая улыбка на родном лице.

– Тебе нужно есть. – Я решаю не поднимать вопрос укуса. То, как мило она улыбается мне в зеркале, убеждает меня, что она не вспомнит. – Но ты должна есть здесь, хорошо?

Ее взгляд невинен.

– Здесь?

– Да, здесь. Когда никого нет.

Мне не хочется это произносить. Я услышала то же самое, когда пошла в школу, и помню чувство, с каким узнаешь о необходимости скрывать от других людей такой жизненно важный процесс, как прием пищи. Когда мне было четыре, мама перед садиком подогревала в кастрюльке свиную кровь и переливала в добротную фляжку: она купила мне термос – не обычный вариант с чашечкой и носиком, а с вытягивающейся из крышки непрозрачной пластиковой соломинкой, позволявшей спокойно есть, не привлекая к себе внимания. Воспитателям рассказали о моем расстройстве желудка, из-за которого мне можно только жидкую пищу; а мне наказали никому никогда – никогда! – не говорить о содержимом фляжки.

– От этого зависит твоя жизнь, – услышала я. – И если кто-то узнает, тебя навсегда у меня заберут.

Теперь этого не повторить, потому что маму уже навсегда у меня забрали; или, если честнее, я навсегда оставила ее.

– Люди здесь не поймут, если увидят, что ты ешь свою специальную еду, слышишь? – говорю я теперь. – Они привереды и не любят то, чего не понимают.

Мама прилежно кивает.

– Хорошо.

Я закрываю шкафчик.

– Эм, мам? – слышу я свой голос. Поправляюсь: – Точнее, Джулия?

Она кивает. У нее очень добрый взгляд.

– Знаешь, Джулия, я тут кое с кем познакомилась и кое-что сделала. Не уверена, не было ли это ошибкой.

Она наклоняет голову, а я пытаюсь продолжить:

– Я…

Слова «выпила его кровь» повторяются и повторяются в голове, но тут я понимаю, что ничего хорошего не выйдет, если произнести это вслух. Никогда бы не вышло ничего хорошего, в каком бы состоянии она ни была, кем бы себя ни считала. Когда я смотрю в ее глаза, вижу только человека; она не поймет.

– Короче, все хорошо, – заканчиваю я. – Наверное, все будет хорошо.

– Уверена, что все будет хорошо, – кивает мама.

Я не смотрю на нее. Не понимаю, как вести себя, когда она такая. Не могу по-настоящему осознать, кто эта женщина передо мной. Не моя мама, такая, какой знала ее я, но и не та, кем она была до того, как ее обратили. Это как отыгрыш в настоящем другой реальности: в которой она обычный человек и этнически стопроцентная англичанка. Она словно оправдывает ожидания этой комнаты с ее декором. Я сосредотачиваюсь на застежке рюкзака, притворяясь, будто заело молнию, вспоминаю о маленькой бумажке в переднем кармане – списке сладостей из маминой человеческой жизни, и у меня начинает немного кружиться голова – как будто собственное тело отказывается держать меня в вертикальном положении.

– Мне нужно идти.

Надеваю рюкзак, подхожу, останавливаюсь прямо перед мамой. На самом деле я не очень хорошо умею прощаться с ней, да и здороваться, даже когда она по-настоящему присутствует в своем теле: и человеческая, и демоническая половинки.

– М-м-м… короче, тогда… пока, – говорю я и неловко прикасаюсь к ее плечу.

Уже собираюсь повернуться и уйти, но она хватает меня за руку. Зрачки расширены. Костяшки пальцев почти белые. Раздается шепот:

– Будь осторожна!

Я хмурюсь, она шепчет громче:

– Здесь бродит мужчина.

– Все хорошо, мама, это доктор.

– Ему нравятся женщины, которые выглядят как ты. Он пойдет за тобой, если тебя увидит. Он кусается. – На ее лице отражается отчаяние.

– Серьезно, со мной все будет в порядке.

– Нет-нет. – Она качает головой.

– Хорошо. Как скажешь. Я буду осторожна. – Высвобождаю руку из ее хватки. – Мне нужно идти.

По пути к двери я вижу, как на ее лице неожиданно проступает грусть и желание спать; медленно моргая, она смотрит, как я ухожу.

Доктора Керра в коридоре не видно. Я поворачиваю налево, к распашным дверям, ведущим наружу, во двор, а не направо, к приемной. По пути я размышляю о том, о чем задумываюсь довольно часто: может ли быть, что мама обратила меня вскоре после рождения не для того, чтобы спасти (как она всегда говорила), а для того, чтобы я заботилась о ней в будущем.

В момент обращения я была слишком маленькой. Но она рассказывала, как это случилось. Что я сильно болела. Что она ночью пробралась в детскую реанимацию, где меня держали, отключила меня от мониторов, открыла инкубатор и вытащила меня, как куриное яйцо. Она прижала меня к своей коже – хотя, в отличие от яйца и птицы, это моя кожа грела мамину, а не наоборот. И тогда мама укусила меня за шею, держа мою голову на одной ладони, а тело – на другой, и, по ее словам, я даже не заплакала. Потом она укусила свою руку и заставила меня сосать ее. Первая еда в моей жизни. Еда, прогнавшая смерть.

Когда мне было девять или, может, десять, мама призналась, что мое обращение – главная ее жертва, самое серьезное решение в ее жизни, «ведь я не знала, вырастешь ты или останешься младенцем навсегда и навсегда будешь на моей ответственности». Но теперь я задаюсь вопросом: а не знала ли она откуда-то, что на самом деле я продолжу расти? Может быть, ее рассказ должен был заставить меня почувствовать себя в долгу. И если это так, то это сработало. Это оправдывало ее поведение, пока я росла. Ее безумства и перепады настроения, ее ненависть к себе. Все во мне, что боится перемен, что заставляет считать, будто я все делаю не так, что я на неверном пути, что я чем-то плоха, – все это пришло от матери, но я всегда прощала ее. Однажды она поделилась воспоминаниями о своем беспокойстве перед моим рождением: вдруг я окажусь настоящим демоном – просто тенью с глазами, обволакивающей людей и высасывающей из них все человеческое. Я тогда ждала продолжения типа «но ты оказалась…» или «но зря я беспокоилась», однако его не последовало. И вот я думаю, не была ли я полезна для нее только как объект: куда она могла вылить все то, что презирает в себе; который могла вырастить в ненависти к самой себе, чтобы не быть одинокой в своих чувствах. Как-то раз она сказала: «Мы обе были взращены не от рождения, а от смерти. От конца, а не от начала, и мы будем существовать вместе, пока не умрем снова и мир не умрет вместе с нами».

Теперь мы не вместе. По-настоящему не вместе. И во мне есть силы наконец начать свою жизнь. Но почти не сомневаюсь – ноша маминого одиночества всегда будет лежать на мне.

Обратно в Лондон я еду поездом до вокзала Виктория. Не знаю почему. Всего через три минуты должен был прийти поезд до Сент-Панкраса – приятнее, чище и быстрее. Подозреваю, это какое-то мелкое проявление аутоагрессии. Я не считаю, что не достойна более приятной дороги, но чувствую, что заслуживаю длинного и некомфортабельного путешествия в грязном старом поезде. В вагоне почти никого нет. Я выбираю группу из четырех сидений с металлическим столиком посередине. Сажусь, вытираю поверхность стола рукавом, откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Когда поезд трогается, я смотрю на поля за окном. Мы проезжаем несколько ручьев; я вижу зайцев по краям частично затопленных полей, церкви, школы с детьми на площадках – обеденный перерыв. После длинного моста я снова закрываю глаза, чувствуя облегчение при мыслях о реке между мной и мамой.

Позже, после обеда, я опять в галерее, счищаю этикетки с винных бутылок (их около пятидесяти), которые на открытии выставки – послезавтра – будут использоваться как подсвечники. Я стою над технической раковиной в комнате с чистящими средствами в углу (видимо, ее используют как кладовку). Делаю перерыв, чтобы отправить доктору Керру письмо – рассказать про утро и извиниться, что не нашла его, уезжая. Передо мной забрызганное краской мутное зеркало. Оно не позволяет заметить, как в дверном проеме за мной появляется Гидеон. Голос – первое, что сообщает о его присутствии.

– Здравствуй.

Я блокирую телефон, запихиваю в карман и оборачиваюсь.

– Извини, не хотел тебя напугать. – Он улыбается.

– Вам нужна эта комната? – Я начинаю протирать стоящие на сушилке бутылки.

– Нет. – Он проходит внутрь и закрывает дверь.

Мелькает тревожная мысль: он знает о краже куклы и пришел поговорить об этом. Но он продолжает:

– Я встречаюсь со всеми. Проверяю, как у вас дела.

– О, у меня все хорошо. – Я кладу полотенце, поднимаю одну из бутылок с этикеткой и опускаю ее в наполненную мыльной водой раковину. – Спасибо.

Гидеон одет примерно так же, как когда я его увидела в первый раз. Рубашка с высоким воротником, темный пиджак и брюки. Сияющие коричневые остроносые туфли. Но воспринимается он совершенно иначе, другим человеком. Более открытым и дружелюбным.

– Ты Лидия, да? Продолжай, – говорит он, указывая на бутылки. – Не обращай на меня внимания.

– Ага.

Я не поправляю его «Лидия» на «Лид». Кажется неприличным кому-то в моем положении

не соглашаться с кем-то в его. Я поворачиваюсь обратно к раковине и опускаю руки в теплую воду в поисках опущенной туда бутылки. Найдя ее, я беру губку и начинаю оттирать часть, где клей прилип к стеклу, вверх-вниз, вверх-вниз. Гидеон сел на табуретку в углу и смотрит.

– Хотел извиниться за то, как мы познакомились, – наконец говорит он.

– О. – Не понимаю, о чем он. Я тоже хотела извиниться за нашу первую встречу, ведь я не узнала его. Присоединяю очищенную от клея бутылку к ряду сосудов на сушилке.

– Я не узнал тебя. Ты дочь Таиё Кобаяси. – Он передает мне бутылку из ящика, и я обмакиваю ее в воду. – Знаешь, надо сначала дать им отмокнуть. Положи сразу несколько. – Он передает мне еще бутылки, и их я тоже кладу в раковину.

– Вы знали моего папу?

– Нет, – отвечает Гидеон. – Но я коллекционирую его работы.

Я шокирована.

– Правда?

Никогда раньше я не встречала никого, кто бы знал папины картины.

– Да.

Я замечаю в голосе Гидеона нотку самодовольства, как будто он ожидает благодарности.

– Наверное, он повлиял и на тебя как на художницу. – С его стороны это заявление, а не вопрос. – Было бы интересно посмотреть на твои работы.

– Наверное, повлиял, да, – говорю я, чувствуя вину за то, что так долго ни над чем не работала.

– Вы были близки? – спрашивает Гидеон.

– Вообще, он умер до моего рождения.

– А, понимаю. – На мгновение Гидеон кажется мне разочарованным; он слишком долго молчит, и я думаю, не ждет ли он продолжения, рассказа об отце или его картинах. Но потом выражение его лица меняется. – И как тебе здесь?

– Ну, работать довольно тяжело…

– Хезер выжимает все соки? – улыбается он.

– Ну…

Подозреваю, что Хезер – та женщина, которая посадила меня в кассу с куклами в прошлый раз.

– Не беспокойся слишком по ее поводу. Она просто любит воздух посотрясать. – Гидеон встает. – Ну, было приятно познакомиться, – говорит он, резко обрывая наш диалог. Он кивает и уходит, закрыв за собой дверь.

Оставшись одна, я сажусь на пол. Достаю телефон. Два пропущенных звонка из «Розового сада» и голосовое сообщение, которое я решаю не слушать. Я сохраняю письмо к доктору Керру как черновик и ввожу в «Гугл» имя Гидеона.

Я знаю о нем совсем немного. Что его уважают, но директором он стал относительно недавно. Что в первую очередь он известен как коллекционер искусства и артефактов из различных стран – работ, которые он называет «искусством народов мира», подобно «музыке народов мира». Что ему не нравится термин «коллекционер произведений искусства» (это из найденной в интернете недавней статьи в Vogue), он предпочитает «защитник произведений искусства» – никогда раньше не слышала такого словосочетания и не совсем его понимаю. В статье его называют тем, кто дает шанс молодым художникам и помог запустить карьеру многим из них – здесь названо несколько имен. Я узнаю некоторые: двое лауреатов премии Тёрнера[16], еще у одного сейчас

Я возвращаюсь в свою студию на автобусе. Достаю телефон, в браузере все еще открыта статья о Гидеоне в Vogue. На иллюстрации – комната с произведениями искусства; похоже, они представляют весь мир – лежат на полу, висят по стенам, даже свисают с потолка. В центре всего – Гидеон, сидящий на похожем на трон деревянном стуле.

Теперь я задумываюсь, какие у Гидеона есть работы моего отца. Интересно, купил ли он их, когда папа был жив, встречались ли они, помог ли Гидеон папиной карьере. Когда я наконец дописываю и отправляю письмо доктору Керру, я листаю галерею на телефоне, пока не нахожу работы, которые представила на своей выпускной выставке всего год назад. Качество не супер, но я делаю скриншоты лучших, чтобы они стали первыми в галерее и я могла легко показать их Гидеону, если доведется еще с ним поговорить.

Не доехав до своей остановки, я выхожу возле Трафальгарской площади. В моем сознании родилась идея. В университете я проводила перформансы, во время которых садилась на различные долгоживущие материалы: пластик, деревья, камень – и приклеивала к ним свое тело, кожу, участок за участком, или постепенно соединяла себя с материалом, глиной или гипсом, а места соединения раскрашивала, чтобы кожа выглядела как продолжение материала – кора дерева, мрамор, цемент… Мне хотелось заставить зрителя поверить, что я часть этого материала, а он – часть меня. Думаю, эти работы проистекали из какого-то наивного и детского желания быть принятой такой, какая я есть. Чтобы мое тело видели таким, какое оно есть: нестареющим, вечным – по-знакомому человеческим, но одновременно и нет. Зрители смотрели, как я работаю с клеем, и, скорее всего, чувствовали, что не до конца понимают смысл произведения, но ведь ни при каких обстоятельствах нельзя написать в биографии или этикетке на стене «художник – вампир». Как минимум мне бы никто не поверил; просто возникло бы беспокойство о моем душевном здоровье. Большинство зрителей предполагали в отсутствие объяснения, что замысел кроется в высказывании на тему расы, ведь я выгляжу не так, как все. Но сейчас я чувствую порыв вернуться к живописи, поработать в небольшом, четко ограниченном пространстве: на куске холста, деревянной доске, или листе дорогой бумаги, или, может быть, даже на шелке, который предпочитал папа, – и посмотреть, не смогу ли я найти свой образ в творчестве, попробовать каким-то способом определить свою суть, отделить себя от маминых догм и ее предрассудков, в пространстве, которое предпочитал мой отец-человек. Я пока не уверена, какую форму примет картина или какую форму в ней приму я, но я перехожу улицу, сквозь машины и толпу, по направлению к Cass Art[17].

5

До открытия выставки в «Кактусе» остался день, мне нужно быть в галерее. Но я проснулась слишком рано. В здании стоит абсолютная тишина. Решаю пока не вставать и включаю на ноутбуке кулинарный сериал «От шефа» – эпизод про буддийскую монахиню из Кореи. Закрыв глаза, слушаю, как она рассказывает про храмовую еду; есть что-то приятное, когда кто-то говорит на непонятном тебе языке. Пытаюсь услышать слова, значение которых смогла бы угадать, но не выходит. Время от времени ведущий упоминает грибы; иногда раздаются звуки: кто-то режет овощи, кипит вода, шипит масло, миски ставят на деревянный стол. Порой я задумываюсь о том, не выбрала ли бы я именно такую, простую, жизнь, если бы была человеком.

Я открываю глаза и беру в руки телефон. Сообщение от Йе-Йе – старой школьной подруги. Оно начинается с «Привет, Лидл» – такое прозвище она для меня придумала. Помню, каково мне жилось тогда с тем именем; с ним было уютно; именно «Лидл», а не «Лидия» казалось мне настоящим именем; думаю, потому что рядом с Йе-Йе я не чувствовала себя чужой. Нас оказалось всего двое на всю школу – детей с азиатскими корнями, и поэтому Йе-Йе отчасти понимала причины, заставлявшие меня считать себя – и окружение этому способствовало – не такой, как все. Перемены мы проводили в классе. Вместе игнорировали детей, обзывавших нашу еду странной, мол, в моем термосе наверняка суп из собачьего мяса, а обеды Йе-Йе просто отвратительные, хотя на самом деле это была всего лишь сбалансированная пища: кусочки тофу, бок-чой, рис и водяные орехи. Оставаясь вдвоем, мы сдвигали столы, и я ложилась спиной ей на грудь, головой чуть ниже ключицы. Она вздрагивала и чуть отстранялась, если мои открытые руки или шея прикасались к ней, – из-за моей холодной кожи. Но все же мне было уютно, потому что тело подруги казалось похожим на мое. Такого же размера, росло с такой же скоростью, все еще обладало по-детски тонкими руками и ногами, еще неразвитой грудью. Но теперь я отстала – мое тело заморожено во времени. Чем больше времени проходит, тем меньше я могу быть связана с ней.

Йе-Йе живет в Лондоне, но я не сообщила ей, что приехала. «Как дела? Я скучаю! Хочу узнать, как ты там. У тебя все хорошо? Дай знать, если будешь в Лондоне», – пишет она. Я не отвечаю и вряд ли отвечу, хотя хочу это сделать, хочу поговорить с ней о стажировке, о своих работах, об их отсутствии, о маме, о Бене, о том, что почувствовала, выпив из него (пусть и через полотенце, пусть и не так много): радость и полноту жизни, проявление любви, а не негатива. Но я будто живу в иной реальности, чем все остальные. И эти реальности не пересекаются. Они никогда не пересекутся.

Когда я была подростком, мама учила меня, как терять друзей. Она объяснила, как постепенно уходить из жизней других людей, чтобы в итоге они переставали мне писать и забывали о моем существовании. Она научила, как казаться скучной в зависимости от того, чем люди интересуются, или как вести себя более навязчиво, чем в моей природе, чтобы другой человек сам захотел от меня избавиться. Но мне не приходилось на деле применять большинство маминых уроков, за неимением таких друзей, которых нужно было терять. Вот только Йе-Йе. С ребятами из универа я никогда не общалась вне занятий, поэтому они очень мало обо мне знали и легко могли меня забыть с самого начала, и сомневаюсь, что кто-либо из них вообще считал меня другом, скорее просто знакомой или сокурсницей.

– Ты принадлежишь к другому биологическому виду. Думаешь, они не заметят, что ты не стареешь? Когда им будет тридцать, а ты будешь выглядеть как сейчас? Когда им будет сорок, пятьдесят? Любая дружба – с самого начала ложь, – сказала мама в ответ на мои протесты, когда она пыталась объяснить, как оборвать связь с Йе-Йе. – И вообще, Лидс, ни в чьей жизни нет ничего, что было бы навсегда. Просто ты чувствуешь это острее, чем другие, потому что твоя жизнь такая долгая. В общем, плакать тут не о чем.

Но все равно казалось жестоким по отношению к Йе-Йе намеренно отдаляться от нее: мы через многое прошли вместе, пока росли. Она была не из тех, кто просто перестанет общаться с подругой, когда та долго не отвечает или молчит, хотя мама говорила, что так поступает на удивление много людей. Йе-Йе волновалась за меня. Сначала, когда я перестала ей писать, она каждый день отправляла сообщение с вопросом, все ли у меня в порядке; потом она стала писать раз в неделю, потом раз в пару месяцев. Сегодняшнее сообщение – первое за последние пару лет. Однажды я рассказала маме, что Йе-Йе все еще пишет, и услышала в ответ: «Просто представь, что она мертва. А сообщения – игра твоего воображения». Я закрываю приложение и гашу экран телефона. Слова моей мамы о дружбе – одна из немногих вещей, в абсолютной истинности которых я уверена. Люди – стареющие и смертные – это цветы, они распускаются на одно лето, а потом увядают и умирают. А я подобна дереву.

В галерею меня запускает Хезер. Она отводит меня наверх, в комнату рядом с административными помещениями – тут есть пара диванов, несколько сломанных манекенов на полу, кофемашина и капсулы к ней на столе, а на затейливом серебряном подносе разложены злаковые батончики и печенья.

– Короче, не трогай все это, а также холодильник или кофе. – (Тут я замечаю в углу большой, тихо гудящий холодильник.) – Но, если хочешь, можешь попить воды из-под крана, ясно? Кружку найдешь сама.

Хезер объясняет мое задание на утро: прикрепить бархатные накладки к деревянным вешалкам, лежащим на полу между диванами.

Гидеона, кажется, нет. Да и вообще похоже, что в здании сегодня только Хезер, я и еще одна стажерка: молодая женщина (наверное, недавняя выпускница факультета искусств, как и я) нервно выглядывает из кукольного театра. Я хотела улыбнуться ей, проходя мимо, но рядом была Хезер, и она как раз смотрела на меня и говорила, во сколько нужно завтра прийти, учитывая открытие выставки. Что-то подсказало: если признать существование девочки в кукольном театре, покажешься слабой – и поэтому нельзя взаимодействовать с, можно сказать, менее продвинутой версией стажера.

– Завтра здесь будут очень важные гости, – говорит Хезер. – Ты поняла?

– Ага, – отвечаю я.

Хезер качает головой и уходит.

Я придвигаю один из диванов к самой стене, к розетке, ставлю телефон на зарядку. Сев, кладу на полу слева от себя пустую коробку, в ней можно будет за один раз унести все вешалки потом вниз, в гардеробную. Крючки цепляются друг за друга. Начинаю работать, плечики за плечиками.

Я уже довольно долго продираюсь сквозь лес вешалок. Другая стажерка, видимо, ушла, в галерее абсолютно тихо, и, может быть, Хезер тоже ушла. Начинаю задумываться, будет ли здесь кто-нибудь, когда я закончу, чтобы сказать мне, что делать дальше. Но когда с заданием уже наполовину покончено, со стороны холодильника раздается очень тихий скрип. Половица; кажется, они все здесь расшатались. Поднимаю глаза и вижу мужчину, наблюдающего за мной из темноты дверного проема. Я моргаю.

Если бы я была чисто человеком, не думаю, что смогла бы понять, кто это, но другая часть меня позволяет разглядеть Гидеона в мельчайших деталях. Будучи собой, я вижу его с абсолютной ясностью. Уже собираюсь поздороваться, но есть что-то нервирующее в этой ситуации, поэтому молчу и только смотрю на него уголком глаза. Он стоит в дверном проеме, в тени. На его лице не отражаются никакие эмоции. Не то чтобы он выглядит неприятно, но и не сказать, что нормально. Выражение его лица кажется жестким и закрытым, в отличие от последнего раза, когда я его видела; между бровями пролегла складка, как будто он хмурится; челюсть сжата; круглые глазки уставились на меня и почти не моргают. Я продолжаю работать, притворяясь, что не заметила его. Надеваю еще четыре бархатные накладки на крючки вешалок, все время прислушиваясь к движениям и ожидая, когда Гидеон даст знать о своем присутствии.

Так проходит, наверное, минут пять. Каждый раз, закончив с очередной вешалкой, я слегка поворачиваюсь, чтобы положить ее в коробку, и в этот момент буквально несколько секунд уголком глаза наблюдаю за Гидеоном, а потом поворачиваюсь к следующей вешалке. Появляется идея встать и подойти к холодильнику, открыть дверцу, может быть, притвориться, что оставила в нем свой перекус. Но Хезер четко сказала не трогать холодильник, и я боюсь совершить серьезную ошибку. Может быть, Гидеон здесь, чтобы присматривать не за мной, а за холодильником, кофе и серебряным подносом со злаковыми батончиками и печеньем, пока они в моем присутствии. Может быть, я представляю для них угрозу, а эти три вещи какие-то особо важные и их нужно защищать от меня и других стажеров. Или, может быть, это еще один тест: Гидеон собирается заполнить чек-лист с моим именем наверху и поставить галочку напротив пункта «устояла перед тремя искушениями». Это было бы в духе скучных или даже абсурдных заданий этой стажировки. Невероятным образом Гидеон практически не двигается – я даже начинаю думать, что он уже ушел, а я просто вижу тень и думаю, что он еще здесь.

Беру следующую пустую вешалку и накладку. С этой все не так просто, как с остальными: в бархате не пробили отверстие для крепления на крючке, поэтому мне приходится проделать дырку самой, с силой продавив конец крючка через ткань. В этот момент я слышу, как на первом этаже голос – женский голос – кричит: «Можешь сходить за Гидеоном?» – а потом скрип половиц рядом. Поднимаю глаза – там, где стоял Гидеон, никого нет. Весь этаж оживает звуками его шагов, кажется, что движутся даже доски под моими собственными ногами, как будто тело Гидеона значительно тяжелее, чем выглядит, как будто его влияние и власть над этой галереей тоже имеют физический вес.

Остаток утра проходит в тишине. Но теперь ощущения не такие, как обычно, когда работаешь в одиночестве. Я будто чувствую на себе чей-то взгляд, и мне тревожно. В прошлом, когда на меня смотрели мужчины, особенно в общественных местах, мне хотелось избавиться от своего тела. В эти моменты острее, чем в иные, я чувствовала себя человеком, острее – женщиной, как будто форма определяет меня больше, чем то, что внутри. Но сейчас я не до конца понимаю, как интерпретировать случившееся. Мне неясно, сделал ли вообще Гидеон что-то плохое. Может быть, если бы я поздоровалась с ним и призналась, что мне некомфортно из-за его поведения, он бы извинился и ушел. Вовсе не обязательно он следил за мной по какой-то зловещей причине; может, на нормальных работах начальство все время следит за сотрудниками. Хотя, наверное, технически я не сотрудница. Закончив с вешалками, я поднимаю коробку, чтобы отнести ее вниз. Она нетяжелая, но большая. И закрывает обзор – с ней на руках практически не видно, куда идешь. Опускаю ее и тащу по полу. Прямо рядом с дверью стоит книжный шкаф. Книжки в нем растрепаны, как будто их много читали. Останавливаюсь, чтобы рассмотреть корешки.

Какие-то книги мне незнакомы – в основном они по теме выставки. Несколько книг об Уолтере Поттере: одна называется «Сладкая смерть: чаепитие с котятами», другая – «Викторианский визионер: изобретатель китча». Еще книги о карнавалах, ярмарках, тюремных граффити, тюремном искусстве вообще и тяжеловесная книга с золотыми буквами «Портреты икон: от граффито Алексамена до сержанта Пеппера Питера Блейка». Есть и знакомые: некоторые книги были и у меня самой до потери чемодана. Книга об абстрактной экспрессионистке Бернис Бин; по корешку льются цвета из ее работы «Водопад Берни»: темно-красный с намеками на оранжевый в окружении черного, а рядом белый, коричневый и персиковый – цвет кожи; еще есть книга о перформансистке Сенге Ненгуди; еще одна – о художнице Амрите Шер-Гил. Последнюю я снимаю с полки, и она раскрывается посередине, на странице с фотографией художницы, рисующей картину «Три девушки». Несколько мгновений я стою и смотрю на лица девушек: на них написано спокойствие, терпеливое ожидание. Они прижимаются друг к другу, как будто они сестры, но в это не верится: они слишком непохожи друг на друга.

На стене комнаты, в которой я выросла, висела открытка с этим произведением. На обратной стороне ничего не было написано. Я нашла ее запрятанной за деревянную раму одной из папиных картин и потому хранила. В какой-то момент открытка потерялась, но до того я часто смотрела на нее и чувствовала, что знаю – действительно знаю, как будто могу чувствовать такие вещи, – что изображенные девушки – вампирши, и что они все еще ходят по миру и выглядят ровно так же, как когда Шер-Гил рисовала их в 1935 году, и что однажды мы встретимся. Будучи ребенком, я решила, что три девушки на картине тихо ждут, когда из дома выйдут три брата, а потом съедят их.

Я была одержима этой картиной, хотя не имела никаких доказательств существования других вампиров. Мама всегда говорила, что их нет, а когда я сказала, что это не может быть правдой, просто потребовала отстать от нее. Только, думаю, однажды я встретила другого вампира. На дне рождения мальчика, одноклассника в начальной школе, я почувствовала странное влечение к другой девочке. Пока все дети ели торт, мы играли в бассейне с шариками. И, оказавшись к ней ближе, я почувствовала знакомый запах, не ощутив при этом тепла от ее кожи. Но не успела ничего спросить: мама вытащила меня из шариков и отвела домой, и больше я никогда не ходила на такие детские праздники. Так что у меня была только эта картина, и даже нельзя сказать наверняка, изображены ли на ней вампиры. Но я решила, раз открытка была среди вещей моего папы, значит, если бы мы успели познакомиться, он бы любил меня и принял такой, как я есть; он бы тоже нарисовал меня, может, в таких же красках, какие использовала Шер-Гил.

Внезапно обнаруживаю эту книгу внутри рюкзака рядом с куклой. Почему я украла ее? Может быть, часть меня оскорблена Гидеоном, зла из-за того, как далека эта стажировка от моих ожиданий, зла из-за слабости и уязвимости моего места в этой галерее и под пристальным взглядом Гидеона? Потом я забираю и книгу о Бернис Бин, а еще желтовато-салатовые «Приключения русского кукольного театра»[18]: эта книга просветит меня насчет изготовления кукол и, может быть, насчет личности «моей» куклы. Все три книги тоненькие; внешне в шкафу практически ничего не изменилось, их отсутствие незаметно. Застегиваю рюкзак, надеваю на спину и продолжаю тащить коробку с вешалками по полу, чувствуя – так же как в тот раз, когда я украла куклу, – некоторое смущение и тревогу, но вместе с ними и ощутимую радость.

Когда я добираюсь до двери, до меня доносятся громкие шаги с первого этажа. Они становятся все громче, и вот половицы снова начинают скрипеть, а потом передо мной появляется возмущенная Хезер: она стоит на верхней ступеньке.

– Что, черт возьми, ты делаешь? Шум такой, как будто ты труп по полу волочишь.

Позади нее на лестнице, потягивая из стаканчика кофе навынос, стоит Гидеон. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, с воротника свисают очки.

Я смотрю на коробку, а потом на Гидеона. У него очень темные глаза. Они направлены на меня. Начинаю задумываться: может быть, я единственная, кто видит его, может быть, он каким-то образом может прятаться в тенях, так что другие люди его не замечают. Хезер никак не признает его присутствие. Только свирепо смотрит на меня.

– Алло? Заснула, да?

– Ох, – говорю я, переключая внимание на нее. – Извините.

– Ты же не пинаешь коробку с вешалками? – спрашивает Хезер. – Она не может сломаться, – продолжает Хезер, поднимая одновременно голос и брови. – Эта коробка не может сломаться. Поняла? Мы не можем позволить себе еще одну катастрофу!

– Я… – Мне сложно понять, почему, если что-то случится с картонной коробкой, это станет катастрофой, и как она вообще может сломаться от перетаскивания по полу.

– Нет. – Хезер трясет головой. – Не пререкайся. Бери.

– Что?

– Бери. Ее. В руки.

– А-а-а… – говорю я и прилежно исполняю ее приказ: снова поднимаю коробку перед лицом и, шаркая, выхожу из комнаты, следуя за фырканьем Хезер.

Когда я добираюсь до ступеньки, на которой стоит Гидеон, у меня перехватывает дыхание, как будто я выдохнула, но не могу вдохнуть, будто Гидеон украл из пространства вокруг весь кислород. Шаги Хезер следуют до конца лестницы – внизу она останавливается и ждет меня, но мне приходится замедлить шаг: пройти с коробкой мимо Гидеона, хоть он стоит и не посередине, довольно сложно. Пытаясь протиснуться, я чувствую, как моя правая рука касается его рубашки – кожа под ней очень теплая, – а потом пуговицы, а потом, к моему ужасу, волос там, где рубашка расстегнута; а дыхание его ноздрей – очень горячее – щекочет мой большой палец. Когда коробка наконец проходит, я вижу его лицо. Он улыбается; эта добрая улыбка как будто говорит: «Ой, прости», – но без слов. Гидеон не издает ни слова, ни звука, как будто не хочет выдать свое присутствие. Я улыбаюсь в ответ и перехожу на следующую ступеньку, но в этот момент чувствую прикосновение к спине, а потом к попе. Сначала не могу понять, это край или манжет рубашки и, следовательно, случайность или рука; но затем все становится очевидно – пальцы нащупывают мою ягодицу, как будто пытаются оторвать часть моего тела. Одновременно около моей шеи оказывается рот, и дыхание обжигает мою кожу. Через несколько секунд Гидеон отпускает меня, и я, сбитая с толку, пошатываясь, продолжаю спускаться по лестнице. Оказавшись внизу и поставив коробку на пол, я поднимаю глаза проверить, стоит ли все еще Гидеон там, но нет – он уже ушел.

Я возвращаюсь в студию из галереи пешком. Мне нехорошо. Ноги слушаются неуверенно, как будто это вовсе не мое тело и не очень мне подходит – как будто следующим шагом я могу случайно выйти за его пределы, оставив его позади: пустую женщину, неподвижно стоящую на тротуаре, – прохожие будут смотреть на нее и недоумевать. К моменту возвращения я не могу разобраться в своих чувствах: это снова голод или же злость от имени моей человеческой стороны – или, наверное, именно в ней и рождается это чувство. В темноте студии я достаю телефон и вижу письмо от Гидеона – с его личного, а не рабочего адреса. Открываю сообщение с легкой паникой, отчего-то беспокоюсь: вдруг там сказано, что я что-то сделала не так. Но ничего подобного там нет.

Добрый день, Лидия.

Было очень приятно поговорить с тобой вчера и снова увидеться сегодня. Мне бы хотелось пообщаться должным образом и узнать больше о твоих работах. Уверен, в следующие несколько недель у нас будет для этого достаточно времени.

С наилучшими пожеланиями,

Гидеон

Перечитываю письмо несколько раз. Не знаю, что и думать. Оно сбивает с толку. Как будто говорит: «Случившегося сегодня на самом деле не было» или «Случившееся сегодня – в порядке вещей». Гашу экран телефона. Потом ложусь – чувствую себя отвратительно, комната кружится, да и внутри меня все перекрутилось. Там, на полу, я засыпаю, и демоническая половина меня видит сон, помогающий почувствовать себя немного лучше. Но когда я просыпаюсь, уже не могу вспомнить его деталей и даже суть.

Позже я вырываю страницу с «Тремя девушками» из книги про Амриту Шер-Гил. Вырываю очень аккуратно – сначала согнув страницу, потом пройдясь по складке языком. Затем придвигаю стол к стене и прислоняю к ней все книги из музея и еще три из книжного под мостом Ватерлоо. Куклу я тоже вынимаю из рюкзака и усаживаю ее рядом с книгами, спиной к стене. Я стою к ней лицом – как будто смотрю в зеркало. Точно, я же назвала ее в свою честь.

– Привет, Лидия, – вслух говорю я. – Лид… ди-и-и-и… я-а-а-а.

Вырванную картинку кладу рядом с куклой, так что все девушки смотрят будто бы именно на нее. Потом я произношу от имени одной из троих:

– И что же сегодня случилось, а?

– Уф, даже не знаю, – отвечаю сама же за куклу.

Пододвигаю один из стульев поближе и закидываю ноги на стол, разместив на коленях холст небольшого размера. Он не загрунтован, краски ложатся прямо на персиковый хлопок. Голубой начинаю обрисовывать подобие формы куклы. Думаю, эта краска будет замечательно оттенять ее темно-коричневое деревянное лицо. Я не тороплюсь. Нет уверенности в себе как в живописце. Последний раз я работала красками в старшей школе.

Очерченный голубым силуэт уже выглядит как-то не так. Кукла кажется полой, и это соответствует действительности, но в реальной жизни она каким-то образом производит впечатление, словно вмещает в себя что-то существенное. Всего через пять минут я останавливаюсь и ставлю картину к стене, рядом с книгами.

Открываю ту, что о Бернис Бин. Смотрю на ее «Семью Веласкеса». Не знаю, как Бин это делает. Я тоже хочу создавать такие картины. На этом странном полотне изображены люди: кто-то с зеленым лицом и пугающе красными глазами, другой похож на животного с многочисленными черными конечностями и пустым белым лицом, а у окна стоит женщина с красным лицом, черными волосами и желтой кожей. Я приближаю голову к иллюстрации настолько близко, что мой нос дотрагивается до бумаги и я перестаю что-то различать. Потом я возвращаю книгу на стол, встаю и отхожу настолько далеко от него, насколько возможно, и это превращает страницу в маленький красочный квадрат. Цвета и грубые текстуры сливаются воедино. Отсюда очевидно, что у этой картины есть общее с работами более ранних художников; на ней и свет, и формы «Призвания апостола Матфея» Караваджо, как будто та картина – предок картины Бин. Она прекрасна. Рядом с ней мои неуверенные начинания кажутся абсолютно оторванными от истории искусства: из-за голубых отметин-луковиц кукла похожа не на человека, по подобию которого была создана, а на монстра. Моя картина уродлива, но не намеренным, продуманным уродством – это результат незапланированного хаоса. Бардак из не сочетающихся между собой фрагментов. В такие моменты очень хочется просто позвонить отцу, попросить совета, попросить стать моим учителем.

С мамой мне удалось поговорить о папиных работах только однажды. Я застала ее в хороший день и спросила, как его принимали при жизни.

– Все называли его работы прекрасными или утонченными, но они были уродливы, – сказала она.

Я видела только несколько работ, видела очень смелые черные линии, такие густые, что казались нарисованными дегтем. Папины картины были уродливы, но сугубо намеренно; брутальные и жестокие.

– Папа когда-нибудь говорил тебе, о чем его картины?

– Он сказал мне, что о войне. О глупости войны. Знаешь, его родители были в Токио, когда на город сбрасывали зажигательные бомбы.

– Надо же…

– Да. Но здесь все считали картины такими утонченными, такими японскими. – Мама застилала кровать. Она расправила одеяло в пододеяльнике и собиралась застегивать пуговицы. – Но сразу было видно, что их писал человек. Это мне и нравилось в твоем папе. Он был очень человечным.

Я подошла помочь ей. Она у одного угла кровати, а я у другого. Пуговица за пуговицей мы становились на шаг ближе.

– Мам, ты никогда не рассказывала, как он умер, – робко начала я. – Что случилось…

Она проигнорировала меня, как будто я вообще ничего не говорила, и сердито указала на мой угол одеяла:

– Лидия! Одеяло нужно нормально доводить до угла пододеяльника! – Фыркнув, она оттолкнула меня и стала расстегивать пуговицы. Потом повысила голос: – Мне все нужно делать самой, да? Иди вниз, Лидия. Я тут закончу.

Я сажусь на пол, отвернувшись от начатой картины, и достаю телефон. Два пропущенных звонка из «Розового сада» и письмо от доктора Керра. Я позволяю телу упасть на бетон и читаю, подняв телефон над лицом: «Дорогая Лидия, спасибо за сообщение. У вашей мамы больше не случалось приступов агрессии, чему мы очень рады. Однако мы хотели бы обсудить с вами некоторые другие вопросы. Будет ли у вас возможность позвонить?»

Я блокирую экран, кладу телефон на пол и толкаю его так, что он скользит по полу и ударяется о стену. Не хочется думать о маме; иногда кажется, будто это она лишила меня папы, – как будто я виню ее в том, что она не обратила его, не сохранила навсегда, как сделала со мной. Я собираюсь на улицу и надеваю рюкзак. Хочу купить что-нибудь, на чем можно спать, и, может быть, найти доску, которая могла бы стать основой для картины. Перед выходом я открываю коробку с сухой свиной кровью, облизываю палец и макаю его в порошок. Полотенце Бена все еще здесь, на полу рядом с коробкой. Вкладывая палец в рот и обсасывая с него пудру, не отрываю взгляда от розово-желтых разводов на ткани. Вкус все равно отвратителен. Полощу рот водой, а потом пару минут хожу по комнате с открытым ртом, пытаясь его проветрить.

Вот она, прямо по центру приливной полосы, красивая: зеленая с синим, белое крыло, рыжеватая грудка – мертвая утка на берегу реки. Она настолько чиста и лежит так элегантно, что кажется скульптурой, а не животным. До этого момента я никогда всерьез не думала о том, чтобы позволить птичьей крови, а вместе с ней и птичьей душе, птичьему опыту (дрейф по рекам вслед за течением, полет, разрывание облаков своим телом) – чему-то настолько прекрасному – попасть в мои вены. Я с трудом спускаюсь по каменным ступеням, ведущим к песку. Очень ветреный день. У меня слишком густые волосы. Пока я шла, ветер дул мне в спину, и волосы упали на лицо, и они остаются в этом положении, даже когда я оказываюсь под защитой каменной набережной. Мои ботинки слегка проваливаются в песок, когда я ступаю на него.

Спустившись к воде, я замечаю, что сверху за мной наблюдает мужчина. Он стоит на набережной, прислонившись к металлическим перилам. Я смотрю на него. Довольно привлекательный. Молодой, с хорошей кожей, в шерстяном пальто и дорогих ботинках. Высокий, наверное, чуть выше шести футов, с широкими плечами.

Здесь, внизу, ветер гонит волны и вода накатывается на песок. Вокруг валяется разнообразный мусор. Кусочки пластика, металла, дерева. Собачьи какашки, прокладка, подгузник, несколько костей. Я вдыхаю; воздух пахнет пончиками – из киоска неподалеку. Потом я выдыхаю, выталкивая из себя весь возможный воздух, изгоняя из себя все, что делает меня человеком. Я сажусь на корточки рядом с уткой. Вынимаю руку из кармана и прикасаюсь к ее тельцу. Еще теплое. О боже. Из моего рта свисает ниточка слюны. Я ничего не могу с собой поделать.

Мужчина все еще смотрит. Теперь на его лице отражается беспокойство. В моем сознании нет практически ни единой мысли. Я прищуриваюсь и смотрю на мужчину, потом на утку. Затем беру птицу за шею и поднимаю с песка.

Утка намного длиннее, чем я ожидала. Я держу ее голову на уровне своей. Ее лапки раскачиваются. Она тяжелая. Вместе с ней я поднимаюсь по ступенькам. Теперь ветер отбрасывает волосы с моего лица. Я выхожу на набережную. Мне хорошо. У меня мокрые губы. Я ужасно голодна.

– Привет, – бросаю я, проходя мимо мужчины.

Уверена, что в момент, когда я ступаю рядом с ним – с уткой в руках и бешено развевающимися волосами, – он практически падает через перила.

Дорогу до студии я преодолеваю под удивленными взглядами прохожих. Оказавшись внутри, я мою утку в раковине. Тушка маленькая – хватит, наверное, только на половину ужина, – но я прокусываю шею и пью. Кровь еще свежая. Еще теплая. Не отрываясь, я смотрю в зеркало и думаю: «Боже, как я прекрасна».

Позже я поднимаюсь по лестнице на звуки смеха. Я выпила из утки всю кровь и выспалась. Переоделась. Надела одну из купленных пару дней назад рубашек, шорты и ботинки. Мне комфортно в своем теле. Воспоминания о Гидеоне ушли на самые задворки сознания; моя кожа кажется не моей кожей – той, которая помнит, как ее лапали на лестнице, как за ней наблюдали из тени, – но чем-то, из чего легко могут пробиться перья, чем-то, что отторгает воду, чем-то прекрасным, чисто-белого цвета – такого белого, какого мама всегда хотела добиться для своего лица при помощи макияжа. Я обнаруживаю себя на Точке, в общей зоне для арендаторов студий: тут стоит длинный обеденный стол с лавками по обе стороны, под потолком развешаны гирлянды и везде полно растений и цветов, а на полу – кресла-мешки и другие мягкие штуки.

Сейчас тут семь человек. Я слышу, как бьется сердце каждого из них.

– Привет! – раздается чей-то голос.

Это женщина, которую я часто вижу у двери в соседнюю студию. Волосы, обычно повязанные шарфом, сейчас без него образуют вокруг ее головы огромный темный нимб. Теперь все в комнате поворачиваются в мою сторону и машут или улыбаются. Пара человек тоже говорит «привет», и я киваю в ответ. Только Бен, который режет овощи в кухонной зоне, никак со мной не здоровается. Он поднимает глаза, смотрит на меня, а потом снова опускает взгляд и притворяется, что меня не заметил. Рядом с ним стоит девушка с восточноазиатской внешностью; ее волосы собраны в пучок на макушке. Она выкладывает на доску овощи для Бена, при этом слегка прислоняясь к его телу. Она улыбается мне.

– Присоединишься к нам? – спрашивает соседка с моего этажа, жестом предлагая мне сесть. – Еды полно, правда, Шакти?

– Да, это точно!

Женщина, стоящая у плиты недалеко от Бена, готовит что-то похожее на ньокки, а заодно и цельные баклажаны. Замечаю, как уши Бена краснеют.

– Буду рада, – отвечаю я, чувствуя странную уверенность в себе.

Делаю глубокий вдох; через запах специй, и чеснока, и лука я различаю несколько разных ароматов шампуня, духи, пот, дыхание, тонкие намеки на что-то еще. Я чувствую легкость в костях, будто они наполнены воздухом и я воспарю над полом, если подниму руки. Потом я выдыхаю и снова чувствую землю под ногами. Улыбаясь, пересекаю комнату.

– Наконец-то мы познакомимся! – продолжает говорить первая женщина. Она берет меня за руку. Это удивительно интимный жест, дающий понять, что мне рады; она ничего не говорит про холод моей кожи. – Меня зовут Мария.

– Лидия, – представляюсь я. Мой голос звучит иначе – звонче, сильнее. – Зовите меня Лид.

Мария подводит меня к столу, на котором расставлены тарелки – явно из разных наборов, и спрашивает:

– Ты из «а-четырнадцать», да?

Одновременно мужчина с другой стороны стола нагибается и протягивает руку:

– Привет, я Джеймс.

Я жму его руку.

– Ух ты, какая холодная, – говорит он.

– Да, из «а-четырнадцать».

– Так чем ты занимаешься? – спрашивает Джеймс. – Стой-стой, дай угадаю!

– Джеймс, не надо, – возражает Мария. – Угадывать, какие работы создает человек, по внешнему виду – просто поддерживать стереотипы. Считаю, это ужасно.

– Да брось, ты просто злишься, что я всегда прав.

– Про меня ты не угадал, – раздается новый голос. Женщина из Восточной Азии, которая прижималась к Бену в кухонной зоне, принесла миску оливок и села за стол. – Вспомним, что же ты сказал? Тонкие точные рисунки карандашом, да? Еще и маленького формата? Ты просто выдал расовые стереотипы.

Бен тоже садится на лавку, но не смотрит на меня. Вместо этого он сосредоточил внимание на Джеймсе, который говорит, подняв руки вверх:

– Подожди-подожди, ты просто еще не нашла себя.

Мария отвешивает Джеймсу подзатыльник.

– А вы уже знакомы? – спрашивает она, обведя рукой Бена, женщину из Восточной Азии и меня.

– Ну, мы вроде знакомы с Беном, – отвечаю я.

– Я типа… – произнося эти слова, Бен смотрит на Марию, – рассказал Лидии, где тут что, когда она заехала.

Похоже, следующие несколько секунд все ждут, что Бен представит меня женщине с собранными в пучок волосами, и, кажется, она тоже этого ждет. Но он опускает взгляд на стол.

– Меня зовут Анзю, – в конце концов бросив растерянный взгляд на Бена, представляется азиатка и протягивает ладонь для рукопожатия.

«Анзю, – будто говорит голос в моей голове. – Это Анзю». И я испытываю странное чувство превосходства. Я попробовала на вкус кусочек жизни ее жениха, я чувствовала намеки на его горе, намеки на его страсть, короткой вспышкой пережила его появление на свет. Я улыбаюсь.

– Лид. – Мгновение смотрю в сторону Бена, который не поднимает глаз. – Ну ладно… а какие твои работы на самом деле? – спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.

– Я пишу картины, – отвечает Анзю.

– Ага. А какие?

Бен встает, бормочет под нос: «Вернусь через минутку», – и выходит из комнаты. Его шаги затихают вдали.

– Такие портреты большого формата.

– У Анзю потрясающие работы. – К нам подходит Шакти. Она ставит на стол тарелку баклажанов – теперь они разрезаны посередине и нафаршированы чем-то темно-красным. – Ты будешь есть, Лидия? – спрашивает она. – Всего полно.

– Ну, вообще, я уже поела.

– О-о-о, а что? – интересуется Джеймс.

– Утку, – инстинктивно говорю я. – Но выглядит потрясающе. Неужели это харисса?

Шакти кивает и улыбается мне. На этих словах ко мне приходит осознание, что по моим кровеносным сосудам циркулирует утиная кровь; я практически чувствую, как она спускается по руке, достигает кончиков пальцев, бежит обратно в поисках крыльев на моей спине.

– Вина? – спрашивает Джеймс и наклоняет бутылку к стоящему передо мной бокалу.

– Спасибо, нет, – качаю головой я.

– Привет. – За стол садится мужчина постарше, а с ним женщина, которая тихо здоровается с сильным немецким акцентом. – Меня зовут Марк, а это Утте, – говорит мужчина, и я тянусь через стол, чтобы пожать им руки.

– Кстати, работы Анзю в следующем месяце будут на Frieze[19]. Они готовят про нее огромную статью, – говорит Мария.

– Вау, с ума сойти! – искренне восхищаюсь я.

– Да, поздравляю, Анзю, – добавляет Марк; у него тоже немецкий акцент. Он принес к столу блюдо из грибов и риса. – Вырастили сами, благодаря Бену. Бен? Он же только что был здесь?

– О-о-о, на вид объедение! – восклицает Шакти.

– Бен куда-то убежал, – отвечает Анзю.

– Анз, расскажи Лидии – ой, прости, Лид, правильно?.. – Мария поворачивается ко мне, и я киваю, – …о серии с людьми у телевизора.

– Хм-м. Ну… – нерешительно начинает Анзю и краснеет, а Шакти тем временем кладет на ее тарелку баклажан. – Ну, в общем, я рисую большие портреты людей, которые смотрят телевизор.

Она разглядывает баклажан и отрывает у него ножку. Чувствую, что она не хочет говорить о своих работах, и я ее понимаю. Внутри меня все опускается, когда начинаются расспросы, чем я занимаюсь; хотя обычно причина в том, что я редко знаю, чем занимаюсь, или не чувствую достаточной уверенности в том, чем занимаюсь, или и в том, и в другом. Мне часто задают этот вопрос люди, которые сами не связаны с искусством, и потом говорят что-то вроде: «Я плохо понимаю современное искусство. Знаешь, оно все… – Тут они делают паузу и корчат гримасу. – Всегда кажется, что смог бы сделать так же – просто размазать краску, понимаешь? Совсем в этом не разбираюсь. Извини». «Нет, все в порядке! Это не для всех», – обычно отвечаю я, хотя думаю совсем иное.

– Звучит интересно, – пытаюсь я поддержать Анзю.

– Она плохо объясняет! – объявляет Мария. – Это не просто портреты людей, смотрящих телевизор. Короче, они в натуральную величину, и она рисует с фотографий…

– Иногда и с натуры, – уточняет Анзю.

Она прорезает баклажан ножиком, и на тарелку вылезает начинка, образуя алый круг. Осознаю, что, несмотря на недавно осушенную утку, опять хочу есть. Я смотрю на красное содержимое тарелки, на блики от лампочек на нем, и во мне созревают зачатки чего-то похожего на зависть. Анзю кладет в рот кусочек баклажана и жует. У нее японское имя; она наверняка знает, каково это – есть японскую еду; она наверняка была в Японии; у нее наверняка там есть родственники; ее отец наверняка еще жив; у нее есть Бен; она успешная художница; она кажется уверенной в себе; у нее изящная фигура и красивое лицо, и кажется, всем она нравится.

– Давай, объясни, – пытается разговорить ее Мария.

– Хорошо, ну… – Анзю опускает нож и вилку. – Я работаю с фотографий и с натуры, пишу, как люди смотрят телевизор, но только я не изображаю телевизор, или комнату, или диван, или стул, на котором они сидят… так что человек, по сути, просто парит в белом пространстве. Идея в том, чтобы «заморозить» момент, занимающий довольно большую часть жизни многих людей, и изучить его, почувствовать, что мы можем его повернуть, обойти по кругу…

– Ого, круто! А почему только телевизор?

– У меня была и серия про поезда: просто люди, подвешенные в пространстве, без контекста вокруг – без сидений, вагона, телефонов в руках, еды, которую они едят. Я хотела создать стерильное пространство, как… ну, как в лаборатории? Люди в нем и есть предмет картины, без всяких объектов или вещей вокруг, обычно создающих контекст и окрашивающих наше восприятие, понимаешь?

– Хотелось бы посмотреть, – киваю я.

– Пожалуйста, когда угодно. У меня студия дома, в Камберуэлле[20].

– Вживую ее картины просто потрясающие, – подтверждает Шакти.

Анзю смотрит на нее и улыбается.

– А над чем работаешь ты? – спрашиваю я у Шакти.

Как только я задаю вопрос, стол затихает. Внезапно все кажутся интересующимися исключительно едой.

– Я сейчас особенно ни над чем не работаю. Уже несколько месяцев, – отвечает Шакти после небольшой паузы. Она смотрит на свою тарелку. – Долгая история, но я пытаюсь понять, что хочу делать с собственной жизнью.

– Мне кажется, тебе нужно вернуться к творчеству, – говорит Мария, а потом поворачивается ко мне и добавляет: – Шакти режет по камню. Создает парные мраморные скульптуры в духе Барбары Хепуорт[21], но не совсем. Скорее, идет по стопам Хепуорт.

– Мы все скорбим по камням Шакти, – добавляет Марк с торца стола.

Шакти издает непонятный звук.

– Почему ты остановилась?

Когда слова покидают мой рот, я понимаю, что этот вопрос может показаться слишком личным. Впрочем, она не успевает ответить: раздается шарканье, и в комнату возвращается Бен.

– Эге-е-ей! – приветствует нас он с посвежевшим видом.

– О, привет, Бен. Смотри, мы с Утте, – из-за акцента все, что говорит Марк, похоже на музыку, – мы успешно вырастили те грибы! – Он приподнимает принесенное блюдо.

– Ого, ребят, выглядит, ну… да! – отвечает Бен. – Запах потрясающий.

Он садится и кладет на свою тарелку баклажан. Все остальные тоже активно приступают к поеданию пищи. Джеймс разливает вино. Мне кажется, что Шакти рада смене темы.

– Всем приятного аппетита, – говорит она.

– Guten Appetit, – добавляет Марк.

Шакти поднимает бокал. Я ловлю ее взгляд и улыбаюсь, и она улыбается в ответ.

– О, нужен тост – отпраздновать успех Анзю, – предлагает Джеймс. – Лид, я в твой бокал налью чуть-чуть, потом выпью сам. – Он наливает мне немного вина. – За Анзю!

Мы начинаем чокаться друг с другом. Я никогда в жизни не оказывалась в такой ситуации. Обычно я избегаю ужинов в компаниях – просто не прихожу, если меня приглашают, или сразу отвечаю на приглашения «нет». В универе я вообще почти ни с кем не общалась после пар. После лекций и семинаров по художественной критике я уходила домой, чтобы быть с мамой, и ела вместе с ней на кухне. Я никогда не делила с другими бутылку вина и не разговаривала с незнакомцами за едой. В этом есть что-то священное. Преломление хлеба рядом с блюдом баклажанов. Вино из чаши. Теплый свет. Внутри меня душа птицы, а не свиньи – мне кажется, что я здесь своя.

– Нет-нет, подождите, стоп! – громогласно объявляет Марк. – В Германии мы всегда смотрим друг другу в глаза, когда чокаемся, – говорит он. – Это вежливо.

И он показывает на моем примере. Я смотрю в его глаза. Темно-карие. Все продолжают чокаться, подчеркнуто глядя при этом в глаза друг другу и смеясь. Бен робко смотрит на меня через стол. Он улыбается. Наши бокалы встречаются.

– Прости, – беззвучно говорю я, чтобы он мог прочитать по губам.

Он качает головой. Его глаза – бледно-голубые. Под ними мешки. Он выглядит уставшим.

Ужин почти закончен, когда в углу комнаты начинает двигаться маленький бежевый комочек, и все вдруг кричат: «Свинка-а-а-а», «Сви-и-и-ин», «Свинюшка-а-а». Комочек оказывается мопсом; принюхиваясь, он подходит к столу.

– Передай свинью? – говорит Мария.

– Передай свинью! – рычит Бен и высоко поднимает бокал.

Его лицо успело приобрести пунцовый оттенок. Он подхватывает собаку на руки. Из складок короткого меха выглядывают два больших черных глаза. Они смотрят в мою сторону.

– О, Шакти, мне нужно идти. Мне нужно успеть на последний поезд, через… – Утте смотрит на часы, – семнадцать минутен.

– Ну не-е-ет, У-у-утте, – стонет Джеймс, наливая себе еще один бокал вина. – Ты не сыграешь с нами в «передай свинью» хотя бы разок?

– Прости, не могу, – говорит Утте очень тихим голосом. – Было приятно познакомиться. – Она жмет мне руку. – Может быть, увидимся. – Ее рука указывает на потолок, в сторону какой-то из студий.

За ужином она рассказала мне о своих работах: портреты людей, отражающие, кем те хотят стать в будущем – пилотами, медсестрами, писателями, владельцами загородных домов, отцами, матерями, – которые помещаются в нашейные медальоны для этих людей. Она сказала, что могла бы нарисовать меня, и я ответила, что подумаю о том, кем хочу быть в будущем. Она сжимает мою руку.

– Удачи на открытии выставки. – Она отходит, чтобы попрощаться с другими. – Спасибо, Шакти.

Шакти заворачивает в фольгу часть оставшейся еды, чтобы Утте могла взять ее домой. Мопс снова оказался на полу и осторожно пробирается ко мне.

– Danke schön, danke schön, – говорит Утте напоследок.

– Передай свинью? – спрашивает меня Мария.

Я издаю звук, отражающий полное непонимание.

– Это Свин. – Мария поднимает мопса. – Это мой пес, и обычно, когда здесь собирается хорошая компания, мы играем в игру под названием «передай свинью»…

Она не успевает договорить. Бен снова кричит: «Передай свинью!» Анзю смотрит на него через плечо – она моет свой бокал в раковине. Я замечаю, что она немного раздражена. Она что-то шепчет стоящей рядом с ней Шакти, и та кивает.

– Хорошо, да, Бен, – говорит Мария. – Так вот, каждому нужно найти на кухне что-то, чем можно намазать лицо, например сливочное масло, мягкий сыр, что-то такое, – я все проверю, чтобы убедиться, что оно безопасно, что ему можно есть такое. – Она зарывается лицом в складки на шее Свина. – Мой милашка, – добавляет она. – А потом мы все ложимся на пол, передаем Свина друг другу – чье лицо Свин будет целовать дольше всего, тот выиграл. Он такой непостоянный малыш, и его любимый продукт все время меняется. – Она пожимает плечами. – Ну вот… Знаю, что это немного тупо и может показаться противным, – она смеется, – но теперь это традиция.

– Ага, хорошо, – отвечаю я. – И каков приз?

– Слава! Почесть! – грохочет Бен.

Мы как будто снова стали детьми – играем в прятки или ищем яйца на Пасху. Я смотрю, как Джеймс покрывает лицо Бена арахисовой пастой, а свое лицо мажет сливочным маслом. Анзю украшает свое лицо мягким сыром. Она нарисовала по кругу на каждой щеке и прямую линию вдоль носа. Я наношу на лицо немного оливкового масла и втираю его, как крем.

– Бен, Бен, Бен. – Бен подходит ко мне, пока я натираю щеки. Анзю к этому моменту уже с другой стороны комнаты, с Шакти и Марком. Я стою у холодильника. Бен хватает меня за плечи.

– Бен, что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Бен, Бен… – Его лицо приближается к моему.

– Бен, Бен – это ты; я – Лид, – говорю я.

– Бен, я думаю… я думаю, что ты просто… – он качает головой, – ты так прекрасен, Бен, и ты просто настолько… – и он уходит. Он подходит к Анзю и пытается ее поцеловать, но она отталкивает его.

– Бен, ты весь в арахисовой пасте, – ворчит она.

Я прилагаю максимум усилий, чтобы не оказаться рядом с Беном на полу. Выбираю место в самом конце, рядом с Шакти. Постепенно пес движется ко мне, по пути облизывая каждое лицо. К моменту, когда Свин добирается до меня, в игре лидирует Бен. Странное, инопланетное лицо собаки смотрит на меня.

– Привет, – говорю я Свину.

Я чувствую его тепло. Он громко дышит, как будто через силу. Его горячие лапы касаются моей груди. Потом он опускает морду и начинает принюхиваться. Он делает это очень долго. А потом начинает лизать, но не те части лица, в которые я втерла оливковое масло. Он начинает лизать мой подбородок, и шею, и волосы; он лижет мои губы, мои ноздри – там, где, как я догадываюсь, на меня могла попасть утиная кровь. Я не помылась перед тем, как подняться сюда. Только вытерла рот салфетками. Язык Свина слишком теплый. Его маленькое тело слишком близко. Так близко, что я слышу, как по его телу бежит кровь, чувствую пульс через подушечки его лап. Как только я начинаю грезить о том, как укушу его, как его жизнь покинет его тело и войдет в мое, как затем я переживу все его воспоминания: как он жил с другими щенками из своего помета, как стал питомцем Марии, как его водили на прогулки, что он чувствовал, облизывая наши лица сегодня, – как я буду обгладывать его кости, облизывая их до последней капельки крови, – срабатывает таймер Марии, и все начинают хлопать. В ту же секунду Свин, скуля, отшатывается от моего лица.

– Все хорошо. – Мария бросается к Свину и подхватывает его на руки. – Все просто радуются, – успокаивает она собаку.

Но я думаю: вдруг его напугал не звук аплодисментов, а я. Может быть, он почувствовал, как я превратилась из человека во что-то близкое к животному; может, он разглядел мои зубы.

Придумываю отговорку, чтобы уйти. Нужно вернуться в Кеннингтон, объясняю я, и мне не хочется быть на улице в слишком поздний час. Джеймс предлагает проводить меня, но я отказываюсь.

– Я не кусаюсь! – шутит он.

– Нет, все хорошо, мне завтра снова рано вставать, – говорю я.

Я прощаюсь со всеми, кроме Бена – он спит на кресле-мешке. Анзю дает мне свой номер и просит написать ей. Я выскальзываю из комнаты.

Успеваю пройти всего несколько шагов по коридору, когда меня останавливает голос Шакти.

– Эй! Всего минутку. – Она почти бежит по коридору. – Эй, – повторяет она.

– Хм, эй. Спасибо за вечер.

– Не стоит. Но насчет «Кактуса»…

Когда все закончили есть, я рассказала им о первых нескольких днях стажировки, о том, как меня посадили в кукольный театр, а потом о бутылках, которые мне нужно было очистить, о вешалках и накладках. Я не рассказала про украденную куклу, или про книги, или про Хезер, или про то, как Гидеон следил за мной из теней и стоял на ступенях – как я протиснулась мимо него, как его рука коснулась моего тела, а потом пощупала его. Шакти, как оказалось, стажировалась в «Кактусе» пару месяцев назад и ушла раньше, чем должна была. Разговор – как и с темой о ее работах – сменил русло до того, как я смогла поинтересоваться почему.

– Просто будь осторожна, – говорит она теперь.

– О чем ты?

– Берегись Гидеона. Он может вести себя довольно мерзко.

У меня перехватывает дыхание, а по коже бегут мурашки, как будто директор «Кактуса» вдруг оказался здесь, в тенях этого коридора.

– Хорошо, – киваю я. – Спасибо.

Я делаю шаг в полосу уютного света, простирающуюся от открытой двери Точки. Шакти наклоняется и обнимает меня. У ее тела обычная человеческая температура.

– Ого, какая ты холодная, – говорит она.

Спустившись по лестнице, я открываю входную дверь и решетку за ней и громко закрываю их на случай, если кто-то ждет подтверждения моего ухода. Потом я возвращаюсь в студию, обращаясь с дверью и ключами настолько тихо, насколько возможно.

Комната пахнет довольно странно – затхлостью и грязью, железом и зарождающейся ржавчиной. В раковине, там, где я ее и оставила, лежит обескровленная тушка утки. Шейка перегибается через край раковины, голова птицы свисает. Глаза открыты и будто бы смотрят на меня. На зеркале на стене остались капельки крови.

Подхожу и снова впиваюсь в шею утки, пытаясь извлечь все, что могло остаться от ее крови, но тушка сухая внутри – есть только что-то розоватое, но это не кровь. Я облизываю рану, собирая немного крови с перьев, а потом отколупываю с зеркала высохшие капельки и облизываю пальцы, обсасываю ногти. Больше крови не осталось.

Я сажусь на стул у стола. Моя картина все еще здесь, прислонена к стене. Сейчас – после того как я весь вечер разговаривала об искусстве и узнала про картины Анзю и статью о ней, которую должны подготовить к ярмарке, – я думаю, что моя попытка выглядит как работа дилетанта. В ней нет уверенности и хотя бы какого-то плана. Я оставляла куклу в сидячем положении, но она соскользнула и теперь лежит на столе, уставившись в потолок. Надеваю ее на руку.

– Привет, Лидия, – говорю я. Потом заставляю маленькие ручки взять унесенную из галереи книгу о кукольных театрах. Кукла вытягивает нужный мне томик, и другие падают. Она подтаскивает книгу ко мне и открывает на первой странице.

6

Я рисовала всю ночь. Прошлась по голубому насыщенно-коричневым. В середине холста затянула мрачный узел из красок – яркой электрик и черной. Последнюю разбавила белыми звездочками: крошечными точками, оставленными кончиком моей самой тонкой кисточки. А потом я добавила в центр узла два темно-красных глаза, длинный кривой нос и крошечную трещинку рта – личико куклы. Посреди хаоса красок, тусклого разноцветия, представлявшего собой ее одежду, я написала две руки – две прекрасные руки, настолько прекрасные, какими только смогла их сделать: человеческие, золотистые и изящные, по подобию моих собственных. В одну из ладоней я разрешила кукле взять кисточку.

Накануне поздним вечером я целиком прочитала книгу о театре. Кукла, надетая на руку, переворачивала страницы за меня – и каждый раз ее голова подпрыгивала и ударялась о слова и картинки. Нина Ефимова[22], автор, написала так: «Театральные куклы сами по себе отталкивают… Они притягивают не красотой, а скрытым очарованием»; и еще: «Театральные куклы были созданы в первобытные времена богом безногих кукол. Они выпрыгивают на сцену снизу и ныряют обратно, чтобы ее покинуть». Прочитав очередную подобную строчку, я глядела на Лидию-куклу и говорила ей что-то вроде: «Видишь, вот почему ты так выглядишь». Около двух ночи я дошла до конца книги, и там были изображения кукол, созданных автором. И среди них, на удивление, нашлась и «моя» – на третьей с начала фотографии она со счастливым и уютным видом устроилась на руке своей создательницы: нос-крючок, как имбирный корень, безумная копна черных волос, темная голова и лохмотья. Я проверила подпись. Там говорилось: Нина Ефимова и кукла Бабы-яги.

– Черт! – сказала я. – Это ты?! – Вслед за моей рукой кукла кивнула и прикоснулась к странице. – А это твоя мама?

Она снова кивнула.

– Ба-ба-я-га, – прочитала я медленно.

Погуглила.

Как оказалось, Баба-яга – персонаж славянского фольклора. Ведьма, богиня земли, чудовище, олицетворение бури, людоедка; русский образ смерти. Ее имя, Баба, происходит от слова «бабушка»; яга – от более темных слов: ужас, трепет, злость, ведьма, гнев, болезнь, бранить, мучить, притеснять, сомнение, тревога, боль.

– Ого, Баба-яга. – Я уважительно посмотрела на нее, но она ответила невинным и пустым взглядом.

Интернет утверждал, что Баба-яга встречается более чем в тысяче народных сказок. Каждый раз у нее в гостях оказываются разные люди, обычно молодые мужчины – путешественники, заблудившиеся в лесу, в котором она живет в лачуге на паре куриных ног. Она либо помогает путникам найти дорогу, либо съедает их, а ее рот иногда открывается от земли до неба. В своей лачуге она часто проводит время, лежа поперек печи, которая простирается от одной стены до другой; путешествует она по воздуху в ступе, используя вместо весла пест и заметая за собой следы метлой.

– Ого, это довольно странно, Яга…

О ней часто пишут в грубых, полных ненависти выражениях, упоминая отвратительное, гниющее тело – особенно гениталии и груди. Крепко прижав куклу к себе, я прочитала еще кое-что: «У Бабы-яги очень острые зубы, считается, из железа или камня. Иногда она пьет молоко, а иногда – кровь».

– О боже, – сказала я, откидываясь на спинку стула. Я посмотрела на Ягу на своей руке, и она кивнула, как бы говоря: да, мы с тобой – одно и то же.

И вот после этого я вернулась к картине. И работала над ней, наверное, часов восемь; к концу, утром, мне уже было слышно, как в студии начинают приходить люди. Куклу я оставила на руке. Писала, находясь внутри ее тела, мои пальцы стали ее душой, ее личностью, ее характером. Так было правильно. Мы слились воедино, мы проникли друг в друга. По моему телу циркулировали остатки утиной крови, и я представляла, что она питает вместе со мной и Ягу.

Закончив, прислоняю холст к стене. Это темное безумное месиво; я не вполне могу его понять. По центру лицо Бабы-яги будто исчезает в глубокой дыре. Кажется, что сильный ветер вздымает ее волосы, обволакивая ими голову. Теперь она не выглядит так уж неуместно рядом с «Тремя девушками» Шер-Гил и «Семьей Веласкеса» Бин. В ней виден хаос, но и равновесие; человек, монстр, кукла.

Ложусь на пол студии. На купленный вчера для сна коврик для йоги. Он немножко коротковат. Свитер с часами превратился в маленькую подушку. Накрываюсь купленной курткой. Все еще не снимая Ягу с руки, я ввожу в поиск на вкладке «Новости» имя Нины Ефимовой, создательницы марионетки, и слово «кукла». Добавляю к поисковому запросу и АКТОС, но ничего не нахожу. Пока еще никто не сообщил о пропаже моей Яги – может быть, и не сообщит. В конце концов, ее, безжизненную и бессознательную, просто бросили пылиться в углу кукольного театра – спрятали с глаз долой. И к тому же, если кто-то заметит пропажу, в будку с куклами отправляли с тех пор стольких стажеров, что подозреваемых будет слишком много, сузить список вряд ли получится, а меня ничего, кроме картины, которую придется никому не показывать и держать в тайне, с Ягой не связывает.

Позже, когда я иду вдоль реки по направлению к «Кактусу», мне пишет Бен: «Првт, мне очень жаль если вчера я что-то не так сделал или сказал. Можем поговорить попозже? Когда угодно. Могу спуститься к тебе. Сейчас пойду вернусь сегодня вечером. Напиши пжлст».

Сразу же приходит еще: «Имел в виду прости, если сказал что-то плохое или неприятное». И еще: «Ну понимаю, что наверное почти точн». И дальше: «Рад был вчера увидеться с тобой».

Эсэмэски одна за другой всплывают сверху экрана. Я выключаю музыку в наушниках и печатаю ответ: «Привет, Бен, все ок. Я замечательно провела вечер и ты не сделал ничего такого уж плохого. Сегодня вечером я на открытии в Кактусе, но может завтра?» Потом добавляю: «Кст, Анзю очень милая».

«Такого уж плохого? То есть немножко да?»

«Лол. Мб немножко».

Меня объезжает велосипедист. Он цокает языком. Я снова на набережной, лицом против ветра. Идет дождь. Пытаюсь держать телефон под углом, защищая экран от капель. Печатаю: «Напишу потом. На улице. Дождь». Убираю телефон.

По пути я посматриваю на речной берег на случай, если увижу что-то, годящееся в пищу. То, чем поделилась со мной утиная жизнь, на исходе. Это худшая часть трапезы, когда кровь-еда практически полностью переварилась и ты ощущаешь последние мгновения животного: свинья обычно ждет в очереди себе подобных, слышит выстрелы пневматического пистолета впереди, понимает, что это и ее судьба, начинает визжать, тщетно пытаться спастись; но для утки это были несколько последних полетов над Темзой, однако вместо чувства свободы – ощущение надвигающегося небытия и попытки спастись от него. Шагая, я чувствую не только собственный голод, но и голод утки, который преследовал ее последние несколько дней жизни.

Я смотрю на песок. Не решила, как поступлю, если что-то замечу. С собой на открытие выставки это что-то взять будет нельзя. Просто съем найденное, там, где найду? Это Лондон; думаю, никто никак не отреагирует. Однажды я увидела из окна автобуса, как внешне абсолютно нормальный парень в костюме подпрыгнул и приземлился на больного на вид голубя, и тот буквально лопнул, и все вокруг закричали, но парень просто пошел дальше и никто ничего не сделал. Вода сегодня, похоже, стоит довольно высоко, видны только узкие полоски песка, и на них почти ничего нет – так, кусочки мусора и пара костей, которые выглядят так, будто течение уже высосало их досуха. Мимо, подпрыгивая – раскачиваясь на волнах, – проплывает пара водных такси. На клочке травы сидит парень с пивной бутылкой между ног. Он смотрит на меня и улыбается, а потом подносит ко рту два пальца и болтает между ними языком.

– Лесбуха, – бормочет он себе под нос, когда я прохожу мимо.

На Чейн-Уок я снова достаю телефон. Эта улица знаменита тем, что здесь умер Дж. М. У. Тёрнер; не знаю, в одном из домов, или прямо посередине улицы, или еще где. Но я знаю об этой улице, потому что здесь выгуливал всех своих экзотических питомцев Данте Габриэль Россетти. Вроде бы из-за него в Лондоне есть закон о выгуливании вомбатов – то ли вомбатов нельзя выгуливать после определенного времени, то ли их можно выгуливать только на этой улице. Вомбата, когда-то гулявшего здесь, назвали в честь Уильяма Морриса, узоры из работ которого сейчас воспроизводятся повсюду: на ланч-боксах, многоразовых бамбуковых кофейных чашках, тетрадях. Мне нравится представлять привидений зверинца Россетти всех вместе, прогуливающихся вдоль реки, заглядывающих в окна «Пиццы-Экспресс» за углом или бродящих по студиям Королевского колледжа искусств неподалеку отсюда. Я иду дальше и представляю реальность, в которой поглощаю всех животных Россетти – вгрызаюсь в вомбата по имени Уильям Моррис и познаю его жизнь в студии Россетти, вижу, как мастер постепенно создает портрет Прозерпины, как из масла на холсте рождается поедаемый ею гранат. Интересно, сопровождал ли вомбат хозяина к могиле его жены и музы, Элизабет Сиддал, когда ее тело эксгумировали, чтобы достать из гроба и опубликовать похороненные с ней стихи. Интересно, о чем думал вомбат, наблюдая из тени за происходящим.

Я пишу Анзю: «Привет, была очень рада вчера с тобой познакомиться. Подумала, не согласишься ли ты встретиться? После вчерашних наших посиделок я написала свою первую картину за невесть сколько времени, и у меня вообще-то нет знакомых художников, так что…» Удаляю последнюю часть, оставив только: «Привет, была очень рада вчера с тобой познакомиться. Подумала, не согласишься ли ты встретиться?», и отправляю сообщение. Игнорирую пропущенный вызов из «Розового сада» и даже кликаю на список последних звонков, чтобы скрыть уведомление. Я поворачиваю за угол, оставив реку за спиной. «Кактус» принарядился к сегодняшнему открытию. Фасад увешан гирляндами. Двери распахнуты. Изнутри исходит карнавальное свечение.

Помещения галереи выглядят иначе, но сложно перечислить, что именно изменилось. Работы Уолтера Поттера будто заняли более заметное место, как и стенные росписи – аллигаторы, которые едят акробатов, которые едят аллигаторов. В коридоре мое внимание привлекают произведения искусства. Направленные лампы высвечивают на стенах картины-миниатюры птиц в полете – раньше я их не замечала. Может быть, изменилось только то, что здесь всегда было полно рабочих материалов, а теперь беспорядок убрали; или дело в правильном освещении; или ни в том и ни в другом, а в том, что я создала картину, которой довольна, и вернула искусство в центр своей жизни.

Я останавливаюсь у кошачьего чаепития. Теперь от него исходит теплое сияние, как будто пир освещают свечи. Кажется, что все кошки находятся в гармонии с собой и рады быть в компании, передавая блюда с пирожными по кругу и болтая друг с другом. Одна стоит и разливает чай. Явно приятное событие. Я смотрю на это застолье с новым чувством ностальгии. Представляю, что на кошачьих тарелках, в лужах масла с хариссой, лежат фаршированные баклажаны. Я представляю их разговор – четвероногие художницы обсуждают свои творения; про одну из них скоро выйдет большой материал в журнале.

Захожу за красную портьеру. По другую ее сторону столы, сервированные шикарными тарелками и столовыми приборами. Хрустальные бокалы в ожидании, когда их наполнят; мужчина зажигает свечи, торчащие из пустых винных бутылок, тех самых, отмытых мною пару дней назад. В углу комнаты настраивают инструменты музыканты. Как и в мой первый день здесь, идет проверка освещения.

– Тусклее! Тусклее! Лампочки должны светить тускло. Тусклое освещение, тусклое! Чтобы было видно свечи, иначе какой в этом чертов смысл? – Голос Хезер перебивает весь остальной шум. Потом она обращается напрямую ко мне: – Во что ты одета? Иди наверх и переоденься, сейчас же! Там тебе скажут, куда идти.

Она говорит очень быстро. Я оглядываюсь по сторонам. Гидеона не видно – здесь только Хезер.

– Хорошо. – Я улыбаюсь ей, но она хмурится в ответ.

По пути наверх я прохожу по той ступеньке, на которой меня схватил Гидеон. Обычно я не ощущаю перепадов в температуре собственного тела, но в этот момент его окатывает волна озноба, словно тут витает призрак, тень случившегося.

Комната с диванами освещена довольно слабо. Серебряный поднос со злаковыми батончиками и печеньем все еще здесь. Холодильник гудит в углу. Рядом с кофемашиной полная стойка капсул. По помещению неловко рассредоточились люди, все примерно моего возраста. Некоторые надевают черные футболки от галереи с логотипом на груди: полукруг из букв А, К, Т и О образует новую букву – по виду она могла бы быть символом какой-нибудь секты. Женщины отворачиваются к стенам, пытаясь раздеться, соблюдая приличия, – сначала надевая футболку, а потом снимая свою одежду. Вот девушка, сидевшая в кукольном театре вскоре после меня, та, с которой я решила тогда не здороваться. Узнаю еще несколько человек; кто-то из них проходил мимо, когда в театре-ящике сидела я, и не здоровался со мной. Никто ни с кем не общается. В комнате стоит неловкое молчание. Как будто всех нас натренировали не разговаривать друг с другом.

Я подхожу к девушке, которую видела внутри кукольного театра, начинаю переодеваться и здороваюсь:

– Привет!

Надеваю футболку, легко снимаю под ней свою рубашку. Оказывается, все футболки одного размера. Для меня это практически платье.

– Добрый вечер, – отвечает с французским акцентом девушка. Она говорит очень тихо. В голосе слышится удивление.

Замечаю, что остальные развернулись в нашу сторону.

– Меня зо… – начинаю я, моя рука уже на половине пути к ее руке.

Но в этот момент в комнату входит Хезер и, не здороваясь, говорит с порога:

– Проверьте по списку, какой зал вам назначили. Идите в свой зал. Никакой воды или еды. Это важно. По одному смотрителю в маленьких залах. В больших залах вас будет не больше пяти. Вы должны занять позицию до того, как придет Гидеон. Рас-пре-де-ляй-тесь! Не стойте рядом друг с другом.

– Извините. – Один из парней у диванов, удивительно высокий, но с мягким детским лицом, поднимает руку. – Во сколько мы сегодня освободимся?

– Вы остаетесь до самого конца, – отвечает Хезер.

Меня отправили в маленький зал. Здесь темно: специальные лампы высвечивают изображения экспонатов из шоу уродцев Ф. Т. Барнума[23]. Картины перемежаются его портретами. Красочные репродукции афиш гласят: «Самая старая женщина в мире» и «Бородатая леди!» Один из плакатов рекламирует вскрытие порабощенной чернокожей женщины, которой владел Барнум; другой – вскрытие слона. Есть и рекламы самого маленького человека в мире, фиджийской морской девы и Федора Евтихиева по прозвищу Джо-Джо – мальчика с песьей мордой. Я чувствую себя странно. И не могу толком сформулировать как. Меня словно тошнит. Я словно отрезана от пола, на котором стою, и легко могу упасть. Эти ощущения начались, как только я вошла в эту комнату. Анзю ответила: согласилась встретиться и, кажется, с энтузиазмом; еще она пригласила меня на открытую мастерскую у нее дома на следующей неделе, прислала адрес и подробности. И от Марии пришло голосовое в «Ватсапе» – я послушала его еще наверху, в комнате с диванами: она пообещала завтра зайти ко мне. У меня появились новые друзья, это вызывает чувство, похожее на головокружение, а еще благодарность за возможность успешно жить как человек, за возможность повторить вчерашний вечер, вообще знакомиться с кем-то во время еды. Но не исчезают окончательно и другие мысли. Будто я не на своем месте – или, скорее, наоборот, что мое место на самом деле здесь – именно в этой комнате.

Гости начинают прибывать с половины девятого. Из других комнат доносятся голоса, и они слишком довольные и непринужденные, чтобы принадлежать кому-то, кто здесь работает. Еще я слышу, как люди громко произносят имя Гидеона, изображая радость при виде него, – значит, он тоже здесь. До этого момента я не осознавала, как сильно волнуюсь из-за вероятной встречи. Но теперь мое тело меняется, подобное происходит, когда я-человек чувствует себя в уязвимом положении или опасности. Волосы встают дыбом, а я замираю; как будто каждая часть моего тела становится сенсором движения и опасности, и я прислушиваюсь к каждой из частей и жду. Я прислоняюсь к стене – закрыть подступ к моему телу хотя бы с одной стороны.

Но в мой зал Гидеон не заходит. Сначала здесь появляются только люди, чей вид свидетельствует о важности их персон: они прекрасно одеты – все вещи подобраны так, чтобы хорошо сочетаться. Еще заходят пожилые люди эксцентричного вида. Они появляются один за другим, или парами, или небольшими группами у двери в мой зал с шоу уродцев и проходят мимо меня, рассматривая экспонаты. Люди в основном надевают наушники, свисающие с крючков на стенах, и смотрят на картины. Кажется, будто некоторые вообще меня не видят. Я практически не шевелюсь и гляжу в пространство. Но некоторые, надев наушники, пару секунд смотрят на меня. Мои губы пересыхают. Я очень долго стою, не двигаясь.

Постепенно посетителей становится больше, и они начинают собираться в центре, спиной к стенам и картинам, и громко разговаривать, потягивая содержимое бокалов. Начинает прибывать и другой тип людей – знаменитости. Один комик зловеще дрейфует вдоль стен в одиночестве, глядя на картины поверх очков; он из тех немногих, кто уделяет внимание экспонатам. Еще здесь есть несколько известных художников, которые поднялись высоко в мире искусства и, наверное, думают, что им уже можно не смотреть на чужие работы. Один из них – дизайнер по текстилю, приехавший в костюме, полностью сшитом из тонкой золотой нити. Когда он входит, лампы, освещающие картины, словно тускнеют, и внимание других гостей обращается на него. Я наблюдаю, оставаясь в тени, все больше и больше чувствуя себя частью декора, – сливаюсь со стеной, прикасаюсь к кирпичу и представляю, как моя кожа становится с ней единым целым.

Заходит мужчина с камерой, сфотографировать зал. Все смотрятся так естественно: комик завис перед картиной бородатой леди, дизайнер по текстилю стоит в центре комнаты как фигурка из шкатулки для украшений, другие гости группируются тут и там поболтать; все делают вид, что не замечают фотографа. Только я здороваюсь с ним, и он единственный, кто признает мое присутствие, но не словами. Мужчина дважды отодвигает меня, чтобы сделать снимки зала с разных углов – без меня в кадре. Для этого он кладет руку мне на спину, хватает за ткань футболки, как за шкирку, и мягко уводит в ту часть зала, где хочет, чтобы я стояла.

Скоро можно услышать, как открывают бутылки и выдвигают из-под столов стулья; мой зал пустеет. Я чувствую запах еды, которую никогда не пробовала, но научилась определять по запахам – их тело вампирши позволяет распознавать: грибы, булочки, какой-то пряный сыр, лосось, квашеные лимоны. Из главного зала доносятся радостные возгласы и аплодисменты, звуки карнавальной музыки в исполнении струнного квартета, потом смех, когда кто-то произносит речь. Я снова прислонилась к стене. У меня нет сил. Но не потому, что я что-то делала. Думаю, мне крайне изнурительно находиться в присутствии людей, которые смотрят на искусство. Крайне изнурительно видеть, как мало оно для них значит.

– Здравствуй, – произносит женский голос.

Я открываю глаза. Даже не поняла, когда закрыла их. Оглядываюсь вокруг, но никого не вижу. Но вот через дверь рядом с картиной вскрытия слона – теперь под ней приклеен красный стикер, означающий, что она продана, – заходит женщина, которую я узнаю. Это актриса, известная ролями сумасшедших женщин. Она подходит ко мне размашистым шагом. Она одета в черное платье и темно-бордовый бархатный жакет наподобие кимоно, расшитый цветами.

– Здравствуй, – снова говорит она. Теперь она стоит прямо передо мной.

– Привет, – отвечаю я.

Мне нравится, как она выглядит. Большие круглые глаза, большое круглое белое лицо, которое в окружении гнезда пышных черных волос похоже на луну и вновь возвращает нас прямо к теме безумия.

– Ого, ну ты погляди! – говорит она. От ее дыхания пахнет алкоголем. – Просто ну ты погляди, – повторяет она, осматривая меня с головы до пят. – Ты очаровательна. И просто погляди. – Она приподнимает прядь волос, открывая под ними тонкую очень белую шею.

Мой рот немедленно наполняется слюной. Шея женщины абсолютно чиста, ни отметин, ни складок – ничего.

– Мы совпали, мы подходим друг другу! – заявляет актриса.

– О, – отвечаю я и, повторяя ее жест, тоже приподнимаю прядь волос.

Актриса приближается и хлопает, касается своими волосами моих.

– Твое здоровье! – восклицает она.

И на короткое мгновение, когда она наклоняется ближе, я могу слышать – едва-едва – ее пульс.

– Твое здоровье, – неловко говорю я.

– Божечки, – выдыхает она, когда на мгновение наши руки соединяются; я чувствую ее тепло, а она, наверное, чувствует мой холод. А потом она смотрит прямо на меня, мне в глаза – ее собственные глаза широко распахнуты, на ее лице отражается что-то вроде узнавания. Она делает паузу и спрашивает: – Ты художница?

И я слышу другой голос, из-за спины актрисы.

– Нет. – Это Хезер. – Она стажерка.

Снова пауза.

– Ого, – говорит актриса. Она заново оглядывает меня с головы до пят и спрашивает: – Поменяешься со мной?

– Простите? – не понимаю я.

– Можно чуть-чуть побыть тобой?

Ничего не отвечаю и все еще не понимаю, что она имеет в виду.

– Пожалуйста? – тянет она.

– Ну же, – говорит Хезер. Она машет рукой, отгоняя меня на несколько шагов в сторону. – Дай ей немного побыть смотрителем.

– Простите? – повторяю я.

– Ну же, – шипит Хезер.

– Ну хорошо.

Я совсем отхожу от стены, и актриса проскальзывает на мое место. Она слегка сутулится, прислоняется к кирпичам и безучастно смотрит вперед с угрюмым выражением на лице. Все это очень странно. Хезер отводит меня в сторону.

– Давай, – шепчет она. – Давай… как там тебя зовут?

– О, ну…

Дизайнер по текстилю возвращается в комнату, разговаривая с незнакомым мне гостем. Я замечаю на руках дизайнера кукол королевы и дьявола. Собеседники обсуждают, как можно помочь рабочему классу приобщиться к искусству:

– Так вот, говорю тебе, идея – вовлечь их во все этапы. Устроить все так, чтобы выставка оказалась возможна благодаря их волонтерству, чтобы они вложили силы в возведение перегородок, покраску стен, выбор работ. Все дело в том, чтобы инициатива лежала на них самих, – я повторяю это уже десять лет.

Я поворачиваюсь к Хезер и рассеянно говорю:

– Яга.

– Яга? – удивляется та. – Ладно, неважно. Иди отсюда, Яга, сейчас же. Возвращайся через пять минут.

Покидаю комнату. Хезер остается стоять в углу и наблюдать, как актриса изображает смотрительницу, а дизайнер по текстилю с перчаточными куклами на руках все еще разговаривает про привлечение местного населения с кем-то, похожим на куратора или кого-то подобного, и, по-моему, эти люди – все они – абсолютно отвратительны.

Я выхожу на улицу, глубоко вдыхаю вечерний воздух. Кто-то предлагает мне сигарету – мужчина постарше, – наклоняется ко мне с зажигалкой, прикуривает и подмигивает, отходя. Он идет в группе людей – все, судя по общему разговору, занимают высокие должности в одной из больших известных коммерческих галерей вокруг Грин-парка. Пару раз он бросает взгляд через плечо на меня, и в эти моменты за ним наблюдает одна из спутниц. Может быть, они вместе? Я стою совершенно одна. Прислоняюсь к стене. Смотрю на небо. Пара звезд – их едва видно. На самом деле курение мне ничего не дает. Я просто позволяю сигарете сгореть, иногда поднимая ее к губам, а потом стряхивая пепел, наблюдая, как оранжевый огонек умирает, и возвращается к жизни, и в конце концов снова умирает, когда я наступаю на окурок.

Утренняя эйфория (послевкусие прошлого вечера на Точке – ощущения, что я стала успешным взрослым и, более того, успешным человеком, точка) испарилась без следа. Я поднимаю взгляд на «Кактус» – огни мерцают за сигаретным дымом, из внутренностей с разговорами и громким смехом выползает людская пена – и чувствую, как внутри меня подходит к концу последний полет утки, как ее тело устало и безотрадно приземляется на прибрежную полосу.

Я выпустилась больше года назад. Еще через пару лет меня перестанут брать на стажировки. Слишком много времени пройдет с окончания факультета искусств, и места будут получать другие, новые выпускники. Что после стажировок? Как глупо, что мои планы не простирались так далеко. Думала, пройду стажировку здесь, в «Кактусе», поработаю бок о бок с кураторами и директором, а потом, типа, меня сразу наймут, разглядев трудолюбие и потенциал. Я представляла, как каждый день прихожу в хорошей одежде, постепенно становлюсь своей в офисе, а в конце концов получаю собственный стол. В Маргите, ужиная в последнее время с мамой, я постоянно читала про «Флюксус» и народное искусство и просила не мешать, когда она пыталась поговорить; я готовилась к тому, что на стажировке будут испытывать мои знания, будут ждать от меня интересных идей. Наверное, всю жизнь меня проверяли через экзамены, как в школе, и я даже не задумывалась, что все изменится после учебы.

Не знаю, как с этим справляются другие. Как из «сейчас», где меня двигают из кадра и заменяют актрисами, как будто меня не существует, попасть туда, где я хочу быть? Через пару месяцев у меня закончатся деньги на аренду студии. Как выходит, что вампиры в книгах, фильмах и сериалах всегда такие успешные и богатые и могут снимать или даже покупать офисы, квартиры, дома, иногда даже целые поместья? Как выходит, что все они могут прокормить себя и оставаться сильными, как все они, даже хорошие, те, у кого есть душа, так легко находят кровь, тогда как я с трудом раздобыла даже немного сухой свиной крови и не представляю, чем заменить кровь тощей утки в моих венах?

Я хочу сдаться, распластаться по этой стене, закрыть глаза и ничего не делать: не пытаться вписаться в человеческий мир, завести друзей, создавать искусство, не пытаться найти кровь и прокормить себя. Может быть, пока во мне будет оставаться хоть какая-то жизнь, из меня вырастут небольшие растения и грибы, и я стану чем-то прекрасным, ничего не осознавая, но продолжая жить и давать жизнь разнообразными путями. Или стану насестом для птиц и белок или произведением искусства, на которое смогут приходить посмотреть люди. Я могла бы просто остаться здесь, как камень, под дождем и солнцем, не меняясь, просто существуя, пока кто-нибудь не придет накормить меня.

– Лид?

Поворачиваюсь на голос. Из сигаретной дымки перед «Кактусом» возникает Бен.

– Бен? Почему ты здесь?

На нем рубашка, хороший элегантный пиджак, серые брюки и белые кроссовки.

– Я был совсем рядом, в Королевском колледже искусств. У моего друга выставляется там сейчас пара картин. Решил зайти и проведать тебя, но вход только по приглашениям, – говорит он. Кажется, он немножко пьян.

– Ну, спросил бы, я бы тебя предупредила. Почему ты не написал?

– Написал.

Я достаю из кармана телефон – четыре новые эсэмэски: «Привет я в кки, хочешь прйти когда закончишь?», «Вообще я бы заглянул в кампус посмотреть на уолтера поттера», «*кактус» и «Увидимся».

– Так что, ты на сегодня все? – спрашивает Бен.

Оглядываюсь на здание.

– Формально нет. Но… думаю, могу сказать «да».

– В Колледже еще идет выставка скульптур, если хочешь, пойдем сходим? Думаю дальше двинуть туда. – Бен проверяет время на телефоне. – Половина одиннадцатого. Не может быть, чтобы ты еще не закончила.

– А что твой друг? – спрашиваю я.

– Кто?

– У которого картины. Он где-то там?

Не очень хочется с кем-то знакомиться. Бен чешет шею. Оставляет на ней пару розовых отметин. Наблюдаю, как они бледнеют.

– Да, но он торчит рядом со своими работами. Знаешь, нетворкинг и все такое.

Я киваю. Оглядываюсь на здание.

– Все должно закончиться поздно – наверное, ближе к утру. Мне следует остаться до конца. Но… Не знаю. Кажется, я отсюда ухожу. – Эта мысль в первый раз приходит ко мне ровно в тот момент, как я произношу эти слова.

Бен достает вейп. Один из тех прямоугольников, которые по виду особо далеки от сигарет. Мою голову обволакивает облако сладкого белого дыма.

– Типа совсем уходишь?

– Может быть. – И я рассказываю про актрису, занявшую место смотрительницы в зале с шоу уродцев. – Наверное, я чувствую себя незначительной. И, типа, меня недостаточно ценят, – рассуждаю я. – Больше не понимаю, существует ли вообще что-то прекрасное, – добавляю я, удивляясь своей честности.

– Ага. – Бен кивает, как будто согласен, но потом продолжает: – Что ты имеешь в виду?

– Ох, не знаю… искусство? В универе я могла просто сосредоточиться на искусстве. Это был по-настоящему чистый опыт. Я только училась, и все. Но в реальном мире существуют все эти люди, и они просто отравляют все вокруг.

– Ну, – говорит Бен. – Ну да. – Он делает паузу. Выпускает еще одно облако сладкого дыма. Потом спрашивает: – Что, пойдем отсюда?

– Ладно, – отвечаю я. – Но мне надо забрать свои вещи. Не уходи.

Я возвращаюсь в галерею. В главном зале уже никого нет. Все в выставочных залах и коридорах, спинами к стенам; пол липкий, и кажется, что свет стал намного тусклее. Я прохожу через зал Барнума: почти под всеми картинами теперь есть красные стикеры, а на моем месте уже другой смотритель – француженка, с которой я почти познакомилась наверху, – с угрюмым выражением лица она стоит в углу, в тени, выслушивая наклонившегося к ней известного коллекционера. Наверху, в комнате с диванами, никого нет. Я нахожу свою рубашку и переодеваюсь.

По пути на улицу я прохожу мимо офиса с единственным креслом. На нем в темноте сидит Гидеон, закинув ноги на заваленный книгами столик. На полу вокруг него – предметы в пузырчатой пленке и ящики, в которых, наверное, лежат предметы искусства. Он пристально смотрит на кусочек бумаги в своей руке. На носу – очки в прозрачной оправе. С того случая на лестнице мы еще не встречались. Я чувствую странное ощущение в теле, как будто часть его – может быть, человек – хочет убраться отсюда и тянет меня к выходу, а другая часть хочет остаться, и понаблюдать за Гидеоном, и не двигаться с места.

Что-то в позе Гидеона говорит о слабости, как будто он не смог бы встать, если бы попытался, как будто его тело проваливается в кресло и принимает форму его негативного пространства[24]. Мысль, посетившая меня, когда мы встретились впервые, теперь еще очевиднее: Гидеон выглядит так, как выглядел бы в представлении обычного человека вампир. Но в этот раз дело не в одежде, а в болезненном, трупном цвете лица, пустых глазах, невероятно сутулой осанке, в его дыхании или, скорее, в отсутствии дыхания – он абсолютно неподвижен, даже пыль в комнате движется активнее, чем он. Мама считает причиной возникновения таких, как мы, болезнь, порожденную властью и колониализмом. Как-то раз один человек забрал так много чужого, ему не принадлежавшего (он забирал чужие дома, вещи, скот, фермы, тела), что больше не мог питать свое тело едой (тем, чего оно действительно заслуживало) и стал обречен до конца жизни брать только то, что ему не принадлежит, а жизнь эта длилась вечность. Эта болезнь распространялась, пока не затронула и колонизаторов, и тех, кого они колонизировали. Я не верю в эту историю. Для этого мне нужно было бы поверить в Бога, а я не уверена, что способна. Но это сильный образ. Пусть он ничего и не объяснил в плане моего происхождения, он многое говорит о маме, объясняет, откуда взялась бо́льшая часть ее ненависти к себе.

И все же брать, скорее всего, плохо для души, и именно это я сейчас и вижу перед собой. Мужчину, который многое взял. Я чувствую это в Гидеоне, как чувствую, когда кто-то идет за мной, как чувствую, как бьются сердца людей, когда сыта. Я знаю, что Гидеон много чем владеет. Предметы искусства с затонувших кораблей, из древних городов, слепок человеческого черепа, украшенный алмазами Дэмьеном Хёрстом, искусство со всего мира, работы молодых, старых и мертвых художников – и, конечно, работы моего отца. Гидеон богат, и его жизнь обогащена культурой. Но его тело, неподвижное и подпертое витиеватым старым креслом, кажется недокормленным.

Мне странно думать, что Гидеон владеет папиными картинами. Деньги Гидеона хоть и не напрямую, но поддерживают теперь мамину жизнь, и, значит, они также частично ответственны за то, что я сама сейчас живу так, как живу. Это заставляет вспомнить о ребенке в утробе, который никак не выбирает, что потребляет его мать, но кровь все равно питает его тело через пуповину. Мне становится плохо от одной этой мысли.

– Лидия? – неожиданно говорит Гидеон, не поднимая глаз от листка, на который смотрит. – Ты потерялась?

Я не знаю, что сказать или сделать, поэтому просто ухожу как можно быстрее и тише, пока Гидеон не посмотрел на меня; надеюсь, он решит, что я была игрой его воображения.

Спускаясь по лестнице, я сталкиваюсь с Хезер. У нее в руках наполненный бокал; ее веки припухли, а щеки ярко пылают.

– Привет, Яга, – говорит она.

– Привет, – отвечаю я. – Я как раз возвращаюсь в зал.

– Тебя перевели. Гидеон. – Она слегка запинается. – Он хочет, чтобы ты была в офисе на втором этаже в понедельник. В десять утра.

– О, хорошо. – Я оглядываюсь вверх по лестнице, по направлению к офису, где, наверное, все еще сидит Гидеон, и оборачиваюсь к Хезер. – Почему?

– Наверное, ему нравится, как ты выглядишь.

– Там будем только я и он? – спрашиваю я.

Но Хезер не отвечает. Она, шатаясь, идет вниз, ее каблук цепляется за край ступеньки, и ей приходится схватиться за перила, чтобы не упасть. Я спешу к ней, беру ее под руку и медленно веду вниз. В конце лестницы она смотрит на меня, и мне кажется, вот-вот скажет: «Спасибо за помощь», – но она молчит. Только продолжает смотреть странным умоляющим, безнадежным взглядом, как будто она жертва похищения, а я коммивояжер, который только что постучался в дверь и увидел ее за похитителем, – и вот она уходит в толпу, которая к этому моменту стала одним большим пульсирующим животным, перемещающимся по залам как единый организм. Весь «Кактус» трещит, как будто ему больно. Пирующие кошки и прилежные кролики снова трясутся на своих стульчиках.

– Ты знаешь, почему Шакти ушла из «Кактуса»? – спрашиваю я Бена.

Мы идем вместе на выставку скульптур в ККИ. Бен рассказывает, как Анзю уговаривает его бросить вейпинг, потому что долгосрочные последствия этого для здоровья недостаточно изучены. Но мне сложно сконцентрироваться на произносимых Беном словах; из головы не выходит мысль, что, может быть, Гидеон сегодня наблюдал за мной, а я не заметила. Я помню прочитанный довольно давно роман Зоры Ниэл Хёрстон, в начале которого фараон принимает форму тени, незамеченным входит в комнату, где рожает женщина, и наблюдает за ней. Мне в голову приходит мысль, что Гидеон тоже может делать подобное. Мысль, что он не прятался в темноте зала с шоу уродцев, а просто был темнотой. Это глупая мысль; я знаю глубоко внутри, что он просто мужчина: я ощутила его тепло, когда протискивалась мимо него вчера.

– М-м-м, не знаю. Кажется, она не говорила. Но тогда же она бросила творчество, – отвечает Бен. – Жалко. Ее работы правда были хороши. Почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно. Как думаешь, может, из-за какого-то происшествия в галерее?

– Типа, кто-то сказал ей, что недостаточно хороша? Не, Шакти таким не пробьешь.

– Ну, в смысле, что-то другое. Может, кто-то, типа, плохо с ней обошелся?

– Хм-м… Не знаю. Не хочу строить догадки. Она ничем таким не делилась.

В Колледже группки людей бродят из студии в студию, рассматривая экспонаты. Вокруг каждого произведения царит атмосфера благоговения, которой нет в «Кактусе». Я помню ее со времен своего студенчества. На выпускном все смотрели на мой перформанс с уважением. Я испытываю что-то вроде грустной ностальгии, бродя по этому месту, наблюдая за тем, как люди аккуратно заглядывают в большую структуру из зеркал, как другие по приглашению художника, нервничая, прикасаются к двум каменным скульптурам, одна из которых завернута в бархат.

– Ну… извини, если я… – говорит Бен, когда мы заходим в едва освещенную комнату, на полу которой лежит большой пористый камень.

– Про вчера? – спрашиваю я.

– Да, извини, если я вел себя как придурок. – Он наклоняется, чтобы ближе посмотреть на работу.

– О, все хорошо. Но я чувствовала себя немножко странно. Как будто ты не хотел знакомить меня с Анзю.

Я приседаю рядом с Беном. Оказывается, что камень на полу – не камень, а слепок пчелиного улья, и в каждой из ячеек сделана маленькая квартира с кроватью, диваном, шкафом и коврами. У некоторых из комнат стены рушатся и мебель раскидана как попало, как будто после воздушного налета. Я заглядываю внутрь крохотной кухни, в которой есть даже столовые приборы и посуда, а также надрезанная буханка хлеба.

– Да, наверное, часть меня не хотела тебя ей представлять. Не знаю почему, – признается Бен. – Глупо вышло.

– И?

– Мне нужно было тебя представить? Тебе было неприятно, что я этого не сделал? – робко спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я, хотя не знаю, правда ли это. Но точно не хочу причинить ему боль, даже если он причинил боль мне. – Едва ли.

– Ну хорошо.

Мы разделяемся, чтобы посмотреть на работу в следующей комнате. Здесь представлены маленькие фигурки из глины. У каждой не хватает части тела – руки, ноги, одной из грудей, – как будто это древние статуи, у которых откололись выступающие части. Двигаясь по пространству, я краем глаза наблюдаю за Беном. Он вытягивает шею вперед, изучая каждую скульптуру, при этом обнимая себя руками. Он спотыкается между двумя постаментами, и я слышу, как из его рта вылетает тихое ойканье. Я смотрю, как он наклоняет голову и оценивающе рассматривает тело фигуры без одной из грудей, настолько избегая взглядом пустое место, насколько возможно, вместо этого изучая ее ноги. У двери мы снова встречаемся и вместе заходим в самый большой зал.

На другой стороне зала в театральном свете прожекторов висит большая белая простыня. Я иду к ней, тяну Бена за собой. Вокруг работы сгрудилась небольшая группа людей, как будто сейчас что-то будет происходить. Мы встаем бок о бок, присоединившись к группе, и ждем. Почему-то между нами нарастает неловкость; наши руки почти – почти – касаются друг друга. Как будто воздух между нами стал твердым, и я чувствую это и каким-то образом знаю, что и Бен это чувствует.

– Интересно, что должно случиться, – говорю я, устремив взгляд ровно перед собой.

– Угу.

Между костяшками наших пальцев не больше сантиметра.

Из середины простыни, примерно в двух третях от пола, вырезан небольшой квадрат. Вскоре за простыней начинается какое-то движение. Потом через отверстие мы видим женский затылок: идеальное каре прямых черных волос. Очень медленно женщина поднимается, как будто взбирается по невидимым для нас ступенькам. Она останавливается, когда в центре отверстия оказывается ее шея. На темной коже белой краской нарисован треугольник – он указывает на слегка выпирающий первый позвонок.

Наблюдая за ней, я на мгновение забываю, где я. Кажется, что все задержали дыхание, включая Бена рядом. Шея женщины прекрасна – очень изящная, с идеально чистой кожей. Верх отверстия, примерно одну восьмую, занимают черные волосы женщины, и их ровный край воспринимается как что-то вроде рамы. Постепенно, почти незаметно, женщина начинает поворачивать голову направо, как будто сейчас посмотрит на нас. Вот-вот мы должны увидеть линию челюсти, край щеки, уголок губ, но голова так же медленно поворачивается обратно, пока мы снова не видим только шею и затылок. Кажется, будто все время перформанса я вообще не шевелилась, как и Бен, но, как только квадрат пустеет и женщина исчезает, я делаю вдох, наши костяшки ударяются друг о друга, и мы соприкасаемся предплечьями.

– Ого, ты такой теплый, – не думая, говорю я.

Бен не отвечает, но его щеки краснеют.

– И что ты об этом думаешь? – спрашивает он после паузы, кивая на простыню.

– Не знаю, – говорю я, моргая. Открываю и снова закрываю рот. Иногда произведение искусства производит на меня впечатление, которое невозможно выразить словами или даже должным образом осознать. Мне кажется, что, когда мы смотрели на женщину, я воспринимала самые мельчайшие детали: пряди ее волос, поры ее кожи, постепенное изменение ее цвета, тень от позвонка. Мое внимание было полностью приковано к шее женщины, но мне не хотелось ее укусить – хотелось только продолжать смотреть на нее, бесконечно, сквозь время, сквозь века, неизменно.

Перед тем как уйти, я беру визитку художницы, на передней стороне которой изображена только белая простыня, без отверстия. К моему удивлению, Бен возвращается в зал с маленькими глиняными фигурами, чтобы взять визитку оттуда. На передней части – терракотового цвета женщина без груди.

– Приятная работа, – говорю я, когда мы выходим из здания, просто чтобы завести разговор. – Те маленькие скульптуры.

Бен кивает.

– Ага. – Он снова кивает и слегка сжимает губы, как будто ему трудно продолжать. Потом произносит: – Да, думаю, маме бы они понравились.

– О, конечно. – Я забыла про маму Бена, забыла, что она болеет. Не знаю, о чем говорить дальше, и поэтому молчу.

Мы идем вдоль реки по направлению к Воксхоллу. Бен решил проводить меня до дома. Хватит и до остановки, предложила я, иначе придется делать огромный крюк, но он настаивал, и пришлось сказать, что мне нужно сначала заглянуть в студию. На телефон Бена приходит сообщение.

– Это Анз. Прости, ты не против, если я… – говорит он, приподнимая телефон.

– Нет, конечно, – отвечаю на незаконченный вопрос я, и, пока мы идем по Гросвенор-роуд вдоль берега – группа парней с другой стороны что-то кричит, – он какое-то время тихо печатает.

Почему-то я испытываю ревность, слыша имя Анзю, или, скорее, не ревность, а неполноценность, как будто я становлюсь хуже оттого, что Анзю существует и Бен разговаривает с ней, хотя я здесь, рядом с ним. Я смотрю на его лицо, пока он смотрит на телефон. Я изучаю веснушки, собравшиеся вокруг его носа, ярко-розовые здорового вида губы, две вены под кожей лба (очень тонкие, едва видимые), фрагмент шеи в тени воротника рубашки. Я не уверена, что чувствую, когда смотрю на него. Я не уверена, что именно вижу: что он значит для меня, что он такое для меня, чего я хочу от него. У меня возникает сильное желание протянуть руку и дотронуться до его тела. В моем собственном теле ощущается почти абсолютная пустота; мы продолжаем идти, но я не вполне доверяю своим ногам. Допустим, это от голода. Бен гасит экран и поднимает взгляд. Мне кажется, что я вижу через его кожу жир, и мускулы, и кровь, и все это сияет, как маяк.

– Прости, ага. Забыл сказать ей о своих планах на сегодня, – говорит Бен теперь.

– Все хорошо? – спрашиваю я. Я отвожу взгляд от лица Бена, чтобы отвлечься от него, и вместо этого смотрю на свои шагающие ноги. Я убираю руки в карманы.

– Не знаю. У нее проблемы с работами и всем таким. Думаю, она вышла на уровень коммерческого успеха, ее аудитория меняется. – Бен говорит все это, не глядя на меня. – Теперь ее искусством интересуются только потенциальные покупатели, богачи, которые хотят, чтобы ее картины висели над их диванами в их огромных домах. Короче, это довольно глупо, пока такого успеха нет, кажется, что твое искусство значит больше. Типа, просто ты выставляешься, все дела, и все вращается вокруг смысла твоих работ. Но потом ты обретаешь успех и становишься, по сути, вроде оформителя площадок, производителя дерьма, которое богачи могут вешать на стены, чтобы выглядеть культурными. – Бен вздыхает. – В каком-то смысле я благодарен, что так ничего и не добился.

– Думаю, искусство меняет свое значение для людей, когда становится чем-то, чем они могут обладать, – говорю я, вспоминая тихо скользящего вокруг зала в «Кактусе» комика; в том, как он смотрел на картины, было нечто тревожащее, и теперь я вижу причину в том, что он бы мог легко и просто купить их и повесить у себя дома, остаться единственным человеком в мире, который сможет смотреть на эти работы, пока он жив.

Я думаю о работах моего папы, которые купили коллекционеры и знаменитости; несколько работ, по словам мамы, купил очень успешный актер, и, когда он умер, коллекция искусства перешла к его дочери. Странно знать, что дочь этого актера имеет больше прав, чем я, на одну из немногих вещей, способных связать меня с собственной японской и человеческой половинами. А есть еще картины моего папы, купленные Гидеоном; Гидеон каждый день может смотреть на любую из них и изучать отметины на шелке, каждая из которых связана с определенным моментом в жизни папы. Гидеон может проследить за линией на картине и пережить момент,

когда мой папа, сколько бы лет назад это ни было, решил поднять кисточку с шелка или заставить линию сделать резкий поворот. Каждая небольшая отметина – решение на всю жизнь, даже самая-самая маленькая. Каждая мельчайшая отметина принадлежит Гидеону.

– Угу. – Бен помрачнел. – Не знаю. Наверное, когда я вижу, как это переносит Анз, я думаю, типа, может, я не хочу быть художником, понимаешь? Если это будет так.

Мы довольно долго молчим. Я ловлю себя на том, что автоматически «сканирую» берег реки каждый раз, когда мы проходим мимо мест с песком, хотя я определенно ничего не смогла бы съесть сейчас, пока рядом Бен. Только если самого Бена. Перед нами перебегает дорогу лисица, не отводя от меня глаз. Несколько мгновений я неожиданно переживаю сильнейшее желание погнаться за ней – по сути, начать охоту. Я думаю о том, что бы испытала; самка это или самец; была ли эта лисица матерью; выпила бы я чувство родов.

– Так какие работы делаешь ты? – спрашиваю я Бена. – Ну, если не против поделиться, конечно.

– Да нет, все нормально, хотя я не очень хорошо объясняю, – говорит он.

Мы дошли до Воксхолльского моста, на котором довольно оживленное движение, и Бен делает шаг вперед и смотрит в обе стороны, проверяя, нет ли машин, за нас обоих. Я замечаю, что он слегка поднял руку прямо рядом со мной.

– Норм. – Он, едва касаясь, берет меня за локоть, и мы переходим дорогу и заходим на мост. – В общем, по сути, уже неизвестно сколько времени я делаю часы, – небрежным тоном продолжает он.

– Часы? – переспрашиваю я. Я вспоминаю стрелки от часов в его студии.

– Ага. Но не просто часы.

Какое-то время мы просто идем. Мимо проезжает автобус.

– Ты расскажешь подробнее или ждешь вопросов?

– Прости, я не очень хорошо умею про это рассказывать. – Бен морщится. – В общем, маме поставили диагноз пару лет назад…

Мне неудобно, что я надавила на него.

– Все хорошо, ты правда не обязан со мной делиться. Прости, что влезла.

– Нет, все в порядке. Я хотел бы рассказать тебе. Просто, не знаю… – Он замолкает.

Вот и конец моста. Мы проходим мимо пьяного мужчины, чьи налитые кровью глаза

свободно и без зазрения совести пялятся на мое лицо. Я чуть-чуть придвигаюсь к Бену и, нахмурившись, встречаю взгляд мужчины, но он не отворачивается; его глаза, большие и круглые, прикованы ко мне, и я начинаю чувствовать, что упаду в них, если не отведу свои. Бен ничего не замечает.

– В общем, – он собирается с духом, – доктора все время бросали в маму отрезками времени. Наверное, ты знаешь, каково это. Осталось шесть месяцев, остался год, осталась неделя… – о нет! – осталось четыре месяца, и так далее.

Киваю, сожалея о своей прошлой лжи, заставившей его думать, что моя мама мертва, и надеяться на мое понимание.

– Ну, я, по сути, помешался на приборах, отслеживающих время. Но таких, которые делают это не совсем точно, или таких, которые делают это точно, но, может быть, меняются в зависимости от того, где ты, понимаешь? Солнечные часы и все такое. – (Мы поворачиваем на площадь Святого Освальда.) – И нам пришлось перевезти маму из ее дома в дом поменьше и поближе к больнице, так что я перебирал ее вещи и начал делать часы из вещей из ее жизни – типа, отбрасывать ими тени.

Я чувствую небольшой укол вины. Ожидала, что его работы будут куда менее личными и чувствительными, чем-то посредственным и не в моем вкусе. До этого момента Бен вообще не производил на меня впечатление особо умного парня.

– Но сейчас я делаю цветочные часы. – Он кивает сам себе.

– Цветочные часы?

– Ага. Мама была… и есть флористка, так что я использую ее профессиональные книги, чтобы попытаться воссоздать или, скорее, создать цветочные часы Карла Линнея. Это чувак из восемнадцатого века. В общем, каждый цветок в часах открывается в определенное время суток.

– Раскрываются лепестки?

– Ага, ну, они живут по циркадным ритмам, – говорит Бен. Он краснеет. – Не знаю. Звучит глупо, когда произносишь это вслух. И они еще не работают. Но я думал, изменение климата и все такое заставит цветы открываться в странное время, это как бы выходит за рамки всего, связанного с, понимаешь… мамой. Скорее, это будет про то, что чем больше вреда мы наносим миру, тем больше вреда мы наносим часам, и про время, и, ну, будущее.

– Звучит прекрасно, Бен.

– Ну, не знаю. В общем, что я буду с ними делать? В чем вообще смысл? Они отправятся на выставку, и потом их, типа, будут продавать, печатая фотографии, или что? И тогда временной аспект исчезнет.

– Хм-м…

– Извини, – говорит Бен и качает головой. – Наверное, я в дерьмовом настроении. – Он искоса смотрит на меня и нервно смеется, видимо, над собой. – Короче, не знаю, почему сейчас тебе это все рассказал.

Я качаю головой.

– Все хорошо. Так какое сейчас цветочное время?

Бен смотрит на телефон.

– Ах, ну, это другая штука. Кажется, на самом деле не для каждого часа есть цветок, и это проблема. Но ближе всего к нам сейчас козлобородник. Он открывается в три.

– О, круто! Типа, этого «сейчас» по цветочному времени не существует.

– Ага, выходит, так. Я никогда не думал про это в таком ключе.

Мы приходим на кондитерскую фабрику вскоре после двух ночи. Здесь тихо, слышны только далекие звуки большой улицы. Я совершенно без сил; наверное, причина в том, что обычно мне не приходится так много двигаться в настолько голодном состоянии. Мое дыхание учащенное, и меня пошатывает.

– Ты в порядке? – спрашивает Бен, открывая решетку.

– Да, все хорошо. Просто устала.

Внутри фабрики абсолютно темно. Бен щелкает выключателем. Над головой начинают мерцать лампы. Странно, но теперь неловкость между нами растет, как будто снаружи луна смягчала пространство вокруг нас и облегчала разговор. Теперь, под резким флуоресцентным светом, мы стараемся не смотреть друг другу в глаза.

– Все хорошо, можешь не заходить. – Замечаю, что не очень внятно произношу слова. – Я, наверное, ненадолго останусь и пойду домой попозже.

– Не, без проблем, – говорит Бен. Он хмурится. – Но ты точно в порядке?

Я киваю.

Мы следуем по коридору к моей студии, Бен идет впереди и иногда оглядывается. Я смотрю на его шею, как подрагивают с каждым его шагом волоски на ней; мелькает воспоминание о том, как я высосала его кровь из полотенца, та легкость, с которой она спустилась по моему горлу, и фрагменты чужой жизни, заполнившие на несколько мгновений мое тело: Бен едет в школу на автобусе, ест бутерброды с отрезанной корочкой и потом, позже, сильно позже, видит девушку, идущую к бывшей кондитерской фабрике, сияет солнце, она выходит из тени – его глаза задерживаются на ее лице и фигуре – это я. Он находит меня привлекательной.

– И как, ты точно бросишь… – Бен указывает большим пальцем за наши спины, обозначая АКТОС, хотя физически здание теперь в милях от нас и, скорее всего, в абсолютно другом направлении.

Мы остановились перед дверью А-14.

– «Кактус»? – спрашиваю я.

– Ага.

– Наверное, я еще не до конца решила. – Я вставляю ключ в замок, и дверь открывается. Захожу. Внутри абсолютно темно. В воздухе стоит странный кислый запах. – Прости, – говорю я. – Тут беспорядок.

Бен включает свет, на минимальной яркости, и делает шаг вслед за мной. Дверь захлопывается. Мой ноутбук, слегка покачивающееся на крючке растение Бена, Баба-яга, моя картина, краски, прислоненная к стене фотография Шер-Гил, коврик для йоги, на котором я спала, нестиранное нижнее белье, коробка сухой свиной крови, полотенце Бена с бурыми пятнами и утка (она все еще в раковине, шея свешивается через край, голова указывает на пол) – все это оказывается залито светом.

– Да, не знаю насчет «Кактуса», – повторяю я и иду к столу с картиной, и куклой, и книгами на нем, отвлекая внимание Бена от раковины. – Не знаю. Люди там просто мудаки… а Гидеон, директор… довольно мерзкий тип.

– Правда?

– Да. Он… не знаю. Сложно объяснить. – Я собираюсь рассказать, как Гидеон следил за мной и как он лапал меня на лестнице, но почему-то останавливаюсь. Как будто моей человеческой стороне стыдно; или, может быть, это демонической стороне стыдно, что она не смогла защитить человеческую. – Но да. Все равно опыт, да?

Бен хмурится.

– Ну, наверное, у тебя есть время решить до понедельника, – наконец говорит он.

Подойдя ближе, он приседает, рассматривая картину. Он не поднимает ее; смотрит на нее так, как будто она уже висит в галерее, приспосабливая свой рост и положение, делая небольшой шаг направо, потом налево, чтобы получше изучить ее. Он очень красив в таком освещении; его волосы, и нос, и лоб отбрасывают длинные тени на лицо, придавая его коже серый оттенок.

– Это ты написала? – В его голосе слышится удивление.

– Ага.

– Неплохо.

– Неплохо?

– Нет, я хотел сказать, очень хорошая картина… Никогда ничего такого не видел. Серьезно.

Я киваю:

– Спасибо.

Бен садится на стул, на котором я писала Ягу. Я прислоняюсь к столу рядом с ним.

– В общем, маму на этой неделе положили в хоспис, – говорит Бен, прикусывая губу. Он сидит лицом к Яге-кукле, и кажется, что он на самом деле обращается к ней.

– О боже, Бен. Мне так жаль.

Он качает головой:

– Нет, все в порядке. Я просто… не знаю… захотелось тебе рассказать.

Бен поднимает на меня взгляд и улыбается. Я улыбаюсь в ответ, но это скорее сочувственная и озабоченная улыбка.

– Если я как-то могу помочь… – начинаю я, и моя рука тянется к руке Бена. Мои пальцы касаются его кожи и немного поглаживают ее. Этого совсем не было в планах. Как тогда, когда я украла куклу и книги. Я наклоняюсь вперед. – Можно? – слышу я свой голос.

– Ага, – слышу я голос Бена.

Я вижу вблизи вены Бена. Вижу его веснушки – среди них нет идеально круглых, все они имеют форму маленьких звездочек. Никогда я так не прикасалась к человеку. Ко мне никогда так не прикасался человек. В моей груди ощущения, которых, кажется, никогда не бывало раньше: сердце стучит, бьется невероятно сильно, и это приятно; дыхание, обычно такое медленное, синхронизируется с дыханием Бена, мы дышим вместе. Я вдыхаю его дыхание, и выдыхаю его, и снова вдыхаю. Провожу языком по острому краю своих зубов. Наши губы встречаются.

Часть 3

7

Мне тринадцать, и у меня в гостях Йе-Йе. Мама подслушала наш разговор про отношения Баффи и Ангела через приоткрытую дверь.

– Для демона еда и секс – одно и то же, – сказала мне мама после ухода Йе-Йе. – Если ты когда-нибудь слишком сблизишься с человеком, ты потеряешь контроль, а твоя человеческая сторона потеряет свою душу, как в этом сериале.

– А как насчет тебя и папы? Как появилась я, если это правда?

– Никаких вопросов, – отрезала она. – Внутри твоего тела – смерть.

Утиная кровь подходит к концу. В моих венах почти ничего не осталось. Внутри меня умирает птица. Я чувствую песок на груди и животе. Чувствую, как пропитанные водой перья тянут меня вниз; птица была, как оказалось, просто старой; ее зрение затуманено; маленькое сердце бьется все медленнее. Но затем на ее месте оказывается Бен. Это необъяснимо. Как будто Бен идеально в меня помещается или что-то такое, как будто он полностью меня заполняет. Или дело в разнице температур. Кожа Бена невообразимо горячая; мне кажется, что все внутри моего тела горит. Видимо, мои органы вспоминают, что значит жить и работать. В любом случае я чувствую насыщение, и даже голод отступает; я полностью забываю о необходимости поесть. Шея Бена предлагает мне себя, прямо под моим носом, прямо рядом с моим ртом, и я чувствую вкус пота, который покрыл ее, как пленка, но импульса укусить нет. Это просто шея, человеческая шея; а я просто человек рядом с ней.

– О боже, внутри тебя так… странно, – выдохнул Бен, входя в меня. – Типа, хорошо, но так холодно… Почему?

– Не знаю, – шепчу я ему на ухо.

Он перестал спрашивать и, продолжая, согрел меня, и мы стали просто двумя нормальными людьми; его тепло отдавалось в каждой части моего тела и становилось моим.

После, лежа рядом с похрапывающим Беном, я размышляю, как смогла бы вести обычную человеческую жизнь – или хотя бы по большей части человеческую. Смогла бы я подавить демона до такой степени, что стала бы нормальной, за исключением диеты, которую я бы ограничила черным пудингом. Возможно, моя воля даже начала бы менять клетки моего тела. Может быть, в конце концов я смогла бы выходить под прямые лучи солнца и не обгорать так легко; может быть, я смогла бы с кем-нибудь познакомиться и отправиться вместе в какое-нибудь прекрасное место, где есть пляжи, и просто лежать на солнце, как принято у людей, ничего не делать, играть с песком, позволять ему проскальзывать между пальцами, снова набирать его в руку, и еще, и еще. Возможно, в конце концов я бы даже начала стареть. Может быть, однажды утром зеркало отразило бы, что каждый раз, когда я смеялась вместе с любимым человеком, откладывался у меня на лице, и вокруг глаз и рта начали появляться тонкие линии едва заметных морщин. Среди волос на моей голове появились бы пряди серебряного цвета; кости бы постепенно становились более хрупкими, и приходилось бы осторожничать, ступая по твердым поверхностям. Любимый человек, мои друзья, мама – их жизни в какой-то момент подошли бы к концу; а потом, когда я бы весила намного меньше, чем сейчас, может, была бы чуть ниже, когда мои волосы истончились бы и стали абсолютно белыми, я бы увидела окно в конце своей жизни, как кусочек неба в облаках, и потянулась бы к нему, и почувствовала бы, как жизнь просто спадает с моего тела, линяет, как чешуя, разлетаясь по земле, и я бы становилась легче и легче, пока не стала бы просто ничем – просто абсолютно ничем. Больше не здесь.

– Это… утка? – Бен проснулся. Он приподнимается на коврике для йоги и смотрит на раковину. Видимо, его глаза привыкли к полумраку, потому что он больше не щурится.

– Ну… – Я сажусь. – Да. В общем.

– О боже. Это она так… так пахнет?

– Ну… да, думаю, она.

Неожиданно лицо Бена сводит конвульсия, и он дергается, как будто его сейчас стошнит.

– Что? – недоумеваю я. – Да ладно, тут все время так пахло. Тебе сейчас противно только потому, что ты увидел источник запаха.

Бен хватает мой свитер с часами и закрывает им рот и нос.

– Почему у тебя утка? – говорит он сквозь ткань. – В смысле, она же, типа, в шкуре. Или как там называют уток не в том виде, как продают в магазинах.

Я встаю. Надеваю шорты и проскальзываю голыми ногами в ботинки. Рубашка еще на мне.

– Не бойся, я ее вынесу.

Подхожу к раковине и поднимаю утку за шею. Под ней и рядом с ней что-то движется. Вода из крана смывает в сток личинок.

– Фу-у, господи, сколько она тут лежала? – спрашивает Бен. Его глаза превратились в щелки. – Боже, я не могу здесь оставаться, – театрально восклицает он и начинает одеваться. Его тело выглядит приятно мягким и розовым. Оно прячется в брюках и рубашке.

– Просто поднимись к себе в студию, я приду туда, – говорю я, беру ключи и выношу утку на улицу. По пути с нее капает.

Я стучусь к Бену в дверь. Он открывает, и выражение его лица совсем не такое, каким было всего несколько минут назад.

– Привет. – Бен отпускает дверь, мне приходится придержать ее самой. Он уходит в другой конец студии, к телефону на зарядке. Судя по всему, Бен продолжает набирать сообщение, начатое до того, как я пришла.

– Привет. – Закрыв дверь, я подхожу и кладу руку ему на плечо.

Он не смотрит на меня. Просто продолжает печатать. Я чувствую, как он набирает воздух, будто собирается вздохнуть, но выдыхает медленно и беззвучно.

– Прости, ты не против, я… – говорит он, кивая на телефон.

– Ой, конечно… прости.

Я убираю руку. Вдруг мои руки все еще пахнут уткой? Подхожу к раковине и мою их. Когда я снова поворачиваюсь к Бену, он уже отправил сообщение и просто сидит на полу, с отсутствующим видом смотря через комнату в сторону окна. Теперь он по-настоящему вздыхает. Хмурится. Он выглядит уставшим.

– Все в порядке? – Я вытираю руки о рубашку.

Бен качает головой.

– Ну сама понимаешь. Анзю.

– О, точно. – Каким-то образом я забыла про нее – или, скорее, не забывала, но казалась себе настолько значимой (будто на мгновение вобрала всю жизнь Бена, а он вобрал мою), что Анзю ушла на второй план. – И что ты будешь делать?

Этот вопрос кажется глупым. Я отпинываю в сторону носки Бена и сажусь на пол, скрестив ноги.

– Не знаю. Ну… думаю, мне нужно поехать домой, – говорит Бен. – Это была… – Он качает головой. Экран его телефона загорается. Бен пару секунд смотрит на него и кладет обратно. – Не знаю…

– Э-э?

– Не знаю, мне плохо… Нам не нужно было… – Бен снова вздыхает. – Лидия… Ты мне очень нравишься… но это… В общем, я не хочу сделать тебе больно, понимаешь?

– Да, понимаю.

– Ты в порядке? – Его очередь спрашивать.

– Ага.

– Черт, – ругается Бен и прячет лицо в ладонях. Потом встает. – Да, думаю, мне пора. Анзю ждет, и… да.

– Хорошо, – просто говорю я.

Бен несколько секунд не двигается и смотрит мне в глаза. Я понимаю, что тоже должна встать. Пока я поднимаюсь, Бен вытаскивает зарядку из розетки и начинает наматывать провод на вилку.

В коридоре и на лестнице мы молчим. У двери на улицу я неуверенно говорю:

– Извини насчет утки.

– Все в порядке, – отвечает Бен с тем же мрачным выражением лица, теребя пальцами колечко с ключами.

– Хорошо. Я немного побуду у себя в студии, так что… наверное, увидимся…

– Ага, – кивает Бен. – Прости, Лидия, мне нужно идти.

Он удаляется, не оглянувшись на меня. Дверь захлопывается. Я стою в коридоре и жду скрежета решетки, а потом возвращаюсь в студию.

Кажется, я уже много часов сижу спиной к стене, пытаясь понять, как я себя чувствую, и не находя однозначного ответа. Я хотела написать Бену, но каждый раз, что бы я ни писала, слова кажутся неверными, и я удаляю их не отправив. В девять утра мне приходит сообщение от Анзю с вопросом, не хочу ли я пообедать вместе в понедельник. Отвечаю, что не совсем понимаю, в какое время у меня будет перерыв (и будет ли), но дам ей знать.

Я особо ничего не чувствую, когда пишу ей. Перспектива встречи меня не отталкивает, но и привлекает не настолько, как вчера. Будто мой мозг отделил реальность, где есть Анзю и ее связь с Беном, и ту, в которой была сегодняшняя ночь, и заставил меня думать об Анзю как о ком-то, кто вообще не связан с моей жизнью здесь, в студиях. Как будто я уже на самом деле не вижу в ней человека. Когда я думаю о ее лице и пытаюсь представить на нем грусть, или счастье, или любую другую эмоцию, у меня не выходит. «Да, конечно, на связи», – отвечает она.

Слабость усиливается. В моих венах почти не осталось пищи, но дело не только в этом, еще мне кажется, что Бен, уйдя, забрал с собой часть меня. Может, когда мы занялись сексом, я потратила энергию, которую не могла позволить себе потерять, и кажется, что эту энергию Бен вобрал в себя и украл; хотя в то же время он отдал мне человеческую сторону жизни. Может, демон просто голоден и слаб – никогда раньше я не воспринимала свое тело настолько глубоко, как когда была с Беном, никогда не чувствовала себя настолько человеком.

Теперь внутри меня существует часть Бена, и, думаю, она в поиске. Я представляю бесплодный путь внутри себя, моя матка – заброшенная пещера, мои яичники – печальные пустые гнезда. Но все же я задумываюсь о том, нет ли внутри меня самого маленького, безопасного уголка, в котором мог бы вырасти ребенок, – вдруг, как у мамы, у меня есть небольшой шанс поддержать жизнь внутри себя. Но сомневаюсь – мама никогда не пыталась научить меня предохраняться. Она только предупредила в принципе ни с кем не сближаться.

Позволяю своей голове откинуться назад и удариться о стену. Приятная легкая боль распространяется от затылка к глазам, в них появляются разноцветные пятна. Я делаю это еще раз и потом еще раз.

Я смотрю «Баффи» на ноутбуке. Конец второго сезона, когда инструкции для восстановления души Ангела записали на дискету, но Уиллоу уронила ее за стол, так что Ангел не успеет вовремя вернуть себе душу, а значит, Баффи придется его убить. Такая тупая причина смерти для вампира – дурацкая желтая дискета и то, что стол и шкаф стоят недостаточно близко друг к другу. Случись это сегодня, у инструкций была бы запасная копия в облаке, и все бы закончилось хорошо.

Мы с Йе-Йе ходили друг к другу с ночевками, и до утра смотрели «Баффи», и спорили, на кого из героев мы больше всего похожи, и делали ставки на то, сколько продержатся персонажи-азиаты, всегда оказывавшиеся вампирами, прежде чем Истребительница сотрет их в порошок. Мама заказывала пиццу для Йе-Йе, а мне наливала теплой крови в термос, тот же, который я брала в школу, с выдвигающейся из верха матовой пластиковой трубочкой. Теперь я открываю «Инстаграм»[25] и смотрю на пришедшее на днях сообщение от Йе-Йе. Скорее всего, она видела, что я его прочитала. И наверняка в недоумении, почему я не отвечаю. Часть меня очень хочет сделать это. Обдумываю. Интересно увидеть, какая Йе-Йе сейчас, услышать, чем занимается, может быть, написать ей, что я смотрю «Баффи» и думаю о ней, или, может быть, обсудить вчерашнюю ночь, и Бена, и мои чувства, какими бы они ни были, но так больно от мысли, что снова придется вычеркивать подругу из своей жизни.

Да, конечно, я думала над тем, чтобы обратить Йе-Йе. Нам по тринадцать, у нас парные кружки с надписью «Друзья навсегда», и парные кулоны лучших подружек, и фенечки, которые мы сплели друг для друга. Именно кружка натолкнула меня на мысль. Слово «навсегда», филигранно написанное над двумя такими мягкими на вид плюшевыми мишками. В этом возрасте веришь в бесконечность подобных отношений; а потом я осознала свою возможность сделать так, что, когда нам будет по восемнадцать или двадцать или когда мы достигнем расцвета, нам обеим действительно не нужно будет меняться, и мы сможем лежать на диване и смотреть «Баффи» вместе вечно – столетия и столетия, – чувствуя даже бо́льшую близость друг с другом, ведь мы обе будем пить кровь. Я не обратила ее из-за мамы. Та узнала об этих планах и объяснила, что, сделав так, я, по сути, убью Йе-Йе и превращу ее во что-то, что не будет той Йе-Йе, которую я знаю. «Ты навсегда потеряешь свою подругу», – сказала мама. Только это все равно случилось.

Пока я перечитываю слова Йе-Йе, звонит телефон. Жду, пока сработает автоответчик, и потом прослушиваю сообщение. Доктор Керр. Мое сердце замирает от звука его голоса. В моих мыслях сейчас нет места для мамы. Кажется, если впустить туда слишком много ее, придется вытолкнуть что-то основополагающее, например, способность к эмоциям, или к созданию воспоминаний, или к пониманию языка. Выясняется, что мама не встает с постели, совсем не общается с другими постояльцами, не говорит с медсестрами, и врачи хотят, чтобы я оплатила ее питание в общем зале, чтобы она общалась там с соседями, а потом наслаждалась настольными играми. «Мы ждем вашего ответа, текущее положение заставляет беспокоиться за ее счастье и благополучие. Предполагаем, если она будет чувствовать себя частью нашего сообщества, это ей поможет», – заканчивает сообщение доктор Керр. Я блокирую телефон. «А я беспокоюсь за собственное счастье и благополучие», – хочется мне сказать им всем. Всю жизнь мне лгали про секс и еще про очень многое, и то, что Бен этим утром еще жив, – тому доказательство. Хочется прокричать: «Она теперь не моя забота, а ваша!»

Нужно забыть про маму и «Розовый сад». Удаляю голосовое сообщение, выбираю хештег «чтояемзадень». Плюхаюсь на пол. Силы заканчиваются. Я ложусь лицом к стене, чтобы видеть только свою руку, телефон и чистый бетон. Нет желания видеть студию и все, что в ней находится. Даже собственную картину, которой я была так рада, или куклу Ягу на столе, ее неподвижное пустое тело. За моей спиной начинается новый эпизод «Баффи», и я листаю картинки разной еды под голос Сары Мишель Геллар.

Контент по запросу «чтояемзадень» здесь отличается от того, что на «Ютьюбе». Большинство постов начинаются с фотографии белой женщины со спортивным, мускулистым телом. Словно реклама персональных тренеров. Довольно быстро становится скучно, тогда я повторяю запрос в «Ютьюбе» и для начала нахожу ту же японскую девочку, что и в прошлый раз. Погружаюсь в Интернет. Смотрю, как в коротких видео поглощаются многодневные, многонедельные запасы продуктов, и со временем происходит что-то странное: его больше нельзя измерить; солнце за спинами разных людей на видео встает, и садится, и встает, и садится, снова и снова, и я начинаю терять какую-либо связь с реальностью. Как будто я под кайфом. Я наслаждаюсь. В конце ловлю себя на том, что смотрю видео с пошаговым объяснением, как приготовить блинчики с рисом и тунцом, и все подробно запоминаю, словно буду готовить эти блинчики для себя; но тут аккумулятор телефона садится.

Несколько секунд я лежу с закрытыми глазами, а потом перекатываюсь по комнате к коробке со свиной кровью. Я с усилием поднимаю голову, смотрю на темно-коричневую пудру внутри, вздыхаю и качусь обратно. Мне кажется, что пудра в этой коробке невероятно точно передает мою суть: вещь, которая полностью и абсолютно оторвана от человеческой или даже животной жизни; вещь, из которой высосали все, когда-то поддерживающее настоящее живое тело; что-то настолько лишенное жизни, что даже не гниет, а просто лежит в углу моей студии вне холодильника, в коробке, неизменное. Идея заглотить этот порошок вызывает у меня отвращение; мысль, что он проникнет в мое тело, станет его частью, вызывает отвращение к самой себе.

Я ставлю телефон на зарядку и, лежа на спине, жду, пока процентов станет достаточно, чтобы снова открыть «Ютьюб», потом смотрю несколько роликов – на мой взгляд, самых странных видео про еду в Интернете: видеоблоги лечения расстройства пищевого поведения, в которых люди пытаются есть еду для увеличения веса. Я в благоговении наблюдаю, как женщина, может, чуть старше меня, подносит к раскрытому рту шоколадный батончик Cadbury’s Flake и закрывает глаза. Ее челюсть очень медленно, примерно минуту, смыкается вокруг шоколада и зубы проникают в него, она откусывает кусочек с выражением боли на лице. Кожа женщины – странного

желтовато-серого цвета, глаза впали, а рот с обеих сторон обрамляют морщины, созданные не возрастом, а постепенным исчезновением тела под ее кожей. Мне приходит мысль, что внутри женщины сидит демон и пытается заморить человека голодом, рассчитывая потом полностью захватить кожу, скелет и органы.

Дальше мысли следуют одна за другой. Смотря на болезненного цвета кожу героини и ее впалые щеки, я представляю, как мои собственные щеки округляются и кожа приобретает приятный теплый румянец. Думаю о том, что, возможно, могла бы сделать то же со своим телом – морить демона голодом, истощить его силы, а потом как бы вымыть его из себя. Я надуваю щеки.

До обращения мое человеческое тело поддерживало себя, пусть всего несколько дней. Что-то во мне должно было заставлять сердце биться, а мышцы в грудной клетке сжиматься и расслабляться, впуская в легкие воздух и выпуская его. Вполне возможно, что эта сила еще тут, только спит. Может, во мне много человеческого потенциала. Вчера ночью, согреваемая Беном, я чувствовала себя живой, как никогда раньше. Сердце проснулось и билось быстрее, чем когда-либо под управлением демона; удовольствие, полученное мною, было ярче и сильнее удовольствия от еды; кровь Бена бежала по его венам так близко, но я не испытывала желания пить ее, только благодарность за то, что он жив и со мной. Бена оттолкнула утка – по существу, его оттолкнула смерть: остатки моей последней пищи. Вдруг, если отказать себе в крови, человеческая часть меня станет сильнее, пока я не смогу жить, питаясь человеческой едой, и я буду привлекать к себе людей, и у меня будет человеческая жизнь и человеческая любовь.

Я захожу в соцсети и рассеянно листаю ленту, просто вбирая формы, создаваемые блоками текста, фотографиями детей и приготовленной на ужин еды. Потом я снова гашу экран, слушаю «Баффи» и балансирую телефон на лбу. Довольно приятное ощущение. Он вполне подходящего веса. Постепенно я погружаюсь в нечто вроде полусна: наполовину я осознаю, как персонажи сериала обсуждают план убийства особенно сильного вампира, но в моей голове диалог сопровождается новыми образами и голосами.

– Лидия, я вернулся. Я не мог перестать думать о тебе, – говорит Бен в моей голове: такой мягкий на вид и мокрый от дождя, он стоит у двери моей студии.

Я стягиваю с него футболку, и вместе с ней отходят куски плоти. Он сделан из торта.

– Я не могу есть торт, – удрученно мотаю головой я. – Мой желудок неправильно работает.

– Лидия, я вернулся. Я не мог перестать думать о том, как ты меня съешь, – говорит Бен в моей голове: такой мягкий на вид и мокрый от дождя, он стоит у двери моей студии.

Я стягиваю с него футболку, и его тело выглядит очень странно: серым и худым. Укусив Бена за шею, я пью – и чувствую, как мое тело наполняется, как ко мне возвращается энергия, и…

– Быстрей, быстрей, – говорю я и протягиваю Бену куклу Ягу, предлагая выпить из нее.

Раздается стук – я открываю глаза. Кто-то у моей двери.

– Приве-е-е-ет, – доносится через нее голос Марии. – Ли-и-и-ид, ты тут? Я с закусками.

Стук прекращается, затем на моем лбу вибрирует телефон. Это сообщение от Марии. Я смотрю на него на экране блокировки – так она не узнает, что я его прочитала. «Привет Лид у твоей студии, слышу внутри что-то играет ты тут?»

Стук повторяется. Я отключаю вибрацию и кладу телефон на грудь. Снова закрываю глаза и слушаю, как шаги Марии удаляются по коридору и потом как клацает, открываясь и закрываясь, дверь уже ее студии. Я отвратительна сама себе. Часть меня хочет пойти за Марией к ней. Часть моего сознания действительно туда идет, разыгрывая сценарий: как я стучу в дверь, жду, когда Мария ответит, вхожу в ее комнату, стою в тени от ее работ (в этой тени обитаю не только я, но и другие ужасные вещи: руки Гидеона хватают меня, держат пойманную часть тела, как будто это скульптура, которой он владеет, его глаза навыкате), а потом кусаю и пожираю ее. Но нет, говорит голос в моей голове. Нет. Стоять! Остановите эту женщину! Это монстр. Маленькие лапки Свина взбираются по моей голени, пока я осушаю его хозяйку, и он скулит, умоляя меня перестать есть.

Я издаю ворчащий звук и приподнимаюсь. Комната кружится; язык кажется слишком большим и тяжелым для моего рта; болят виски. Почему я не могу быть не такой голодной? Почему я не могу быть не такой безвольной? Как я смогу измором заставить демона выйти из меня и потом жить человеческой жизнью, если я не могу даже перестать думать про кровь? Я дотягиваюсь до столешницы и нащупываю одежду Яги. Тяну – и она падает мне на живот. Надеваю куклу на руку.

– Ненавижу тебя, – говорю я ей, и она покаянно опускает голову. Я скалю зубы и огрызаюсь: – Ты отвратительна.

Я подношу ее тело ко рту, и прикусываю шов, соединяющий деревянную и тряпичную части, и сосу, представляя, что осушаю ее. Потом я бросаю куклу, и ее голова, приземляясь, громко клацает об пол.

Почти сразу же приходит раскаяние, я поднимаю Ягу и укачиваю, как ребенка.

– Прости. Не знаю, что со мной не так.

Неизвестно, сколько времени я провела в студии, засыпая и просыпаясь, включая сериал или видео на телефоне – заботливо вернув Яге уютное место на моей руке. Я просматриваю больше сезона «Баффи» и выхожу из ступора, только когда Истребительница уже выпустилась из школы; теперь она в университете с бесячим новым парнем-невампиром из армии. Я обнаруживаю себя под ковриком для йоги, какой-то умиротворенной и… заземленной, что ли, его весом и весом наваленных на него сверху вещей.

Я выползаю из-под этого завала. Слабость и тошнота. Сейчас я уже едва помню полеты утки; птица покинула меня, от ее жизни остались только ошметки: чувство странной вялости, захватывающее ее мышцы, понимание, что источник вони, заполняющей ее ноздри, – она сама. Когда я преодолеваю начальные этапы голода, с моим организмом происходит что-то странное. Меня знобит, а волосы встают дыбом, хотя мое тело настолько же холодное, как после еды, когда я была сыта. Раньше я относилась к этому как к чему-то рудиментарному, отголоску тех времен, когда я оставалась полностью человеком и нуждалась в поддержании температуры тела, чтобы выжить; но сейчас приходит мысль, что, возможно, так человеческое во мне выходит на первый план, а демоническое слабеет и отступает.

Ставлю «Баффи» на паузу и гуглю на ноутбуке симптомы голода: мне интересно, как соотносятся мои текущие ощущения с человеческим голодом. На сайте Национальной службы здравоохранения нахожу документ, описывающий нечто под названием «шкала голода» – список симптомов пронумерован от одного до десяти. Надпись около «10» гласит: «Чрезмерная сытость». Пояснение: «Типично для рождественского дня – вы ужасно себя чувствуете физически, не желаете или не можете двигаться, и вам кажется, что вы больше никогда не захотите видеть ничего съестного. Такого состояния лучше избегать!» Я никогда ничего подобного не испытывала, но очень хочу – очень хочу объесться с другими людьми, объесться жирами, и протеинами, и углеводами, и витаминами. Пролистываю шкалу до «1»: «Очень сильный голод». «Возможно, у вас болит и/или кружится голова, вам сложно сосредоточиться. По ощущениям, ваше тело полностью лишено энергии и вам нужно прилечь». Если бы мой голод подходил под эту человеческую шкалу! Как бы хотелось чувствовать только головную боль и дезориентацию, невозможность сосредоточиться. Это тоже есть, но кроме того, я ощущаю ужасную духовную пустоту. Утка передала мне настойчивую, зудящую необходимость держаться за жизнь, производить потомство, защищать яйца, растить тех, кто вылупится из них. Бен передал мне любовь к семье и друзьям, часто непростую, проявляющуюся в горе, боли и тревогах, но одновременно прекрасную и придающую всему смысл. Даже свиньи передали мне нежность к рожденным ими маленьким поросятам, к которой иногда примешивались неконкретные, но явно теплые чувства к людям-владельцам, наполняющим кормушки и поилки в загоне. Все животные: человек, птица и свинья – считали себя частью чего-то большего, чем они сами, – семьей, стаей или чем-то более масштабным и менее поддающимся определению. Сейчас во мне ощущается только отсутствие чего-то вроде любви, вроде веры, цели, смысла, признательности за что-либо. Но мне не хочется есть ради того, чтобы вернуть все это. Или наоборот, хочется, но только ту пищу, которую люди с любовью делают для себя и друг для друга: домашнюю еду, и чай, и горячее молоко, и тому подобное.

Я оглядываю студию. Полный бардак. Книги и одежда раскиданы по полу, а в раковине – там, где лежала утка, – образовалось черно-коричневое пятно, идущее от слива внутри чаши, поднимающееся и переползающее через ее край, повторяя силуэт птичьей шеи и головы. Да и запах никуда не делся, хотя меня он не очень беспокоит. Я смотрю на пятно и замечаю там и тут несколько личинок, пара еще шевелится. Вздыхаю. Подаренное Беном искусственное растение – единственная приятная вещь в этой комнате.

Моя новая цель – порядок и чистота. Хочу испытывать отвращение к тому же, что обычно раздражает людей, – хочу испытывать отвращение к грязным полам, и к отсутствию у предметов в этой студии своего места, и к валяющемуся везде белью, и к протекшим на пол и стол краскам, и к оставшейся от предыдущего арендатора пыли, которую я даже не подумала убрать при въезде, и к коробке крови, и к полотенцу Бена, и к мерзости, оставшейся после утки; хочу испытывать отвращение к себе – к немытому уже несколько дней телу, к лицу, кое-где до сих пор словно липкому от слюны Свина после той ночи на Точке, к ногтям – остаткам клея и грязи с винных бутылок из «Кактуса», к волосам – в них точно еще есть песок, попавший туда, пока я вгрызалась в тело утки, а, наверное, еще и запекшиеся капельки крови.

Все для уборки обнаруживается под раковиной: полотенце для рук, салфетки из микрофибры, губки, очиститель поверхностей, средство для чистки туалета, хлорка, металлическая мочалка, ведро, совок и метелка. Я использую это все, сначала аккуратно разложив свои вещи на столе: прохожусь по полу губкой с хлоркой, оттираю пятно в раковине, очищаю зеркало, стены, потом стол, переложив одежду на коврик для йоги. Теперь «постель» в углу выглядит уютно и приветливо, несмотря на то что постельное белье – это моя одежда. Я выношу коробку сухой свиной крови и старое полотенце Бена и засовываю их настолько глубоко, насколько получается, в один из больших контейнеров на мусорной площадке бывшей фабрики; я не хочу о них думать; я никогда больше не хочу думать о том, чтобы пить кровь. Вбиваю несколько найденных гвоздей в стену и вешаю на них одежду. Еще я нахожу и отмываю старое керамическое блюдо, которое выглядит как миска для домашних животных (сбоку большими буквами написано «АМОС»), и складываю в него краски, а потом там же добываю кружку для кисточек и ручек. Расставляю всё на столе в одну линию. А потом беру полотенце для рук, иду наверх – прямо до седьмого этажа, пошатываясь и сжимая перила, – и нахожу душевые.

На фабрике очень тихо – значит, скорее всего, сейчас довольно поздний час; может быть, суббота, может, воскресенье, не знаю – не проверяла. У душевых нет дверей, только шторки. Я захожу в одну из кабинок, включаю воду и мою себя с помощью оставленного там кем-то куска мыла. Еще я мою и стираю Ягу – она все еще у меня на руке. Осторожно намыливаю ее волосы. Нежно втираю пену в лицо и в платье.

Я вытираю нас обеих, насколько получается, полотенцем для рук. В какой-то момент, делая это, я падаю на колени и разбиваю их: маленькая струйка крови смешивается с бусинами воды из душа, которые еще остаются на мне, и стекает на кафель. Несколько мгновений я на грани потери сознания. Это хороший знак, думаю я, наклонив к груди голову – слишком тяжелую, чтобы держать ее прямо; может быть, знак того, что демону уже трудно. Я пытаюсь радоваться этому. Маленькое лицо куклы смотрит на меня с пола, ее волосы тянутся к ручейку крови. Потом наконец слабость проходит, я встаю на ноги, надеваю рубашку и джинсы, новые и чистые, и спускаюсь обратно к себе.

Вернувшись, я поднимаю со стола свою картину и всматриваюсь в странное сморщенное демоническое лицо посередине. Сквозь черный проступают крапинки голубого, похожего на лишенную кислорода кровь. Я вешаю Ягу-куклу на импровизированную бельевую веревку из двух гвоздей в стене и резинки, которую нашла в шкафу. Я аккуратно закрепляю куклу вниз головой, так что обнажаются швы ее одеяния. Вслух приношу извинения и сажусь за картину.

Я не смотрю на Ягу, закрашивая темную зловещую фигуру, которой не так давно была довольна. Я начинаю с ладоней, которые написала как человеческие (прекрасные и тонкие,

золотисто-коричневого цвета), и просто продолжаю кожу вверх, так что получаются две человеческие руки. Я даю своей героине человеческое тело и одеваю ее в простое черное платье, а не в лохмотья, как у настоящей Яги. Потом я работаю над лицом и глазами, заменяя красные точки двумя карими глазами, точно как у меня, а неясное лицо – чем-то более определенным. Иногда я встаю, иду к зеркалу и сравниваю отражение с тем, что пишу; при этом я прислоняюсь к стене, тяжело дышу, шатаюсь, чувствую тень запаха крошечного, микроскопического остатка утки на раковине и пытаюсь игнорировать его, пытаюсь не выделять слюну. Наконец, закончив переписывать изначальную фигуру Яги, я использую черный, которым несколько дней назад создала ее угловатое тело, чтобы написать фон. Новая форма сияет на фоне черного, будто ее освещают свечи или солнце.

Я пролистываю книгу про Амриту Шер-Гил в поиске картины на замену «Трем девушкам», которых поставила к стене, но в целом я уверена, что все герои Шер-Гил – вампиры, и, может быть, она тоже вампир, так что следом я просматриваю книгу о Йозефе Бойсе, которую купила под мостом Ватерлоо, и вырываю фотографии его знаменитого перформанса «Я люблю Америку, и Америка любит меня». Для этой работы Бойс прилетел из Германии и провел три дня в комнате с диким койотом: с собой художник взял только одежду, шляпу, войлочное одеяло, трость и перчатки. На одном из вырванных мною кадров Бойс покрыт одеялом с головой, а койот рвет ткань, оскалив зубы. Это первый день. Самая знаменитая фотография перформанса, хотя это самый ожидаемый результат. На другом изображении, которое я вырываю и прикрепляю к стене рядом с первым, Бойс, расслабившись, лежит на боку и смотрит в окно комнаты рядом с койотом, которого – спокойного, безмятежного, пассивного – легко можно спутать с домашней собакой. Мне кажется, эти изображения идеально подходят для меня в качестве источника вдохновения. Вешаю их на стену, рядом ставлю новый портрет Бабы-яги.

На телефон поступает еще одно сообщение от Марии: «Привет надеюсь ты в порядке. Дай мне знать xx». Проверяю «Мессенджер», «Ватсап» и «Инстаграм». От Бена ничего. Интересно, что он сейчас делает. Я смотрю на время. Час ночи понедельника. Прошли целые выходные. Интересно, чем Бен занимался, поссорились ли они с Анзю, когда он так поздно вернулся после нашей совместной ночи, рассказал он Анзю о случившемся или нет, может, на выходных он съездил навестить маму. Пытаюсь себе это представить. Я никогда не была внутри хосписа и не знаю, как там. Возможно, у них отдельные комнаты со светло-розовыми стенами, может, что-то похожее на палаты, куда относят детей вскоре после родов, с маленькими прозрачными пластиковыми колыбельками. Последние моменты моей жизни как полноценного человека прошли в одной из таких палат: я повисла на маминой руке и пила, в одной из тех маленьких шапочек с узелком на макушке. Я знаю, людям нравится видеть цикличность в переходе от зачатия к рождению, к жизни, к смерти, поэтому, наверное, они подчеркивают эти идеи в оформлении хосписов, дают пациентам почувствовать, что их конец – не просто конец, но и новое начало. Про собственную жизнь я думаю не как про круг, а как про линию; моя любимая работа художников «Флюксуса» – призыв Ла Монте Янга: «Нарисуй прямую линию и следуй по ней», – не из-за воплощенного в ней нигилистического отношения к жизни и работе, а потому что она представляет в самой простой форме – или в отсутствии формы – разницу между моей жизнью и чисто человеческими. Моя направлена к точке в отдаленном будущем. Человеческая направлена на возвращение к чему-то или, скорее, к ничему – на возвращение к праху.

Начинаю писать сообщение Бену: «Привет, когда…» – потом удаляю «когда» и заменяю его на «думаю, нам нужно», удаляю это и пишу: «…может быть, мы могли бы поговорить». Я добавляю: «Кажется, ты мне нравишься», – потом задумываюсь и добавляю «x». Смотрю на текст – и удаляю целиком. Вполне возможно развитие событий, при котором Бен прямо сейчас уснул в общей с Анзю кровати, а Анзю не спит. Например, она встала, чтобы попить воды или сходить в туалет, или, не знаю, может, ей просто не спится. И тут у телефона Бена на прикроватном столике загорается экран, и она не собиралась на него смотреть, но так выходит, и вот на экране блокировки светится мое сообщение с декларацией любви – ну, или не любви, а чего бы то ни было: «нравится», которое больше, чем обычное «нравится», но меньше любви. Начало любви, но и не совсем оно. Чувство, которое рождается, если кто-то почти оживил тебя тем, что ты попробовала на вкус его кровь (почувствовала в ней начало его жизни: давление на ребра в ритме схваток, чувство, когда тебе впервые приходится вдохнуть воздух, чувство, как много значит бледно-розовая теплая кожа матери-человека, и чувство полной безопасности, когда тебя кладут на нее), но все же не выпила эту кровь до конца, спасла жизнь этого человека от себя.

Я оставляю телефон на столе и смотрю на Бабу-ягу, висящую вниз головой на фоне стены. Но я не вижу ее. У меня перед глазами Бен. И, к моему удивлению, момент, показавшийся в свое время мелким и незначительным. На Воксхолльском мосту рука Бена поднимается, он смотрит в обе стороны, проверяя за нас обоих, нет ли машин, говорит: «Пойдем», – когда мы можем перейти, и вот его ладонь мягко, нежно берет меня под локоть. Я размышляю, захотел бы Бен быть со мной, если бы Анзю не существовало. Думаю, предложил ли бы он нам попробовать встречаться, если бы Анзю уехала. Между нами все было хорошо, пока он не вспомнил о ее существовании.

Интересно, как могла бы я вписаться в жизни Бена и Анзю. Как могла бы это реализовать, если бы получилось стать человеком или если бы нашла способ жить в основном как человек. Где могла бы существовать в их мире, найдись для меня место в их отношениях. Знаю, мне бы их хватало. Благодаря Бену я бы сохраняла чувство, что живу; а с Анзю у меня была бы компания как у художницы. Мы могли бы делить студию, и писать вместе, и поддерживать друг друга, как, в моем представлении, делали Россетти и Моррис. Они делили муз и делили жен, хотя я не знаю, что думали об этом их жены, кто знал об этом и как вообще это работало. Может быть, в конце концов Бен и Анзю примут меня такой, как я есть, и будут приводить домой животных, которыми я могла бы питаться. А если нет, может, я могу съесть Анзю, она окажется за кадром, и останемся только я и Бен; а если я это сделаю, я смогу прочувствовать ее жизнь, ее отношения с Беном, поглощенную ею пищу, может быть, поездки в Японию, национальную еду. Или, может, я могла бы обратить Бена. Думаю, это запасной вариант – если я не смогу стать человеком, то смогу проводить тех, кого захочу оставить с собой, в свою реальность. Я смогу сделать так, что эти люди больше не смогут быть людьми, будут оторваны от жизни, подобно мне.

– О-о-о-о-о, – вслух вою я, закрываю глаза и позволяю голове упасть на стол.

Комната кружится; ну, точнее, не комната кружится, но чернота в моих глазах бурлит. Мои ноги болят, руки болят, шея болит, затылок болит; все мои вены, пустые и голодные, сужаются.

Я встаю. Не вполне осознанно. Словно какой-то поток несет меня к двери. Я выхожу из студии с еще не высохшими волосами, не сняв с плеч полотенце для рук, и поднимаюсь по лестнице. Остро ощущается присутствие людей в здании; я слышу не их пульс, но сам звук их крови, спешащей по венам, как по маленьким рекам. Я чувствую запах их мозгов – странный оттенок сладости пирожных в смеси с обычным железным мозговым привкусом; я слышу, как реки крови текут к этим мозгам, заполняют вены вокруг легких, пробираются в пальцы рук и ног. Я плыву, словно вообще не контролирую свое тело. Мое сознание зациклено на том, чтобы поесть.

На Точке темно. Это уютная темнота: окна с опущенными жалюзи – большие квадраты абсолютной черноты на стене; свисающие с потолка лампы – просто тусклые серые шары. Безжизненно и спокойно. Но я включаю свет – и гирлянды, и основное освещение; я не хочу чувствовать себя как дома в темных и мрачных пространствах.

Здесь очень тихо. На этом этаже никого нет. Я открываю холодильник, и изнутри льется новый, более интенсивный свет. Я прочесываю полки, гадая, могу ли попробовать съесть какую-нибудь человеческую еду. В прошлом мне удавалось успешно переваривать овес и перец из кровяной колбасы, но только в небольших количествах, когда я не все выплевывала. Может, тут найдется что-то нежное, чего я могу поесть немного в попытке вернуть желудок к полноценной жизни, заставить его начать перерабатывать еду по-человечески, удовлетворить мой жуткий голод, ворчание о пропитании, которое, как я чувствую, исходит от моей демонической половины. В книге о Бабе-яге говорилось, что, по слухам, она пьет не только кровь, но иногда и молоко.

На верхней полке сыр: большой кусок чеддера, немного веганской моцареллы с именем Шакти на упаковке, фета в ярко-розовых хлопьях сумаха с именем Марии и круглая коробка плавленых треугольничков Dairylea – думаю, что Бена. На нижней полке холодильника стоит несколько контейнеров, на крышках которых маркером написано имя Бена. Я поднимаю их и заглядываю внутрь – в каждом растет плесень. На дверце холодильника стоит несколько картонных упаковок и бутылок: апельсиновый сок, водка и прямо посередине небольшая коробка молока. Я проверяю срок годности на крышке – еще чуть больше недели. Я забираю молоко и нахожу себе кружку. Потом сажусь за длинный стол и просто смотрю на коробку.

Моя человеческая сторона не хочет есть. Она вообще никогда не ела, ни разу в жизни. Я родилась с гемолизом – мои эритроциты не жили так долго, как им положено. Были и другие отклонения: на короткие промежутки времени я переставала дышать, кожа стала болезненного коричнево-серого цвета, а сердце билось невероятно быстро; еще я не принимала молоко. Меня поместили в специальную палату для наблюдения, но мне не стало лучше, пока мама меня не обратила, – так что первый раз за пределами матки я поела как демон. Видимо, моя человеческая сторона не знает, что вообще делать с едой или что чувствовать на ее счет.

Я достаю из кармана телефон. Захожу в один из любимых профилей – the.korean.vegan – и смотрю последнее видео его хозяйки, про тток[26] с персиками. Кореянка-веганка Джоан готовит, рассказывая о своей жизни. Разрезая персик, она объясняет, почему отказалась от мяса. Добавляя лимонный сок, коричневый сахар, мускатный орех, щепотку соли, корицу, экстракт миндаля, кленовый сироп, затем веганское масло, и веганское молоко, и просеянную миндально-рисовую муку, она делится беспокойством о европеизации своей диеты и отказе от основополагающей части своей культуры и рассказывает, что другие не считают ее настоящей кореянкой из-за ее веганства. Я смотрю еще видео Джоан – под воздействием ее спокойного голоса я и сама начинаю чувствовать себя человеком и хочу испытать описываемые ею переживания и попробовать еду, которую она в это время готовит.

Переключаюсь на другой аккаунт и смотрю, как чьи-то руки деликатно берут маленькие узлы лапши ширатаки и промывают их под холодной водой, прежде чем положить в прозрачный суп одэн, в котором уже есть вареные яйца, дайкон и чисто-белые треугольники ханпена. Потом те же руки кладут кубик рисового теста в маленький обжаренный во фритюре мешочек из тофу и закрепляют мешочек зубочисткой, так что он похож на рюкзак на веревках; мешочек отправляется к другим ингредиентам. «Каждую зиму моя мама готовила мне это блюдо, – говорит голос за кадром, – так же как каждую зиму моя бабушка готовила его моей маме, когда та была ребенком». Автор видео – наполовину японка, как и я, и ее зовут Мэй; она появляется на экране, розовощекая, с палочками в руках, садится перед приготовленным блюдом лицом к камере и ест.

В Японии еде придают очень важное значение. В феврале, перед наступлением весны, из храмов разбрасывают соевые бобы для искушения демонов, и эти бобы приносят тому, кто их съест, процветание и удачу; роллы, которые надо есть, повернувшись в определенном направлении (своем для каждого года), приносят удачу и богатство; лапша соба в Новый год помогает течению времени, соединяя один год с другим, – когда лапша рвется, тот, кто ее ест, может оставить позади плохие события уходящего года. В Китае на Новый год тоже едят длинную лапшу, и она дарует долгую жизнь. Корейцы одновременно все вместе стареют на год – когда на Новый год едят суп с рисовыми клецками. Все это кажется важной частью восточноазиатской идентичности, вне зависимости от страны происхождения. Но такой, как я, отказано в традициях: вместе с лапшой мне отказано в долголетии, преемственности и освобождении от плохих воспоминаний, а вместе с роллами и соевыми бобами – в богатстве, процветании и удаче. По рассказам мамы, когда папа был жив, он почти не ел английскую еду, даже в Англии, потому что (и вроде бы это его собственные слова) английскую еду слишком часто едят только ради пропитания и больше ни ради чего. На Новый год он готовил собу на одного, а мама смотрела.

В те моменты своей жизни, когда я очень сильно злилась на маму и хотела, чтобы папа был жив, я отправлялась в азиатский супермаркет в Кентербери, покупала все продукты, которые, как я думала, могли ему нравиться, готовила строго по рецепту, добавляла сырое яйцо, нарезала сверху немножко нори и просто нюхала, мечтая уловить в этом запахе присутствие чего-то от сущности моего отца и думая, что где-то в этом запахе я смогу его повстречать. Теперь еда в целом ассоциируется у меня с папой: жевание, смакование, текстуры; хлеб, сыр, лапша, паста, овощи, травы – все; а кровь – с мамой. Я знаю, что в глубине семейной истории мамы есть человеческая пища, даже в глубине маминой собственной истории. Но мне сложно это осознать. Не могу представить ее питающейся как человек.

Я хотела бы испытать ту связь с землей и себе подобными, которую порождает в людях еда; найти партнера, сыграть свадьбу и жить очень короткой жизнью с детьми и домашними животными, выращивать в саду лук, смахивать с него гусениц, доставать его из земли, перемешивать с другими продуктами и готовить стир-фрай. Следующий пост Мэй. В нем айс-кофе с кусочками черного желатина со вкусом кофе на дне стакана. Видео сопровождает рассказ о бабушке автора, приехавшей в Америку прямо перед началом Второй мировой войны и открывшей там крошечную прачечную под флагом восходящего солнца. Процесс добавления молока очень красив: оно медленно опускается вдоль стекла, подобно струйкам дыма, останавливаясь только у желатина. Нечто столь прекрасное должно быть легким в поглощении и усвоении, думаю я и выключаю телефон. Наливаю молоко из тетрапака. Закрываю глаза, игнорируя мольбы демона в своей голове, представляю, что жидкость – это кровь, и подношу кружку к губам. Выпиваю ее всю целиком залпом.

Что ж, вкус я предсказала правильно: выделения животного, не являющегося человеком, которое живет в поле, и не моется, и не использует унитаз, и не чистит зубы, ничего такого. Мне удается не вытошнить жидкость, но моментально приходит страстное желание обратить время вспять, чтобы она никогда в меня не попадала. Наверное, потому что я давно не питалась полноценно: кусочек кровяной колбасы, розовые капли из полотенца, немного сухого порошка и полная утка (эквивалент человеческого перекуса) – мои вены взволнованно раскрылись навстречу еде, ведь с таким коварством (или глупостью) хозяйки они раньше не сталкивались. И вот на моих глазах одна из рук покрывается сетью капилляров шокирующе белого цвета. «О боже, – думаю я. – Кажется, это было ошибкой».

Тут начинает меняться цвет вены на другой руке, а потом обе мои верхние конечности деревенеют и их сводит судорогой; потом то же происходит со всем телом, заканчивается это все странным давлением в груди, и я падаю со стула. Проходит примерно несколько столетий: сначала все болит непрерывно, потом боль накатывает волнами. Я медленно извиваюсь, пока не нахожу более удобное положение, уперев макушку в пол, скрючив тело и вытянув руки по обе стороны. Я медленно покачиваюсь вперед и назад, вперед и назад, а потом как будто удаляюсь все дальше и дальше от мира, область зрения сужается, превращается в точку, а потом в ничто.

Мне неизвестны способы убить вампира. Мама отказывалась рассказывать, но, возможно, она и сама не знает. В подростковом возрасте я проверила все возможные способы убить или причинить вред вампиру из мифов, книг, фильмов и сериалов. Однажды в довольно серьезном драматическом порыве я пришла в церковь рядом со своей средней школой во время пятого урока, прогуливая физкультуру, прошла по центральному проходу, миновала все скамьи и, убедившись, что вокруг никого, прижалась к золотому кресту рядом с купелью, положив руки на торчащие по бокам части и касаясь телом центральной. Не помню, из-за чего в тот день я была настолько несчастна (вероятно, из-за чего-то довольно бессмысленного), но я сказала вслух: «Я готова, смерть!» – и ждала возгорания собственной кожи, и пара, дыма или что там исходит от вампиров, когда в «Баффи» к их лицам прижимают крест; но ничего не случилось, и я просто ушла из церкви, чувствуя себя идиоткой. В другой раз я вышла в сад в сильную жару, сняла всю одежду, кроме нижнего белья, легла на траву, раскинув руки и ноги, и пролежала так несколько часов в ожидании самовозгорания плоти; итогом стал серьезный солнечный ожог и пара не разгладившихся до сих пор шрамов от волдырей. Еще я пыталась сесть на кол, но это довольно сложно сделать, а мама наблюдала за моими попытками, покачивая головой с не особенно обеспокоенным видом, так что, наверное, это тоже бы не сработало; еще я осушила целый флакон святой воды, заказанной через интернет, – хотя, может, на самом деле меня обманули и это была просто вода, не знаю. Я так и не узнала, как положить конец своей жизни. Но, может быть, сейчас случайно нашелся ответ – молоко. Может быть, завтра сюда поднимется кто-нибудь из других художников и найдет лишь горстку пепла там, где я всю ночь пролежала в этой неловкой позе, медленно умирая.

Постепенно судороги по всему телу успокаиваются; я полностью замираю; движение

становится чем-то очень далеким от моего существования; наступает абсолютная тишина. Это декорации для пьесы, начинающей

разыгрываться на сцене моего сознания. Там из кромешной тьмы появляются две странные угреподобные сущности. Одна – зеленовато-синяя; другая – красная. У них нет чего-либо похожего на лица или морды, но я чувствую, что это животные и что они живы. В темноте они плывут друг к другу и обвиваются вокруг невидимого стержня, не касаясь друг друга. Потом, как будто внутри каждого угря тоже есть жизнь, из боков их тел пробиваются маленькие усики и соединяются посередине разделяющей существ пустоты. Через эти усики угреподобные создания начинают обмениваться пигментом, пока наконец не становятся одного мутного окраса: пурпурно-коричневого с вкраплениями зеленого. Затем они постепенно темнеют, как будто в моем сознании приглушают софиты. Я задерживаю дыхание или перестаю дышать – не могу сказать точно, – и угри расцепляют усики, отплывают в разные стороны, и между ними постепенно становится видно место действия, куда затягивает и меня.

Это «Розовый сад». Узнаю его по форме здания. Но вокруг другая реальность. У неба странный оранжево-коричневый цвет, а среди облаков висит большой темный диск. Тут и там непонятные силуэты, наверное, когда-то тут были дома, но теперь просто обугленные остовы, небольшие очаги пламени пожирают еще не сгоревшие кусочки дерева и теплоизоляции. Земля под моими ногами хрустит, и, посмотрев вниз, я вижу, что иду по костям. Конец света. Внутри меня есть знание, что до него осталось всего несколько дней или недель. Скоро Солнце заберет нас себе.

Я захожу. Внутри тоже нет людей, только моя мама – она сидит перед зеркалом; свет погашен, холодильник молчит. Всюду пыль, на всех маминых вещах: картине с коровой на стене, поверхности ее комода, мятом абажуре, кровати – как будто мама не спала многие годы, может быть, десятилетия. В комнате темно, но от мамы будто исходит свечение. Я никогда не видела ее в такой одежде – свободном платье, густо расписанном цветами и листьями в технике батика. Яркие краски: броские красные, фиолетовые и оранжевые и насыщенная лазурь – отражаются на ее лице, так что она выглядит полностью и совершенно живой.

– Мам. – У меня странный голос. Словам вторит эхо.

– Лидия, – мама поворачивается ко мне, – ты пришла.

– Конечно.

– Забери меня, – говорит она. – Пожалуйста, возьми меня с собой. Пожалуйста.

Я сажусь на кровать, и от нее отваливается часть, как будто не пыль просто покрыла ее поверхность, а вся кровать сделана из пыли. Огромные серые хлопья отрываются от постельного белья и взмывают в воздух. Комната трещит, как будто мир снаружи движется.

– Мам, я не могу взять тебя с собой.

– Почему?

– Потому что ты заставляешь меня чувствовать себя недостойной жизни, – слышу я свой ответ. – Ты ведешь себя так, будто ты мертва, будто ты умерла, когда тебя обратили. Как я могу жить с такой тенью надо мной?

– Тогда я и умерла. Ты знаешь, мы мертвы. Мы обе. Мертвы. – Румянец на ее щеках противоречит словам. – Солнце пришло за нами, Лидия. – Она смотрит на свое отражение в зеркале. – Позволь мне пойти с тобой. Давай исчезнем вместе.

Я закрываю лицо ладонями. Моя энергия на исходе. Пол рядом с маминым стулом трескается, как будто пересох, как будто земля постарела и у нее появились морщины, которые грозят поглотить все.

– Мы не мертвы. Мы не злые, – говорю я, не открывая глаз. – Так просто думают люди, что мы умираем, когда нас обращают, и становимся из благочестивого живого существа мертвым существом, оживленным дьяволом. Но, мам, это не про нас.

Я поднимаю голову с ладоней, и от нее, как от кровати, отрываются кусочки и взмывают. Над нами отслаивается потолок. В комнату проникают солнечные лучи.

– Знаешь, лобстеры просто растут, и растут, и не стареют, и, если бы не другие угрозы, они бы жили вечно. И морские губки, мамочка, – так я звала ее, когда была ребенком, – они сохраняют красоту и яркость и живут тысячелетиями. Это про нас.

Солнечный свет становится ярче.

– Морские губки, – говорит мама, и я вижу, как с этими словами ее губы рассыпаются; маленькие розовые кружочки, как лепестки, отрываются от ее лица, взмывают в воздух и превращаются в пепел.

– Воспоминания составляют жизнь, – продолжаю я, но теперь мой голос звучит как карканье, слов почти не разобрать. – Подумай обо всем, что ты видела. Ты прожила столько, сколько дерево… – Из стен раздается громкий треск. – Прожила столько, сколько гора. – Тут мое лицо обжигает словно огнем, и комната вместе с мамой исчезает.

Странное ощущение на лице остается. Очень горячо и мокро. Я слышу голос:

– Лид? Что ты делаешь?

Вдохнув, открываю глаза. Это Мария и Свин. Морда пса совсем близко. Он лижет губы и нос. Его хозяйка еще на другой стороне комнаты. Она подходит, приседает. На ее лице отражается беспокойство.

Наверное, я не смогла удержать положение, которое приняла, когда вены начали менять цвет, потому что теперь лежу на боку, с неловко вытянутыми вперед руками и прижатым к груди подбородком.

– Здравствуй, – слышу я другой голос. Приятный женский голос, не высокий, но и не низкий.

– Привет, – отвечает Мария, и до меня доходит, что другой голос, наверное, принадлежал мне самой. – Ты в порядке? – спрашивает она. – Тебе плохо?

Свин лижет мне шею. Я открываю рот.

– Плохое молоко. – Я наконец-то узнаю собственный голос.

– Плохое молоко? – переспрашивает Мария.

Пытаюсь кивнуть. Голова налита тяжестью. Лучше не отрывать ее от пола. Мария подходит к столу и поднимает теперь уже практически пустую упаковку из-под молока.

– Это?

Снова пытаюсь кивнуть, аккуратно. Мария возвращается, кладет руку мне на плечо, другой достает телефон. Я пытаюсь попросить ее отойти, признаться, что я опасна, что больше не знаю, что я такое, что я не человек, но мои глаза снова начинают закрываться. Рядом со мной плюхается тело Свина. Теплое. Дыхание и складки морды щекочут мой подбородок. Пес скулит – именно так он скулил в моем воображении, если бы я съела Марию. Довольно приятный и успокаивающий звук.

– Привет, Свин. – Я обнимаю его одной рукой и кладу ладонь на собачий живот. – Спасибо.

До нас доносятся обрывки телефонного разговора Марии. Наверное, я снова засыпаю. «Она говорит, что выпила плохого молока». Мои глаза закрыты, и я чувствую тепло и счастье. «Да не знаю. У нее влажные волосы, и тут лежит полотенце. Не знаю». В темноте я снова ищу двух лентообразных угрей. Вернуть бы то, что они мне показали; снова увидеть сон про маму, убедиться, что она в порядке, поверить, что она выжила. Но вокруг черным-черно, темнота темней той, которую могут победить мои глаза. Приходит мысль: вдруг это снова работа Мирослава Балки в галерее «Тейт Модерн», та огромная коробка, войлочные стены которой поглощают весь свет. Мои руки тянутся вперед. «Мне нужно успеть на самолет. Эдинбург, навестить родителей. – Теперь Мария говорит где-то вдалеке – настолько далеко, что это ничего не значит. – Можешь подняться сюда?» Нащупываю мамины пальцы в темноте, и они переплетаются с моими. Интересно, правда ли это случилось. Держались ли мы за руки в How It Is Балки? Это воспоминание о прошлом или продолжение моего сна – время после того, как солнце село и осталась только тьма? Раздаются шаги и новый голос:

– Привет, Мария.

– Привет.

– Лид?

Мои пальцы медленно разъединяются с мамиными.

– Я не вижу тебя при таком освещении, – говорю я, когда наши руки отпускают друг друга и ощущение ее присутствия окончательно пропадает.

– Я тебя тоже не вижу, – отвечает мама.

– Лид?

Мою грудь покидает тепло. Свин встал или кто-то его поднял, и он больше не рядом.

– Бен?

– Лид, просыпайся!

Во второй раз открываю глаза в реальность. Два милых розовых лица. Мария и Бен.

Я лежу на самом большом кресле-мешке, утопая в нем всем телом. Бен стоит по другую сторону столешницы, спиной ко мне. Греется чайник, Бен держит в одной руке треугольник плавленого сыра Dairylea. Он снял фольгу наполовину и ест его как банан. Рядом скопилась небольшая кучка серебряных оберток. Около чайника кружка с ложкой и открытая упаковка Horlicks[27]. Одна из моих ладоней покоится у меня на лице. По подбородку из уголка моего рта спускается нить высохшей слюны. Несколько капель упали на руку, они молочно-белые.

Испытываемые мною ощущения странно животные. Спокойствие, но при этом хочется умчаться куда-то – очень далеко, и не просто так, а на четвереньках. Как будто демон во мне хочет вырваться из человеческой оболочки, отведавшей молока. Вот только я не могу пошевелиться. Тело невероятно тяжелое. Невозможно поднять голову. Словно кости и мышцы заменила плотная и тяжелая древесина. С очередным вдохом я улавливаю запах Бена. Запах его геля для душа и его пота; слабый запах грязи, наверное, от ботинок, и запах его слюны, и кожи, и намек на запах крови. Наверное, мои способности немного притупились из-за молока. Я так близко к Бену, но совсем не чую запах его мозга, не слышу потоков крови в его венах.

– О, привет, ты проснулась, – говорит Бен. Он подходит с коробочкой Dairylea и протягивает ее мне. – Хочешь?

Я слегка мотаю головой – единственное движение, на которое способна. Рот Бена двигается: он жует, его челюсти открываются, и закрываются, и открываются, и закрываются…

– Боже, прости, наверное, тебе сейчас не очень хочется сыра, да? Тебе лучше?

Открываю рот, а точнее, он расщелкивается, как будто мои губы были чем-то запечатаны. Лицо Бена кажется мягким и сияющим, словно персик. Он откусывает еще немного сыра, и я испытываю сильную зависть. Вены на его руке и лбу не меняют прекрасных красного и синего цветов.

– Я так отвратительна, – шепчу я.

– Нет-нет, – возражает Бен с набитым сыром ртом. – Нет, совсем нет. Не волнуйся. Ты просто болеешь. – Он сглатывает. – Мне несложно, – добавляет он. Его лицо на несколько секунд принимает задумчивое выражение. – Так что случилось?

– Я выпила прокисшего молока, – отвечаю я очень тихо, в голосе почти нет силы.

– Ну ладно. – Бен делает паузу. Сжимает губы, как будто ему тяжело выговорить продолжение. – Просто, короче, я понюхал молоко, и с ним вроде как все в порядке. Мы думали, может, ты под кайфом или типа того? – Бен опускает глаза и разглядывает свои руки. – Просто ты говорила про свою маму и всякое такое. Ну, не говорила, но вроде как звала ее. – Он прочищает горло. Явно смущен. – Я пойму, если ты чувствуешь… я не знаю… и ты… ты знаешь. Ты, короче… ну… ты скучаешь по ней?

На моих предплечьях проступают вены. Часть из них какого-то розового оттенка, другие – голубовато-зеленые. Я вспоминаю угрей из своего видения и место, которое они мне показали. Надо ответить Бену, но мне сложно думать о маме. Я так старалась отделиться от нее, считала мертвым грузом, проклятием, висящим на моей шее с самого рождения, тянущим меня вниз, не дающим мне жить полной жизнью. Когда я лгала Бену о ее смерти, мне не было стыдно, ведь это ее собственный выбор – считать себя мертвой, и, значит, я и сама могу так считать. Но в моем сне под угрозой настоящей смерти она казалась живее, чем когда-либо, живее, чем все люди в мире, обратившиеся в той реальности в кости и пепел. У Бена на лице отражается печаль и сочувствие.

– Нет проблем, если ты не хочешь обсуждать это, – говорит он и накрывает пустую коробочку Dairylea крышкой. За время, пока он здесь, он съел все остававшиеся в ней треугольники.

– Наверное… – начинаю я.

Наверное, я и правда скучаю по маме. Маленькой я полностью помещалась у нее на коленях – мои вытянутые ноги доставали ровно до ее коленных чашечек, а голова идеально смыкалась с маленьким уголком под ее подбородком, лицо оказывалось в идеальном положении для ее поцелуев, когда я поворачивалась. Она заставила меня ненавидеть неотъемлемую часть себя, но сомневаюсь, что когда-либо она сама ненавидела меня. Ей нравилось наблюдать за тем, как я расту. «Когда ты была малышом, – говорила она, – я каждую ночь не спала и смотрела на тебя, чтобы ничего не пропустить в том, как ты меняешься». Помню, мне около девяти, и она признается, что хотела бы продлить мое детство на вечность и всю свою жизнь наблюдать, как я становлюсь выше и сильнее, становлюсь женственнее, становлюсь напористей и независимее. Когда я перестала меняться, перестала «становиться» и стала просто чем-то инертным, уже достигшим всего, чего могло достичь, мама отдалилась. Казалось, она перестала заботиться, перестала показывать мне свою любовь и, по сути, заставила меня чувствовать обратное: как будто теперь, когда мое тело стало таким же неизменным, как у нее, я больше не могу олицетворять собой добро.

– Наверное, я и правда скучаю по маме, – признаюсь я.

Бен садится рядом на кресло-мешок. Оно прогибается под ним, чуть приподнимая меня. Желание, прежнее желание поесть – той пищи, которая действительно нужна моему телу, а не человеческой, – возвращается, когда тепло от тела Бена начинает нагревать мою кожу. Но я все еще не могу нормально пошевелиться. Вдруг молоко свернулось и затвердело в моих венах и поэтому тело одеревенело? Немножко похоже на намордник; надеюсь, что ничего не изменится, пока Бен рядом со мной, теплый, как только что из духовки.

– Да, думаю, я по-настоящему боюсь именно этого – даже не смерти, а того, как потом буду скучать, – говорит он.

Я с трудом киваю.

– Могу как-нибудь помочь? – спрашивает Бен. – Я сегодня останусь в студии, и мы могли бы… не знаю… может, посмотреть что-то вместе или, не знаю…

– Я думала, нам нельзя ночевать в студиях, – бормочу я, слегка смазывая звуки.

– Да, я знаю. Но, типа… думаю, иногда это не проблема.

– Иногда – как когда тут нужно остаться тебе?

Он улыбается.

– Ну, в общем, да. – Он сползает по мешку ниже, ложится рядом со мной. Его рука прикасается к моей. Его шея всего в полуметре от моего рта. После паузы Бен произносит: – Мои соболезнования – насчет мамы.

– Все в порядке. – В этот момент я чувствую искреннюю скорбь по той, потерянной, части мамы.

Бен закрывает глаза. Хотела бы я рассказать ему про жизнь, придуманную мною для нас. Три варианта. Он, Анзю и я, пытающаяся жить как человек, – хотя теперь думаю, это может оказаться невозможно, учитывая эксперимент с молоком. Я-вампирша и он-человек – без Анзю, Бен поддерживает во мне чувство жизни, дает мне тот ресурс, что дал мне несколько ночей назад, когда мое сердце билось почти как человеческое. Или я и он – оба вампиры, оба за пределами обычной жизни, может быть, вместе с его мамой: мы вырвем ее со смертного одра, и то крошечное время, которое осталось у нее сейчас, продлится в будущее. Хотела бы я быть честной с ним. Хотела бы я быть честной с кем-нибудь.

Бен открывает глаза. Смотрит в потолок. Некоторое время молчит. Потом говорит:

– В общем, я через пару дней переезжаю домой, чтобы провести время с младшей сестренкой и папой и, ну, понимаешь, побыть с мамой.

– Ого, конечно. Анзю поедет с тобой?

– Нет. Не нужно ей ехать. Одна берлинская галерея хочет представлять ее и, не знаю… она на важном этапе своей карьеры, все такое. Зачем тянуть ее вниз за собой, понимаешь?

– Вы расстались?

– Нет. Но да, наверное, мы сейчас вроде как на разных этапах жизни. Наверное, я недавно понял, что хочу меньше, чем хочет Анз. Я хочу семью, и, типа, нормальную стабильную работу, и маленький домик. Найти кого-то, и осесть, и состариться. А Анз, ну, гонится за этой огромной мечтой.

– Это не меньше.

– В смысле?

– То, чего ты хочешь. – Ловлю недоуменный взгляд Бена. – Это не меньше, чем то, чего хочет Анзю.

Как признаться, что на самом деле я мечтаю о том же, но именно этого у меня никогда не будет, и «никогда» позволяет мне видеть в этом огромную ценность? В том, чего хочет Бен, для меня больше жизни, чем в том, за чем гонится Анзю, – видимо, за версией того, чем я обладаю по своей природе, – по сути, за бессмертием, но через искусство.

– Но ведь мы, как художники, не должны хотеть таких вещей, да? – рассуждает Бен. – Думаю, большинство людей сочло бы мое искусство неискренним, узнав, что я не вкладываю в него всю свою жизнь, поняв, что не собираюсь променять на него жизнь с семьей и детьми, и стабильный доход, и все остальное.

– Но, может быть, эти люди – дураки, – говорю я. В мое тело понемногу возвращается движение. В пальцы. Крепко сжимаю их в кулаки.

– Не знаю. Наверное, я все еще думаю о себе как о художнике-дегенерате или типа того, что мне не хватает чего-то, делающего художников хорошими, чего-то, благодаря чему они не думают о всяких штуках из нормальной жизни и концентрируются на том, чтобы их не забыли после смерти.

Хмыкаю.

Я облизываю губы. Постепенно приподнимаю голову с мешка и сажусь прямее. В этот момент комната покачивается, но вскоре все снова выравнивается. Ко мне начинает возвращаться зрение. Я вижу столько, чего не может увидеть Бен с его полностью человеческими глазами. Вижу пылинки на проводах гирлянд; блики света, проходящие через щели между жалюзи и оконными рамами и смешивающиеся со светом в комнате; тонкие электрические разряды, мерцающие голубыми волосками в каждой лампочке. Теперь Бен ниже меня, его глаза открыты, но он видит так мало. Я сгибаю колени и слышу хруст, как будто молоко внутри меня расщепляется и снова становится жидкостью.

– Мне кажется, лучше не концентрироваться слишком сильно на том, забудут тебя или нет после того, как ты умрешь, – говорю я, наблюдая за Беном.

– Хм-м. Это довольно мудро.

Стискиваю зубы. Не понимаю себя. Глядя на вытянутое передо мной тело Бена, я не знаю, что хочу сделать, какая часть меня к чему стремится – испытываю я все еще голод или это уже нечто другое.

Я тянусь к нему – теперь это легко, видимо, намордник сняли; настолько легко, будто мои руки и ноги могут прогнуться назад, если я захочу, будто я без труда могу протянуть руку через предметы, через кожу, через его ребра и мышцы, достать до сердца Бена. Моя ладонь опускается на его живот; теперь мои зрачки расширились, дыхание пришло в норму – правильное, медленное и спокойное. Я глажу тело Бена, достигаю его руки – быстро, но нежно – и вкладываю свою руку в его ладонь. Та теплая и немножко потная. На мгновение я чувствую себя прекрасно – уже не утратившим самообладание существом, а просто человеком, – лежа в кресле здесь, под лампочками, чувствуя, как моя кожа слегка нагревается, думая о том, что Точка или этот момент – это навсегда, это дом, где мы будем готовить еду друг для друга и для друзей.

Но примерно секунду спустя Бен отдергивает руку. Воздух в том месте, где она только что была, твердеет.

– Лид. Мы так не можем.

Я нащупываю карман своих джинсов. Темное местечко, спрятаться моей руке. Сердце снова бьется быстрее обычного, только теперь в этом нет ничего приятного.

– Прости, Лид. Я с Анз. Та ночь была ошибкой.

Опускаюсь – быстрее, чем ожидала, очень резко – обратно на кресло-мешок. Бена чуть подбрасывает.

– Я тебе не нравлюсь, – слышу я свой голос, и немедленно приходит стыд за то, как по-детски звучат слова.

Только это было сказано искренне: ошибка здесь во мне. Не из-за чего-то хорошего в отношениях Бена и Анзю или того, что (несмотря на его рождение и важные моменты из жизни, впитанные мною) мы с Беном на самом деле недостаточно знакомы, а Анзю обгоняет меня на многие годы жизни с Беном, заботы о нем и любви к нему, – а потому, что я демон. Демон, похожий на свинью. Столько лет пила кровь животного – и приняла его черты. Меня наполняет смерть. Когда той ночью с Беном я изучала новые грани жизни, может быть, он постигал обратное: темную, зловещую, непостижимую волну, непроглядный туман.

– Дело не в этом, Лид. Ты мне искренне нравишься, но нам просто нужно остаться друзьями.

Я киваю, но, по ощущениям, собственное тело уже не подчиняется мне, его контролирует что-то или кто-то еще.

Бен выталкивает себя из кресла-мешка и спрашивает:

– Давай спущусь за своим ноутбуком или еще чем-нибудь? Мы могли бы просто остаться тут и посмотреть кино. Принесу одеяло и все остальное.

Я качаю головой. Вдавливаю ногти в плоть ладоней, пока из маленьких ранок не начинает течь жидкость. Я пытаюсь заговорить, пытаюсь произнести «нет», но обнаруживаю, что онемела. Голос пропал. Крошечные последние остатки утиной крови теперь направляются только к важнейшим мышцам. Гортань обездвижена. Я представляю, как внутри горла все обесточивается, как мышцы теряют тонус и растекаются по ближайшей плоской поверхности. Язык упирается в зубы. «Тебе нужно поесть», – говорит голос у меня в голове.

8

Чтобы уйти, приходится призвать на помощь все. Все, что во мне осталось человеческого. Встав, я кажусь себе намного выше Бена, хотя это не так, и делаю шаг назад. Бен говорит какие-то слова, но слышно плохо, искаженно. Не знаю, дело в физиологии – в системе осталось слишком мало крови, чтобы продолжать слышать, – или в психологии. Может быть, демон заглушает слова, делая Бена менее похожим на человека. Он просто бормочет и хрюкает, как животное, с озадаченным выражением лица. В какой-то момент берет меня за кисти и поднимает их. Широко распахнув глаза, смотрит на маленькие дырочки в форме полумесяцев, продавленные в ладонях ногтями, на текущую из них белую жидкость. Он встревожен и пытается добраться, продолжая удерживать меня, до телефона, издавая звуки, которых я не понимаю, жестами указывая мне что-то сделать, возможно, куда-то пойти вместе с ним. Он надевает ботинки, хотя это сложно сделать, не нагнувшись и не развязав шнурки.

Я выдергиваю руки, и он снова пытается их схватить, но я совершаю то, что раньше пробовала только наедине, дома перед зеркалом, подростком представляя, как могла бы ответить школьному задире. Я открываю рот и, растянув губы, обнажаю зубы. Бен отшатывается, словно его толкнули. И я поворачиваюсь и ухожу, спотыкаясь по пути к двери – я все еще слаба, несмотря на чувство, что могла бы бежать и бежать, долго и далеко.

Бен не спускается за мной следом. За спиной ничего и никого, только растущая пустота. Совершенное одиночество. Никогда я не смогу быть человеком, никогда не постарею вместе с человеком; никогда не смогу переспать с человеком, чтобы это значило больше, чем просто секс. Мне кажется, впервые в жизни я чувствую время и по-настоящему понимаю свое место в нем. Я чувствую время как пространство; оно уходит вдаль, широко, безумно, ужасно раскинувшись передо мной. Слепо бежит впереди моего тела, его вытянутые пальцы-щупальца соединяются с концом света, со странными яркими огнями в финале всего, где сгорают все элементы, где все обугливается, солнце настолько же невыносимо близко, как в моем сне, моя кожа обгорает, сердце продолжает неутомимо биться. Пока я росла, я менялась каждый год. Теперь ничего не меняется, нет эрозии или выветривания, я просто вещь, на которую никак не могут повлиять вещи вокруг. Но все же часы остались теми же. Минуты остались. И секунды. Все они – такой же длины для меня, как и для людей. Но у меня другая жизнь; она абсолютно не похожа на человеческую.

У подножия лестницы я останавливаюсь и опускаю глаза на саму себя, с удивлением обнаруживаю, что все еще нахожусь в человеческом теле, что мои ноги все еще двигаются, как нормальные ноги, все еще делают шаг за шагом. Бен там, наверху, на Точке. Я снова его чувствую; я чувствую в нем все. Хотя несколько минут назад я не различала его речь, теперь я слышу его ускоренное сердцебиение, глухой танец больших пальцев по экрану телефона, звук отправленного сообщения. И среди пульсаций и стука пробиваются обрывки мыслей. Мое имя, имя Марии (сообщения он пишет ей) и случайные слова: «помощь», и «больница», и «нездорова», и «зубы»; и «молоко» – оказывается, молоко с моих рук попало на его, он понюхал и узнал запах. Я чувствую, как дрожит его тело. Наверное, это шок. Его трясет, он пытается взять себя в руки, глубоко дышит и садится на стул. Похоже, он напуган – может быть, мной, а может, ситуацией; в любом случае я понимаю, что какой-то части меня это нравится, а понимание этого, в свою очередь, пугает меня.

Я проскальзываю в свою студию. Внутри темно. В комнате порядок, все так, как я оставила перед тем, как подняться на Точку: Яга в своей странной человеческой форме на холсте, прислоненном к стене, рядом с картиной – настоящая кукла все еще висит на бельевой веревке, на столе под ней собралась небольшая лужа, там, где с ее волос сбежала вода из душевой. Йозеф Бойс и его койот тоже все еще на стене; я забыла об этих кадрах: на одном койот раздирает одеяло Бойса, на другом – безмятежно смотрит в окно.

Всего через пару минут ощущаю присутствие Бена перед дверью в студию. Он стучит, а потом зовет меня по имени – только, думаю, это имя мне больше не подходит.

– Лид, – говорит он, потом еще какие-то слова. А потом: – Лид, ты меня впустишь?

Я сажусь на пол, прислонившись спиной к двери. За ней кровеносная система Бена. Вены, растущие из его сердца, словно прекрасная виноградная лоза. Доносится запах его крови, и это вкуснейший знакомый, здоровый запах – наверное, так для людей пахнет свежевыпеченный хлеб. Я прижимаюсь спиной и ладонями к двери, как будто смогу подкормиться через нее. Мне ничего не стоит распахнуть дверь почти мгновенно. Ничего не стоит затащить Бена внутрь. По эту ее сторону были бы только я и он, а по другую скоро начали бы приходить люди: художники, начиная рабочий день, а может, и врачи, если Бен кому-то позвонил и попросил меня осмотреть. Но здесь были бы только мы. Только мы в темноте.

Но даже в воображении не могу представить ни один сценарий развития событий после того, как втащу Бена в студию, увижу его перед собой – его тело настолько слабее моего, даже когда мое ослаблено до предела. Как я поступлю? Видеть в нем только еду невозможно. Но в то же время я знаю его недостаточно хорошо, чтобы принять решение провести с ним остаток вечности; если я его обращу, то соединю себя с ним навсегда, а часть меня – думаю, человеческая часть – сейчас зла на него, ведь он позволил случиться между нами тому, что не должно было повториться, и он отдернул свою руку от моей. Хорошо, есть и другой вариант – заслуживает ли он другого варианта? Просто умереть? Просто стать пропитанием для моего тела?

Достаю из кармана телефон, с трудом удерживая голову прямо и очень медленно двигая пальцами.

«Я в порядке, – печатаю я. – Просто нужно побыть одной».

Отправляю и немедленно получаю ответ: «Но я волнуюсь».

«Я в порядке, – снова набираю я. И добавляю: – Пожалуйста, никому не звони».

«Ты хотя бы впустишь меня?»

Я снова думаю об этом. Прижимаюсь телом к двери. Пульс Бена бешено стучит, клапаны сердца открываются и закрываются; я чувствую, как он сглатывает, как будто по мне ударили звуковые вибрации, и я могу физически испытать их в своем животе. Я поднимаю ладонь к дверной ручке. И опускаю.

«Может, позже? – печатаю я. – Хочу просто поспать».

«Хорошо», – после продолжительной паузы отвечает Бен, и его присутствие отдаляется, а затем поднимается, восходя по лестнице. Клацает замок студии двумя этажами выше. Тогда, положив телефон в карман, я делаю глубокий вдох.

Еще какое-то время я продолжаю сидеть у двери. Я смотрю на свои предплечья и размышляю, что в них осталось от обеих сторон меня, теперь, когда в системе почти нет крови, а вены промыло молоко. Я вспоминаю привидевшееся мне вечером, пока молоко распространялось по телу, – о двух странных угрях, выживание которых, судя по всему, зависит друг от друга; и сон о моей маме. Хотя я провела значительную часть жизни, зациклившись на отце, думая, будто он представляет живую часть меня, я забыла, что мама на самом деле жива (вне зависимости от ее поступков и слов), а папа на самом деле мертв.

Наверное, я уже давно понимаю, что ни одну из моих сторон нельзя отделить от другой, и то же самое относится и к маме; невозможно наказывать демона, питая его только свиной кровью, не наказывая при этом человека; невозможно слушать только одну сторону и игнорировать другую; невозможно вынудить одну сторону впасть в спячку, а в это время вести жизнь, притворяясь только лишь второй стороной; невозможно морить голодом ни одну из сторон себя. Да и вообще, у меня нет сторон. Я – это две сущности, которые стали одной, и это и не демон, и не человек.

Мои руки. Их форма. Кости, с которыми я родилась. Линии моих запястий. Эти руки, скорее всего, следующие несколько столетий продолжат рисовать, но ведь не только. К чему они прикоснутся? К людям; может, к другим вампирам; может, вообще к другим существам, о которых я пока не знаю, – если это в принципе возможно, наверное, к моим собственным детям; к вершинам гор и разреженному воздуху; к песку и морю; темному пустому космосу; поверхностям других планет; реголиту в их кратерах; метеоритной пыли; огню солнца. Интересно, будет ли со мной кто-то еще, когда это случится; будет ли в моей руке другая рука – может быть, моей мамы? Дочки? Сына? Будет ли вокруг меня компания, которую я сама себе создам, рождая и (или) обращая новых вампиров? Нужно сначала немного пожить одной? Или стоит создать кого-то сейчас?

Я ползу к столу и подтягиваюсь. На нем все мои вещи. Сев на ближайший стул, я выдавливаю несколько красок из тюбиков на блюдо-палитру. Особо не задумываюсь. Снимаю Ягу с бельевой веревки. Прижимаю к себе, не надевая на руку. Я оставляю ее такой, как она есть, темной и пустой внутри, странной и неодушевленной, какой я ее нашла, – и начинаю класть краску поверх Яги-человека, которую создала вчера. Использую те же цвета, но превращаю ее во что-то более точное – как по отношению ко внешнему виду Яги-куклы, так и по отношению к моим чувствам. Я оставляю часть человеческой кожи и волос, но втягиваю темный фон в тело, и теперь неясно, где заканчивается фигура и начинается ночь за ее спиной. Луна светит из густых волос Яги и отражается в ее глазах.

Картина не закончена, но это хороший старт. Вскоре я понимаю, что продолжать невозможно. Мой голод так силен и я ощущаю такую тяжесть, и головокружение, и пустоту, что мне приходится опереться на руки. А потом я все равно падаю со стула, глухо ударяясь головой.

Какое-то время я остаюсь на полу, приходя в сознание и снова его теряя. Бен пишет опять, и мне удается прочитать сообщение, но я не отвечаю. Он спрашивает, как я, и обещает позже зайти с едой для меня. Мне хочется смеяться. А потом в моем сознании одновременно раздаются несколько голосов, как в хоре. Все в унисон велят мне поесть. Рот Яги-куклы на полу рядом со мной открывается, и ее голос не похож ни на человеческую речь, ни на звуки, издаваемые животными:

– Покорми меня, Лидия.

Мое тело поднимается, подчиняясь командам голода, и я выхожу из студии, положив в карман только ключи и телефон.

Снаружи уже темно. Холодает. Прохожие обматывают шеи шарфами. Люди по ту сторону окон вместе едят и пьют горячий шоколад и кофе или оживленно беседуют с бокалами вина в руках. Другие вышли на пробежку. Кто-то выгуливает собак. Некоторое время я следую вдоль реки, согнувшись от боли и задыхаясь, и смотрю через край перил на реку в поисках животных на песке, мертвых или умирающих, может быть, даже живых, годных в пищу.

Повсюду запах человеческой крови; я слышу ее внутри систем кровообращения настолько отчетливо, словно лично знакома со схемой каждого тела, с расстоянием между различными клапанами в сердцах и легких, с размером мышц. Проходя мимо пары мужчин (кажется, они торопятся: сжимают горячие напитки в стаканчиках навынос и никак не справляются с надеванием крышечек), я чувствую узелок в ноге одного из них, посередине бедра, – тромб – и пару секунд размышляю, не сказать ли ему. Но я молчу. Продолжаю идти. Начинается дождь. Спотыкаясь, я протискиваюсь через толпу и пересекаю реку. Все, кто пробегает мимо меня, те, кто бросает на меня взгляд и уходит прочь, все, кто прячется под навесами, все, кто раскрывает зонты, поднимает капюшоны, ныряет в пабы, прикрывая от дождя свои пинты, – все они лишь на несколько мгновений существуют в моем мире, перед тем как исчезнуть, – дождь смыкается за ними, как простыня, как занавес.

Я придерживаюсь освещенных мест и заглядываю в окна ресторанов и пабов. Взбираясь по ступеням театра, я вижу внутри людей, стоящих небольшими группками на красной дорожке и разговаривающих. На высоких столах вдоль нее тарелки с закусками: орехи, и чипсы, и соусы, и оливки. Я иду дальше, мимо итальянского ресторана, посетители которого предпочитают пасту с морепродуктами; в другом ресторане двое человек делят большое блюдо устриц; в перуанском кафе мужчина и женщина оживленно беседуют за своим столиком – на нем толстая пачка бумаги с печатным текстом и комментариями от руки, – угощаясь блюдами друг друга.

Кто-то спрашивает:

– Вы пробовали гребешки?

Еще кто-то:

– Вы успели посмотреть меню?

Две женщины, одетые в черное и с футлярами от музыкальных инструментов, распивают за столиком на улице бутылку вина. К ним выходит официант с блюдом суши.

Я присаживаюсь на минуту у турецкого гастронома: кружится голова, учащенное дыхание, настолько сильная боль в желудке, словно он завязан в узел. Скамейка мокрая, но мне нет до этого дела. Мимо проходят два парня, один пихает другого в бок, обращаясь при этом ко мне:

– Привет. Ты в порядке?

Он держит банку пива и ухмыляется. Я ничего не отвечаю. Не могу. Киваю. Парень смотрит на друга, и я замечаю взгляды, которыми они обмениваются, но не могу понять их значение.

– Тебе помочь добраться домой? – спрашивает парень.

Наверное, я выгляжу как пьяная. Провожу пальцем по воде на столе. Качаю головой, и мужчины уходят. Тот, кто говорил со мной, бормочет себе под нос:

– Окей, как хочешь.

Когда они проходят немного вперед, я начинаю следовать за ними, за их сердцами, бьющимися как крошечные барабаны. Но потом я меняю направление, следуя другому инстинкту.

Я снова перехожу реку и сворачиваю на темную улицу поменьше. Мне уютно в темноте. Она кажется частью моей одежды, а не явлением природы. Темнота свисает с моих плеч, как плащ, и приносит умиротворение, недоступное мне при свете. Я иду довольно долго, сделав несколько поворотов, пока людской шум не стихает, – и не вполне понимаю, куда иду. Может, в Камберуэлл, к дому Анзю? Скоро становится ясно, что это не так. Непонятная сила манит меня двигаться дальше, по улицам, которые я не узнаю. Дождь прекращается. Меня сопровождает только звук собственных шагов.

В какой-то момент здания становятся ниже. Я понимаю: это склады, и улица мне знакома. Тут невероятно тихо. Продолжаю идти. Слышу, как журчит вода. Слышу собственное дыхание. Внезапно останавливаюсь: передо мной галерея АКТОС. Внутри здания одна за другой гаснут лампочки. Потом в проеме главного входа возникает фигура. Это Хезер, решаю сначала я, но у нее совсем другой силуэт. Гидеон. Не осознавая, что я стою у него за спиной, он начинает запирать дверь. Какое-то время он копошится с замками. Пытается удержать плечом зонт и включает фонарик на телефоне, освещая замочную скважину. Несколько мгновений я неподвижно стою в тени и просто наблюдаю.

При свете луны, освещающей нас, видно, что Гидеон – обычный мужчина. В его облике нет ничего монструозного; в нем нет никаких намеков на способность исчезать в тенях, ничто в его теле не говорит об особом могуществе. Хотя я уже и про себя не уверена, что я такое: монстр или просто женщина, или и то и другое. Несколько секунд я смотрю на Гидеона в тишине: мое дыхание спокойно, мои чувства выровнялись, я распознаю тонкий запах этого человека через влажный запах луж на асфальте. Странно, но я полностью расслаблена. Впервые с момента приезда в Лондон я чувствую, что нахожусь именно там, где должна. Мои ноги принесли меня к Гидеону; город, так часто подводивший меня, отдал его в мои руки. Некая способность, которой я не подозревала в себе раньше, различает в нем что-то, заставляющее его светиться, как кусок радия. В воздухе распространился сладкий аромат. Голос в моей голове подсказывает: это порок и он пахнет, как торт. Я выхожу из теней и замираю. Когда Гидеон поворачивается и видит меня, он подпрыгивает от неожиданности.

– Ох! – восклицает он.

Кажется, его радует, что здесь только я. Он подходит ко мне. Я по-прежнему не шевелюсь.

– Лидия? – спрашивает он. Смотрит на часы. Улыбается.

Похоже, он не заметил во мне ничего странного: ни промокшую до нитки одежду, ни кожу неестественного цвета, ни запах слегка прокисшего молока, ни мой приоткрытый рот и мои зубы.

– Ты довольно поздно, – со смехом говорит он.

Я хочу ответить. Но мне ничего не приходит в голову, да я и не могу говорить. Поэтому я просто улыбаюсь ему, а он улыбается мне. Потом он кладет руку мне на плечо – ту же руку, которой прикоснулся к моему телу на лестнице.

В ту же секунду мои способности обостряются – я могу воспринять Гидеона в новом измерении. Почувствовать присутствие не только этого человека, но и его жизни, которая существовала сколько-то там десятилетий до этого момента и может продлиться еще несколько после. Это странно: его жизнь предлагает мне себя как нечто мягкое, но цельное, и я могу разрезать ее так же легко, как сливочное масло. Конец моей собственной жизни всегда казался таким далеким – представить, что мне осталось жить немного, было просто невозможно; но я очень четко вижу конец жизни Гидеона. Он во мне, в моих зубах, в моем теле, которое может полностью высосать из этого человека все, благодаря чему он продолжает двигаться. Его шея так близко ко мне; он сам мне ее предложил; он отдал мне свою жизнь. Она здесь, в нескольких дюймах от моего лица.

Я смотрю на мягкую на вид шею, на артерию, пульсирующую прямо под кожей.

– Ты в порядке? – спрашивает Гидеон.

Стремительно нападаю. Кусаю его, он пытается бороться, но я сжимаю ему руки, как крылья птице, и встаю на его ботинки, как будто я ребенок, танцующий на ногах у отца. И я пью, и вместе с кровью я вижу и впитываю разное – его жизнь: рождение, годы школы, он тихо сидит в конце класса мальчиков за партами; учеба; он горюет по матери, затем по отцу; сам становится отцом милой маленькой девочки с пухлыми щечками и темными волосами; а потом, позже, появляются женщины – женщины, на которых он смотрит, будто собирается их поглотить; где-то он выносит молодую женщину в тенистую часть большого сада, кладет ее на траву под деревом и жадно смотрит на ее тело; он прижимает ее руки к бокам, вдавливает спиной в траву; и потом, сильно позже, в галерее он видит Шакти; смотрит, как она ходит по коридорам; разговаривает с ней, смотрит на примеры ее работ у нее на телефоне; а потом в темноте он находит ее руку, а потом грудь; смотрит на ее шею, как будто может укусить; находит ее губы своими и, когда она пытается вырваться, снова находит их, прижимаясь еще сильнее. А потом, несколько недель спустя, он видит меня. Я стою перед «Кактусом», и он смотрит на меня из окна, говорит со мной по телефону, упрекая меня в том, что я назвала себя девочкой, а не женщиной. Потом я на лестнице. Спускаюсь. Мое лицо закрывает коробка вешалок. Он видит только мои ноги, как аккуратно я ступаю, находя край каждой ступени. И тут, как только мы оказываемся рядом, его воспоминания как будто становятся моими воспоминаниями, и его рука становится моей рукой, и я протягиваю руку, пытаясь взять то, что мне не принадлежит, – или теперь, наверное, принадлежит. Я протягиваю руку и трогаю свою спину, чувствую, как она реагирует на мое прикосновение, а потом опускаю руку на ягодицу и хватаю, как будто срывая яблоко с дерева, а потом смотрю, как сама же спускаюсь до конца лестницы. На этом все не заканчивается – скоро я на открытии и снова наблюдаю за собой, смотрю, как я раздеваюсь, вижу сбоку свою грудь, меняя фирменную футболку галереи на свою рубашку; поднимаю оставленную футболку, нюхаю ее, вдыхаю свой запах, опускаю руку и трогаю себя, а потом возвращаю футболку на место; и вот я здесь, запираю все на ночь, и вот я подхожу к себе, возбужденная возможностью оказаться в этом темном тихом месте ночью наедине со мной. И потом, в самом конце, я чувствую страх, сильный страх – страх Гидеона передо мной, перед монстром, нашедшим его, – и я бросаю его, его тело, которое полностью опустошила, и сделала своим, и отобрала у него.

Снова льет как из ведра. Все покрыто тенью ночи. Я возвращаюсь к реке. Повсюду жизнь, и я вижу ее, она тянется из человеческих тел, на десятилетия и десятилетия за спиной, или только одно десятилетие, или только несколько лет, или только недель. Может быть, дело в том, что я положила конец жизни, в том, что поглотила ее, но теперь я воспринимаю ее как нечто цельное, осязаемое, как будто это ткань, сотканная из чего-то вроде чистого шелка. Вот отец с ребенком, ребенок смотрит на меня, и я вижу, как четыре года времени стелются за ним, а перед ним блуждает путь многих и многих лет; посередине – его тело, маленькое и сладкое, большие глаза, спрятанная в капюшон плаща голова, красные щеки – уязвимая часть его жизни, которую я могу взять и опустошить, получив и все остальное. Держусь самых темных теней рядом со зданиями, под деревьями; я смакую прошлое Гидеона и то, что я забрала от его будущего. Мое сознание заполняют воспоминания, как будто мои собственные, не просто событий из жизни Гидеона, но различных вкусов и текстур: в мой желудок с легкостью стекает грудное молоко, и цыпленок с маслом и петрушкой, и лущеный горох, и огненно-красная фасоль, и лимская фасоль, и апельсины, и персики, свежесобранная клубника; крепкий горячий кофе каждое утро; паста, и грецкие орехи, и хлеб, и бри; потом сладкое: панакота с розой и шафраном и белое вино – танин, земляника, фрукты с косточкой, белая сакура; и – о боже! – рамен, соба, удон с нори и кунжутом, мисо с тофу и зеленым луком, сашими с фугу и тунцом в соевом соусе, онигири с квашеной сливой посередине; а потом что-то, чего я не знаю, что-то незнакомое, но одновременно глубоко знакомое, чего я даже не понимала, что жажду: хрустящий бараний фарш, толстая сломанная лапша, чили-масло, душистый рис, сваренный в кокосовом молоке, тамаринд… а потом ярко-зеленый десерт – мой рот наполняет сладкий цветочный вкус пандана. Я бегу. Мне хорошо. Я открываю рот, и дождь омывает мой язык. Велосипедисты и бегуны сходят с моего пути.

На обратном пути к фабрике я выбираю улицы потише, присматриваясь к прохожим. Хочется есть еще. Голод не отступил. Тянет попробовать другие вкусы. За газетным киоском я нахожу одного типа с горящей сигаретой между губ, и он даже не утруждает себя парой слов, а просто оглядывает меня с ног до головы и начинает приближаться, ухмыляясь. Когда я прокусываю его шею, сигарета ненадолго задерживается между его губ, и я через кровь вдыхаю и чувствую дым и пепел. Я пережевываю кожу, и мышцы, и кость, пробуя чипсы, и стейк, и окорок, и полоски тоста, которые обмакивали в яйца всмятку, и дохожу до странного узла плоти, за который тяну зубами. Это его язык, и он свисает у меня изо рта, когда я бросаю тело мужчины на землю. Язык нежно приземляется к нему на грудь, и я говорю телу: «Спасибо». Я чуть не произношу всю молитву, которую мы с мамой перед едой читали свиньям. Но я этого не делаю, просто слушаю, как звенит в тишине мой голос. Он прекрасен.

Когда я возвращаюсь, на бывшей кондитерской фабрике тихо. С моей одежды и волос ручьями течет вода. Я дохожу до студии и закрываю за собой дверь.

Оглядываю в темноте комнату. Тут и там – кусочки новой жизни, которую я начала строить. Свисающее с крючка растение от Бена, кукла Яга, моя картина, книги, купленные под мостом, украденные книги, одежда на стенах на гвоздиках, постель в углу. Я принимаюсь складывать вещи в сумку. Не все. Бо́льшую часть оставляю: книгу про Бойса, книгу про этику, так и не прочитанную книгу про овощи. Я открываю книгу про Шер-Гил, вынимаю вырезанное изображение «Трех девушек» – его я раньше вернула на место между страницами – и рассматриваю. Три прекрасных лица кажутся знакомыми; может быть, я отправлюсь искать их, мечтаю я; может, они ждут меня. Я кладу картинку и книгу в сумку и беру куклу Ягу.

Я впервые чувствую, как будто она принадлежит мне по-настоящему: среди воспоминаний Гидеона часть относится к приобретению произведений искусства. Среди корзин племени вашо[28], японских рисунков тушью и чилийских арпильер[29] – кукла Яга, купленная в аукционном доме в России; а среди работ Эмин[30], и братьев Чепмен[31], и Гойи – картины моего папы – эти толстые мазки на шелке, угловатые черные отметины, зубчатые формы теперь мои.

– Привет, Яга, – говорю я. Все в ней кажется более выраженным: темнота деревянного лица, чернота одежды и глаз. – Я поела, – сообщаю я ей.

Затем убираю куклу в рюкзак. И ухожу. Забрать маму, а потом поехать еще куда-то, вперед, в новое место.

Когда я выхожу из студии, у подножия лестницы возникает Бен. У него в руках пакет, на вид полный еды, и картонный стакан супа; он аккуратно ставит суп на пол и роется в карманах.

Сейчас я вижу его как впервые. За ним подпрыгивает вверх и вниз, заполняя лестничный проем, часть жизни, которую он уже прожил; перед ним простирается его будущее, поворачивая от места, где он стоит, и доходя до меня. Я вижу нотки горя и другие вещи: его младшая сестра, его папа, его дом детства, его спальня, все еще обставленная так же, как когда он был ребенком, с голубыми стенами и ободком поездов сверху, но еще я вижу четкий финал. Перед другими жизни простирались на десятилетия и десятилетия, но жизнь Бена резко обрывается всего через пару лет. Впереди его ждет времени не больше, чем жизнь ребенка.

Я подхожу ближе, тихонько закрыв за собой дверь в студию и оставаясь в тени лестницы. Можно рассказать, что ему осталось немного, думаю я, и, с вероятностью, это изменит ход его жизни, продлив ее на несколько добрых десятков лет. Или я могла бы его обратить; растянуть его крошечную жизнь до забвения, исказив ее в процессе, сделав ее странной и неестественной, подобной моей. Сложно принять решение. Я практически не двигаюсь. У Бена в руке телефон, он пишет сообщение. Потом в моем кармане вибрирует мой собственный телефон, и Бен разворачивается, прищуриваясь в мою сторону.

– Лид? – спрашивает он.

Я вижу, как прекрасна его маленькая жизнь; в этом освещении она практически сверкает, короткая, но идеальная. Перед ней невозможно устоять. Я выхожу из тени, и выражение на лице Бена немедленно меняется на шок и испуг. Должно быть, испив жизней других людей, я выгляжу безумно, как монстр. Я вытираю рот тыльной стороной ладони и вижу кровь.

– Что…

Бен пытается продолжить, но я прошу его помолчать и улыбаюсь, а потом беру его под мышками и приподнимаю; затем я склоняюсь над ним и оборачиваюсь вокруг него своим телом – мой подбородок на его плече, моя шея на его шее, – чувствуя его пульс как свой. Отпустив Бена, я достаю связку ключей из джинсов, вкладываю ее в его ладонь и прощаюсь:

– Мне нужно идти.

Бен ничего не отвечает. Он просто смотрит на меня с открытым ртом, по его коже размазалась кровь. И я ухожу, я оставляю жизнь Бена – нетронутую, крошечную и прекрасную, вместе со своей непрожитой жизнью рядом с ним – позади.

Примечания

1

Фейсбук – продукт компании Meta Platforms Inc., деятельность которой признана в России экстремистской. – Здесь и далее.

2

Ма́ргит (англ. Margate) – город-курорт в юго-восточной Англии в графстве Кент, один из центров театрального и современного искусства. – Здесь и далее примеч. ред.

3

Гифы – нитевидные выросты на грибах, в совокупности образующие грибницу.

4

Баттерси – расположенный на берегу Темзы жилой район Лондона, до конца XX века – заброшенная и небезопасная индустриально-складская зона.

5

Флюксус (от лат. fluxus – «поток жизни») – международное художественное течение 1950–1970-х годов, основной идеей которого было противостояние «академическому» и «коммерческому» направлениям искусства.

6

Нам Джун Пайк (1932–2006) – корейский художник, который считается основателем видео-арта.

7

«Фабриано» – одна из самых старых компаний в мире по производству бумаги, была основана в итальянском городе Фабриано в конце XIII века.

8

Уолтер Поттер (1835–1918) – таксидермист, известный своими диорамами, в которых антропоморфные животные имитируют человеческую жизнь. На самом деле Поттер не убивал свои будущие экспонаты, а скупал уже мертвыми у ветеринаров и соседей.

9

Расстройство пищевого поведения.

10

АСМР (автономная сенсорная меридиональная реакция) – приятное покалывание, которое люди чувствуют в ответ на звуковые и визуальные стимулы. Ощущения могут также сопровождаться чувством эйфории и расслаблением.

11

Rightmove – сайт для поиска жилья в Великобритании.

12

Мирослав Балка (род. 1958) – польский скульптор и видеохудожник. В работах поднимает темы личной и общественной памяти, индивидуальных и коллективных травм.

13

Олафур Элиассон (род. 1967) – датско-исландский художник. В инсталляциях традиционно использует элементы, заимствованные у природы: пар, радугу или туман.

14

Йозеф Бойс (1921–1986) – немецкий художник и теоретик постмодернизма. В первой половине 1960-х годов стал одним из основоположников «Флюксуса».

15

Генри Уильям Бэнкс Дэвис (1833–1914) – популярный в свое время английский пейзажист и анималист, известный своими пасторальными сценами – часто в них присутствовали крупный рогатый скот и другие сельскохозяйственные животные.

16

Премия Тёрнера (The Turner Prize) – одна из самых престижных в мире премий в области современного искусства, названная в честь английского художника XIX века Уильяма Тёрнера. Премию ежегодно присуждают художникам, работавшим и выставлявшим свои работы в Великобритании в течение последних двенадцати месяцев.

17

Cass Art – ведущий поставщик материалов для творчества в Великобритании. Первым из магазинов будущей сети стал в 1984 году существовавший уже более ста лет небольшой художественный магазинчик на Чаринг-Кросс, 13, расположенный в нескольких минутах ходьбы от Лондонской национальной галереи.

18

Под этим названием в США публиковалась книга Нины Ефимовой «Записки петрушечника».

19

Frieze Art Fair – ежегодная ярмарка современного искусства.

20

Камберуэлл (англ. Camberwell) – жилой район в южной части Лондона.

21

Барбара Хепуорт (1903–1975) – английская скульпторша-абстракционистка. Работала по камню и дереву. Дама-командор Ордена Британской империи.

22

Нина Яковлевна Ефимова (1877–1948) – русская и советская художница и кукольница. Вместе с мужем основала в 1920 году первый в России кукольный театр, «Театр кукол Ефимовых». В ее честь назван кратер Ефимова на Венере.

23

Финеас Тейлор Барнум (1810–1891) – знаменитый американский антрепренер, гастролировавший с труппой необычных «артистов»: лилипутов, туземцев, «русалок» и пр.

24

Негативное пространство в искусстве – пространство между или вокруг объекта/объектов рисунка.

25

Инстаграм – продукт компании Meta Platforms Inc., деятельность которой признана в России экстремистской. – Здесь и далее.

26

Тток – пирожок из клейкого риса.

27

Horlicks – порошковый горячий напиток из солодового молока. В наше время в Великобритании его обычно употребляют в качестве напитка перед сном.

28

Вашо, или уошо, уашо, – племя индейцев в США.

29

Арпильера – яркая лоскутная картина. Создается преимущественно группой женщин.

30

Трэйси Эмин (род. 1963) – английская художница.

31

Джейк (род. 1966) и Ди́нос (род. 1962) Чепмены – английские концептуальные художники, которые обычно работают вместе.

Content

Клэр Кода
Женщина, голод

Часть 1

1

2

3

Часть 2

4

5

6

Часть 3

7

8

Примечания