Денни С. Брайс, Элайза Найт

Разве мы не можем быть подругами

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Виктория Сайфутдинова

Корректоры: Елена Кондалова, Ольга Улантикова

Верстка: Кирилл Свищёв

Фотография на обложке: Bettmann / Getty Images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 by Denny S. Bryce LLC and Eliza Knight. Published by arrangement with William Morrow Paperbacks, an imprint of HarperCollins Publishers.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Посвящается Элле и Мэрилин

Женская дружба, как скажет вам любая женщина, строится из тысячи маленьких добрых дел… которыми мы обмениваемся снова и снова.

Мишель Обама. Becoming. Моя история[1]

Пролог

Элла

Лос-Анджелес, Калифорния, 1972 год

Взять высокую ноту, до, потом опуститься ниже и начать скэт: бип-да-боп, даб-до-ди, ПАМ! В такие моменты я растворяюсь в ритме. Забываю обо всем. Мое тело, мышцы, кожа – каждая частичка меня знает, что делать. Не нужно ничего выдумывать. Достаточно быть здесь и сейчас. Вы наверняка хотя бы раз ощущали себя совершенной. Это чувство похоже на музыкальную ноту, темп или аккорд, песню, которая длится и длится.

Ну же, девочка. Ты нашла свое место под солнцем.

Слова и мелодия кажутся столь же естественными, как дыхание. Я забываю обо всем, кроме звуков музыки. Но совсем скоро мне придется вернуться в реальный мир.

Дует ветерок. Он приносит с собой аромат роз «крайслер империал»[2]. Я сижу за столом на террасе своего дома в Беверли-Хиллз, на железном стуле с подложенной для удобства красно-белой подушкой. Подушка довольно пышная – под стать моей пятой точке. Не то чтобы меня это заботило.

Цветы и солнце радуют, но для апреля стоит страшная жара. Зонт над столом защищает от теплового удара, но не от пота на лбу.

– Элла, ты хочешь остаться здесь? – Раздвижная дверь открывается, и на террасу выходит Джорджиана, моя кузина. Как и всегда, она одета ярко – темно-синие брюки и длинный красный жилет поверх блузки в цветочек. Нам обеим хорошо за пятьдесят, но Джорджиана, в отличие от меня, не страдает от отекающих лодыжек и страха перед цифрой на весах. Она ловко и уверенно несет поднос с полным кувшином холодного чая, парой стаканов и длинными ложечками. Всякий раз, доставая из буфета этот кувшин, ее любимый, украшенный прихотливыми узорами, она рассказывает мне, что купила его в универмаге «Гимбелс». Но меня больше интересует, сколько на подносе сахара и лимона и почему Джорджиана так тонко нарезала банановый кекс.

– Это еще зачем?

– Только не делай вид, что забыла, – фыркает Джорджиана. – Я еще две недели назад говорила тебе про интервью.

Я помню. Просто не хочу его давать.

– Что еще за интервью?

– Такое же, как те, что ты давала сотни раз до этого. – Она ставит поднос на стол с громким стуком. Каким-то чудом ничего не разбивается.

– Неважно, сколько интервью я давала, мне каждый раз этого не хотелось, – говорю я, но мысленно смиряюсь со своей участью. – Для кого оно? Что за газета?

– Журнал Ms.[3], я же рассказывала, Элла.

– Расскажи снова. – По растерянности в глазах Джорджианы я понимаю, что мой голос прозвучал жестче, чем я хотела. – Будь так любезна.

– Это интервью – особенное. Оно не про тебя.

– Тогда при чем здесь я?

– Оно про Мэрилин.

Моя рука, занесенная над банановым кексом, вздрагивает. Я опускаю ее и прожигаю Джорджиану взглядом, стараясь сохранять самообладание. Мне совершенно не хочется обсуждать Мэрилин.

– Почему ее просто не оставят в покое? Она уже десять лет как в могиле, а сплетни всё не утихают.

Джорджиана нетерпеливо вздыхает:

– Это специальный выпуск, посвященный десятой годовщине смерти Мэрилин. Там будет обсуждаться, что изменилось с тех пор в Америке, а что – нет. Особенно для женщин.

– Ты хочешь сказать, для белых женщин.

– Само собой, для белых, – тут же соглашается Джорджиана. – Но одна из основательниц журнала – негритянка. Дороти Питман Хьюз. Я проверила.

– Почему я не видела этот журнал в газетных киосках?

– Потому что ты не подходишь к газетным киоскам. И разве я не говорила, что это новый журнал? – Она наливает стакан холодного чая. – Если нет, то говорю сейчас – он совсем новый. Но другая его основательница – Глория Стайнем. В Нью-Йорке поговаривают, что Ms. станет рупором феминизма в Америке. – Джорджиана направляется к клумбе, высаженной ближе всего к дверям террасы. Но уходить моя кузина не собирается. Вместо этого она начинает теребить стебли роз, поправлять листья и лепестки, будто без ее помощи бутоны не расцветут – хотя прекрасно справлялись с этой задачей каждый год с тех пор, как я высадила кусты.

– Давно пора было дать женщинам возможность высказаться, – настаивает Джорджиана. Она вечно пытается выставить себя современной женщиной. Но при этом не может оставить в покое мои розы. – Разве ты не согласна, Элла?

Я оставляю ее вопрос без внимания.

– У нас есть садовник, который ухаживает за цветами, Джорджиана. Займись своими делами.

Кузина косо смотрит на меня – этот трюк не так-то легко провернуть, стоя ко мне спиной. Даже не поворачиваясь, она прожигает меня взглядом.

– В августовском выпуске Ms. планирует опубликовать большую статью о Мэрилин. – Джорджиана опускает руку. – Ничего я твоим бесценным цветам не сделаю. – Она так сильно дергает ручку раздвижной двери, что та, кажется, вот-вот сойдет с направляющих. – Журналистка придет с минуты на минуту.

У меня сосет под ложечкой.

– Не притворяйся, будто не знаешь, что я думаю о журналистах. Я никогда не любила с ними общаться.

– Мне показалось, на этот раз ты будешь не против, – говорит она.

– Я – то, чем я занимаюсь, Джорджиана. Я пою. Обсуждать другие темы ни к чему. Что я думаю или думала о Мэрилин – это мое личное дело.

– Ну-ну, как скажешь, – бурчит Джорджиана. – Я бы не шутила с Глорией Стайнем, Элла. Она представляет новое поколение. Тебе не помешало бы появиться на страницах журнала, который читает молодежь.

Я знаю, что она не отступит, но и сама сдаваться не собираюсь.

– Журнал, может быть, долго и не продержится. – Джорджиана бросает на меня взгляд через плечо. – Норман на это намекнул. Но вот твои слова о Мэрилин людям точно запомнятся.

– Когда это ты говорила с Норманом?

– На днях. Он услышал про статью и упомянул ее в разговоре.

Норман Гранц работал моим менеджером несколько десятков лет. Сейчас он живет в Швейцарии, но по-прежнему за мной приглядывает.

– Значит, мне надо придумать, что бы такое сказать.

Джорджиана закатывает глаза:

– Ну не упрямься, Элла.

– Ничего не могу с собой поделать.

Я смотрю, как она открывает раздвижную дверь и заходит в дом, а потом вспоминаю Мэрилин и наше с ней знакомство. Хорошие моменты и не очень.

Представьте, что вы участвуете в гонке, несетесь в «Ягуаре» по трассе Ле-Мана, соревнуясь в Гран-при по скорости и выносливости. Чтобы прийти к финишу первым, вы бесстрашно лавируете, разгоняетесь на поворотах, до упора выжимаете газ на прямых участках. На такой скорости прошлому вас не догнать. Вы мчитесь вперед, потому что знаете: остановиться – значит проиграть.

Я не останавливаюсь. Мэрилин тоже не желала останавливаться. Как и я, она хотела оставить прошлое за спиной, а боль – в зеркале заднего вида. Как и я, она хотела отогнать воспоминания о потерянных матерях, злых отчимах, сиротских приютах и ранних замужествах, распавшихся так быстро, что воспоминания о них похожи на сон.

Я никогда не хотела вспоминать прошлое. Это нелегко – отпустить столь большую часть себя. На момент встречи с Мэрилин я находилась где-то между прошлым и будущим. Я была королевой джаза, она – королевой большого экрана. Но на публике мы, как и все знаменитости, были совсем другими людьми, чем за закрытыми дверями.

Казалось бы, мы должны были повстречаться там же, где и остальные сливки Голливуда и шоу-бизнеса, – в ночном клубе или на церемонии награждения, в каком-нибудь задымленном уголке, где можно расслабиться.

Но нас не привлекали такие места. Нет, мы познакомились не случайно и не ради внимания журналистов. Нас свела песня.

Поначалу отношения между нами складывались не очень-то гладко. По крайней мере, для меня. Я была занята тем, что тосковала по давно прошедшей любви и пыталась компенсировать свои неудачи бесконечными живыми выступлениями и студийными записями. Однако Мэрилин каким-то образом удалось подобраться ближе. Ко мне нелегко втереться в доверие. Но эта девочка… Упорство могло бы стать ее вторым именем. Клянусь, другой такой не было. Она напоминала мне меня. А я ей, наверное, напоминала ее. Пока все не покатилось по наклонной.

Раздается звонок. Джорджиана открывает раздвижную дверь:

– Журналистка приехала. Мне остаться?

Я сую руку в карман юбки и достаю упаковку жвачки.

– Нет, все будет нормально. Я знаю, что сказать. Пригласи ее в дом. Я готова настолько, насколько это возможно.

Часть первая

Импровизация

1952–1954 годы

Неровная дорога

Элла

1952 год

– Чем ты занимаешься, Элла?

Джорджиана стоит в дверях моей ванной комнаты и задает вопрос, на который я вот-вот отвечу. Но после вчерашней ночи мне трудно держать себя в руках. Мою уставшую голову переполняют эмоции, серьезные размышления, переживания о ее чувствах, о моих чувствах, о моем муже. Мне нужно сосредоточиться.

Или, может быть, мне нужно перестать себя накручивать и просто дать ответ.

– Я занимаюсь именно тем, что ты видишь, – сижу перед туалетным столиком и наношу макияж.

Судя по кислому выражению лица Джорджианы (она выглядит так, будто между зубов у нее застрял кусочек арахиса), мой ответ прозвучал чересчур грубо, так что я извиняюсь:

– Прости. Прости. Дай мне пару минут.

Джорджиана машет в воздухе стопкой писем:

– Уже полдень, тебе нужно ответить на письма, а через два часа у тебя встреча с модельершей на Манхэттене. Ты же не забыла про новый гардероб? В Европу нельзя ехать в лохмотьях.

Я смотрю на ее отражение в трельяжном зеркале. Джорджиана одета в модный темно-синий костюм от Chanel, волосы у нее коротко подстрижены «под пуделя», а крупные жемчужные клипсы служат эффектным завершающим штрихом. Джорджиана всегда выглядит безупречно. А мысли ее занимают совсем другие проблемы, чем у меня.

Она заходит в ванную, внимательно глядя по сторонам, будто надеется что-то найти.

– Ты начнешь собираться или так и будешь смотреть на себя в зеркало?

– Может, и буду, – обиженно говорю я. Мне не нужно ни готовиться к выступлению, ни спешить на запись. Я была бы не против просидеть весь день в розовом халате и с розовыми бигуди в волосах. От усталости мне даже двигаться неохота.

Вчера поздно ночью я вернулась из Калифорнии после четвертых американских гастролей «Джаза в филармонии»[4]. Долгий перелет, спор с моим мужем Рэем и бессонная ночь меня вымотали. Джорджиана зря рассчитывала, что к полудню я буду бодра и полна энергии.

Я прожигаю кузину взглядом:

– Почему ты вечно ко мне врываешься? Донимаешь. Мне это не нравится.

– Я ассистентка. Донимать тебя – моя работа. На самом деле ты не возражаешь, – говорит она. – Я врываюсь к тебе уже двадцать лет.

– И все же я имею право на личные границы, Джорджиана.

– Как и все мы, – протяжно отвечает она, по-прежнему пристально разглядывая ванную комнату, будто видит ее впервые.

В прошлом году я переоформила интерьер ванной после очередного разрыва с мужем. Мысленно я пытаюсь подсчитать эти разрывы. Кажется, в последнее время они происходят по два раза в месяц.

Пока я погружена в размышления, Джорджиана подходит к запасному табурету, который я держу в ванной для Рэя (или, скорее, держала для Рэя). Она прищуривается, глядя на душевую кабину, и задумчиво наклоняет голову.

Вдруг я понимаю, в чем дело.

– Рэй не прячется за розовой шторкой, Джорджиана. Можешь не искать, – говорю я непринужденным тоном. Моя злость никогда не слышна в моем голосе. Раньше я думала, что с возрастом это пройдет. Но за долгие годы спокойный тон не раз мне пригождался, и теперь, в тридцать пять, я не готова с ним расстаться.

Нависнув надо мной, Джорджиана чуть приседает – будто хочет меня обнять. Наверное, заметила, что я в расстроенных чувствах.

– Что это за помада? – Она протягивает руку, и я передаю ей тюбик Revlon оттенка «красный ворон». – Спасибо. – Джорджиана красит губы. – Как я выгляжу?

– Как я, только понарядней. И стройней.

– Элла, прошу. Не начинай. Сегодня такой чудесный день, не надо его портить.

– Все нормально. Я просто широка в кости, но зато знаменита. Так ведь написали в журнале Jet[5], в той статье с ужасным названием «Знаменитые толстушки», да? Все делают вид, будто оказаться в этом списке было большой честью. Верно?

Джорджиана садится на табурет Рэя.

– Давай не будем снова обсуждать ту статью.

Я захлопываю пудреницу.

– Почему журналисты вечно выбирают самые нудные темы?

Джорджиана громко вздыхает и кладет письма себе на колени.

После долгой паузы я решаю сменить тему:

– Мне нравится твоя прическа. Очень симпатично.

Она пожимает плечами:

– Не пытайся меня задобрить. Тебе все равно нужно поторапливаться. – Она собирает письма в стопку. – Ты хорошо себя чувствуешь? Я слышала вашу с Рэем ругань с другого конца дома.

Боже праведный! Мы правда так раскричались? Комнаты Джорджианы расположены далеко от моих. Мой тюдоровский особняк, как называет его Рэй, – самый что ни на есть тюдоровский из всех, с остроконечными крышами, каменной кладкой и облицованный кирпичом. В нем много просторных комнат и длинных коридоров. Я хотела, чтобы в моем доме было место и для близких, и для дальних родственников. Не только для Джорджианы, маминой сестры Вирджинии Уильямс и, конечно, моего приемного сына Рэя-младшего, но также и для многочисленных заглядывающих в гости кузенов, дядюшек и тетушек. Мне хотелось, чтобы все, кого я люблю, могли уместиться под одной большой крышей.

– Не переживай, – говорю я Джорджиане. – Прости, если разбудили. Мы поссорились из-за Рэя-младшего. – В груди у меня по-прежнему бурлит раздражение. Я обожаю сына, но из-за постоянных разъездов вижу его совсем нечасто. Это меня очень расстраивает, о чем мой муж прекрасно знает – и знает, как надавить на больную мозоль.

– Почему Рэй каждые выходные разъезжает по гастролям «Джаза в филармонии» или с «Трио Оскара Питерсона», но упрекает меня в том, что мы не живем как семья? – Мне приходится ненадолго закусить нижнюю губу, чтобы она перестала дрожать. – Он говорит, что теперь-то я пойму, каково ему было последние два года. Что у меня никогда не было времени на него и нашего сына. – Я поворачиваюсь к Джорджиане: – Это правда? Я во всем виновата?

– Прости, Элла, но ты и правда много работаешь.

– Работаю? Пение – это не работа. Это моя суть, Джорджиана. Почему этого никто не понимает? Рэй не прекратит заниматься тем, что у него получается лучше всего. Так почему я должна остановиться?

– Я думаю, он не хочет, чтобы ты останавливалась. Просто немного притормозила.

– Ты на его стороне? Тогда скажи, кто будет оплачивать счета? А? Каждый человек в этом доме работает на меня. Если я брошу работу, кто тебе заплатит?

Джорджиана закатывает глаза:

– Ладно. Не горячись. Ты злишься на Рэя. Не срывайся на меня.

И зачем я стараюсь? Меня никто не понимает. Ни Джорджиана, ни тем более муж.

– Забудь. Давай поговорим о чем-то другом. – Я поворачиваюсь к зеркалу, беру пуховку и чересчур сильно хлопаю ею по щекам. – Что там за письма?

– Есть плохие новости, есть хорошие – или, точнее говоря, интересные. – Джорджиана достает одно из писем. – Нам ответили из клуба «Мокамбо».

Я замираю. «Мокамбо» – это площадка мечты. На Сансет-стрип расположены самые модные ночные клубы Америки. Но мне никак не удается туда пробиться. Я расправляю плечи и собираюсь с духом.

– Давай, Джорджиана. Не тяни.

– Если верить их управляющему, на ближайший сезон свободных мест нет. Я связалась и с другими клубами на Сансет-стрип, Элла. Их расписания забиты.

– Ну еще бы – после того, как они услышали мое имя, – говорю я. – Если бы они отказали из-за моего цвета кожи, поспорить было бы проще. – Мой голос невольно срывается. – Дороти, Сасси, Эрта, Лина. Все они выступали на Сансет-стрип. Пели джаз, блюз, песни из мюзиклов – неважно. Важно то, что у них параметры девяносто–шестьдесят–девяносто.

Джорджиана вдруг оказывается рядом и тянется к моей руке, но я ее убираю.

– Мне не нужно сочувствие. Мне нужно запланировать выступление в клубе на Сансет-стрип.

– У меня есть идея. – Джорджиана все-таки сжимает мою руку. – Давай перестанем просить разрешения. Вся Америка знает тебя как леди Эллу, королеву джаза, а после зарубежных гастролей узнает и Европа. Тебе не нужен Сансет-стрип. Они сами останутся в дураках, когда мир полюбит тебя еще сильней.

У меня становится тепло на душе.

– Ты знаешь, как меня поддержать.

– Просто говорю тебе правду. А на следующий год Норман Гранц запланировал гастроли в Австралию, на Гавайи и в Японию. Весь мир жаждет тебя увидеть, кроме нескольких захудалых клубов Лос-Анджелеса. Я не люблю ругаться. Это так вульгарно. Но в этот раз скажу – пусть катятся к чертям.

Я смеюсь, хоть и негромко:

– Хорошо, я поняла. Продолжу записываться и выступать там, где есть такая возможность.

Джорджиана улыбается, отбрасывает в сторону письмо из «Мокамбо» и берет другой конверт:

– Значит, можем двигаться дальше.

– Можем, – соглашаюсь я. – Так что там за хорошие новости?

– Письмо от восходящей голливудской звезды.

– Что? От поклонника? Хочет, чтобы я подписала обложку альбома или что-то в этом духе?

– Нет, – отвечает Джорджиана. – Ей нужна твоя помощь.

– Моя помощь, говоришь? Кто это и что за помощь ей нужна?

– Это Мэрилин Монро, и она хочет взять у тебя пару уроков пения.

– Что еще за Мэрилин? – Я прищуриваюсь, глядя на Джорджиану: – Ты про ту актрису, Мэрилин Монро?

– Нет, про оперную певицу. – Джорджиана корчит недовольную физиономию. – Да, та самая Монро. Которая снималась с Бетт Дейвис. «Всё о Еве». Ты сказала, фильм тебе понравился. Монро рассмешила тебя в сцене с вечеринкой.

– Да. Да. Помню, но я ничем не могу ей помочь.

– Почему? – спрашивает Джорджиана с неожиданным разочарованием. – Она просто хочет, чтобы ты научила ее петь.

– Я не могу этого сделать, – говорю я. – Я самоучка. В жизни не брала ни одного урока. И ты это знаешь. Если она хочет научиться петь, пусть заглянет к себе в сердце, к себе в душу, если у нее вообще есть душа. Там она и найдет свой голос. И вообще, это точно не пиар-ход?

– Непохоже. Написано от руки на именной бумаге, – Джорджиана показывает мне письмо и тычет пальцем в выгравированные инициалы. – Мне ей так и ответить?

– Ничего не отвечай. Если кто-то спросит, сделаем вид, что не получали письма. Да и вообще, она наверняка забудет, что написала. Уверена, это было сделано на спор на какой-нибудь вечеринке в Беверли-Хиллз, одной из тех, где слишком много алкоголя и кто знает, чего еще. Просто выброси его.

Джорджиана говорит сквозь зубы:

– Не совершай ошибку. Тебе стоит ответить.

– Почему?

– Она пишет, что ты ее любимая певица. Почему бы тебе не ответить: «Прости, никак не получится», не отказать ей вежливо?

Я смотрю на нее и думаю: какого черта?

– Это не похоже на мою любимую кузину, – я приподнимаю бровь. – Разве что ты поклонница Мэрилин Монро.

– Может, и поклонница.

Я посмеиваюсь:

– Мне бы все равно не хотелось, чтобы ты отвечала.

Она фыркает:

– Ты же сама говорила, ты хочешь знать каждого, у кого есть деньги на твой альбом.

Я достаю из кармана юбки пачку мятной Wrigley’s.

– Я видела ее в одном-единственном фильме с Бетт Дейвис. Дейвис мне нравится, но ей я бы тоже не стала давать уроки пения. – Я закидываю в рот пластинку жвачки.

– Я все-таки ей напишу, – Джорджиана цокает языком. – Мисс Монро ни к чему знать, что ты не удосужилась даже вежливо ей отказать. – Она засовывает письмо обратно в конверт.

– Делай что хочешь. – Я снимаю бигуди так резко, будто они загорелись. – Что дальше?

– Одевайся, чтобы мы успели к модельерше в Манхэттен. – Она собирает письма и поднимается с табурета.

– Дай мне пятнадцать минут. Ладно?

Джорджиана вздыхает:

– Пустые обещания.

Мы успеваем в ателье «У Зельды» до закрытия. Как только я оказываюсь внутри этого бутика на Среднем Манхэттене, во мне просыпается страх перед примерками и модельерами. Я напрочь забываю про Сансет-стрип и Мэрилин Монро.

Я люблю одежду, но не такую – модную, дизайнерскую. Мне больше по душе готовая одежда, а также меховые накидки и норковые шубы. При росте метр шестьдесят пять я ношу восемнадцатый размер, и большинство знаменитых модельеров хмурятся, стоит мне сделать шаг в их царство.

Мадам Зельда говорит, что она не такая. Как только мы заходим в ее ателье, она заявляет, что полная женщина – это еще одна клиентка, для которой она может сшить прекрасную одежду.

– На вас это платье будет смотреться не хуже, чем на манекене.

Несколько минут спустя я шепотом говорю Джорджиане на ухо, что совсем не прочь сыграть роль гигантской игольницы для столь талантливого и обходительного человека, как мадам Зельда.

Ее полное имя – Зельда Винн Вальдес, и ее платья и костюмы пользуются огромным спросом. Она стала одной из первых негритянок, открывших свой бутик на Манхэттене. Вдобавок она председатель нью-йоркского отделения Национальной ассоциации дизайнеров одежды и аксессуаров, созданной Мэри Маклеод Бетюн. По дороге Джорджиана ввела меня в курс дела. Но больше всего меня впечатлила прямолинейность Зельды и ее искренняя улыбка. Я моментально стала ее поклонницей.

Мы с Джорджианой собираемся уходить спустя несколько часов замеров и лекций про пайетки и атлас, когда в ателье заходит Дороти Дэндридж. Дружелюбно с нами поздоровавшись, она рассказывает, что прилетела с Западного побережья на фотосессию.

Она такая милашка, никому не желает зла, но сегодня ей не стоило делиться своим мнением о клубе «Мокамбо».

– Это возмутительно, что мне довелось выступить на Сансет-стрип раньше тебя. Ты ведь королева джаза.

– Да, это несправедливо. – Надеюсь, за вежливой улыбкой не видно моих сжатых зубов.

Я чувствую на себе взгляд Джорджианы и смотрю в ее сторону, чтобы подтвердить свою догадку. Джорджиана приподнимает бровь, предупреждая меня суровым изгибом губ.

Разозлившись, я порой начинаю нарываться на неприятности. Меня так и подмывает спросить мисс Дэндридж, не считает ли она, что попасть в «Мокамбо» ей помогли точеная фигурка, сравнительно светлый оттенок кожи и соблазнительные губы.

Джорджиана вдруг возникает рядом со мной, извиняется за то, что нам пора, и подталкивает меня к двери.

Обменявшись с Дороти мимолетной улыбкой, еще более торопливыми объятиями и помахав ей на прощание, мы с Джорджианой выходим на улицу и направляемся к лимузину.

– Вот поэтому у тебя так мало друзей, Элла.

– Я ничего не говорила.

– Еще как говорила. Все, что ты хотела сказать, было написано у тебя на лице.

Я морщу нос. Не то чтобы Джорджиана ошибалась, но некоторые вещи изменить нельзя. Так что я на нее не смотрю. Я иду, опустив голову, и считаю трещины на асфальте, пока мы не садимся в машину.

Всё о Еве

Мэрилин

1952 год

Машина ждет на улице, и Мэрилин почти готова к выходу.

Она берет тюбик красной помады Max Factor оттенка «коралловое сияние», красит губы так, как делала с тринадцати лет, и наносит тушь на длинные ресницы. Преображение никогда не занимало много времени, что тогда, что сейчас. Становясь Мэрилин, Норма Джин заставляет мужчин тяжело дышать, высунув язык, как волки, а женщин – шипеть, как змеи.

На ее жемчужно-белых зубах остается пятно от помады. Она промакивает губы салфеткой, потом посылает своему отражению воздушный поцелуй и громко чмокает, заставляя саму себя захихикать.

– Я Мэрилин Монро. – Имя чувственно стекает с ее рубиновых губ, будто подтаявший шоколад или дорогое шампанское. Такое имя сложно забыть, по крайней мере сейчас. Все думали, что она нашла свое место под солнцем. Но ради каждой роли, даже самой незначительной, ей приходилось долго сражаться в тени.

Раньше – на протяжении нескольких лет – она была голодающей актрисой, которая плакала в своей съемной комнатушке после того, как не один и не два, а целая толпа циников говорили ей, что она недостаточно фотогенична, недостаточно талантлива.

Что ее слишком легко забыть.

Ее оценивали, снабжали ярлыком и откладывали в сторону. Засовывали ее новую личность в ту же коробку, что и старую, будто между ними нет никакой разницы. В те дни ей бывало одиноко. Совсем как тогда, когда она жила в сиротском приюте или подобно многим другим детям, оставшимся без надзора, прислуживала своим опекунам.

Там про нее тоже позабыли.

А потом что-то случилось. Немного внимания – и не того, о котором мечтают большинство девушек, плохого внимания, – и теперь она может хоть каждый день есть филе-миньон. Но для этого ей нужно спрятать Норму Джин подальше. Нужно держать свою настоящую сущность в тайне.

Мэрилин берет с обувной стойки белые туфли на десятисантиметровых шпильках и надевает. Они идеально подходят к ее облегающему белому платью.

Эта женщина – Мэрилин – должна оставаться той, кого все вожделеют. Платиновая блондинка с блестящими локонами. Приоткрытые губы и заразительный хрипловатый смех. Широко распахнутые, невинные, влекущие голубые глаза. Фигура, ноги, грудь. Маникюр и педикюр. Шелковистая кожа. Идеальная секс-бомба, даже если она никогда не окажется в постели ни с кем из этих мужчин.

Волки получают пять за старание, но двойку – за все остальное. Проходимцы.

Последний взгляд в зеркало. Она выглядит безупречно.

Даже сидя в воображаемой коробке, Норма Джин никуда не девается – она цепляется за край, заглядывает в щель между слоями картона и ждет того дня, того часа, когда она сможет выбраться и немного побыть собой. Тех часов, когда она ляжет и будет читать книгу, чтобы узнать что-то новое. Тех минут, когда бремя чужой жизни ненадолго спадет с ее плеч, стечет, подобно воде после горячей ванны с эфирным маслами, и она останется стоять нагой и чистой.

Но, может быть, она и не хочет быть Нормой Джин. В той девочке столько печали. Прошлое въелось в нее до мозга костей, прочертило карту из множества сожалений. Ну а Мэрилин может взять лучшее, что в ней есть, придумать новое – и вуаля, вот она.

Ее все желают. Другие женщины хотят ею стать. Мужчины хотят заниматься с ней любовью. Она – кумир для девочек, которые учатся красить губы, а постеры с ней висят на стене у мальчиков, которые едва испытали влечение.

Мэрилин берет сумку, открывает застежку, чтобы заглянуть внутрь, кладет помаду и снова закрывает.

Норма Джин была мечтательницей. Она представляла себя звездой с тех самых пор, как навестила на работе мать, разрезавшую кинопленку. От щелчка камеры фотографа на авиационном заводе, где она вносила свой вклад в победу, до первой эпизодической роли. Маленькие детали, постепенно складывавшиеся в единую картину. Никто не посмеет сказать, что успех дался ей легко. Она подлизывалась к важным шишкам, смеялась над их сальными шуточками, отстранялась от их прикосновений. Череда отказов проложила путь к заветному «да», в котором она нуждалась. К осознанию, что она не просто Норма Джин, очередная пустоголовая блондинка, мечтающая пробиться в Голливуде.

Мэрилин еще раз пшикает на себя Chanel № 5 и идет к выходу. Со столика у дверей она берет конверт с адресом Эллы Фицджеральд. Это уже третье письмо ей.

Мэрилин обожает музыку. Вот бы она умела петь получше! Когда она распевает у себя в гостиной любимые песни, написанные Эллой, Билли, Дорис и Сэмми Дэвисом – младшим, с которым у нее как-то раз завязалась интрижка, – ее голос звучит не так уж и плохо. Но перед зрителями она каждый раз начинает пищать, вновь проявляется заикание, от которого она так долго избавлялась, и Мэрилин отходит на второй план. Ее вновь сменяет Норма Джин.

Но недавно ей предложили роль в новом фильме – «Джентльмены предпочитают блондинок». Это комедийный мюзикл, от которого зависит ее карьера. Мэрилин хочет спеть безупречно. И ей это под силу. Она справится, если ей поможет кто-то вроде Эллы Фицджеральд.

Дорогая мисс Фицджеральд,

А-Тискет, А-Таскет[6],

пусть день к вам будет ласков…

* * *

Мэрилин улыбается репортерам, выходя из студии NBC после записи эпизода «Текст заявления», сольного выступления из серии «Театр голливудских звезд». Она машет рукой, не глядя ни на кого конкретно, так, чтобы каждый решил, что жест адресован именно ему. Она прекрасно умеет работать на публику.

Мэрилин нервничала перед выступлением на радио в прямом эфире. На съемках фильма можно сделать сколько угодно дублей, пока сцена не выйдет идеальной. Если Мэрилин забудет реплику или начнет заикаться от волнения, всегда можно начать заново. Но прямой эфир? В нем нет права на ошибку. Она слушала интервью с Эллой, но та, как ни странно, говорит с репортерами очень скованно, даже обсуждая музыку. В основном ее интервью научили Мэрилин, чего делать не стоит.

И все же Мэрилин отлично справилась. Скоро все узнают, что она не только превосходно играет в фильмах, но и на радио выступает не хуже.

– Мэрилин! Мэрилин! – перекрикивают друг друга репортеры, как голодные боровы.

– Большое вам спасибо, – говорит она, направляясь к такси, которое увезет ее домой.

– Мэрилин, это правда, что ты встречаешься с Джо Ди Маджо? – Этот вопрос заставляет ее на миг замереть. Перед глазами у нее встает образ высокого, очаровательного бейсболиста, в которого она по-настоящему влюбилась.

– Он чудесный человек и, говорят, играет тоже неплохо, – игриво отвечает она. На их первом свидании она понятия не имела, кто он такой.

Новости о том, что он знаменит, застали ее врасплох. Джо посмеялся и сказал ей, что это очень мило.

Вот бы Джо был здесь, чтобы отметить ее успех. Но он уже вернулся в Нью-Йорк.

– Мэрилин, ты не собираешься к Джо в Нью-Йорк?

Она очень любит Нью-Йорк. Особенно Бруклин. Ей вспоминается Бруклинский мост – самый удивительный мост, который она видела, с поразительной историей.

– Сейчас мне нужно готовиться к съемкам в Лос-Анджелесе. Может быть, загляну на следующей неделе, когда буду открывать конкурс красоты «Мисс Америка» в Нью-Джерси. – Она в восторге от платья, которое ей сшили для этого мероприятия. Такое стильное и сексуальное – в самый раз для Мэрилин Монро. В нем она чувствует себя красоткой.

– Если бы ты участвовала в конкурсе, то затмила бы всех.

Мэрилин смотрит в сторону, откуда раздался голос:

– Как мило с вашей стороны.

– Когда Ди Маджо приедет тебя навестить?

– Ох, я понятия не имею. – Они просто хотят отметить нужный день в своих календарях, чтобы за ней проследить. – Боюсь, менеджер просто так его не отпустит. – Она одаряет репортеров сияющей улыбкой, и ей отвечают вспышками камер.

– Мэрилин, Джейн Расселл получит за ваш следующий фильм намного больше тебя. Что ты об этом думаешь? – Такого вопроса Мэрилин не ожидала. На миг она теряет дар речи.

Она не в курсе, сколько зарабатывает Джейн. Кто-то выкрикивает цифру. Если это правда, Джейн действительно платят намного больше, чем ей. Мэрилин кажется, будто ее ударили обухом по голове.

После первой встречи Мэрилин решила, что ее партнерша по съемочной площадке весьма очаровательна. Джейн напоминает настоящую амазонку своей точеной фигурой, блестящими каштановыми волосами и выразительными карими глазами. Во время первой читки Джейн вела себя так дружелюбно, почти как старшая сестра. Готовясь к съемкам, Мэрилин много занималась со своей преподавательницей актерского мастерства, Наташей. А благодаря Джейн с ее спокойным голосом и изящными манерами каждая сцена выходила безупречной.

Пока все эти мысли стремительно проносятся у нее в голове, Мэрилин сохраняет хладнокровие и ни на миг не перестает улыбаться. Но в глубине души она в ярости.

– Джейн очаровательна. Я счастлива, что буду работать вместе с ней. – Мэрилин не покажет им, что выбита из колеи. Репортеры сказали это лишь затем, чтобы ее спровоцировать. Они всегда хотят ее спровоцировать. Скандалы поднимают продажи не хуже, чем секс.

Ее сердцебиение учащается. Пора уезжать.

Мэрилин посылает в толпу воздушный поцелуй и садится в такси, на мгновение прижимая ладони к прохладному кожаному сидению. Потом машет репортерам, которые обступают машину, пытаясь заглянуть внутрь. Боровы превратились в стервятников, старающихся урвать себе кусочек мертвой туши.

Приехав домой, она по-прежнему думает про Джейн и репортеров. В почтовом ящике ее ждет конверт со знакомым ярлыком для обратной отправки. Она писала Элле уже несколько раз, но ответ пришел впервые.

Элла Фицджеральд.

Мэрилин улыбается и торопливо вскрывает конверт, едва дойдя до входной двери. Внутри ее ждет написанное от руки короткое послание:

Дорогая Мэрилин,

в упорстве вам не откажешь.

Мэрилин несколько раз перечитывает письмо от кузины Эллы, Джорджианы, которая, если верить постскриптуму, написала ей от имени мисс Фицджеральд.

Письмо – очень сокровенная вещь. Поэтому Мэрилин все время пишет что-то в дневнике. Это помогает ей понять, кто она на самом деле, и разобраться в мешанине собственных мыслей.

В письмах Элле она раскрывает свой внутренний мир в надежде, что Элла доверится ей и ответит. Мэрилин – та еще оптимистка.

Дорогая Элла,

вчера вечером я лежала у себя в гостиной и слушала вашу пластинку. Мне вспомнилось мое замужество. Я была слишком молода, когда вышла за Джеймса. В шестнадцать лет мы думаем, что знаем все на свете, но знаем ли мы на самом деле хоть что-нибудь?

Но мне уже не шестнадцать, и если мне хочется без ума в кого-то влюбиться – например, в бейсболиста, – то я это сделаю.

Что вы думаете о любви?

Мэрилин

Ответ Эллы уместился в шесть слов: «Не могу ответить на этот вопрос».

Мэрилин удивилась такому ответу, ведь она слышала, как Элла поет о любви. Следующее письмо от Эллы было длиннее, следующее за ним – еще длиннее.

Они ни разу не встречались лицом к лицу, но Мэрилин верит, что скоро это случится.

Когда Мэрилин слушает ее пение, Элла кажется ей открытой книгой. Мэрилин думает, что понимает ее. Чтобы так петь, нужно быть по-настоящему заботливым, творческим, одаренным человеком, нужно любить свою работу всей душой. Разве не об этом говорила Джорджиана в самом первом письме – чтобы запеть, нужно найти голос у себя в душе?

Встретив Эллу, Мэрилин покажет ей, что она – такая же.

Сочиняя письма Элле, она перестает быть Мэрилин Монро, гламурной кинозвездой. Она становится просто… собой. Немного Мэрилин, немного Нормой Джин. Женщиной с сердцем, с мечтами, которая просто хочет, чтобы кто-то послушал ее шутки и не исправлял ее дикцию, не сомневался в ее интеллекте, не пялился на ее грудь, не добивался, чтобы она произнесла что-то с придыханием, когда ей совершенно нечего сказать. Мэрилин нравится иметь подругу, приятельницу по переписке, пусть даже она не всегда отвечает лично. Элла отлично вписывается в эту роль.

Записав все, что произошло с ней с прошлого раза, Мэрилин приклеивает на конверт марку и спешит к почтовому ящику, цокая по тротуару каблучками.

Письмо легко проскальзывает в щель ящика, и сердце Мэрилин слегка подпрыгивает в груди.

Она смотрит вверх, на голубое калифорнийское небо, и вдыхает аромат высаженных по периметру жилого комплекса бугенвиллей и стрелиций. Когда-то она не верила, что ее мечтам суждено осуществиться. Думала, что никогда не сможет заполучить того, чего хочет. А теперь на ее лице расцветает улыбка. Она прижимает ладонь к груди и вздыхает.

И в жизни, и в любви все складывается благополучно.

Ее карьера взлетает все выше, несмотря на финансовые трудности. Она больше не играет в эпизодических ролях и в передачах. Теперь она звезда и снимается вместе со знаменитостями.

И у нее появилась новая цель. Сто тысяч долларов за фильм. А потом – и миллион. Ее ничто не остановит. А сейчас пора готовиться к уроку танцев. Звездами не рождаются – ими становятся.

Пока не придет настоящая

Элла

1952 год

Темперанс Фицджеральд, или Темпи. Мамино прозвище стало бы отличным сценическим псевдонимом. Она могла бы выступать на Бродвее, в клубе «Коттон», распевать свинг в барах Гарлема. Таланта ей было не занимать. Она не так уж часто проявляла его дома, но, позволив себе расслабиться и спеть «It’s the Girl»[7] сестер Босвелл, станцевать чарльстон или блэк-боттом, она зажигала своим выступлением весь мир. Или, по крайней мере, нагревала половицы нашей маленькой кухни в Йонкерсе.

До пятнадцати лет я улыбалась редко. И только благодаря маме.

Интересно, почему она не попыталась пробиться в большую лигу?

Слишком бедна.

Слишком необразованна.

Слишком невезуча.

Все вышеперечисленное.

Или во всем виновата набившая оскомину грустная история: слишком часто ошибалась в мужчинах?

Почему я обвиняю мужчин? А почему бы и нет? Они постоянно разбивают наши мечты. Отчимы. Мужья. Товарищи по группе. Не все, но многие из них. Но я всем сердцем и всей душой верила, что когда-нибудь найду хорошего мужчину – быть может, Рэя, – мужчину, который будет меня любить и которого я буду любить в ответ, и мы с ним будем вместе. Я его не отпущу. Я думала, что никогда не отпущу Рэя, но почему-то мы никак не можем найти компромисс. Золотую середину, где я смогу быть джазовой певицей, ведь это моя сущность, а Рэй – одним из лучших басистов в мире.

Почему-то мы понимаем друг друга лишь на сцене.

Он добродушный человек. Не любит ссориться. И часто уходит посреди ссоры, когда обстановка слишком накаляется. Проблема в том, что в последнее время никакого накала между нами нет. Ни пылающей злости, ни огненной страсти. Одна лишь вежливая беседа или вовсе молчание.

Почему любовь сгорает дотла прежде, чем кто-то вообще замечает пожар? До чего же обидно.

Меня подбрасывает. И еще раз. Я сжимаю подлокотник. Сон мгновенно обрывается. У меня екает в груди. Мотор рычит, как обленившийся лев. Я открываю глаза. Быстро моргаю. Туман, застилавший мой взор, рассеивается, когда я выглядываю в маленькое овальное окошко.

У меня вырывается вздох облегчения.

Я не падаю. Я лечу на трансатлантическом рейсе Pan Am[8], вылетевшем из аэропорта Айдлуайлд в Нью-Йорке пятнадцать часов назад. И вот мы наконец приземляемся в Лондонском аэропорту.

Впереди лишь бескрайнее небо.

Первый этап первых европейских гастролей «Джаза в филармонии» Нормана Гранца подошел к концу, и члены группы приветствуют Лондон радостными возгласами.

А меня душит чувство вины.

Отчасти, как ни странно, из-за Мэрилин Монро. Она пишет мне раз в неделю, а я так и не отправила ни одного письма в ответ. Это работа Джорджианы. Но чувство вины накапливается, и его тяжесть давит на меня так, словно кто-то наступил мне на шею или положил наковальню на грудь. Мой брак разваливается, я почти не провожу времени с сыном, постоянно занята записями и выступлениями. Разве я могу просить прощения за то, что я певица? Но почему я вечно подвожу тех, кого люблю?

На прошлой неделе мне захотелось на что-то отвлечься. Я забрела в кабинет Джорджианы в Куинсе, нашла в верхнем ящике стола пачку писем от Мэрилин и принялась читать. Кузина несколько раз упоминала, что у Мэрилин отличное чувство юмора. Я надеялась прочитать что-то, что меня развеселило бы.

Но письма оказались на редкость откровенными. Даже чересчур. У Мэрилин тоже хватает проблем с мужчинами – от мужей и бойфрендов до сумасшедших отцов. И если мне придется прочесть еще хоть одно предложение о Джо Ди Маджо… Я за себя не отвечаю.

Но она затрагивает и другие темы. Некоторые письма я даже перечитывала.

Дорогая Элла,

движение за гражданские права – одна из важнейших проблем в современной Америке. Битва против сегрегации школ непременно должна завершиться победой. Я бы предпочла, чтобы люди были менее терпеливы…

Она прямо заявила, что поддерживает движение. Это такой голливудский жест. Я не до конца уверена в ее искренности. Однако большинство американцев – что белых, что черных – не знают, что я думаю о движении. Само собой, я негритянка, поэтому они считают, что я безоговорочно поддерживаю Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. Так и есть, но я не затрагиваю подобные темы открыто. Гражданские права – слишком серьезная проблема, чтобы обсуждать ее с каждым встречным, и уж тем более с любопытными репортерами, ищущими способ тебя опозорить.

Может быть, мне не стоит так уж строго судить Мэрилин. Вполне возможно, у нее есть свой пиар-менеджер, который запрещает ей говорить с журналистами о движении за гражданские права. «Они здесь не за тем, чтобы слушать твое мнение о политике», – так говорит Хейзел Уикс, мой пиар-менеджер.

Не исключено, что Мэрилин тоже «рекомендуют» держать рот на замке, если в разговоре поднимаются темы посерьезней сплетен из колонки Уолтера Уинчелла или раздела «Общество» журнала Jet.

Поначалу я пишу для Мэрилин совсем короткие послания. Не более чем нацарапанные от руки записки, к которым Мэрилин, кажется, питает слабость. Но в них нет ничего такого, что не напечатали бы в журнале DownBeat[9].

Самолет остановился. Все готовятся к выходу. Нас ждет пересадка в Лондонском аэропорту и следующий рейс.

Я закрываю сумку и проверяю, что замок защелкнулся. Мне бы не хотелось потерять ни одного письма. Как из тех, что прислала мне Мэрилин, так и из тех, которые я собираюсь отправить ей.

На взлетно-посадочной полосе нас уже поджидают репортеры. Не целая толпа, но достаточно фотографов и журналистов, чтобы все (кроме меня) заулыбались, в том числе и Норман. Должна признать, я рада видеть его улыбку. В последнее время они с Лореттой, его женой, часто спорят насчет ухода за дочерью-инвалидом. Как-то раз он даже разрыдался у меня на глазах, немало меня шокировав. Я не думала, что он вообще умеет плакать.

– Впечатляет, не правда ли? – Норман, стоящий рядом со мной, подбородком указывает на двух фотографов в бейсболках с надписью «Пресса» и с блокнотами в руках, спешащих к нам. – Хорошо, что мы прилетели в Лондон. Здесь живут настоящие поклонники джаза, – добавляет он и направляется к фотографам. Вокруг постепенно собирается толпа – случайные прохожие пытаются сообразить, кто он и почему путешествует с неграми, я полагаю. Потом они замечают в руках членов группы музыкальные инструменты.

Я слышу, как Норман громко и четко произносит:

– Эти гастроли – наша давняя мечта.

Приближаются и остальные: Джорджиана, участники «Трио Оскара Питерсона» (Оскар, мой муж Рэй, с которым я больше не живу, и Ирвинг Эшби), а также Флип Филлипс, Лестер Янг, Хэнк Джонс и Макс Роуч. Но нам особенно нечего сказать репортерам.

Потом нас ведут по длинному коридору в помещение, на двери которого висит табличка с надписью «Таможенная служба Великобритании».

– Почему мы не встали в очередь с другими пассажирами? – спрашиваю я Джорджиану, пока мы пытаемся угнаться за мужчинами.

– Может быть, деятелей искусства пропускают отдельно, – неуверенно отвечает она.

В комнате нас встречают несколько мужчин за длинной стойкой, одетых в униформу и белые перчатки, с суровыми выражениями на лицах. Норман болтает о чем-то с Оскаром, встав в начало очереди, но их прерывают.

– Парень, – один из мужчин в униформе тычет пальцем в Оскара, – положи сумку на стол и открой.

Разговор резко обрывается. Это слово – «парень» – пропитано хорошо знакомым презрением. Наши товарищи по группе напрягаются. Мы с Джорджианой машинально хватаемся друг за друга. У нас чутье на неприятности.

Британские таможенники роются в наших чемоданах, сумках и кейсах с музыкальными инструментами.

– Выверните карманы.

Члены группы подчиняются.

– У вас есть при себе что-нибудь запрещенное?

– Вы всем задаете этот вопрос? – интересуется Норман ледяным тоном. Проверка перестала быть рутинной.

– Неужели это обязательно? – добавляет Оскар, но таможенники его игнорируют.

Норман спрашивает:

– Почему вы не досматриваете багаж других прилетевших американцев? Только у негров.

Я делаю шаг вперед и кладу свою сумку на стойку, но один из таможенников поворачивается и шепчет что-то на ухо другому.

– Вам придется пройти личный досмотр.

– Что? – громко говорит Джорджиана. – Что вы собрались с ней делать?

– Вам тоже, мисс.

Норман немедленно подходит ко мне.

– Что вам нужно от этих женщин?

Меня всю трясет. Мы проделали такой долгий путь и столкнулись с подобным отношением. Мое сердце разбито, и мне хочется брызгать слюной от злости.

– Хотят их обыскать, – шепчет Оскар.

– Концерты отменяются! – кричит Норман. – Если нас встречают таким образом, мы отменим концерты. Все до последнего.

Он закрывает оставшиеся на стойке сумки, чемоданы и кейсы. Потом раздает вещи владельцам.

– Идемте. Идемте отсюда.

Из кабинета позади выходит еще один таможенник и подходит к Норману, подняв руки в извиняющемся жесте. Они отходят в сторону на пару минут, после чего нас выпускают из таможенной службы.

Хотелось бы мне сказать, что Норман всегда сохраняет спокойствие. Но, где бы мы ни столкнулись с тенью Джима Кроу[10], он всякий раз выходит из себя. Я этому рада. Самой мне не под силу закатить скандал. Я слишком много повидала. К тому же Норман – белый, он может публично возмутиться из-за дискриминации и предрассудков. Неграм это не позволено.

Европейские гастроли «Джаза в филармонии» охватывают двенадцать городов. Неделю спустя мы прибываем в Осло, столицу Норвегии, и выступаем в набитом битком концертном зале «Виктория».

«Потрясающе!», «Бесподобно!», «Невероятно!» – кричат нам зрители. Уходя со сцены, мы не можем с ними не согласиться. Что за вечер! Что за прекрасный вечер!

После выступления я сижу на обитом бархатом табурете в своей персональной гримерке. Я одновременно возбуждена и измотана, но это приятная усталость – та, которая приходит после феноменального выступления. Я чувствую себя всесильной, как стихия, пока не замечаю свое отражение в зеркале и не ахаю.

Моя подводка размазалась, а от тонального крема и вовсе ничего не осталось – я стерла его на второй песне, тогда же мои локоны распрямились из-за пота. Не осталось ничего, что смягчало мои черты. Я похожа на мокрое кухонное полотенце.

Стук в дверь. Это Джорджиана.

– Да, золотце. В чем дело?

Дверь открывается. Джорджиана заглядывает внутрь, но не входит.

– Пришел мужчина, хочет с тобой познакомиться, Элла.

– Ты смеешься? – Я в недоумении бросаю на нее сердитый взгляд. Мы всегда получаем такие просьбы после выступления и всегда отвечаем на них отказом. – Если это не Синатра, не Нэт Кинг Коул и не реинкарнация Чика Уэбба, я не стану с ним разговаривать, и тебе это прекрасно известно.

– Да, но он дружит с владельцем концертного зала, и тот попросил Нормана об одолжении. Норман согласился. Просто поздоровайся с ним, и все.

Я взмокла во время выступления. Мое тело блестит от пота, как бисерины на платье.

– Мне нужно принять душ и переодеться. – Я демонстративно вытираю лоб. – Так что нет, не сегодня. Завтра мы еще будем здесь.

– Зато он не будет. Он занятой человек. А Норман не разбрасывается словами. Я скажу, чтобы он подождал двадцать минут. – Она совсем меня не слушает. – Его зовут Ларсен. Он работает агентом для деятелей искусства: художников, скульпторов и так далее.

– Я поговорю с ним минут пять, не больше. Следи за временем.

– У тебя двадцать минут. Я пока найду, чем его занять.

Я открываю было рот в попытке объяснить, что за двадцать минут я даже с табурета не поднимусь – вот насколько я устала, – но Джорджиана уже закрыла за собой дверь.

Придется поспешить. К счастью, в гримерке есть душевая кабина, а у меня припасено темно-синее коктейльное платье с пайетками и глубоким декольте – творение мадам Зельды. Его легко надеть и снять. Как только я разделаюсь с этим мужчиной, тут же отправлюсь в отель, чтобы заказать еды в номер и поспать.

Двадцать минут спустя дверь в гримерку открывается. Джорджиана делает шаг в сторону, и внутрь заходит этот самый Ларсен. Я сразу обращаю внимание на его внушительный рост. Боюсь, у меня заболит шея, если я буду долго на него смотреть.

– Добрый вечер, – говорит он, снимая фетровую шляпу. Потом, удерживая одной рукой и шляпу и что-то еще, он низко кланяется. Распрямившись, он тянется ко мне – для рукопожатия, как я предполагаю, подавая ему руку. Но вместо этого он запечатлевает на ней поцелуй – на костяшках пальцев, а не на тыльной стороне ладони, потому что я запаниковала и сжала руку в кулак.

– Ох, простите. – «Я вовсе не собиралась вас ударить», – чуть не вырывается у меня.

– Мисс Фицджеральд, знакомство с вами для меня большая честь. Я счастлив, что вы смогли уделить мне время. Не хочу вам докучать, просто позвольте сказать, что ваш голос обворожителен. Я провел самый незабываемый вечер в своей жизни, слушая, как вы поете, и глядя на ваше выступление. Вы – настоящий дар свыше.

У него очаровательный акцент, и мне приятно слушать его комплименты, пусть они и чересчур льстивы.

– Нет. Нет. Что вы. Спасибо.

Мы неловко стоим на некотором расстоянии друг от друга и улыбаемся. Я прикидываю, не предложить ли ему сесть. Наша встреча тогда явно затянется на дольше, чем пять минут, но, может быть, это не так уж и плохо. В конце концов, он назвал мое выступление обворожительным.

– Вы умеете делать комплименты женщинам. Но кое-что вы упустили.

Он потрясен.

– Прошу вас, объясните. Что я упустил? Что бы это ни было, я приношу свои извинения и обещаю исправиться.

– Ваше имя. Мое вы и так знаете. Джорджиана говорила, вас зовут Ларсен. Но какое же ваше полное имя?

Он смеется, и я вдруг замечаю его внешность: светлые волосы, сверкающие голубые глаза и кожа – белая, но не бледная. Должно быть, он много времени проводит под солнцем.

– Меня зовут Тор. Тор Эйнар Ларсен.

Я хмурюсь, чтобы не рассмеяться:

– Тор. Какое необычное имя.

– Вполне обычное для норвежца. Особенно для потомка викингов.

Мне не под силу сдержать широкую улыбку.

– Так вы викинг? Я еще ни разу не встречала викинга.

– Я польщен стать для вас первым. – Он поднимает руку, в которой по-прежнему держит шляпу. – Не возражаете, если я положу ее на стол?

Он кладет шляпу, но в руке у него остается что-то еще. Что-то знакомое.

– Я не верю своим глазам.

– Мне не хотелось показывать ее вам в толпе. Потому я и попросил о встрече наедине. – Он переводит взгляд на пластинку, потом снова на меня. – Надеюсь, вы не возражаете. Я был бы очень рад получить ваш автограф.

Я делаю шаг ближе. Мои руки подрагивают.

– Это оригинальная пластинка. Да?

Он кивает, сияя от гордости:

– Оригинальная пластинка в оригинальном конверте от Decca Records.

– Моя первая работа с Decca Records. Тридцать восьмой год. «А-Тискет, А-Таскет». – Я смотрю ему прямо в глаза. – Как? Откуда?

– Семнадцать лет назад я купил две пластинки. Я знал, что когда-нибудь вас повстречаю, так что сохранил одну пластинку в первозданном виде.

– Бог мой. – Я прижимаю ладонь к колотящемуся сердцу. – У меня нет слов.

– Я стал вашим величайшим поклонником, как только послушал эту пластинку.

Я опускаю руки.

– Конечно же, я дам вам автограф.

Спиной ощущая взгляд Тора, я подхожу к столу и освобождаю место для пластинки. Потом ищу в сумке ручку, пытаясь унять дрожь в пальцах.

– Вы настоящий поклонник, – говорю я с искренней благодарностью.

Нацарапав на конверте свое имя, я протягиваю пластинку Тору. Наши взгляды встречаются, и ни один из нас не хочет отворачиваться.

– Завтра я улетаю в Париж по важному делу. Я буду там в дни ваших выступлений. Если у вас найдется время, мы могли бы выпить по чашечке кофе. Мне трудно представить, что это будет наша первая и последняя встреча.

У меня порхают бабочки в животе, совсем как у девчонки. Меня смущает собственная застенчивость. Я даже не знаю этого мужчину, с какой стати мне краснеть из-за его внешности и обаяния? И вообще, куда подевалась Джорджиана? Пять минут уже давным-давно прошли.

– Вы агент для деятелей искусства?

Он делает шаг назад. Я вижу по глазам, что он воспринял мой уход от ответа как отказ.

– Да. Я работаю с европейскими галереями, представляю скандинавских художников и других творцов. – Он берет со стола свою шляпу и пластинку. – Вы успели навести обо мне справки?

– Я… То есть моя ассистентка… – Почему я так нервничаю? Запинаюсь, будто школьница.

– Не переживайте. Слухи следуют за мной по пятам.

– О чем вы?

– Если вы мной интересовались, то, возможно, услышали, что среди… некоторых женщин я известен как жиголо.

– Прошу прощения? – Откуда вдруг такая откровенность? – Вы не так меня поняли. Я никого не расспрашивала про вашу личную жизнь.

– Значит, мое признание было преждевременным. – Я замечаю усмешку в уголках его губ. – Я холостяк, и у меня было несколько интрижек с разными женщинами. В том числе и с весьма состоятельными. Но я хороший человек. Порядочный мужчина.

– Ах.

– Я не хотел вас шокировать. Приношу свои извинения. Надеюсь, вы все же рассмотрите мое предложение. Я был бы очень рад узнать вас поближе. – Он ищет что-то в кармане пальто. – Вот моя визитная карточка. На ней указан номер телефона. Оператор всегда знает, как со мной связаться. Просто назовите свое имя, и мне сообщат о вашем звонке. – Он дотрагивается до моей ладони, передавая визитку. – Еще тут есть адрес. Может быть, мы вступим в переписку, мисс Фицджеральд.

У меня совершенно пересохло во рту, но я откашливаюсь и нахожу силы ответить:

– Пожалуйста, Тор. Зовите меня Эллой.

– Элла. До скорой встречи.

После его ухода я остаюсь смотреть на закрытую дверь. Чем ему удалось так меня заинтриговать?

Привлекательная внешность, оригинальная пластинка с моим первым хитом, низкий поклон – этого должно быть слишком мало, чтобы меня сразить. Хотя признание о его репутации жиголо было неожиданным.

Я совсем позабыла, каково это – встретить кого-то, кого хочется узнать поближе. Мне на ум приходит интересная идея. Сначала Мэрилин с ее забавными письмами, потом этот мужчина, чье очарование заставило отозваться что-то в моем сердце. Возможно, в этом году у меня появятся сразу два новых друга за пределами музыкальной индустрии. Чудеса, да и только.

Джентльмены предпочитают блондинок

Мэрилин

1953 год

– Бриллианты… Бриллианты… Лучшие друзья девушек. – В конце песни Мэрилин игриво приподнимает плечи и подмигивает своей аудитории – операторам, дольщикам[11], осветителям, продюсерам и режиссеру.

Мэрилин нравится работать над этим фильмом. «Джентльмены предпочитают блондинок» – комедия, в отличие от серьезных фильмов, вышедших в этом году, – «Можешь не стучать» и «Ниагара». На этот раз Мэрилин создаст образ, который очарует толпу и позволит ей неплохо заработать. Вдобавок ей выдался шанс спеть – может быть, теперь Элла Фицджеральд воспримет ее всерьез.

Она спускается со сцены в черном облегающем комбинезоне в сеточку с россыпью фальшивых бриллиантов на груди и бедрах – Билли Травилла создал наряд специально для этого выступления. Один ассистент забирает у нее огромное страусиное перо, а другой промакивает пот у нее на лице и снова наносит пудру.

– Мэрилин. – К ней подходит один из продюсеров. – Тебя вызывает мистер Занук. Говорит, это срочно.

– Ох. – Мэрилин хмурится. – Мне переодеться?

– Лучше сразу иди наверх.

Один из ассистентов подает халат, чтобы ей не пришлось идти через все здание 20th Century Fox полуголой, в одном только костюме в сеточку. Ее бы это не смутило. Но она явно дала понять, что никому не позволит вольностей, так зачем лишний раз искушать волков? Очень неловко будет, если придется кому-то отказать. Она бы предпочла сказать прямо: «Пошел к черту, придурок!»

Секретарша руководителя студии немедленно пропускает ее в кабинет. Мистер Занук сидит за огромным дубовым столом с каменным выражением лица, таким же жестким, как пирог, который Мэрилин как-то испекла на слишком высокой температуре.

– Садись, Мэрилин. – К ее удивлению, голос мистера Занука полон яда. Потом он бьет кулаком по столу, заставляя ее вздрогнуть.

Он что, с ума сошел? Что его так разозлило?

Мэрилин садится, скрещивая ноги, и из промежутка между полами халата выглядывает ее покрытое сеточкой колено. Мистер Занук переводит на него взгляд и издает раздраженный вздох, будто ему невыносимо одно лишь ее присутствие. Он встает, обходит стол и прислоняется к нему, сложив руки на груди:

– Я узнал кое-какие плохие новости.

У Мэрилин перехватывает дыхание, а пустой желудок сводит судорогой.

– В чем дело? – Она тут же думает, что с кем-то произошел несчастный случай. Ведь это и есть настоящие плохие новости: они касаются кого-то, кто тебе дорог. Или, может быть, они прознали, что ее мать содержится в психиатрической лечебнице. Мэрилин тщательно скрывала этот факт.

– Есть вопросы насчет одной фотосессии.

– Что? – Мэрилин откидывается на спинку стула. Ее волнение испаряется без следа. Никто не пострадал. Кого волнует какая-то там фотосессия? Она фотографировалась сотни раз.

– Скажи, что это не ты. – Мистер Занук поворачивается, чтобы взять что-то со стола, и затем предъявляет раскрытый календарь с фотографией ее обнаженного тела. Красный бархат на фоне прекрасно подчеркивает нежный кремовый оттенок ее кожи. Она сидит, подобрав ноги под себя и отведя их вправо, ее рука закинута за голову, а грудь выставлена на всеобщее обозрение.

– Ах, – говорит она с улыбкой. Ей пришлось понервничать во время съемки, но чего только не сделаешь ради куска хлеба. – Не думала, что когда-то увижу эти фотографии.

– Значит, ты признаешься? Ты – Мона Монро. – Он изображает в воздухе кавычки, произнося ее псевдоним.

– Да, это я. – Мэрилин возвращает календарь Зануку, до сих пор не понимая, что его так разозлило. Она отлично выглядит на фотографии. – Это было несколько лет назад. Я не могла заплатить за машину. А фильмы в то время приносили мне слишком мало денег. – Наверное, это не самый подходящий момент, чтобы попросить о прибавке. Она уже подписала контракт на семь фильмов с фиксированной оплатой. Занук едва ли согласится его пересмотреть. Он смотрит на нее так, будто мечтает немедленно уволить.

– Не признавайся, что это ты, – он не предлагает, а приказывает.

Мэрилин хмурится:

– Это еще почему? Все было совершенно прилично. Мистер Келли, фотограф, даже позвал в студию свою жену, чтобы я чувствовала себя комфортно. Ничего непристойного не произошло. – На самом деле Мэрилин поначалу отказалась фотографироваться обнаженной – думала, что хорошие девочки так не поступают. Но ей были очень нужны деньги. Фотосессия – лучше того, чем занимались некоторые другие девушки. Или того, что предложил ей при первой встрече Занук, но получил отказ.

– Неважно. Такие новости могут вызвать страшный скандал. Фильм провалится в прокате. Если станет известно, что ты позировала голой, твоей карьере конец. – Он издает фыркающий звук и растопыривает пальцы, изображая, как улетучится ее карьера. Ему под силу воплотить угрозу в жизнь, если Мэрилин не подчинится.

Ох, как же это выводит ее из себя. Мэрилин выпрямляется, чувствуя, как разгорается в груди пламя злости. И почему мужчины вечно унижают женщин за их тело? И ее, и Эллу, над которой издеваются в журналах за то, что ее внешность не соответствует чужим ожиданиям.

– Я не сделала ничего плохого, мистер Занук. Эти календари уже продают по всему городу, и я не могу помешать людям, которые хотят их купить. Врать я не собираюсь. – И эта история едва ли навредит ее карьере. Мэрилин больше всего любят за ее тело. – Если уж на то пошло, – она пытается скрыть усмешку, – мужчины валом повалят в кино, чтобы на меня посмотреть.

– А их жены – нет.

– О, они придут именно с женами. – Мэрилин водит рукой по бедру, лихорадочно соображая, как все исправить. – Я дам интервью. Расскажу правду. Я не единственная женщина в мире, которая впала в отчаяние из-за бедности. Да и вообще, на этих фотографиях ничего толком не видно. – Мужчины постоянно расхаживают с голыми торсами, и никого это не смущает. Что такого особенного в ее сосках?

Мистер Занук теряет дар речи. Потом тыкает в нее пальцем:

– Разберись с этим, иначе ты уволена. – Он хватает телефонную трубку и кричит секретарше: – Свяжись с кем-нибудь из United Press. И с Травиллой. Нам немедленно нужен новый костюм для «Бриллиантов».

Он швыряет трубку, обходит стол и рывком выдвигает ящик. Достает оттуда пузырек, открывает крышечку – она падает на стол с тихим стуком, – закидывает в рот сразу несколько антацидных таблеток и жует так яростно, будто от этого зависит его жизнь.

– В этом костюме ты больше не появишься. Придется переснять сцену. Интервью мы устроим.

Мэрилин кивает, хотя этот костюм ей вполне по душе. Он сияет как настоящие бриллианты и придает ей сексуальности – в самый раз для ее персонажа. Потом ей в голову приходит идея:

– Думаю, будет лучше, если интервью возьмет женщина.

– Что? С какой еще стати? – Он отправляет в рот еще несколько таблеток гидрокарбоната натрия. Кажется, еще немного, и он начнет пузыриться изнутри.

– Вы переживаете из-за женской аудитории, – говорит Мэрилин. – Разве не лучше будет, если мою историю расскажет девушка, которая отнесется с пониманием?

– Хм-м. – Он снова берет трубку: – Пусть из United Press пришлют репортера-женщину.

Мэрилин встает, чтобы поскорее покинуть кабинет мистера Занука. Ее не уволили, и она не хочет искушать судьбу. Вот бы мистер Келли сейчас оказался перед ней – он же говорил, никто не узнает, что это она. Но как он мог сдержать это обещание? На снимках ведь прекрасно видно ее лицо.

Как бы то ни было, Мэрилин умеет выходить сухой из воды. И на данный момент ей это вполне удается.

Чуть позже приезжает Элин Мосби из United Press, пока Травилла торопливо подшивает на Мэрилин новое платье для песни про бриллианты. Бедолаге пришлось создать для нее новый наряд за считаные часы. Ярко-розовое платье без бретелек облегает ее тело. Его дополняют длинные перчатки, а большой бант на спине привлекает внимание к изгибам фигуры. Мэрилин оно нравится даже больше, чем костюм в сеточку с бриллиантами. Платье кажется ей намного более сексуальным, потому что оставляет некоторую загадку. К тому же она любит розовый цвет.

И, если уж на то пошло, это платье намного больше подходит Ли, ее героине, чем откровенный костюмчик танцовщицы.

– Элин Мосби. – Темноволосая репортерша, которая и сама могла бы стать звездой с такой внешностью, пожимает Мэрилин руку.

Мэрилин улыбается:

– Спасибо, что пришли. – Она надевает теплый халат и ведет Элин в помещение, которое Занук выделил для интервью.

Мэрилин усаживается на диванчик, поджав под себя ноги, а Элин садится рядом. Кроме них в студии никого нет, только несколько софитов освещают площадку, на которой сейчас ничего не снимают.

– Я слышала, руководство студии не обрадовалось вашему решению признать, что на снимках действительно изображены вы, – говорит Элин.

– Совсем не обрадовалось. Но мне нечего скрывать. Я ни в чем не виновата. И мне уже начали приходить письма от поклонников. Руководители вообразили себе какой-то страшный скандал, которого нет и в помине. Совсем как кружевного белья на тех снимках.

Элин смеется. Мэрилин рада, что ей удалось наладить с журналисткой контакт. Она умеет проявить себя в выгодном свете, хоть и ненавидит это делать.

– Я даже заготовила колкую фразочку на случай, если меня не оставят в покое. Всегда хорошо продумать ответы заранее. Во время похода по магазинам или ужина с друзьями вспышки камер могут застать меня врасплох, и я не сразу нахожу нужные слова.

– Прошу, поделитесь, – Элин улыбается и наклоняется к ней с интересом.

– Я скажу так: очень рада, что фотографии в календаре вам понравились. Лучше, когда тебя снимают на камеру, чем на час.

Расхохотавшись, Элин чуть не роняет карандаш.

– Такого я не ожидала.

– Вот и хорошо, – Мэрилин посмеивается. – Надеюсь, этот ответ застанет их врасплох и даст мне время сбежать.

Элин записывает что-то в блокноте, потом постукивает карандашом по губам и задумчиво разглядывает Мэрилин:

– Не обижайтесь, мисс Монро, но вы гораздо искренней, чем я ожидала.

Мэрилин пожимает плечами и поплотнее укутывается в халат:

– Мне часто такое говорят. Люди хотят, чтобы ты соответствовала их ожиданиям. А я работаю в шоу-бизнесе – следовательно, мне надо устраивать шоу. Меня хотят видеть сексуальной, немного беспомощной, но при этом уверенной в себе женщиной. Но, поверьте, у меня нередко подкашиваются ноги, и приходится постараться, чтобы не упасть в грязь лицом. – Бывало, она по много часов отрабатывала реплики со своей преподавательницей по актерскому мастерству, а потом моментально все забывала, едва ступив на съемочную площадку. – Вы делали что-либо неприятное из-за острой нехватки денег? – спрашивает Мэрилин.

Элин удивлена такому вопросу.

– Знаю, вы пришли взять интервью у меня, а не наоборот, но мне правда интересно. Когда я приехала в Голливуд, то поселилась в женском общежитии вместе с другими девушками, мечтавшими прославиться. Мы выживали на хлебе и воде. – Погрузившись в воспоминания, Мэрилин качает головой, печально улыбаясь. – В общем, у меня была машина, на которой я ездила на учебу и на пробы. Без машины я бы не смогла перемещаться по городу.

– Транспорт – это очень важно.

– Да. Но однажды у меня не нашлось денег, чтобы внести очередной платеж за эту старую жестянку. Поэтому я и позвонила Тому Келли, фотографу. Он уже предлагал мне сняться обнаженной, но я всегда отказывалась, – Мэрилин пожимает плечами, – а потом согласилась. И оказалась права, разве не так? Не из-за шумихи сейчас, а из-за того, что я смогла заплатить за машину и приехать на следующие пробы. Иначе я бы сейчас не сидела здесь и не разбиралась с этой проблемой. Так что, вы ответите мне?

Элин вертит карандаш в пальцах и смотрит на Мэрилин с куда большим уважением, чем до этого.

– Мне часто не хотелось писать какую-то статью, но я делала это, чтобы мне заплатили.

– Думаю, это считается.

– Например, несколько месяцев назад меня отправили освещать собрание нудистов и велели прийти без всего, только с блокнотом и карандашом.

Мэрилин ахает и прикрывает ладонью рот от изумления.

– И вы согласились?

– О да. – Элин заслоняет блокнотом низ живота, а рукой – грудь. – Ходила там вот так.

– Чего только не сделаешь ради репортажа и зарплаты, – Мэрилин смеется.

– Спасибо вам за то, что нашли время поговорить. И за вашу откровенность.

– Я рада, что интервью брали вы, а не какой-нибудь старый волк с сигарой. – Мэрилин морщится.

Элин улыбается и похлопывает рукой по блокноту:

– Ваша смелость меня восхищает. И вы правы. Вы ни в чем не виноваты, и я расскажу об этом людям.

Мэрилин преображается, ступая на красную ковровую дорожку. Сегодня, на премьере «Джентльмены предпочитают блондинок» в Китайском театре Граумана на Голливудском бульваре, она ощущает это особенно ясно.

В какое бы дизайнерское платье она ни была одета, взгляды притягивает ее улыбка. Озорная искорка в глазах. Ее красные губы блестят – помада этого оттенка распродается мгновенно. Камеры запечатлевают ее сияющую кожу и платиновые волосы.

Мэрилин машет рукой. Ее ослепительная улыбка не угасает ни на миг. Она находится в своей стихии – устраивает шоу, дает зрителям именно то, чего они хотят: яркую, соблазнительную звезду.

Ее, совсем как Лану Тернер, начали называть новой «девушкой в свитере»[12]. Мэрилин вспоминается волшебный красный свитер, который она позаимствовала в подростковом возрасте. Это был даже не свитер, а кардиган, который она надела задом наперед. Она выглядела просто возмутительно на фоне других девочек, которые носили белые блузки и застегивали свои кардиганы спереди.

Мэрилин хочет стать новым воплощением гламура. Она позирует и посылает в камеру воздушный поцелуй, а потом поворачивается к зданию театра. В первой половине дня они вместе с Джейн Расселл прижали ладони к цементу, а затем встали на него прямо в туфельках, навеки оставив на аллее свой след. Мэрилин написала свое имя витиеватым почерком, а в качестве точки над i вдавила в цемент сережку (использовать бриллиант ей не разрешили).

Джо Ди Маджо, высокий и заботливый, радостно улыбается, когда они заходят в театр рука об руку. Мэрилин, кажется, вот-вот влюбится в него без оглядки, несмотря на предостережения некоторых друзей. Двери закрываются, заглушая гомон толпы снаружи.

Она окидывает взглядом звезд, пришедших на премьеру. Неожиданно для самой себя Мэрилин пригласила Эллу в надежде, что та посмотрит на нее и послушает ее пение. Но Эллы нигде не видно.

Они переписываются уже несколько недель. Элла отличается добротой и иногда смешно шутит, хотя, кажется, не всегда намеренно. В одном из писем она рассказала, как в ответ на чью-то просьбу объяснить джаз она исполнила «Любимый, вернись ко мне», заменив бóльшую часть припева скэтом. Мэрилин бы многое отдала ради того, чтобы это увидеть. Такой взгляд на мир крайне ее интригует, как и многое другое в характере Эллы.

Мэрилин думает, что, встретившись с Эллой лично, она наконец-то обретет настоящую подругу. Большинство так называемых друзей чего-то от нее хотят, как и многие другие люди, с которыми она когда-либо сближалась. Но Элла ни о чем не просит. Они просто делятся друг с другом своими мыслями. Не играют никаких ролей. Всего лишь ведут прямой, откровенный разговор – на письме, а не вживую.

Выпив по коктейлю в вестибюле вместе с другими актерами и гостями, они идут в зал. Запах попкорна с маслом навевает воспоминания о детстве, когда она порой весь день напролет смотрела фильмы в кинотеатре.

Они устраиваются на мягких, обитых бархатом сиденьях. Когда свет гаснет, Джо берет ее за руку.

Мэрилин притоптывает в ритм музыке, глядя на себя, поющую на экране. Некоторые терпеть не могут смотреть на свою трехметровую копию, но только не Мэрилин. Она с детства мечтала сниматься в кино, так с чего бы ей отворачиваться?

После финальной сцены экран скрывается за роскошным бархатным занавесом, и Мэрилин улыбается так широко, что ее лицевые мышцы, наверное, будут болеть наутро.

– Ты была бесподобна, – шепчет Джо.

Она знает, что он прав. Если заядлые кинозрители не слышали ее имя раньше, то теперь уж точно услышат.

– Спасибо. – Она сжимает его руку. Целая жизнь, проведенная в одиночестве, и вот Мэрилин готовится кого-то к себе подпустить.

Мужчина, который ушел

Элла

1953 год

Мне было два года, когда мы с мамой переехали из Вирджинии в Йонкерс. Мой настоящий отец нас давно бросил. Я совсем его не помню, но помню отчима. Когда мне было пятнадцать, мама умерла, и он должен был обо мне позаботиться. Но не сложилось, и вместо этого меня отправили к маминой сестре Вирджинии – той самой женщине, которая сейчас воспитывает моего сына, Рэя-младшего. Теперь, став старше и мудрей, она может позаботиться о ребенке намного лучше, чем тогда.

Но мне не под силу избавиться от воспоминаний об отчиме. Наверно, из-за этого я действовала так быстро, когда приняла решение о разводе.

Небольшая поездка в Мексику в августе – и мое шестилетнее замужество подошло к концу. Я вновь свободная женщина, но рыдаю уже целую неделю. Никак не могу остановиться. Печаль накрыла меня плотным покрывалом. Я лежу в постели, глядя в потолок, и тону в чувстве вины, поражения, в мыслях о прошлом. Что со мной не так?

Хорошо, что у меня остались музыка и друзья по переписке. Последним я раньше не увлекалась. Даже не догадывалась, что мне так понравиться читать и писать письма.

Послания от Мэрилин – самые увлекательные. У нее в жизни происходит больше драмы, чем в сериале «Облава». Взять хотя бы скандал с фотографиями. Любая другая женщина засела бы дома, сгорая от стыда. Но Мэрилин совершенно спокойна. Безумство придает ей сил.

А вот я пишу ей гораздо более вежливые и сдержанные письма. Единственная мало-мальски скандальная тема, которую я поднимаю, – это мое знакомство, или дружба… или, возможно, что-то иное?.. с норвежцем Тором Ларсеном.

Джорджиана даже не знает, что мы с ним переписываемся, а уж тем более видимся. Но Мэрилин знает все: его полное имя, как мы с ним познакомились, как я не смогла повидаться с ним в Париже и как теперь, спустя год с лишним после нашего знакомства, мы уже бессчетное число раз встречались во время моих европейских гастролей.

Мы наслаждаемся как личным общением, так и перепиской.

Дорогая Мэрилин,

он голубоглазый блондин. Повстречайся мы с Тором в Америке, я бы никогда не рискнула показаться с ним на публике, если бы только он не был музыкантом, певцом, репортером или моим менеджером. Но, когда мы вместе, мы не в Америке. Европейцев и англичан мало заботит моя личная жизнь. Они нам не мешают. Тор, пусть он и не знаменит, ведет шикарный образ жизни – и не только потому, что он жиголо, в чем он признается со смехом. Он не раз ужинал с королевскими семействами и легко рассуждает об искусстве и деятелях искусства, начиная от импрессионистов и заканчивая Фредом Астером, а также от Сид Чарисс до Марго Фонтейн. Это английская балерина. Он даже разбирается в истории джаза в Великобритании и Европе.

Не знаю. Просто он мне нравится. Что тут скажешь?..

Дорогая Мэрилин,

возможно, тебя это удивит, но благодаря тебе я полюбила письма. Твое чувство юмора, твои рассказы об ухажерах и голливудских делишках каждый раз меня либо смешат, либо трогают. Тор в письмах так же многословен, как и во время наших встреч в Париже, Осло или Лондоне. Он импресарио, и в его письмах сквозит любовь к картинам, танцам, музеям и театральным постановкам. Мне всегда нравятся работы, которые он мне рекомендует посмотреть, например «Крик» Эдварда Мунка.

Я в восторге от этой картины. Никогда раньше не испытывала ничего подобного. Обычно в турах я покупаю книги рецептов, если есть время между выступлениями.

Это чувство меня пугает…

Дорогая Элла,

тебя беспокоит, что он голубоглазый блондин, но ты же не пытаешься притащить его в Нью-Йорк. Вы с ним даже не целовались. Верно? Не опережай события. Следуй зову сердца. Он тебе нравится. Не рассказывай про него никому, пока не определишься, чего хочешь. Я могу дать тебе пару советов. Все зависит от того, каких именно отношений ты ищешь и найдется ли в них место Тору.

Ну а пока не накручивай себя. Просто получай удовольствие…

Не то чтобы я прислушивалась к советам каждой светской львицы из Голливуда. Окажись Мэрилин сейчас передо мной, я бы ей ответила: «Я через это уже проходила. Мое сердце рвется в горящее здание, пытаясь избежать пламени, но жаждая тепла. Мне тридцать шесть, у меня за спиной два неудачных брака, приемный сын, с которым я провожу слишком мало времени, и друг из Норвегии, о котором мне не следовало бы так много думать».

Но Мэрилин здесь нет, а записывать все это я не собираюсь. Вместо этого я дочитываю письмо. Она рассказывает, как сильно любит Джо Ди Маджо, как хочет остепениться и завести семью, но при этом продолжить голливудскую карьеру.

Пожалуй, в этом мы с ней похожи – хотим все и сразу. Но в мире, где последнее слово принадлежит мужчинам, не так-то просто совместить карьеру, любовь и семью.

Я перечитываю одну строчку: «Все зависит от того, каких именно отношений ты ищешь».

Возможно, Мэрилин права. Конечно, я ни за что не стану заводить серьезных отношений с мужчиной вроде Тора, но мне бы не помешало что-то новое и веселое в жизни. И мы встречаемся лишь по ту сторону океана. Может быть, я и познакомлюсь с ним поближе.

Пришел вечер субботы, и мне совершенно нечем заняться – целая неделя без единого выступления или записи в студии. Неслыханное дело. И я понятия не имею, на что потратить время.

Я люблю автомобили. В гараже у меня стоит сразу несколько. Я решаю покататься на одном из них. Мой «Роллс-ройс» 1950 года – двухдверный «Сильвер Доун» с откидным верхом – был одним из последних подарков, которые Рэй преподнес мне в попытке заслужить прощение. Это великолепная машина. Дорогая. Роскошная. После развода мне даже в голову не пришло ее вернуть.

Я уговариваю Джорджиану ко мне присоединиться. Она тратит пятнадцать минут на ворчание и жалобы, после чего садится на пассажирское сиденье.

– Куда хочешь отправиться? – Я поворачиваю ключ зажигания и жму на газ. Рокот мотора вызывает приятное возбуждение.

– Не спрашивай. Это же ты вытащила меня на улицу. – Джорджиана придерживает концы шарфа, которым обмотаны ее волосы, потому что я опустила верх машины. Зачем иначе ездить в кабриолете? – Мне и дома было неплохо, – продолжает она, перекрикивая ветер.

– Я развелась меньше двух месяцев назад, – я тоже повышаю голос. – Мне нужно исцелить разбитое сердце и повидать мир.

– Твое сердце не разбито. – Я не могу отвернуться от дороги, но и по голосу понимаю, что кузина закатывает глаза.

Мне не нравится, когда она обесценивает мои чувства.

– Тебе-то откуда знать? Ты так давно в разводе, что твое сердце обратилось в камень. Ты даже не помнишь, что такое любовь, и уж тем более по ней не тоскуешь.

Джорджиана взрывается:

– Чтоб тебя, Элла! Я была влюблена. Но ты бы этого даже не заметила. Ты видишь только то, что касается тебя самой: большие дома, роскошные шубы, дорогие машины, неподходящих тебе мужчин и выступления на сцене. Ты даже не можешь позаботиться о ребенке, которого якобы так отчаянно хотела. Так что не читай мне нотаций о любви. Ты любишь только то, что важно для тебя в данный момент. А потом забываешь об этом навсегда.

Я продолжаю следить за дорогой сквозь застилающую глаза пелену слез. Даже не помню, когда Джорджиана в последний раз так меня отчитывала. Наверное, отчасти я это заслужила, но она разбередила старые раны. Мне очень больно.

Я еду по скоростной магистрали, направляясь к Среднему Манхэттену. Ветер бьет в лицо, и я не слышу ничего, кроме ветра.

Спустя несколько километров молчание между нами делается невыносимым.

– Мне жаль, – говорю я.

– Ничего тебе не жаль. – Джорджиана удерживает концы шарфа. – Ну и ладно. Я сказала то, что хотела.

Мой эгоизм – давний камень преткновения, но сейчас мне не хочется его обсуждать.

– Давай поужинаем в «Бёрдлэнде». Там подают сэндвичи и неплохую жареную курицу. Ты выпьешь какой-нибудь алкогольный коктейль, я – «Ширли Темпл».

Джорджиана посмеивается:

– На людях ты и сама звучишь как Ширли Темпл. Как маленькая девочка.

– Да ну тебя, Джорджиана. Я и дома так говорю.

– Да, но, когда ты поешь, твой голос звучит совсем иначе. На сцене ты хочешь, чтобы тебя заметили. А вне сцены пытаешься слиться с фоном.

– Ты рассердилась сильнее, чем я думала. – Я продолжаю следить за дорогой.

– Открывая ящик Пандоры, никогда заранее не знаешь, что из него выберется. – Джорджиана шарит в сумке. – Притормози, мне надо закурить.

Она достает пачку сигарет.

– Черт, совсем забыла. – Двумя пальцами она сжимает конверт. – Тебе письмо от Мэрилин.

Я бросаю на конверт беглый взгляд, пытаясь припомнить, что я написала Мэрилин в прошлый раз.

– Положи ко мне в сумку. Потом прочту.

Джорджиана поддевает печать на конверте.

– Я могу прочесть тебе вслух. В последнее время вы так активно переписываетесь. Что-то задумали?

– Просто убери его. И ничего мы не задумали. – Я поглядываю на Джорджиану краем глаза, пока она не сует письмо в сумку. – Мы ни разу не встречались вживую. Что мы можем замышлять?

– Это уже третье или четвертое письмо за месяц. Я думаю, скоро что-то случится.

– Ничего не случится. – Я выезжаю на Бродвей и направляюсь к 52-й улице. – Я написала ей про ателье «У Зельды». Мэрилин подумывает о том, чтобы тоже заказать там платье. Но у нее тоже есть любимый модельер. Какой-то Уильям Травилла.

– Вы что, собрались обменяться модельерами? Ужасная идея.

– Я этого не говорила. Мне не обмениваемся, просто обсуждаем. Боже. – Шины визжат от резкого поворота.

– Кажется, ты тоже рассердилась сильнее, чем думала. – Джорджиана указывает на вывеску: – О, сегодня играет Диззи Гиллеспи. Ты поэтому вышла из дома? Хотела поболтать с другом?

– Он и твой друг тоже. Не используй его в качестве аргумента в споре.

– Так ты признаёшь, что мы спорим?

Я паркуюсь и глушу мотор.

– У нас с Диззи общие вкусы. Мы любим обсуждать музыку. Мою любимую музыку, импровизированную, без репетиций. Ту, которая идет из сердца. – Я дотрагиваюсь до ее руки, и она ко мне поворачивается. – Ты это знаешь.

– Да.

– И ты знаешь меня всю мою жизнь.

– Верно.

– И за все это время я особо не изменилась, так?

Джорджиана смеется:

– Так. Я понимаю, о чем ты. – Она открывает дверцу машины. – Но мне это все равно не нравится.

Поужинав, послушав выступление Диззи и поболтав с ним, мы с Джорджианой, уставшие и переевшие, выходим из «Бёрдлэнда» около полуночи и садимся в кабриолет. Когда я подъезжаю к дому, Джорджиана уже давно спит на пассажирском сиденье. Неудивительно – она выпила два «Сингапурских слинга», поужинав перед этим жареной курицей с картофельным пюре. Я завидую тому, что у нее есть возможность поспать в дороге. Оказавшись дома, я намереваюсь немедленно раздеться и лечь.

Все планы моментально вылетают у меня из головы, когда я вижу, кто стоит на пороге моего дома в Куинсе.

Я расталкиваю Джорджиану, чтобы она тоже на это посмотрела:

– Просыпайся, вылезай и иди к себе в комнату. Не останавливайся. Ничего не говори. Я сама разберусь.

Сонная Джорджиана приоткрывает один глаз и не сразу понимает, в чем дело. Потом она резко выпрямляется:

– Господь всемогущий. Что Рэй здесь забыл?

– Именно об этом я и собираюсь его спросить.

Джорджиана открывает пассажирскую дверцу, а я вылезаю из машины с другой стороны. Потом мы синхронно захлопываем дверцы.

– Пообещай мне, Джорджиана. Иди сразу к себе. Ладно?

– Тебе точно не нужна помощь?

– Все будет нормально.

Она одаривает меня скептическим взглядом:

– Ни за что ему не уступай, слышишь? Мне все равно, чего он хочет. Не поддавайся. – Она морщит нос и содрогается. – И я не хочу видеть его на диване в гостиной завтра с утра.

Мы ведем этот разговор, направляясь по дорожке к крыльцу, и вовсе не шепотом. Так что Рэй Браун слышит каждое слово.

– Зачем ты приехал? – наверняка он ждет этого вопроса, и я задаю его, едва приблизившись.

– Я хочу повидаться с сыном и забрать кое-какие вещи.

Я прохожу мимо, открываю дверь и пропускаю вперед Джорджиану.

– Лучше бы ты позвонил или прислал телеграмму вместо того, чтобы являться без предупреждения. – Я захожу в дом вслед за Джорджианой. Наверно, я ответила слишком резко. Мы в разводе. Пора оставить боль и злость в прошлом. Я поворачиваюсь к Рэю:

– У тебя все хорошо? Ничего ведь не случилось?

– Неважно, случилось или нет! – кричит Джорджиана через всю гостиную и прихожую. – Ему следовало позвонить. Просто так приезжать невежливо.

– Джорджиана, я разберусь.

Продолжая ворчать, она бредет по коридору, ведущему в ее комнаты.

Рэй идет следом за мной в гостиную. Наверняка все в доме спят, кроме нас двоих (и Джорджианы, которая, скорее всего, притаилась неподалеку), но меня это особо не волнует. Я просто не хочу беспокоить Рэя-младшего и мою тетю.

– Я бы предпочла, чтобы ты уехал. Уже полночь, слишком поздно, чтобы будить Рэя-младшего.

– Если мне нельзя с ним увидеться и забрать вещи, могу я хотя бы с тобой поговорить?

– Нам не о чем разговаривать. Тем более в такой час. – Я иду к холодильнику.

– Мы по-прежнему друзья, разве нет?

Я открываю холодильник, пялюсь на заставленные едой и напитками полки, потом достаю пакет апельсинового сока. По привычке я чуть не предложила налить Рэю стакан, но тогда он еще дольше здесь проторчит. Это уж точно.

– Завтра утром тетя Вирджиния отвезет Рэя-младшего к тебе в отель. Только скажи название.

Он пожимает плечами.

– Я приехал сюда сразу из аэропорта. Рассчитывал переночевать у тебя.

– Ты пьян?

– Нет. Трезв, как пастор в воскресенье.

– Ты не можешь здесь остаться.

– Ну хватит, Элла. Я прожил в этом доме много лет. Он размером с дворец. Тебе даже не придется меня видеть.

Мне не под силу на него взглянуть. Мы разошлись полюбовно. Во время гастролей мы спокойно ужинаем вместе. Но внезапный визит напоминает мне вторжение. Он стоял у меня на пороге посреди ночи, будто имеет на это право.

– Что бы ты ни хотел мне сказать, выкладывай и убирайся. – Я захлопываю дверцу холодильника, шагаю к буфету и достаю стакан. – Давай. Что там у тебя?

– Я кое с кем встречаюсь, и я бы не хотел, чтобы ты узнала об этом из журнала Jet или из чьих-то досужих разговоров.

Апельсиновый сок выплескивается через край стакана. Звонит телефон. Я не уверена, что шокировало меня больше: слова Рэя или все остальное.

– Телефон звонит, ты слышал?

– Кто звонит тебе в такой час?

Я мотаю головой.

– Поверить не могу, что ты об этом спросил. – Я беру со столешницы тряпку и вытираю лужицу сока. – И поверить не могу, что ты заявился в такой час. Я не знаю, что мне чувствовать. Но плакать я не собираюсь. Новости ты сообщил. Можешь проваливать. – Телефон продолжает звонить.

– Кто-нибудь возьмет трубку?

– Пусть звонит! – кричу я.

– Элла, – пищит Джорджиана.

– Что такое? Я думала, ты уже спишь. – Я кривлю душой.

– Тебе звонят. – Она неторопливо заходит на кухню. – Твоя подруга, Мэрилин.

– О чем это она? – Рэю хватает наглости выразить недовольство. – Что еще за Мэрилин? Монро? Она звонит тебе? В такой час?

– В Лос-Анджелесе на три часа меньше, – поясняет Джорджиана. В одной руке она держит телефонную базу на длинном проводе, в другой – трубку, прикрывая микрофон ладонью.

– Мы заняты, – говорит Рэй.

– Ты рассказываешь ей про свою новую подружку. Как по мне, это непременно кончится ссорой. – Джорджиана смотрит ему прямо в глаза: – Элле такой разговор ни к чему.

Я подхожу к Джорджиане, и она, по-прежнему удерживая телефон, встает между мной и моим бывшим мужем.

– Доброй ночи, Рэй, – говорит Джорджиана с нажимом. – Кажется, тебе велели уходить.

– Я подожду, пока она не закончит говорить по телефону.

– Даже после двух «Сингапурских слингов» Джорджиана легко сможет вышвырнуть тебя из моего дома.

Он стоит не шелохнувшись, но я больше не могу на него смотреть. Я постепенно осознаю новость и начинаю чувствовать что-то, чего бы мне не хотелось. Боже, мне надо отвлечься.

– Давай сюда телефон, Джорджиана.

Матерь Божья, смилуйся

Мэрилин

1953 год

Мэрилин сидит у себя на диване и накручивает на палец телефонный провод, стараясь запастись терпением. Из трубки доносятся приглушенные голоса. Они с Эллой переписываются уже некоторое время, но все же письма – это не то же самое, что телефонный разговор. И Мэрилин пока не уверена, будет ли он отличаться в лучшую или в худшую сторону.

– Вот и она, мисс Монро. – В трубке слышен шорох, а затем наступает тишина, но по звукам дыхания она понимает, что Элла наконец-то подошла к телефону.

– Алло. – Элла говорит с придыханием, ее голос намного мягче, чем на пластинках.

– Мисс Фицджеральд, как же я рада, – говорит Мэрилин с улыбкой. – Я уже не один десяток раз набирала ваш номер, а потом тут же вешала трубку. Я уже говорила об этом в письмах, но скажу еще раз: я всегда восхищалась вашим пением. Часами могла слушать ваши пластинки. У вас есть проигрыватель для пластинок? Ох, ну разумеется, есть. Что я несу? Поверьте, я так признательна, что вы ответили на мой звонок. – Из-за волнения она начинает тараторить, поэтому делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Сейчас она ощущает себя не Мэрилин, кинозвездой, а всего лишь Нормой Джин, маленькой девочкой, впервые повстречавшей своего кумира.

– Ты же знаешь, что в Нью-Йорке сейчас за полночь?

Мэрилин бросает взгляд на часы на прикроватном столике. В Калифорнии семь минут десятого.

– Боже. Я об этом даже не подумала. Мне перезвонить?

– Все нормально. Я рада, что ты позвонила. У меня тут небольшая проблема, и я совсем не против. Сделать. Перерыв.

У Мэрилин невольно округляются глаза, когда Элла с нажимом произносит последние несколько слов. Они адресованы не ей, а кому-то, кто продолжает бубнить на фоне.

– Чем я могу помочь? – Раздражение в нежном голосе Эллы утихает.

– Да-да… Прости, я волнуюсь. Надо было сразу сказать, зачем я звоню. – Мэрилин выпрямляет ноги и скрещивает их заново, пытаясь подобрать слова. У нее сосет под ложечкой, совсем как на пробах.

– Незачем волноваться, – говорит Элла. – Сколько можно играть друг с другом в кошки-мышки? Давно пора было встретиться или хотя бы поболтать по телефону.

Мэрилин делает еще один глубокий, медленный вдох. Это не так-то просто. Ее буквально распирает от желания поделиться с Эллой хорошими новостями.

– Да, – соглашается она, стараясь дышать помедленней.

– У тебя все хорошо?

– Да, говорю же, просто волнуюсь. Нужно себя перебороть, верно? В общем, помнишь, я просила тебя позаниматься со мной пением для роли в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок»?

– М-м?

Из трубки по-прежнему доносятся посторонние звуки, и Элла, кажется, думает о чем-то другом. Мэрилин рассчитывала на приватную беседу, чтобы поговорить с Эллой о пении более откровенно, чем в переписке.

– Вы не могли бы пойти куда-то еще? Я говорю по телефону. – Элла делает паузу. – Ты тоже, Джорджиана.

Ах, Джорджиана. Та самая кузина, которая любезно ответила на первое письмо Мэрилин.

– Мэрилин… Можно я буду так тебя называть? – спрашивает Элла, когда шум затихает.

Мэрилин приободряется. Вот теперь-то они точно смогут поговорить.

– Да, конечно.

– Мэрилин, ты же не будешь снова просить меня позаниматься с тобой? Я не могу этого сделать. Я никому не даю уроков.

– Да, да, конечно. Хотя мне интересно почему. Ты никогда об этом не говорила.

На некоторое время воцаряется молчание, и Мэрилин волнуется, не прервалась ли связь.

– Потому что я самоучка, – говорит Элла задумчиво. – За всю жизнь я не взяла ни единого урока. Я научилась благодаря постоянной практике. Пение звучит из моего сердца. Там я нахожу свой голос. По крайней мере, так я всем говорю.

Мэрилин поражена. Она была уверена, что Элла с ее выдающимися вокальными данными и удивительным талантом потратила кучу времени на обучение. С другой стороны, в глубине души она, наверное, догадывалась, что талант Эллы – от Бога.

– Ничего себе. Я все время беру разные уроки. А тебе все дается само собой?

– Ну, у моей семьи не было на это денег. Я обходилась тем, что имела. В детстве я много слушала. Больше всего мне нравились сестры Босвелл. Однажды мама выручила пару лишних долларов и купила для меня одну из их пластинок. Я просто влюбилась в Конни Босвелл. Днями напролет распевала ее песни, пока совсем не посадила голос.

– О, я знаю, каково это – расти в бедности. Было время, когда я жила на хлебе и воде. И тоже самостоятельно упражнялась в актерском мастерстве. Отрабатывала реплики перед зеркалом. Было ужасно неловко, если кто-то врывался посреди монолога. – Мэрилин смеется, вспоминая, как другой приемный ребенок в семье Болендер застукал ее в драматичной позе и с разинутым ртом, когда она отчитывала воображаемого Кларка Гейбла. – Еще я любила петь в ду́ше. Пела твои песни, Билли, Дорис, Фрэнка и Сэмми Дэвиса – младшего. Мой любимый альбом – «Элла поет Гершвина».

– Наши вкусы совпадают. Я тоже люблю этих исполнителей, – отвечает Элла со смешком. – Значит, ты выросла не в Беверли-Хиллз? Не в семье солидного голливудского продюсера?

– Не-а. Впрочем, я действительно жила неподалеку. Моя мама была монтажером. Это единственное, что связывало меня с Голливудом. Я успела пожить со многими людьми, которым я была не нужна… и в сиротском приюте тоже. – Не верится, что она это сказала. Раньше Мэрилин никому не признавалась. – Я им всем показала, не так ли?

– Выходит, мы обе поднялись из низов. – На несколько мгновений Элла погружается в глубокое молчание. – Приют, говоришь?

– Это были худшие годы моей жизни. Но та девочка умела мечтать.

– Меня и саму на несколько лет сослали с глаз долой. И меня тоже спасли мечты. Говоришь, тебе нравится альбом «Элла поет Гершвина»?

– Да, обожаю его. «В народе говорят, что любовь слепа»[13], – Мэрилин пропевает строчку из своей любимой песни.

– Гершвин – великолепный композитор. Но мне нравятся и многие другие. Несколько лет назад Decca выпустила «Сувенирный альбом», чтобы поклонники смогли послушать кое-какие из моих ранних песен. Хотя пришлось потратить время на уговоры. Мой менеджер, Мо Гейл, был не особо полон энтузиазма. – Хрипловатый смех Эллы звучит почти столь же лирично, как ее музыка.

Мэрилин широко улыбается. Этот альбом у нее тоже есть, но она сдерживается, чтобы не начать бурно восторгаться.

– У тебя тоже есть несговорчивый менеджер?

– Вообще-то… – говорит Элла. – Это секрет, но я подумываю сменить менеджера и начать работать с Норманом Гранцем. Мы с ним вместе устраивали европейские гастроли.

– Ах да, гастроли «Джаза в филармонии», ты рассказывала, – вспоминает Мэрилин. – Мой друг Сэмми Дэвис – младший очень уважительно отзывается о мистере Гранце. Не забудь сказать, когда начнешь с ним работать. Тогда у нас будет еще кое-что общее – наши менеджеры. Парочка Норманов.

Элла смеется:

– А кто тогда твой Норман?

– Норман Брокау. Племянник моего бывшего менеджера…

Как же ей не хватает Джонни Хайда. Именно он помог ей пробиться в Fox и заключить контракт с Зануком. Да, он был несколько приставуч и распустил лживый слух об их помолвке, но это не его вина; он просто был без ума в нее влюблен. Он был неплохим парнем, и с ним она чувствовала себя полноценным человеком, а не безмозглой куклой. Ее мучили угрызения совести за то, что она не любила его в ответ.

Впрочем, Норман стал ему прекрасной заменой. Именно за ужином с Норманом в «Браун Дёрби» она впервые встретилась с Джо. Он был там вместе с Уильямом Фроули, которого все называли Фредом, как его героя в «Я люблю Люси», и захотел с ней познакомиться. Как же она рада, что из любопытства согласилась. Чаще всего в подобных ситуациях мужчины приглашали ее к себе домой поужинать стейками, которые приготовил бы выдуманный повар. Такое случалось не раз.

Подчиняясь порыву сердца, Мэрилин говорит:

– Давай как-нибудь встретимся. Вместе послушаем музыку. Будет весело. И, в отличие от всех этих голливудских типов, друг с другом мы можем быть искренними.

– Давай. Когда в следующий раз окажемся в одном городе в одно и то же время.

– Ох! – восклицает Мэрилин. – У меня совсем вылетело из головы, зачем я позвонила! Я только что заключила контракт на запись музыкального альбома. – Элла – первый человек, которому она хотела это рассказать. И не в письме. – С ума сойти, они решили, я достаточно хороша, чтобы записать альбом. Я не могла отказаться от такого предложения.

– Поздравляю. Не сомневаюсь, ты привела их в восторг. Прости, что я не смогла попасть на премьеру.

– Спасибо. И не переживай. Эти мероприятия – сплошная скукотища.

Мэрилин снова слышит чьи-то приглушенные голоса.

– Прости, моей кузине нужна помощь. – Тон Эллы меняется, ее вздох эхом отдается в трубке. – Но я бы предпочла, чтобы мне не нужно было с этим разбираться. – Конец фразы она произносит громче.

– Да, конечно, – говорит Мэрилин. Кажется, ситуация серьезная. – Все в порядке?

– Да, – Элла произносит одно-единственное слово и замолкает.

Мэрилин ждет. Ей не хочется вешать трубку, хотя Элле явно кто-то досаждает.

– Было бы неплохо вместе прогуляться по магазинам.

– С тобой? Да нас же захлестнет толпа.

– В каком смысле «с тобой»? Можно подумать, ты одна толпу не привлечешь. Впрочем, это не беда. Иногда я хожу за покупками инкогнито, оставляю свою маскировку в магазине и выхожу как Мэрилин Монро, чтобы всех удивить.

– Ну еще бы, – говорит Элла шутливым тоном. Голоса на фоне затихли.

Мэрилин хихикает:

– Попробуй, вдруг тебе тоже понравится.

– Может, и попробую, но не сегодня, – Элла смеется.

– Надеюсь, мы еще сможем поболтать. И сходить вместе в джазовый клуб, когда я буду в Нью-Йорке или когда ты будешь в Лос-Анджелесе.

– Было бы неплохо. Прости, что не смогла помочь тебе.

– Ох, Элла, поверь, ты мне очень помогла. Мне было необходимо поговорить с кем-то, кто понимает, почему для меня важно спеть как можно лучше. На это способны только другие певцы.

– Элла! Он ушел, – из трубки доносится пронзительный голос другой женщины.

Элла снова вздыхает, очень протяжно и утомленно.

– Слушай, у нас тут час ночи. Мне пора ложиться. Но мы непременно встретимся, когда окажемся в одном городе – неважно в каком.

– Где-то я это уже слышала, – говорит Мэрилин с широкой улыбкой.

– Серьезно, давай увидимся.

– Договорились. Позвони мне или я сама тебе позвоню. Будем на связи. И, Элла, я очень рада с тобой познакомиться.

– Я тоже.

Мэрилин кладет трубку. Она испытывает радость от того, что позвонила, еще больший интерес к Элле и восторг от предвкушения их следующего разговора, который состоится лицом к лицу.

– Непременно.

* * *

На съемочной площадке фильма «Река не течет вспять» в Канаде поговаривают, будто проблема в Мэрилин. Коллеги перешептываются у нее за спиной, обсуждают, что съемки движутся медленно из-за ее капризов.

Она всего лишь стремится, чтобы ее реплики звучали идеально, разве это каприз?

Интересно, приходится ли певицам вроде Эллы терпеть такое отношение? Наверняка продюсеры хотят, чтобы они спели идеально. Никому не нужны фальшивые ноты на записи.

– Скорее бы контракт закончился, – жалуется она в трубку сквозь сжатые губы.

– Они купаются в деньгах благодаря тебе, но не желают заплатить нормальный гонорар, – рычит в ответ Джо.

– Именно. – Мэрилин так приятно, что Джо ее поддерживает. Когда она жалуется Наташе, своей преподавательнице по актерскому мастерству, та просто велит ей молчать и делать, что сказано, а при необходимости – выпить таблетку, чтобы заглушить боль. Но с какой стати Мэрилин должна это делать? Будь она мужчиной, ей бы не пришлось мириться с чем-то подобным. Она прикладывает трубку к другому уху и зажимает ее плечом, открывая флакончик с красным лаком.

– Всем остальным актерам на главных ролях платят намного больше. А я считаюсь приглашенной актрисой, как если бы появлялась лишь в одном эпизоде, хотя я звезда фильма. На постерах изображено именно мое лицо.

– Они тебя не уважают. Да и Наташа тоже. – Джо недолюбливает ее преподавательницу, считает, что та слишком корыстна. Кажется, в этот раз он прав – Наташа совсем не поддерживает Мэрилин.

– Верно. – Она красит ноготь на ноге и стирает лак, попавший на кожу. – На прошлой неделе Отто на меня разозлился. Мы снимали сцену, в которой я прыгаю в реку. Вода оказалась такой холодной, что я оцепенела и не смогла сама выбраться на берег. Даже не знала, что в августе в Канаде бывает так холодно. – От одного только воспоминания ее пробирает мороз по коже.

– Скалистые горы, ничего не поделаешь, – посмеивается Джо.

– Я могла бы страшно простыть. Вдобавок здесь все время идет дождь. А Роберт Митчем чуть ли не каждый день пьян. Он правильно произносит в лучшем случае половину реплик. Но проблемы якобы доставляю я. – Мэрилин перекладывает трубку на другое плечо и начинает красить ногти на пальцах, выглядывающих из-под толстого гипса.

– Им следует заботиться о своих актерах. Куколка, ты не доставляешь никаких проблем. Они просто ищут козла отпущения.

А Митчема никто винить не станет, это уж точно.

– Что ж, я для этого идеальный кандидат. Я повредила лодыжку. Врач сказал, что несколько дней нужно будет ее поберечь. – Мэрилин кипит от раздражения. Наташа не отреагировала на ее жалобы. Но Джо о ней действительно беспокоится.

– Я прилечу к тебе, – заявляет Джо. – Дальше так продолжаться не может. Думаю, мне стоит поговорить с этим Отто Премингером по-мужски.

Она смеется, но чувствует себя неуверенно. Точно так же, как на съемочной площадке. Закрыв флакончик с лаком, она рассматривает накрашенные ногти.

– Можешь попробовать, но вряд ли он станет тебя слушать. Я никогда еще не работала с таким ужасным режиссером. Он страшно упрям. Слышит только собственный голос. Но будет здорово, если ты составишь мне компанию. Мне нужно на кого-то опереться.

– И морально, и физически, да?

– Да. – Она вдруг страшно хочет его увидеть. Джо такой надежный, а она так долго искала кого-то, кто заботился бы о ней вопреки всему. – Ох, Джо, ты сможешь приехать завтра?

– Я сегодня же вечером сяду на самолет, милая. Обещаю.

Верный своему слову, вскоре после полуночи Джо стучится к ней.

Мэрилин на костылях ковыляет к двери, отпирает ее и распахивает так широко, как только может, не теряя равновесия.

– Вы поглядите. – Джо входит в комнату и обнимает Мэрилин. – Раненая, но все такая же прекрасная.

Мэрилин смотрит на него, и ее переполняет счастье – он здесь, он возьмет на себя часть ее ноши. Джо подхватывает ее на руки, и костыли падают на ковер с глухим стуком.

– Ты не шутила, здесь и правда холодно, – шепчет он, целуя ее в губы.

– После заката становится еще хуже. – Она содрогается.

– Я знаю, как нам согреться. – Джо подмигивает и несет ее к кровати.

– Ты по-прежнему считаешь меня привлекательной? Даже с этой штуковиной на ноге? – Мэрилин поднимает закованную в гипс ногу и шевелит накрашенными пальчиками.

– Мэрилин, ты останешься невероятно прекрасной, даже если тебя закатают в гипс с ног до головы. – Он ведет пальцами по ее подбородку, шее, плечу.

Мэрилин улыбается, наслаждаясь его присутствием. Стоило только попросить, и он приехал. Они встречаются уже довольно давно, и, кажется, она влюблена.

– Как же я рада тебя видеть.

– Ты глоток свежего воздуха, в котором я нуждался. – Он усаживает ее на постель и встает рядом, подкладывая ей под спину несколько подушек. – Не хочешь выпить?

– Не откажусь. Что ты предлагаешь?

– Фирменный коктейль Джо.

– Звучит отлично.

Джо смешивает пару коктейлей, кидает в них кубики льда и дает Мэрилин один из стаканов. Чокнувшись с ней, он произносит:

– За нас. И за наши будущие битвы со всякими там Отто.

Сердце Мэрилин трепещет от восторга; она подносит стакан к губам и вдыхает запах виски и апельсинов с легкой ноткой карамели.

– Ты хочешь биться вместе со мной?

– Я брошу вызов любому, кто посмеет обидеть мою девочку. В начальной школе меня не просто так называли Голиафом. – Он подмигивает. Вот бы им довелось ходить в одну школу. Может, он, как Голиаф, защитил бы ее от издевательств других детей.

– Можешь стать моим Голиафом, когда пожелаешь.

Джо тихонько рычит, берет у нее стакан и отставляет в сторону вместе со своим, а потом прижимает ее к матрасу и начинает яростно щекотать.

Мэрилин смеется от всей души, выпуская на свободу чувства, которые держала под замком. Она не помнит, когда в последний раз была так счастлива. Когда в последний раз была так… влюблена.

– Займись со мной любовью, Джо, – шепчет она, когда их смех затихает. Она прижимается к нему, рассматривает его точеный профиль, угловатое лицо, крепкий нос. Он улыбается уголком рта, одновременно очаровательно и игриво. Она поглаживает его подбородок кончиками пальцев, привлекает к себе, желая полностью раствориться в этом мужчине, который ее обожает.

Она знает без тени сомнения, что хочет быть с ним вечно.

Я плакал в церкви

Элла

1953 год

Эта встреча – одна их тех, когда я хочу поскорее войти, сказать «спасибо» и «до свидания», развернуться, спуститься на лифте, сесть в машину и перешагнуть порог дома прежде, чем уляжется пыль.

Само собой, все едва ли будет так легко.

Я припарковалась у «Савоя», который расположен прямо у гарлемского офиса Мо Гейла. Весьма удобно – ведь Мо создал этот танцевальный клуб и продолжает получать процент от его прибыли.

– Надеюсь, Мо предвидел такой исход. – Я нервно сглатываю.

– Мне подняться с тобой? – спрашивает Джорджиана с пассажирского сиденья. Она укутана в меха и совсем не похожа на человека, который планирует выходить из машины.

– Я справлюсь, – говорю я не слишком-то уверенным тоном. – Серьезно, все будет нормально.

– Сколько времени это займет? – Она смотрит из окна машины на огромные снежинки, падающие с неба и покрывающие тротуар белой пеленой.

– Минут пятнадцать. – Я натягиваю лайковые перчатки. – Надеюсь.

– Оставь ключи от машины, – говорит Джорджиана. – Если ты задержишься, я буду в «Савое». Есть еду и пить бурбон.

– Джорджиана, сейчас два часа дня.

– Я не стану садиться за руль. Поведешь ты, – говорит она. – И между прочим, я считаю, что ты совершаешь ошибку. Мне нужно выпить, чтобы оплакать конец твоей совместной работы с Мо. – Она жестом выгоняет меня из машины: – Иди и не впускай холодный воздух в салон.

Я бросаю на нее сердитый взгляд. Она хочет, чтобы меня мучила совесть из-за моей неблагодарности. Но я вовсе не считаю себя неблагодарной. Мо выручил меня после смерти Чика, однако Норман Гранц меняет мир джаза. Благодаря ему певцы и музыканты негритянского происхождения выступают не только в задымленных ночных клубах Нью-Йорка, Чикаго и Детройта, но и в концертных залах и театрах по всему миру. Перед нами открывается другой мир, и, после неполных двадцати лет в шоу-бизнесе, я хочу выступать на новых площадках перед новыми поклонниками джаза. Надеюсь, Мо поймет, что мною движет, и мне не придется тратить час на объяснения.

Я выхожу из машины и быстро захлопываю дверцу.

Через несколько минут я уже сижу на стуле в его кабинете, наклонившись вперед и готовясь выбежать за дверь, как только Мо повысит голос. Пальто я не снимаю, хотя в помещении так натоплено, что в воздухе висит пар.

– Я думаю, что мне пора двигаться дальше, Мо. Иными словами, я хочу расторгнуть с тобой деловые отношения. – Я дрожу, будто только что вылезла из сугроба.

Он упирает язык в щеку. Мне знаком этот жест – он означает недовольство.

– Элла, ты бы не достигла таких успехов без меня. Благодаря мне в этом году ты выступала в самых престижных ночных клубах страны.

Да. Но не на Сансет-стрип и не в концертных залах, а все остальные мои выступления состоялись в рамках гастролей «Джаза в филармонии» Нормана Гранца.

– Ты прав, Мо. – Я смотрю на сильный снегопад за окном. – Но после развода и других перемен в моей жизни я решила, что пора попробовать что-то новое.

– Ты меня не проведешь.

– Я и не пытаюсь, – возражаю я, но он прав. Именно это я и надеялась сделать.

Мо присаживается на уголок стола.

– Я знаю, что ты недоговариваешь. Норман Гранц тебе не подходит, Элла. Если ты начнешь с ним работать, то скоро поймешь, что я имел в виду. – Он сжимает зубы и со свистом втягивает в себя воздух. – Твой контракт с Decca Records еще не истек. Об этом контракте договорился я. Так что нам еще предстоит подзаработать вместе. – Он стряхивает пепел куда-то на стол – надеюсь, там притаилась пепельница, которую я не вижу. – Мы все еще одна команда. Заруби это себе…

– На носу, – договариваю я. – Я буду очень рада продолжить наши отношения. – Я встаю, и коленки у меня подкашиваются не так сильно, как я ожидала. Мы оба знаем, что где-то через год контракт с Decca нужно будет продлевать. Тогда-то я и оборву все связи с Мо. Это единственный разумный ход. Так говорит Норман. – Надеюсь, ты понимаешь, что это решение далось мне нелегко. Ты направлял мою карьеру после смерти Чика. Я всегда буду за это признательна.

Суровое выражение лица Мо чуть смягчается. Выходя из кабинета, я чувствую, как стальная хватка тревоги ослабевает. Я горда собой. Целую неделю я провела перед зеркалом в своей розовой ванной комнате, отрабатывая выражение лица, тон голоса и слова, которые произнесу и которые оставлю при себе. Я репетировала, и репетиции оказались отличной идеей. Спасибо за подсказку, Мэрилин.

Едва ступив на тротуар за стенами офиса Мо, я поднимаю лицо к небу. Снежинки падают мне на лицо, и я чувствую облегчение. Приятная прохлада щекочет щеки и кончик носа. Настал конец эпохи, но перемены – это не так уж и плохо.

Джорджиана так и сидит в машине.

– Как все прошло? – спрашивает она.

– Неплохо. Я по-прежнему буду работать вместе с ним для Decca Records.

– А, ну да. Логично, – соглашается Джорджиана. – И что теперь?

– Поехали домой. Я проголодалась, а тетя Вирджиния готовит ужин. – Я трогаюсь с места и петляю по заснеженным улицам Гарлема, пока не выезжаю на скоростную магистраль. – Включи-ка радио.

– Секунду. – Джорджиана достает из сумки блокнот. – Я хочу проверить список гостей на завтрашний ужин. Убедиться, что никого не пропустила.

– Напомни, кто там будет? – На праздники у нас всегда собирается целая толпа.

– Сара Воан с мужем. Оскар и Диззи. И Рэй спрашивал, можно ли ему приехать утром на Рождество, чтобы отдать подарки Рэю-младшему.

– Пф-ф-ф. Видимо, теперь так будет всегда.

– Ах да, еще тебе пришла открытка от Мэрилин. Очень милая, – говорит Джорджиана неискренним тоном. – Здесь на фото Мэрилин и Джо. Она полностью одета. В отличие от тех фотографий, которые растиражировала каждая желтая газетенка в Америке да и, наверное, во всем мире.

Я закатываю глаза.

– Не будь такой бесчувственной. Я думала, ты ее большая фанатка. Не суди ее строго. Это старые фотографии, и она не давала разрешения на их публикацию в журнале. Особенно в таком журнале. Но своего тела она не стыдится. Короче, это нарушение контракта.

– С каких пор ты так много знаешь о личных делах Мэрилин? В открытке ничего такого не было написано. – Джорджиана сама на себя не похожа. Она говорит капризным голоском, как Рэй-младший, когда он расстроен.

– Мы с Мэрилин не только переписываемся, но и общаемся по телефону. Время от времени.

– Тот звонок был не единственным? Что еще вы обсуждали с мисс Монро?

Она говорит непривычным тоном. Я продолжаю следить за дорогой, но поглядываю на Джорджиану краем глаза. Она надула губы.

– Мэрилин посмотрела тот ковбойский фильм, где я пою «А-Тискет, А-Таскет». Ей очень понравилось.

– Ну и старье. Зачем она смотрит старые фильмы? И как она вообще его откопала?

– Я попросила ее об этом. Она все время твердит про уроки пения и актерского мастерства. Я написала, что хотела бы однажды сняться еще в одном фильме.

Я плавно маневрирую в плотном потоке машин.

– Ну и пробка. Домой мы приедем нескоро. – Я показываю на радио: – Будь так добра, найди нам что-нибудь послушать.

– Попроси Мэрилин, чтоб тебе дали роль в одном из ее фильмов. Она имеет связи в Голливуде.

– Боже мой, Джорджиана. Я и без нее смогу получить роль. Но отказываться от помощи не стану, если она предложит.

Джорджиана зажигает сигарету, но ручку на радиоприемнике и пальцем не трогает.

– Вы стали подружками не разлей вода. Что еще ты сделаешь из-за Мэрилин Монро? Ты поэтому сменила менеджера? Она тебя уговорила?

– Разумеется, нет. Что ты несешь? Неужели ревнуешь? Если кто-то меня и убедил, это была не Мэрилин, а Норман Гранц.

– Ему я тоже не доверяю. И вообще, не смей так говорить, никого я не ревную! – восклицает Джорджиана.

Она расстроена. Я нечаянно задела ее за живое.

– Хорошо. Как скажешь. – Я сворачиваю со скоростной магистрали.

Через несколько дней после моего разрыва с Мо Гейлом мы с Норманом Гранцем выпиваем по чашечке кофе в закусочной Куинса. Норман ненавидит декабрьский Нью-Йорк, но все же он прилетел меня повидать. После нашего разговора я вернулась в свой тюдоровский особняк, а Норман отправился в Лос-Анджелес. Теперь я самая счастливая джазовая певица в мире.

Осталось лишь поделиться хорошими новостями с собравшейся семьей, хоть и немногочисленной.

Сегодня – канун Рождества. Мы впервые встречаем его без Рэя, его родных и многих членов моей семьи.

Дом кажется совсем пустым, и, как это часто бывает во время праздников, я скучаю по маме, по Чику Уэббу, по маленькой девочке, которая пела в «Аполло», но хотела танцевать.

Слава Богу, у меня есть хорошие новости.

Я сижу в гостиной и смотрю, как под сверкающей елкой возится со своими старыми игрушками Рэй-младший. Весь дом украшен и наполнен запахом хвои. Мы нарядили сразу три дерева: два стоят на первом этаже, а третье – в главной спальне. Всюду развешаны и расставлены ветки омелы, остролиста, золотые гирлянды, фарфоровые олени, шоколадные Санта-Клаусы, карамельные тросточки и цветы в хрустальных вазах. Картина неописуемая.

Джорджиана смотрит телевизор, сидя в кресле, а тетя Вирджиния присматривает за Рэем-младшим. Мой четырехлетний сын обожает проказничать и может устроить беспорядок в мгновение ока.

– Вы меня слышали? – Я уже все сказала, но никто не отреагировал. – Мы встретились с Норманом, и теперь он официально стал моим новым менеджером.

Джорджиана ворчит:

– Твоя карьера неплохо складывалась и со старым менеджером. – Она берет журнал и начинает перелистывать, будто ей больше нечего сказать.

– Ну хватит, Джорджиана. Выслушай меня. – Я готовлюсь снова объяснить свои мотивы.

– Ладно, говори, – коротко отвечает она.

Я устраиваюсь на диване, ставлю локти на колени и потираю оставшийся без кольца безымянный палец.

– Норман больше года соблазнял меня одними и теми же обещаниями.

Джорджиана кидает журнал на столик.

– Это я и так знаю.

– Он хотел вплотную заняться моей карьерой с тех пор, как я впервые поехала с ним на американские гастроли «Джаза в филармонии». Тогда я считала его показушником. – Я улыбаюсь Джорджиане и бросаю взгляд на тетю Вирджинию. Она тоже прислушивается к нашему разговору. – Он называл меня величайшей джазовой певицей в мире и обещал добиться того, чтобы я получала уважение и гонорары, которых заслуживаю.

Тетя Вирджиния берет Рэя себе на колени.

– Он поможет тебе заработать больше денег?

Низким голосом, стараясь получше изобразить Нормана, я говорю:

– «Ты величайшая певица нашего времени, и я хочу, чтобы весь мир об этом узнал и воздал тебе по достоинству».

– Он прав, золотце, – говорит тетя Вирджиния.

Я жду, что скажет Джорджиана. Но она по-прежнему настроена скептически.

– Спасибо, тетушка. – Я распаковываю карамельную тросточку. – Джорджиана, вот это тебя точно порадует. Мы договорились всего на год, и он не будет брать процентов. И мы не подписывали контракт. Просто пожали друг другу руки.

– Что?! – взрывается Джорджиана. – Да он хочет тебя надуть.

– Я сказала точно так же. Глядя ему в глаза, обозвала его лжецом. Но он непреклонен. За год он хочет показать мне, на что способен.

– Бог мой, – ахает тетя Вирджиния. – Ты оказываешься в очень выгодном положении.

Джорджиана качает головой:

– Мне это не нравится. И Норман мне не нравится. Но еще больше мне не нравится, что ты не будешь ему платить. Это подозрительно. Так или иначе он на тебе заработает, я уверена. В профессиональных отношениях все должно быть честно.

Я киваю. Мне понятно, что она имеет в виду.

– Я не хочу, чтобы он проворачивал махинации у меня за спиной. Нужно ему заплатить. Мы не будем подписывать контракт, но свой процент он получит. Хорошо, Джорджиана.

– Лучше так, чем бесплатно, – соглашается она. – Это меня устраивает.

Меня охватывает предвкушение.

– Норману можно довериться. Он знает, в каком направлении мне следует двигаться дальше.

Джорджиана вздыхает:

– Ты уже определилась. Не знаю, чего ты хочешь от нас. Но я бы чувствовала себя спокойней, если бы у тебя на руках была бумажка с надписью «Контракт» в левом верхнем углу и подписью Нормана внизу.

– Все будет хорошо. Даю тебе слово.

Нет такого бизнеса, как шоу-бизнес

Мэрилин

1954 год

Дорогая Элла,

я-то думала, все давно забыли про эти фотографии. Те самые, про которые я тебе рассказывала. А теперь какой-то пронырливый тип, о котором я раньше не слышала, решил прославиться за мой счет. Так всегда и бывает, верно?

Мужчины хватаются за любую возможность, чтобы безнаказанно нами попользоваться. Подумать только, он набьет свои банковские счета до отказа, в то время как я получила за эти фото жалкие пятьдесят долларов. Впрочем, что еще за счета? Наверняка он прячет деньги под своим грязным матрасом. Да кто вообще слышал про этого Хью Хефнера и его дурацкий журнал Playboy?

Но есть и хорошие новости. Эта история вдохновила меня на написание статьи. Я назову ее «Мои встречи с волками». Нам, женщинам, нужно друг друга поддерживать.

Обнимаю,

Мэрилин

Декабрь всегда был самым трудным месяцем года еще с тех пор, как Мэрилин была ребенком.

В те времена у нее не было денег на подарки людям, с которыми она жила. Впрочем, они ей тоже ничего не покупали. Поначалу, живя у Болендеров, она ощущала себя частью семьи. Потом перестала.

После этого она успела пожить у маминой лучшей подруги Грейс. Потом – у тети Грейс. Затем ее отправили в приют, и это было худшее время. Все эти годы во всех этих местах Рождества будто бы не существовало.

Кажется, череда тоскливых декабрей осталась в прошлом. Но жизнь любит подкидывать неприятные сюрпризы.

– Мне это не нравится. – Джо вышагивает по гостиной арендованного Мэрилин номера в одном из отелей Беверли-Хиллз. Мэрилин прячет недописанное письмо Элле между страниц журнала Jet, лежащего у нее под ногой. Она читала статью про Эллу и ее недавние гастроли. Может быть, стоит снова созвониться. Они пока не успели договориться о личной встрече, но продолжают активно переписываться, и письма Эллы стали подробней. Однако после той телефонной беседы им просто необходимо поговорить лицом к лицу. И Мэрилин сейчас совсем не помешала бы дружеская поддержка.

– Я ничего не могу с этим поделать. – Мэрилин смотрит на Джо, бессильно лежа на диване. Она устала сражаться. – Скандал утихнет, совсем как с календарем. Продажи билетов, возможно, даже вырастут.

Она отбрасывает с лица непослушную светлую прядку и смотрит на прикрытое полупрозрачными шторками окно. Солнце давно зашло, время перевалило за полночь. Но Беверли-Хиллз сияет множеством огней. Мэрилин воображает, как выходит за дверь, чтобы прогуляться по бульвару Сансет и насладиться видом ночного города.

Джо хватил бы удар.

– Почему ты так спокойна? – Он стоит, уперев руки в боки, совсем как мистер Болендер, когда она плохо себя вела.

Но Джо – не ее опекун. Он ее бойфренд. Она не обязана перед ним отчитываться. Разве не так?

– Одно дело, когда несколько тысяч человек заполучили какой-то календарь, Мэрилин, и совсем другое – когда ты появляешься на развороте порнографического журнала, – он говорит таким тоном, будто это ее вина. Мэрилин это раздражает.

Она встает. Халат сползает, обнажая ее плечо, и Мэрилин сердито его поддергивает. Она и так чувствует себя голой из-за этого нового журнала Playboy, который Джо швырнул ей в лицо. Теперь журнал валяется на полу, демонстрируя ее тело на фоне все того же красного бархата со старой фотосессии.

– Ты несправедлив. – Она поднимает взгляд на Джо, не пытаясь скрыть свое раздражение. Ее горло зудит от желания закричать. Ею воспользовались, а потом еще и обвинили. – Права на снимки мне не принадлежат. Я их не продавала. Я даже не знаю этого Хью Хефнера, и мне уж точно никто не заплатил. – Ее голос полон возмущения. – Ты хоть понимаешь, как меня это расстроило? Почему ты ставишь свои чувства выше моих?

Джо делает шаг вперед; на его лице вспыхивает ярость. Раньше Мэрилин никогда не повышала на него голос, и ему это явно не нравится. Что ж, а ей не нравятся его обвинения и осуждающий взгляд. Ей вспоминается, как Джо был недоволен из-за откровенного платья, в котором она вела конкурс красоты. Он вообще в курсе, с кем встречается? Мэрилин построила весь свой образ на откровенности.

Джо ерошит волосы, а Мэрилин скрещивает руки на груди и всерьез подумывает о том, не велеть ли ему убираться. В ее жизни хватает мужчин, раздающих ей указания о том, что и как делать. Ей ни к чему любовник, который будет поступать так же.

Она бросает взгляд на дверь, и Джо подходит ближе. Его злость улетучивается без следа, и он обнимает Мэрилин.

– Прости, милая. Я так рассердился, что совсем не подумал о твоих чувствах. Ты простишь меня?

Мэрилин кивает, смахивая навернувшиеся слезы.

– Мы можем что-то предпринять? – спрашивает он.

– Нет. По закону права на снимки принадлежат ему. – Она пожимает плечами и сглатывает комок в горле. Позже она позвонит Элин – может быть, та возьмет у нее еще одно интервью. Но сегодня ночью ей хочется лишь спрятаться. Утопить воспоминания о маленькой девочке, которая терпела чужие домогательства, в бутылке вина.

На следующий день Мэрилин с опозданием приезжает в студию Fox на читку «Девушки в розовом трико», последнего фильма в ее контракте. Мэрилин пока не видела сценария, но от краткого пересказа она осталась не в восторге.

Стоит ей зайти, как все вокруг начинают перешептываться. Они явно обсуждают журнал. Мужчины посылают ей сальные взгляды. Будто она пришла не в белых брюках и розовой блузке, а голой, накинув на себя отрез красного бархата.

Она пропускает язвительные комментарии мимо ушей, но вот читка ее разочаровывает.

– Очередная пустоголовая блондинка. – Она бросает сценарий на стол.

– Ну, ну, – отзывается мистер Занук, – это не совсем так. И тебе уже доводилось сниматься в таком амплуа. А теперь твоя фотография в журнале…

В ее груди разгорается огонь. Мэрилин хотелось бы встать, порвать сценарий на тысячу клочков и швырнуть в его тупую физиономию.

Вместо этого она улыбается, скрещивает ноги и прячет злость за милым выражением лица.

– Как и в случае с календарем, мистер Занук, моего мнения никто не спрашивал. Но что я буду делать на экране, я решу сама.

Он мотает головой:

– Нет. Ты подписала контракт. Будешь делать, как сказано.

Мэрилин негодует:

– В моем контракте сказано, что я снимусь в семи фильмах, но не сказано, в каких конкретно. – Она встает и швыряет сценарий еще дальше. – В этом я сниматься не буду.

– Мисс Монро, – начинает он угрожающе.

– Найдите мне сценарий получше, мистер Занук. Я снималась в куда более серьезных фильмах. По сравнению с этой героиней Лорелей Ли кажется Эйнштейном. Я ничего не имею против комедий, если они сделаны со вкусом.

Занук гогочет, широко раскрыв рот:

– Ты не можешь отказаться.

Он не верит, что она действительно это сделает. От злости у Мэрилин темнеет в глазах. Она берет сумку и сжимает так сильно, что у нее белеет кожа на костяшках пальцев.

– Еще как могу. Благодаря мне студия Fox заработала целое состояние, а я получила сущие гроши. Найдите нормальный сценарий и будьте готовы заплатить больше, если хотите, чтобы я продлила контракт.

Мистер Занук снова смеется, но теперь в его голосе слышится волнение. Все присутствующие растеряны. С мистером Зануком никогда никто не спорит, тем более женщины.

Мэрилин выходит из комнаты с идеально прямой спиной. Пусть хорошенько полюбуются на то, что теряют.

Вечером после ужина ей приходит телеграмма с требованием, чтобы на следующей неделе она явилась на съемки «Девушки в розовом трико». К этому времени она успела выяснить, что Фрэнку Синатре, ее партнеру по фильму, заплатят втрое больше нее.

Мэрилин нечасто ругается, но эта ситуация – полное дерьмо.

Пусть у нее между ног кое-чего недостает, это еще не повод ей недоплачивать. По меньшей мере половина аудитории придет посмотреть на нее, а не на Мистера Голубые Глаза.

– Не пойду туда ни за что в жизни. – Она в комнате одна, но это неважно. Такие вещи нужно произносить вслух. Она объявляет одиночную забастовку.

Почему бы и нет? Раз они не слушают ее слов, пусть прислушаются к действиям.

Мэрилин звонит Элле в Нью-Йорк.

Голос подруги в трубке немного ее утешает.

– Я выхожу замуж, – сообщает она Элле. – На следующей неделе. И я начинаю одиночный бойкот.

– Погоди, давай по порядку. В каком смысле ты выходишь замуж? И что ты бойкотируешь?

– Они совершенно не воспринимают меня всерьез, понимаешь? Я не могу вечно играть эти нелепые никому не нужные роли.

– Да, это я понимаю. Мы должны сами управлять своими карьерами. Делать что захотим и когда захотим. Но при чем здесь замужество?

– Я выйду за Джо. Я приняла решение.

– Ого, так быстро?

– Мной движет любовь.

– Любовь? Или страсть?

– А разве есть разница?

– Мне говорили, что есть, – саркастически отвечает Элла.

– Наверное, и то, и другое.

Элла протяжно вздыхает на другом конце провода:

– Думаю, ты лучше всех знаешь, что делать с собой и своим будущим. Но на правах твоей подруги я прошу тебя быть осторожней. Хорошенько подумай.

– Я уже подумала. Мы проведем медовый месяц на Гавайях и в Японии. Джо будет учить бейсболистов попадать по мячу.

– Я люблю Гавайи. Там отличные фрукты.

Мэрилин смеется:

– А я-то думала, пляжи.

– И они тоже, – хихикает Элла.

– Ты не считаешь, что я совершаю ошибку?

– В чем именно?

– Во всем.

– Мэрилин, твое сердце знает, чего оно хочет. Нам пора самим контролировать свою жизнь.

Самолет приземляется в Южной Корее, и стоит Мэрилин выйти на ледяную взлетную полосу, как ее окружает толпа солдат. Ей все равно, что студия Fox отстранила ее и агент подал на руководство в суд. Узнав, что она будет неподалеку, в Японии, люди из Объединенной организации обслуживания вооруженных сил спросили, не сможет ли она выделить полторы недели, чтобы выступить перед солдатами. Разве она могла отказать? Мэрилин нравится считать себя не только артисткой, но и филантропом. Конечно, она должна развлечь солдат, которые рискуют своими жизнями вдали от дома, защищая людей вроде нее. Кто, как не они, заслуживает ее внимания?

Ее появление приводит мужчин в полный восторг. Они кричат и машут ей, и она с улыбкой машет в ответ, пока стылый ветер ерошит ей волосы и холодит спину. Джо хотел полететь с ней, но не смог из-за графика бейсбольных тренировок. Ему не нравится, что она будет здесь одна в окружении мужчин.

Он бывает довольно ревнив и порой даже злится на нее, как, например, из-за фотографии в журнале. Мэрилин пришлось напомнить, что она всегда возвращается к нему домой. И именно о нем она будет думать сегодня ночью, когда ляжет спать в казарме – в одиночестве.

Уже через пять минут она понимает, что в платье, которое она взяла с собой для выступления, ей будет слишком холодно. Гавайская жара и даже теплая погода Японии не идут ни в какое сравнение с сеульским ненастьем.

Дойдя до казармы, солдаты спрашивают, не хочет ли она осмотреть их базу. Хочет, но на высоких каблуках она далеко не уйдет.

– У кого-нибудь найдется лишняя форма? – спрашивает она, приглядываясь к их теплой одежде.

Десятка полтора солдат моментально поднимают руки, и Мэрилин выбирает одного из них наугад.

Переодевшись в военную форму, Мэрилин выходит из бункера, который подготовили специально для нее. В штанах, толстых носках и ботинках ей моментально становится теплей. Вместе с солдатами она пересекает столовую, махая рукой и обмениваясь короткими фразами. Она немного растеряна, но ничего не поделаешь – ведь она идет по следам таких великих звезд, как Фред Астер, Дина Шор, Марлен Дитрих и Бинг Кросби. И – ах – как же солдаты счастливы ее видеть. У некоторых от избытка чувств даже наворачиваются слезы. Бедные мальчики, они, должно быть, так соскучились по дому.

Разве она может отказаться провести время со своими поклонниками? Пусть они и передают по кругу тайком тот мерзкий журнальчик с фотографией ее обнаженного тела. Эти мужчины, эти солдаты на всю жизнь останутся ее преданными фанатами, ведь она навестила их в чужой стране. И неважно, что война давно закончилась.

Она проводит несколько дней, выступая перед солдатами, которых на континенте осталось больше двухсот тысяч. От одной военной базы к другой ее перевозят на вертолете, и она любуется пейзажами, поражаясь тому, куда занесла ее судьба.

Теперь она чувствует себя настоящей суперзвездой. Раньше она даже не догадывалась, как много может значить для людей одно лишь ее присутствие. Все говорят, что благодаря ей солдаты воспрянули духом.

Один моряк даже рассказывает ей, что они упросили своего пилота обнаружить небольшую «поломку», лишь бы задержаться на базе ВВС еще на один день и послушать ее выступление.

За четыре дня она успела спеть, как ей сказали, перед более чем сотней тысяч военных. Она выступает в темно-синем сверкающем платье на тонких бретельках, совершенно не подходящем для такой погоды. Она танцует на сцене, чтобы не превратиться в сосульку.

Единственным утешением служит то, что в Скалистых горах, на съемках «Река не течет вспять», ей было еще холодней. Но пальцы на ногах она уже давно не чувствует. На третий день у нее устает голос, а на четвертый кажется, что ее гортань вот-вот треснет. И как только Элла справляется на своих гастролях «Джаза в филармонии»? Она всегда кажется такой спокойной во время выступления. Мэрилин не помешало бы немного ее самообладания.

В Японию Мэрилин возвращается с надсадным кашлем и тяжестью в груди. Она пытается рассказать Джо о том, какое это прекрасное чувство – выступать перед многотысячной толпой, но тот лишь огрызается и говорит, что ему это чувство и так знакомо. Ее одолевает приступ кашля, и она силится вдохнуть, но ее легкие полны жидкости – кажется, она вот-вот утонет на суше. До нее едва доносится голос Джо:

– Поверить не могу, что на твое чириканье и ужимки на сцене собралось посмотреть больше народу, чем на наши игры.

– Что? – В полной растерянности она падает на кровать. Из-за жара она одновременно дрожит и обливается потом.

Да уж, не лучшая идея – петь на холоде полураздетой.

– Я ведь крупный бейсболист…

Она не слушает его бурчание, задыхаясь от болезненного кашля.

– Джо, я не могу дышать, – перебивает она, и он удивленно моргает, как будто только что заметил ее присутствие. – Мне нужен врач.

Джо прерывает свою тираду и смотрит на нее, кажется, впервые с момента ее возвращения:

– Что такое?

Она снова заходится в надрывном кашле, сгибаясь пополам, и не глядя хватает салфетку, чтобы высморкаться.

Джо раздраженно вздыхает и отходит назад, будто от чумной:

– Ты всего лишь простудилась. Говорил же я, не стоило туда лететь.

Это не простуда. Она уже простужалась. Больной всегда ощущает разницу.

– По-моему, это хуже, чем простуда. Пожалуйста, вызови врача.

Джо звонит по телефону, но поглядывает на нее косо, словно думает, что она притворяется. Приходит врач, прижимает к ее груди холодный стетоскоп и заявляет, что у нее воспаление легких.

Джо всплескивает руками:

– Ну вот. Я обещал болельщикам, что сегодня ты придешь. Они расстроятся.

Кажется, его совсем не заботит ее здоровье. Мэрилин слышит в его голосе лишь раздражение.

Она думает, не упрекнуть ли его в холодном отношении. Какая разница, что подумают болельщики? Они собрались, чтобы посмотреть игру, разве не так? Игра не будет испорчена из-за того, что Мэрилин Монро заболела, развлекая солдат.

– Не сомневаюсь, вы сыграете превосходно, милый, – говорит Мэрилин, стараясь не думать о том, что о себе он беспокоится больше, чем о ней. Наверное, дело в стрессе, не более того. – Я буду болеть за вас отсюда.

Колыбельная «Бёрдлэнда»

Элла

1954 год

Я просыпаюсь от сухости и боли в горле, которую чувствовала и раньше, но всегда игнорировала. Такой сильной она еще не бывала. Я пытаюсь сглотнуть, но не могу. Мышцы мне не подчиняются, как будто что-то застряло в горле.

Я вскакиваю с кровати, бегу в свою розовую ванную, хватаю зеркальце и широко открываю рот. Но зачем? Все равно я ничего не смогу разглядеть. А если и смогу, что тогда? Расплачусь?

Говорят, что, лишь столкнувшись с дьяволом на перепутье, можно узнать, чего ты на самом деле стоишь. Я не то чтобы трусиха, но страшно боюсь за свои голосовые связки. Мой голос – это я. Даже не спорьте. Что от меня останется, если отобрать голос? Гардероб, набитый платьями восемнадцатого размера, кучка париков, гараж с дорогими машинами, целая библиотека поваренных книг и сын, с которым я почти не вижусь. Вот и все. Я стою на перепутье. Я слишком напугана, чтобы сбежать от дьявола.

В больницу меня привозят почти без чувств. В этих стерильных стенах всегда происходит что-то ужасное. Люди здесь умирают. Моя мама умерла в больнице, хотя должна была поправиться. Я ждала, что она вернется домой после аварии. «Травмы незначительные», – сказал кому-то отчим. Но мама так и не вернулась.

Голос можно потерять навсегда. Великие певцы больше не могли петь после операций на горле. Бывают истории и со счастливым концом. Но без голоса у меня вообще не будет истории. И я не могу представить себе другого счастливого конца, кроме как снова оказаться на сцене.

– Расскажите мне все, – это я шепотом обращаюсь к пузатому врачу, который только что извлек из моего горла некий тонкий подвижный инструмент с фонариком на конце. Врач указывает на рентгеновские снимки моего горла и шеи, будто я что-то пойму на этих странных картинках. В его тусклых карих глазах за стеклами в черной оправе нет ни капли сочувствия или утешения. Кажется, он устал разглядывать чужие глотки и вырезать оттуда лишнее.

– Мисс Фицджеральд, на ваших голосовых связках сформировались узелки. Чтобы вы продолжили петь, их требуется удалить. Если вы будете соблюдать мои предписания, то сможете вылечиться и полностью восстановить голос. Но операцию необходимо провести немедленно.

Врач поднимает кресло для осмотров. Я закрываю лицо руками и громко рыдаю, сотрясаясь всем телом. За что мне это? Разве я недостаточно настрадалась? Разве я не делала все необходимое, чтобы достичь успеха?

– Не плачьте так, мисс Фицджеральд. А то еще сильнее повредите связки, – сухо говорит врач.

Я опускаю руки и прожигаю его взглядом, пытаясь разглядеть в нем хоть намек на сострадание.

– Мне даже поплакать нельзя? Вы угрожаете моей жизни, а мне нельзя плакать? – От злости у меня начинает болеть голова. Я кричу: – Что мне делать, если я потеряю голос?

Я закрываю глаза и молюсь. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», – лучшая молитва, которую я знаю.

– Ладно. – Я сглатываю слезы. – Что мне делать?

– В течение послеоперационного периода вам нельзя будет издавать ни единого звука, – монотонно отвечает врач. – Шесть недель полного молчания. Понимаете?

Своим холодным, бессердечным диагнозом он вверг меня в бездну отчаяния.

– Понимаю. Ни словечка. Ни звука. Ни слезинки.

Он безразлично кивает:

– Отлично. Сегодня мы поместим вас в палату, а операцию назначим на завтра.

Мне так страшно. Я не хочу оставаться в одиночестве, но не могу решить, кто мне нужен.

Норман предлагает составить мне компанию, но он стал моим менеджером всего несколько месяцев назад. Меня гложет вина. Возможно, его подопечная больше никогда не сможет петь. Он столько лет пытался стать моим менеджером, и мы так и не подписали контракт. Возможно, после моей операции он останется ни с чем.

В больнице со мной побудут Джорджиана и тетя Вирджиния с Рэем-младшим, если он сможет вести себя тихо. Но что потом? Кого я хочу видеть рядом после операции?

Никого. Лучше мне побыть одной в тишине и ожидании, долгом ожидании. Шесть недель молчания – это не так уж и плохо, если в результате я снова смогу петь.

По словам доктора Зануды – он заслужил это прозвище, – операция прошла прекрасно. На следующий день меня выписывают. Но я не могу находиться в одном доме с Джорджианой, тетей Вирджинией, малышом Рэем и бесконечной чередой друзей-музыкантов или же менеджеров и журналистов, желающих справиться о моем самочувствии.

Мой адрес в Куинсе известен всем. Гости захотят со мной поговорить, и меня это будет раздражать. Сидеть молча в присутствии Джорджианы я не смогу. Она будет озвучивать всевозможные страхи и переживания, которые за шесть недель сведут меня с ума. Смогу ли я петь? Кончена ли моя жизнь?

В общем, нет. Вместо этого я бронирую апартаменты в отеле «Тереза», который называют гарлемским «Уолдорфом». Я смогу заказывать еду в номер, мне будут готовить и заправлять постель, и я договорюсь, чтобы каждые четыре часа ко мне заглядывал дворецкий – проверить, в порядке ли я и не нуждаюсь ли в чем-то, ведь звонить по телефону я не смогу.

Отличный план.

Чтобы скоротать время, я буду смотреть все подряд передачи по телевизору. Но никаких музыкальных программ, никакого радио – а не то я точно начну подпевать гостям на шоу Эда Салливана или Милтона Берла, а заодно и Синатре, Мелу Торме, Саре, Дине Шор, Нэту и Билли на радио.

Вместо этого я перечитаю все сборники рецептов из коробки, которую приволокла в отель Джорджиана. А когда покончу с ними, попрошу ее принести вторую коробку.

Боже мой. Сердце замирает у меня в груди.

Забудьте про доктора Зануду. Элла Скука Смертная Фицджеральд – вот как будет звучать мое новое имя.

Первые несколько дней я питаюсь исключительно мороженым и желе. Потом начинаю давать дворецкому страницы из сборника рецептов и записки вроде: «Будьте добры, попросите повара приготовить это блюдо. Ах да, и принесите мне колоду карт». По крайней мере, я могу раскладывать пасьянс. Честное слово, я не буду орать на себя, если он не сойдется. Хотя я и сама не до конца в это верю.

* * *

Стук в дверь моих апартаментов в отеле «Тереза» застает меня врасплох. Меня постоянно навещают только Джорджиана, Норман, тетя Вирджиния, Рэй – который не хочет терять со мной связь – и мой пиар-менеджер. Но они приходят только в заранее назначенное время. Я об этом позаботилась.

Снова стук.

Для дворецкого слишком рано, а горничная ушла час назад.

Тук-тук-тук.

Кто бы это мог быть? Кого на ресепшене отправят к моим апартаментам, не предупредив меня? Снова – тук-тук-тук. Мой загадочный гость проявляет нетерпение. А я начинаю сердиться.

Кого еще черт принес?

Не в силах побороть любопытство я кутаюсь в свой банный халат, распахиваю дверь и едва сдерживаю удивленное восклицание. Но мой голос важнее, чем выражение эмоций при виде этой женщины. Так что я всего лишь прожигаю стоящую за дверью блондинку взглядом, приоткрыв рот.

Моя подруга по переписке, единственная и неповторимая мисс Мэрилин Монро. Само собой, я хочу спросить, что она здесь делает, но могу лишь произнести одними губами: «Какого черта?»

Видимо, читать по губам она не умеет. Широко улыбаясь, она демонстрирует мне два коричневых бумажных пакета. На ней черные лайковые перчатки, расстегнутая норковая шуба, черные бриджи, белая блузка с отложным воротником, солнечные очки и туфли-балетки от Capezio.

– О. Мой. Бог! – восклицает она. – Элла Фицджеральд, наконец-то мы встретились лицом к лицу. – Она чмокает меня в щеку и заходит внутрь, оставляя за собой шлейф Chanel № 5.

– Как же здорово. Мы написали столько писем, что уже стали лучшими друзьями. – Она поворачивается ко мне лицом. Ее широкая и искренняя улыбка совсем не похожа на ту, которую я видела на экране и на фотографиях.

– Надеюсь, ты не возражаешь, что я зашла, – говорит она. – Я спросила твоего пиар-менеджера, и она сказала, что ты восстанавливаешься после операции – тебе уже лучше, да? Выглядишь потрясающе. В общем, я подумала, что тебе, наверно, ужасно скучно. Я знаю, каково это. Не то чтобы мне приходилось лечить голосовые связки. Но у меня были проблемы по женской части, тоже мало приятного. Впрочем, хватит об этом. Я пришла составить тебе компанию, а не болтать о себе.

Ни на секунду не замолкая, она водружает пакеты на стол и снимает солнечные очки. Я закрываю дверь, едва сдерживаясь, чтобы не хлопнуть ею. Потом принимаю максимально угрожающую позу. Я упираю руки в бока и выпячиваю грудь, намереваясь посмотреть на Мэрилин сверху вниз, как на Джорджиану. Но мы с Мэрилин одного роста – кажется, она даже на сантиметр выше. И мы обе без каблуков: я в тапочках, она – в балетках. Так что мне остается лишь сверлить ее сердитым взглядом.

Мэрилин снимает перчатки, засовывает в карманы своей шубы из дикой канадской норки (да, я разбираюсь в мехах), а затем бросает шубу на спинку дивана.

Мне как-то неловко стоять в халате, мягких тапочках и с растрепанными волосами. Но с какой стати мне беспокоиться о своей внешности? Мэрилин заявилась без приглашения. Мне нравится с ней переписываться и читать письма о ее влюбленностях, съемках, кавалерах, бывшем муже да и вообще о ее сумасшедшей жизни. Но после моей операции прошла всего неделя. Я не могу ничего сказать или объяснить, не могу ни о чем ее спросить. И она явно это знает, потому что продолжает говорить без остановки.

– Я подумываю о том, чтобы взять несколько уроков актерского мастерства. Ты слышала про «Актерскую студию» Ли и Полы Страсберг? Говорят, они настоящие гении, учат играть по системе Станиславского. Ты же знаешь, я обожаю брать уроки и осваивать новые техники. Думаю, будет очень интересно.

Как ей удается болтать без умолку? Обычно она говорит с придыханием, но сейчас ее голос не похож на тот, который я слышала в фильмах. Она говорит совсем как я. Тихо, когда я того хочу, и громко, когда это необходимо.

До меня доносится изумительный запах, и я перевожу взгляд на бумажные пакеты, которые она поставила на стол. На одном из них виднеются жирные пятна. Я показываю на него пальцем.

Мэрилин широко улыбается:

– Ой, точно, ты же не можешь говорить. Ха! Я принесла нам ланч – это лучшие сэндвичи с пастрами в Нью-Йорке. Из «Карнеги Дели». Я узнала про них благодаря друзьям и не могла не принести тебе… Ты же любишь пастрами?

На миг она озабоченно надувает блестящие розовые губки, но тут же отмахивается от мысли о том, что сэндвич может мне не понравиться.

– Разумеется. Все любят пастрами. – Потом она бросает взгляд на другой пакет. – Еще я принесла тебе подарок, но сначала дай мне накрыть на стол. – Она достает салфетки, тарелки, завернутые сэндвичи и четыре банки с напитками.

– Я не знала, что тебе понравится, поэтому взяла колу Diet Rite, крем-соду Dr. Brown’s, холодный чай и кофе. – Мэрилин явно нервничает, так что я сажусь за стол, чтобы ее не смущать.

Разложив на столе сэндвичи, маринованные огурчики и салат, она выдыхает:

– Знаю, – она разворачивает свой сэндвич, – ты не ожидала меня увидеть. Надеюсь, ты не сердишься.

Сэндвичи пахнут так вкусно, что я даже не приподнимаю бровь в ответ на ее предположение. Вместо этого я откусываю большой кусок, и мое настроение немедленно улучшается. Пастрами – это очень вкусно.

Я откидываюсь на спинку стула и наслаждаюсь едой. Не могу не признать, мне приятно, что в апартаменты заглянул новый человек. В компании Мэрилин я совсем не беспокоюсь из-за того, что не могу ответить, ведь она и сама болтает без остановки.

Но теперь воцаряется тишина. Мэрилин берет свой сэндвич обеими руками и откусывает. Потом издает стон:

– Ох, какая вкуснятина!

Она права. Я в жизни не пробовала такого вкусного сэндвича с пастрами. Теперь «Карнеги Дели» будет моим любимым заведением.

– А вот еще один сюрприз. – Она достает из другого пакета зеленую меловую доску вроде той, на которой пишет Рэй-младший в подготовительном классе.

– Держи, – Мэрилин пододвигает ко мне доску и две коробочки с белым мелом, – на обороте есть губка.

Это очень милый жест, но мне становится грустно. Никто другой об этом не подумал. Ко мне приходили мои родные, Норман и пара ребят из группы. Они говорили со мной так, будто точно знали, что я скажу в ответ. Но Мэрилин хочет поговорить по-настоящему. И с помощью доски я смогу ей ответить.

В наших последних письмах мы обсуждали брак. Я беру доску, достаю мелок и пишу прописными буквами (так быстрее, чем печатными): «Ты ведь вышла замуж месяц назад?»

Я передаю доску Мэрилин. Она читает написанное, вытирает пальцы салфеткой, ставит локти на стол и подпирает рукой подбородок.

– Да, я вышла за Джо Ди Маджо, я же рассказала тебе в последнем письме. Я правда его люблю. Я думаю, он именно тот, кто мне нужен. Давно пора было найти такого человека, не правда ли?

Я киваю, улыбаюсь и откусываю от сэндвича еще один кусок.

Мэрилин отпивает глоток колы Diet Rite.

– А как твои дела? Как личная жизнь?

Я задумчиво сжимаю губы. Это будет непросто. Я беру доску и несколько секунд смотрю на нее, пытаясь сообразить, как мне рассказать Мэрилин про мою личную жизнь в нескольких словах. Но сложнее всего решить, с чего начать.

Норман отменил европейские гастроли «Джаза в филармонии», как только узнал про предстоящую операцию. Это само по себе было плохо, но через несколько дней я сообразила, что еще долго не смогу повидаться с Тором.

Я скучаю по Тору. Мэрилин знает про него и про нашу с ним дружбу. Но, черт побери, до чего же сложная и нелепая ситуация – влюбиться в белого мужчину из Норвегии.

Мэрилин – единственная, с кем я могу о нем «поговорить».

Я пишу одно-единственное слово: «Тор».

– Он по-прежнему шлет тебе письма, да?

Я киваю.

– С твоим голосом все будет хорошо, и ты увидишься с Тором в следующий раз, когда окажешься в Европе. А ты там непременно окажешься. У тебя впереди еще не одна поездка, концерт, гастроли по ту сторону Тихого или Атлантического океана. А он, кажется, никуда не спешит, так что просто подожди. – Слова Мэрилин и ее уверенная улыбка меня успокаивают. Мое раздражение от ее внезапного визита бесследно испарилось. Приятно с кем-то поговорить, пусть даже мне приходится писать на доске.

– Завтра я загляну к тебе снова, принесу кое-что из другого ресторана, который я люблю. На Среднем Манхэттене есть одно местечко с превосходной итальянской кухней, там готовят отличную лазанью.

По этим словам создается впечатление, будто она вот-вот встанет, соберет вещи и пойдет к выходу. Но вместо этого Мэрилин садится поудобней, скидывает туфли, поджимает ноги и аккуратно надкусывает огурчик, который она оставила на потом. Надо признать, мне нравится ее компания, но до чего же странной оказалась наша первая встреча.

Весь следующий месяц Мэрилин приходит ко мне один-два раза в неделю. Каждый раз – без предупреждения, но я не возражаю. Мне нравятся ее сюрпризы. Ее болтовня. Ее подарки. Она приходит по вечерам, когда мои родные возвращаются домой. Я рада, что в эти молчаливые дни могу «поговорить» с таким человеком, как она. Она счастлива в своем новом браке. Но этот Джо, кажется, непростой тип. Надеюсь, у них все будет хорошо. Мэрилин нужно что-то надежное, как и мне.

Часть вторая

Ритм

1954–1955 годы

Кто будет меня оберегать

Элла

1954 год

Кто-то громко сигналит. Я рассеянно моргаю. Стоит прохладный майский вечер. Я иду по Бродвею, направляясь в «Бэйсин-стрит-Ист», недавно открывшийся ночной клуб. Я не одна. Со мной Джорджиана и Норман, а за нами по пятам следует кучка журналистов. Я чувствую, что они приближаются, но стараюсь не обращать внимания. Мы вот-вот достигнем цели.

Волнение щекочет кончики пальцев. Прошло больше месяца с тех пор, как ко мне вернулся голос. Я успела побывать на студии звукозаписи, а сегодня, возможно, выступлю перед живой аудиторией. Норман говорит, что это необязательно. Я могу просто расслабиться и насладиться вечеринкой. Я могу сама решить, чего мне хочется, а чего – нет.

– Мне кажется, этот год станет лучшим, – говорю я Норману и Джорджиане, когда мы доходим до угла 51-й улицы и Бродвея, где располагается «Бэйсин-стрит-Ист».

– Я тоже так думаю, Элла, – с энтузиазмом соглашается Норман.

– Ты даже не знаешь, что я имею в виду.

– Я знаю, что ты рада снова говорить и выступать. – Норман берет меня за плечо. – Сегодня твоя ночь, Элла. Чего бы ты ни пожелала, о чем бы ни попросила – все для тебя.

Норман имеет в виду VIP-вечеринку по случаю моей девятнадцатой годовщины в мире джаза. Сегодня в клубе соберутся все сливки индустрии развлечений. Так говорит Норман. Я звезда этой ночи, и меня никто не затмит. Ни Одри Хепберн, ни Бинг Кросби, ни Луи Армстронг, ни Мэрилин – да, она тоже сказала, что постарается прийти.

Было бы здорово. Мы не виделись с тех пор, как я снова обрела дар речи.

Джорджиана обгоняет нас на несколько шагов, сжимая в руках свою новую игрушку.

– Стойте. Примите позу. – Она поднимает навороченную камеру Canon с тридцатипятимиллиметровой пленкой и направляет на нас объектив. Щелк. Щелк.

– Не уверен, что мы переживем Джорджиану-фотографа. – Норман встает рядом со мной, и мы послушно улыбаемся.

– По крайней мере, она относится к тебе лучше, чем в декабре. А не то попросила бы выйти из кадра.

– Элла, хватит, – Джорджиана опускает камеру, – прекрати двигаться и болтать. Стой смирно, чтобы я смогла сделать фото.

– Умная женщина, – говорит Норман, отвечая мне, а не Джорджиане. Мы подчиняемся указаниям, а потом идем ко входу в клуб.

– Надеюсь, там соберется целая толпа. – Не выпуская из рук камеру, Джорджиана накидывает кардиган на голые плечи. – Иначе мы будем выглядеть довольно глупо.

– Ничего подобного, – возражаю я. – Мы в любом случае повеселимся от души. Верно, Норман?

Он одет с иголочки: идеально отутюженный костюм и начищенные мокасины. Для него это своего рода униформа.

– Отлично выглядишь, Норм.

Мы с Джорджианой одеты в стильные коктейльные платья без рукавов, последний писк моды от мадам Зельды. Мое платье – из красной тафты, с атласными лентами и глубоким декольте. Я уж точно смогу выделиться из толпы. Платье Джорджианы выглядит более сдержанно: темно-синий шифон с пайетками и овальным вырезом.

– Элла, я хочу снять тебя на фоне надписи. – Джорджиана замирает, глядя на вывеску над входом, где неоновым светом сияет мое имя.

Норман поднимает взгляд и прикрывает один глаз:

– Хорошая идея.

Эта вывеска, кажется, чуть ли не вдвое больше самого клуба. Она не меньше половины этажа в высоту, а беспрестанно мигающие огоньки освещают весь тротуар.

– И как мы раньше ее не заметили? – потрясенно спрашиваю я. – Она же огромная.

– И к тому же… – Джорджиана показывает на большие черные буквы: «С годовщиной, Элла Фицджеральд! Ведущий – Стив Аллен».

Джорджиана обходит меня, скинув кардиган и сжимая камеру:

– Стой смирно.

Щелк. Щелк.

Что-то внутри меня отзывается на вспышку фотокамеры. Я расставляю ноги пошире и упираю руки в бока. О чем я думаю? Что я особенная? Разумеется.

– Сделай еще одну.

Я меняю позу, выставляя плечо вперед.

– И еще.

Щелк.

– Что ты будешь делать, когда до Эллы доберутся профессиональные фотографы? – спрашивает Норман с усмешкой. – Присоединишься к ним?

– Пусть делают свою работу. Эти снимки для семейного архива. – Голос Джорджианы звучит самую малость резковато. Пусть она и перестала ненавидеть Нормана, но сомневаться в нем будет до последнего.

Я заглядываю в большое панорамное окно клуба. Внутри царит полумрак, но я вижу сцену и огоньки горящих сигарет.

– Это не «Савой», не «Бёрдлэнд», не «Светское кафе» и не какой-то другой престижный клуб, но, думаю, сойдет.

Джорджиана берет меня под руку, прижимается и улыбается:

– Что ж, пора начинать вечеринку. – Она целует меня в щеку.

Я поправляю сумочку, беру Нормана за руку, и вместе мы торжественно заходим в клуб.

Первым делом я думаю, что в «Бэйсин-стрит-Ист» есть нечто от Нового Орлеана. Стиль, атмосфера, элегантность, запах табака, бурбона, жареного сома и бурлящего на плите гамбо. Это заведение оправдывает свое название[14].

Вторым делом я думаю: боже мой, ну и толпа.

В клубе собралась куча народа, а ведь еще только десять часов. Гости один за другим выходят на сцену и поют дифирамбы мне и моей карьере джазовой певицы. Перл Бэйли, Эрта Китт, Диззи Гиллеспи и Гарри Белафонте подходят к микрофону первыми. Я сжимаю руку Нормана, стараясь не давать волю слезам. Но эту битву мне суждено проиграть, а косметичку, чтобы поправить макияж, я с собой не захватила. Придется попросить у Джорджианы. Она никогда не забывает косметичку.

Норман протягивает мне носовой платок. Я не только заливаюсь слезами, но и делаю это на повышенной громкости. Он посылает мне воздушный поцелуй.

– Ты заслужила и это, и гораздо больше, Элла. Поверь мне. Я позабочусь о том, чтобы ты получила от джаза все, что тебе причитается. Абсолютно все.

Надо признать, он умеет найти подход к женщине. Я застенчиво прячу взгляд. Сделать Нормана менеджером было отличным решением.

В какой-то момент Джорджиана выходит из-за нашего VIP-столика, но мне не приходится долго гадать, куда она пропала. Она поднимается на сцену и встает перед микрофоном под светом прожектора.

Сара Воан садится на освободившееся место с лукавой усмешкой на лице.

– Что она задумала? – спрашиваю я.

– Не переживай, петь она не станет. Даю слово. Это было бы слишком жестоко.

Я смеюсь. Саре как-то раз довелось услышать пение Джорджианы, когда та выпила пару стаканчиков виски. «Звук, от которого лопаются барабанные перепонки», – так выразилась Сара.

– Ты уверена? – жалобно спрашиваю я. – Она меня не опозорит?

– Уверена, – Сара обнимает меня за шею, – тебе понравится.

– Добрый вечер. Меня зовут Джорджиана Генри. Многие из вас меня знают, но на всякий случай представлюсь: я кузина, секретарша, доверенное лицо и надзирательница Эллы. – Аудитория посмеивается – это чистая правда. – Некоторые из тех, кто хотел сегодня прийти, не смогли это сделать из-за своих рабочих графиков. Мы все знакомы с шоу-бизнесом. Так что позвольте мне зачитать для Эллы слова поклонников, фанатов и друзей, которые не присутствуют здесь лично, но выразили свою любовь и поздравления в письмах и телеграммах.

И тут Джорджиана поднимает в воздух здоровенный холщовый мешок. Просто необъятный. Из зала вперемешку доносятся удивленные восклицания, смех и многочисленные «О боже!».

Джорджиана успокаивает публику:

– Нет, все это я зачитывать не буду, но я хотела показать вам хотя бы один из двадцати мешков с корреспонденцией, которую мы получили.

Зал разражается аплодисментами. Меня успела охватить дрожь. Волна любви захлестывает меня, и я пытаюсь понять, почему я так часто волнуюсь о вещах, которые не имеют значения. Как я выгляжу. Кому я нравлюсь. Кому – нет. Мой размер одежды. Выступающий пот на лице, когда я пою.

Джорджиана зачитывает со сцены послания, которые написали Лина Хорн из Парижа, Билли Экстайн из Лондона, Бенни Гудмен, Фред Уоринг, Розмари Клуни, Рэй Энтони, Гай Ломбардо, братья Миллс, Лайонел Хэмптон, Луи Армстронг и многие другие.

Достав очередной конверт, Джорджиана машет им в воздухе.

– Это письмо пришло в последний момент, и отправитель хотел, чтобы я непременно его зачитала. «Поздравляю с годовщиной, дорогая Элла. Я так рада, что ты снова можешь делать то, чего жаждет – и что любит – этот мир. Пой. Пой. Пой. Обнимаю и целую, твоя подруга. Мэрилин Монро, Лос-Анджелес».

Я откидываюсь на спинку стула и коротко, но от души смеюсь. Она точно знала, что заключительная часть мне понравится.

Джорджиана развлекает публику со сцены еще несколько минут. Ведущий из нее ничуть не хуже, чем из Стива Аллена, но говорить ей об этом я не буду – а то, чего доброго, попытается сбежать и найти работу в стендап-клубе, думаю я с усмешкой. Но потом я вдруг вспоминаю, как Рэй пытался удержать меня на одном месте. Не поступаю ли я так же с Джорджианой? Боже. Надеюсь, что нет. Может быть, стоит сказать ей, что из нее получится отличный комик.

К полуночи клуб оказывается битком набит звездами Бродвея, театра, радио, телевидения и индустрии звукозаписи. Вскоре после того, как Джорджиана уходит со сцены, у дверей клуба начинается какая-то возня, все поворачивают головы, и я привстаю, пытаясь отыскать взглядом знакомую блондинку. Сара шепчет мне на ухо:

– Это припозднившаяся Одри Хепберн со своей компанией. Не Мэрилин.

Я легонько тыкаю ее пальцем:

– Я вовсе не думала про Мэрилин Монро. – Это неправда – даже после телеграммы я все равно надеялась, что она удивит меня и придет. Она любит эффектные появления. Впрочем, я уверена, что она не хотела меня разочаровывать.

Тем временем праздник еще не подошел к концу. Мне вручают примерно восемнадцать разных наград.

– И как прикажешь тащить все это домой? – Я улыбаюсь Джорджиане, когда Decca Records преподносит мне памятную табличку.

– Двадцать два миллиона проданных пластинок Эллы Фицджеральд. – Кажется, я никогда не перестану плакать. Я так тронута и растеряна, когда Стив Аллен – радиоведущий, который скоро начнет вести «Вечернее шоу», новую передачу на NBC, – приглашает меня на сцену.

Поначалу я не знаю, что сказать. Но молчанием я насытилась еще в марте.

На следующий день газеты цитируют меня слово в слово. Подойдя к микрофону, я сказала:

– Наверное, больше всего мы все хотим быть любимыми. Я ошеломлена тем, что вы любите меня за мои песни. Простите за то, что я не могу подобрать слов. Вместо этого позвольте мне спеть – и вы все поймете.

И вот что я сделала дальше: я начала со своей самой первой записи – «Любовь и поцелуи», потом исполнила «Кому страшно?». Потом поддалась ностальгии и спела свой главный хит – «А-Тискет, А-Таскет». В перерывах я утирала платком пот, который всегда стекает у меня по лицу во время пения. А сегодня – еще и слезы.

В The New York Times написали так: «Мисс Фицджеральд была скромна и искренна. Само собой, она знает, как развлечь аудиторию, но по натуре она мягкий человек и не боится проявлять чувства».

* * *

Дорогая Мэрилин,

не такое письмо я собиралась тебе написать, но в сложившихся обстоятельствах я не могу думать ни о чем другом.

Июль начался так, как и должен был, – с выступления на площадке, которую я никогда не забуду.

Некоторые сцены будто строят ангелы специально для того, чтобы вознести тебя прямиком на небеса. Каждая песня. Каждая мелодия. Каждая нота, которую я пою, становится волшебной.

Вот что я чувствовала, когда пела на Ньюпортском джазовом фестивале. Я могла бы всю жизнь провести на той сцене. Фестиваль проходил впервые, Норман собрал для него своих лучших музыкантов, и мы воспарили ввысь.

После выступления мы немного поспали, собрали чемоданы и сели на самолет Pan American до Австралии – нам предстояли очередные гастроли «Джаза в филармонии», организованные мистером Гранцем.

Путешествие из Нью-Йорка в Австралию занимает двое суток. Самолет заправился в Лос-Анджелесе, а затем приземлился на Гавайях, чтобы заправиться снова. Мы вышли из самолета немного пройтись. Приятно было подышать свежим воздухом после двенадцати часов, проведенных на борту.

Казалось бы, все было хорошо. Мы не догадывались, какая отвратительная передряга ждет нас впереди.

Когда мы вернулись, нас не пустили в самолет. Пытались скормить какую-то нелепую сказочку о том, что мы якобы пропустили свой рейс. Наши билеты были прямо у нас в руках. Я знаю, что Норман не допустил ошибки при бронировании.

И тут четверо белых пассажиров беззаботно прошли мимо и проследовали к самолету. Им хватило наглости бросить в нашу сторону несколько усмешек.

Джона Льюиса, Диззи, Джорджиану и меня наотрез отказывались пускать на наш рейс из Гонолулу. Перед Норманом, конечно, такой проблемы не стояло. У него правильный цвет кожи.

Прости меня, но я очень зла. Поэтому пишу то, что пишется.

Норман кричал, ругался, устроил целый скандал, но нас так и не пустили. Я не знала, что мне делать; не знала, сказать ли мне что-то или лучше промолчать, – вдруг своими словами я сделаю только хуже? Может, надо просто стоять, опустив взгляд, и молиться, чтобы меня никто не сфотографировал? Веришь ли, именно об этом я думала.

Стыд – отвратительная тварь, которая жрет тебя заживо и сплевывает кровь на обочину. Стоит понадеяться, что она оставила тебя в покое, и она возвращается, чтобы обглодать косточки.

Нас все видели. Видели меня. Великую Эллу Фицджеральд, низведенную до цвета своей кожи.

Норман сказал, что найдет юриста и обо всем позаботится. Он любит бороться. Хорошо быть белым мужчиной-американцем: тебе дозволяют бороться. Более того, тебя поощряют.

А стоит неграм выйти вперед со сжатыми кулаками, как нас тут же сталкивают в канаву, ломают пальцы и не оставляют даже веревки, чтобы выкарабкаться.

В итоге мы добрались до Австралии, но пропустили дату выступления. Норман вернул организатору деньги. Несколько других концертов тоже пришлось отменить.

Ах да, мы с Тором планировали провести вместе ночь в Сиднее, но вместо этого я просто три часа проторчала в аэропорту. Я могла бы сказать, что расстроена, не будь я так зла.

Мой лучший год, мой прекрасный 1954 год уничтожили и втоптали в грязь.

Элла

Зуд седьмого года

Мэрилин

1954 год

Обычно съемки на местности проводят посреди ночи. Вокруг собирается меньше народу, никто не мешает актерам, не затягивает процесс и так далее.

Совсем другое дело, если снимают Мэрилин Монро и кто-то проговаривается, что она будет в Нью-Йорке на пересечении Лексингтон-авеню и 52-й улицы в два часа ночи. Тогда толпа непременно соберется.

И вот Мэрилин шагает по улице, играя героиню в новом фильме – «Зуд седьмого года». Ее партнер по съемочной площадке, Том Юэлл, играет влюбленного в нее соседа Ричарда Шермана. На ней белое платье с длинной юбкой и белые босоножки на каблуках.

У края толпы она замечает Джо. Поначалу он улыбается, выпятив грудь. Порой она гадает, гордится ли он ее достижениями или просто кичится тем, что смог заполучить ее в жены.

Рядом с ним стоит Уолтер Уинчелл, этот несносный автор колонки со сплетнями, который примазывается к славе ее мужа, называя себя его другом. Он известен своими желтыми статейками о знаменитостях и жизни Бродвея. По другую руку от Джо стоит Эми Грин, жена фотографа Милтона Грина, с которым Мэрилин сблизилась в последнее время.

Мэрилин делает вид, что ей вовсе не холодно в открытом платье, обнажающем ее руки и плечи. Зато внизу ее согревает горячий воздух из вентиляционной решетки, задувающий прямо под юбку.

Всякий раз, когда ее юбка взлетает в воздух, Джо напрягается, а его улыбка угасает. Она предложила ему прийти на съемки, чтобы он сам увидел – это всего лишь забавная сцена, незачем волноваться. Но теперь она жалеет об этом решении. Эми хмурится, пытаясь успокоить Джо.

Толпа хочет, чтобы юбка взлетела у нее над головой. Предполагается, что это очень сексуально, и Ричард Шерман будет сходить с ума от страсти к героине. Честное слово, Мэрилин не возражает. Она надела дополнительный комплект нижнего белья, чтобы ничего не было видно. Да и вообще, это все равно что стоять в купальнике. По крайней мере, так она говорила Джо, который был в ярости, услышав описание сцены. Разразилась ссора, выбившая Мэрилин из колеи. Он даже сказал, что она сама тупая блондинка, раз согласилась сыграть очередную тупую блондинку. Но ей кажется, что в фильме заложена интересная идея, которую Джо не понимает, – о власти женщины над мужчиной.

Вокруг сверкают вспышки камер. Журналисты и зеваки запечатлевают каждый взлет ее юбки. Такова работа Мэрилин. Она – секс-символ Голливуда. Джо знал об этом, когда на ней женился. И если сейчас она не сможет выполнить свою задачу из-за переживаний о нем, то потеряет все, ради чего трудилась столько лет.

Мэрилин выдыхает и решает выкинуть Джо из головы. А потом устраивает для зевак, ее поклонников, то самое представление, которого они хотят.

С того момента, как они поженились, Джо нервно реагирует всякий раз, когда Мэрилин оказывается в центре внимания. И ей никак не удается его успокоить. Джо хочет, чтобы она бросила работу. Сидела дома. Растила детей. Она и правда хочет завести детей, но неужели это значит, что она не сможет сниматься?

Мэрилин подмигивает ему и посылает воздушный поцелуй, надеясь развеять его мрачное настроение, но он еще сильнее ощетинивается. Если она будет смотреть на него, на его выражение лица, то точно позабудет все свои реплики.

Прямо сейчас Ричард что-то ей говорит, а она совсем забыла, что ей нужно ответить. Они почти два часа переснимают одну и ту же сцену, но Мэрилин не может сосредоточиться, а думает только о грядущей ссоре с мужем. Она знает, что это неправильно. Эми и Элла много раз говорили ей, что ревность Джо – это зло. Но Мэрилин не хочет в это верить. Когда-нибудь Джо все поймет. Он должен.

Она бросает на него еще один взгляд и тут же об этом жалеет. Джо стоит с лицом мрачнее, чем ночное манхэттенское небо. Рявкнув на Эми, он пробирается сквозь толпу, оставляя съемочную площадку позади.

Оставляя Мэрилин.

Ее пронзает шок, резкий и всепоглощающий, он охватывает ее целиком, и она делает шаг, будто хочет догнать Джо. Но тут порыв теплого воздуха из решетки согревает ей ноги, и она хватает взлетевшую юбку. Воздух щекочет ей бедра. Она восторженно вскрикивает, как и предписывает сценарий.

Со стороны кажется, что она радуется жизни, но на самом деле Мэрилин вот-вот впадет в панику. Когда она вернется в их номер в отеле, Джо выместит на ней свой гнев.

Остается надеяться, что он ограничится криками. Пару недель назад он поднял на нее руку – схватил за волосы и толкнул на пол. Дал пощечину, хоть и недостаточно сильную, чтобы остался синяк. Мысленно она вдруг вернулась в прошлое, в одну из семей, у которой жила в детстве. В тот раз она пообещала Норме Джин никогда не выходить за мужчину, который будет ее бить.

Разве Джо виноват, что она пообещала ему невозможное – отдать всю себя целиком?

После окончания съемок, выбившись из сил из-за долгих часов работы и душевных терзаний, Мэрилин возвращается в свой номер в отеле «Сент-Реджис».

Там ее встречает Джо. Еще не успев поцеловать его, она чувствует исходящий от него запах алкоголя.

– Выставила себя шлюхой, – презрительно цедит он, ставя на стол стакан, в котором позвякивают кубики льда.

Ярость в его голосе застает Мэрилин врасплох. Джо наклоняется вперед – кто знает, как долго он сидел тут почти в полной темноте. Мэрилин делает шаг назад, жалея, что не осталась на ночь в гримерке или не пошла к Эми пропустить по бокальчику.

Джо так резко вскакивает с места, что стул падает на пол. На лице у него застыло безжалостное выражение, и у Мэрилин внутри все сжалось еще сильней.

– Это же просто фильм, Джо, часть сценария, не более того. Ты же знаешь, – говорит она мягким, успокаивающим тоном, напуганная его взглядом. Он будто желает ей смерти.

– Ты продемонстрировала свою промежность половине Нью-Йорка и двум десяткам фотографов. Эти проклятые снимки разойдутся повсюду.

– Ты несправедлив.

Он приближается и хватает ее за плечи, больно впиваясь пальцами, потом с силой трясет.

– Какому мужчине понравится, что его жена оголяет себя перед незнакомцами с камерами? А? Ты выставила меня дураком.

Страх огненными ручейками бежит по ее венам.

– Хватит, Джо! Пусти меня. – Она пытается вывернуться из его хватки, но он сжимает ее еще крепче.

Мэрилин еще никогда не видела его таким разъяренным, и он еще никогда не делал ей так больно.

– Ты ведешь себя как полный… – не успевает она договорить, как Джо бьет ее по лицу. Острая боль пронзает ее щеку, она моргает от шока, отступает и спотыкается. Потеряв равновесие, она падает и сильно ударяется спиной об острый край комода.

– Проваливай! – выкрикивает она, едва отдышавшись. – Поверить не могу, что ты меня ударил. Выметайся отсюда!

Но Джо окончательно рассвирепел и не обращает внимания на ее пронзительный голос. Он поднимает ее с пола и швыряет на кровать. Она больно бьется головой о стену.

– На помощь! – кричит Мэрилин, надеясь, что кто-то услышит и спасет ее от этого чудовища – ее мужа.

Он залезает на кровать и грубо хватает ее за лодыжки, да так, что у нее наверняка останутся синяки. Но она пинает его в ответ. Отбивается, царапается.

– Отвали от меня! – орет она ему в лицо.

Что-то в нем щелкает. Он отстраняется, почти падает с кровати. Потом пятится к дверям, глядя на нее в упор. В его взгляде и в плотно сжатых челюстях читается смесь ужаса, стыда и ярости.

– Я ухожу. – Он задыхается.

– Отлично, убирайся! – кричит Мэрилин. Она боится, что он передумает, если она перестанет кричать. – Я даже смотреть на тебя не могу.

– Я возвращаюсь в Калифорнию. – Джо захлопывает за собой дверь.

Мэрилин съеживается, прижимает колени к груди и всхлипывает. Все ее тело охвачено болью и напряжением.

Что, черт возьми, это было?

Она сбегает из номера, стены которого, кажется, вот-вот ее раздавят. Поймав такси, она просит отвезти ее на Бруклинский мост. Там она, открыв дверцу, ставит ногу в шлепанце на темный асфальт и вылезает из машины. Но никуда не уходит, а остается на месте, положив руку на желтую дверцу такси. Она делает несколько вдохов, стоя в самом начале великолепного моста и гадая, хватит ли ей смелости его пересечь. Раньше этот мост всегда ее радовал. Мгновенно поднимал ей настроение.

Сейчас проверенный способ не срабатывает. Мэрилин покачивает головой. Не стоит идти по мосту в таком состоянии. Она садится в машину.

– Отвезите обратно, пожалуйста.

Следующие несколько месяцев проходят как в тумане. Как бы больно ей ни было, она не может нарушить обещание, данное Норме Джин, не может собой пренебречь. Ею и так достаточно пренебрегали – она не может сдаться.

Она разведется с Джо.

Ей не спится. В предрассветные часы она пишет Элле лихорадочные письма. В письмах Мэрилин становится честнее, чем когда говорит по телефону. На бумаге она пишет то, что не может произнести вслух.

Ревность и злость Джо делают его непредсказуемым. Мэрилин сложно сказать ему, что все кончено, потому что она до сих пор его любит.

Но любовь не сотрет синяки с ее тела, не исцелит боль в ее сердце. Напротив, любовь пробуждает в ней злость. Что бы ни делал с ней Джо, она все равно по нему тоскует. Ей все равно не хватает его объятий.

В одном из писем Элла написала ей: «Я думаю, любовь и вдохновение всегда смогут направить тебя в нужную сторону… Если, конечно, этот глупец тебя не бьет. В таком случае – уноси ноги».

Мэрилин торопливо пишет письмо, чтобы сообщить Элле, что она в Нью-Йорке на съемках. Их больше не разделяют несколько штатов и муж, из-за которого она не могла снова повидаться с Эллой. Они лишь в паре кварталов друг от друга. И Джо не может сказать ей, что дружба с Эллой – плохая идея. Теперь уже не может.

Ближе к концу сентября Мэрилин и Элла наконец встречаются, но в Лос-Анджелесе, а не в Нью-Йорке.

– Почему ты так дергаешься? – Элла поворачивается, похоже ожидая увидеть обезумевшую толпу, но видит лишь обычных посетителей «Сироса» на бульваре Сансет, которые занимаются именно тем, чем обычно занимаются люди в ночных клубах – пьют, болтают, едят и слушают музыку. Этот клуб открылся еще в сороковых и завоевал популярность среди деятелей киноиндустрии, но Мэрилин сунула хостес двадцатку, чтобы их посадили за укромный столик в дальнем углу.

– Прости. – Мэрилин прижимает пальцы ко лбу и морщится от волнения. – Я рассказывала тебе про Джо.

– Да уж, рассказывала. – Элла тоже начинает искать взглядом Джо. – Он тот еще тип. Хорошо, что ты от него избавилась. – Она поднимает стакан, в который недавно подлили еще воды со льдом. Мэрилин поднимает бокал с мартини.

Они чокаются и делают по глотку.

Мэрилин едва сдерживает рвотный позыв.

Коктейль из джина и вермута сшибает ее с ног. Ломтик лимона ничуть не смягчает вкус алкоголя, обжигающего ее горло.

– С тобой все хорошо? – Элла время от времени кидает взгляд через плечо.

– Прости, что тебе приходится нервничать из-за всей этой ерунды. Теперь, наверное, ты не захочешь со мной встречаться. Он нанял частного детектива, чтобы следить за мной. – Мэрилин резко оборачивается, убедившись, что за спиной у нее никто не стоит, поворачивается обратно и делает глубокий вдох.

– Мужчина с такой репутацией в бейсболе, как у него, устроил за тобой слежку? Да ему место в тюрьме за то, что ударил тебя.

– Я никому про это не говорила. – Она делает еще один глоток, побольше. – Мне трудно поверить, что это тот же самый человек, который раньше был настоящим ангелом. А потом мы обменялись свадебными клятвами, и он за одну ночь превратился в безумца.

На лице Эллы отчетливо читается: «Что с ним, черт побери, не так?»

Та же самая мысль засела глубоко в Мэрилин.

– И еще, мне кажется, он спрятал жучок в телефоне у меня дома. И теперь слушает все, что я говорю. – Мэрилин не нравится, как дрожит ее голос. Мартини совсем не помогает.

– Я уже говорила это, и повторю снова: ему место в тюрьме.

– Может, он туда и попадет, но не из-за меня. Ты не поверишь – такое случается в кино, а не в реальной жизни. Но, Элла, я думаю, он пытался меня убить. – Она чувствует покалывание в подмышках. От одного воспоминания ее мгновенно бросает в пот.

– Что? В том отеле?

Мэрилин рассказала Элле, как Джо ударил ее после съемок сцены с парящим платьем из «Зуда седьмого года».

– Нет. В этот раз все было иначе. – Мэрилин сжимает лимонную дольку, потом слизывает с подушечки большого пальца кислый сок. – Это случилось пару дней назад.

Элла ставит стакан на стол и вытирает салфеткой оставшийся у нее на пальцах конденсат.

– Что произошло?

– Что-то совершенно безумное. – Мэрилин трясет головой. Может быть, эта история обретет смысл, когда Мэрилин ее перескажет. Но вряд ли. Какой тут может быть смысл? – Я была у себя в квартире с моим другом, Хэлом Шэфером.

– Джазовым пианистом?

– Да, еще он отлично преподает вокал.

Элла кивает:

– Хэл – славный парень. Очень неплохо работает за клавишами.

– В общем, мы репетировали песню из фильма «Нет такого бизнеса, как шоу-бизнес» и вдруг услышали, как на другой стороне улицы кричит женщина. – Она чувствует, как вспыхивают ее щеки.

Элла снова кивает и продолжает слушать.

– Мы подбежали к окну и увидели нескольких мужчин, которые стояли у выломанной двери в квартиру какой-то женщины. И я их узнала, Элла. Это были Джо, Фрэнк Синатра и тот тип, который следит за мной по заказу Джо. Видимо, им дали неправильный адрес и они вломились к этой несчастной женщине. Кажется, разрубили ей дверь топором. – Мэрилин содрогается, вспоминая обломки деревянной двери. – Я не могу перестать думать о том, что случилось бы со мной, не ошибись они адресом. И что случилось бы с Хэлом. Как думаешь, они порубили бы нас на куски?

Элла смотрит на нее встревоженно:

– Почему его не посадили за решетку?

– Он Джо Ди Маджо, его лучший друг – Фрэнк Синатра, а та бедняжка, которую они напугали, всего лишь секретарша. Мужчины с деньгами всегда побеждают. Ты же знаешь.

– Ну и чушь. – Элла наклоняется поближе: – Может, тебе тоже нужно нанять каких-нибудь опасных типов – бандита или даже двух?

Мэрилин улыбается:

– Было бы забавно. Но, послушай меня, Элла… – Она пододвигается ближе и шепчет, чтобы никто не смог подслушать ее слова, заглушаемые музыкой: – По-моему, у Синатры есть связи с мафией и у Джо тоже.

– В джазе все об этом знают, но никто не хочет упускать возможность спеть с Синатрой, – Элла качает головой. – Во что же ты влипла, связавшись с этими недоумками?

Мэрилин протяжно выдыхает и оглядывается по сторонам, злясь на эту неотвязную изматывающую паранойю.

– Сама не знаю.

– Ну, если не можешь нанять бандита, хотя бы заведи собаку, – Элла пожимает плечами и отпивает воды.

Мэрилин смеется:

– Я обожаю собак, и у меня не было их с детства.

– Что ты будешь делать, если не заведешь собаку?

– Поговорю с ним, может быть? – От одной только мысли ей хочется где-то спрятаться. – Он утверждает, что просто хотел меня припугнуть. Узнал, что я буду с Хэлом, и выразил свое неудовольствие.

– Боже, да он сумасшедший.

– Я даже не думала, что он на такое способен. – Она теребит лимонную дольку на краю стакана. – И не думала, что он меня ударит. У него будто поехала крыша. И теперь мне все время не по себе.

– Ты правильно сделала, что подала на развод. Ни одна женщина не заслуживает того, чтобы мужчина поднимал на нее руку.

– Я всегда говорила себе, что не стану с этим мириться. Я достаточно натерпелась в детстве. Когда он меня ударил, я представила, что снова попаду в этот порочный круг. А если бы мы завели детей… Я не хочу, чтобы мои дети видели, как меня избивает их отец.

– Так быть не должно. – Элла легонько сжимает руку Мэрилин.

– Признаюсь, в глубине души мне казалось, что, если я поговорю с ним, объясню, что он поступил неправильно… – Мэрилин запрокидывает голову и резко выдыхает. – Знаю, это глупо.

– Вовсе нет. Ты далеко не первая женщина, которая надеялась отучить мужчину от плохих привычек. Но мы не можем этого сделать. Чтобы измениться, нужно захотеть. Этот мужчина никогда не изменится.

Слова Эллы звучат убедительно, но внутри Мэрилин по-прежнему все кипит.

– Он упрямый козел. А приятели его подначивают и убеждают, что он кругом прав.

– Да уж. Помогли ему выломать чужую дверь. – Элла мотает головой. – Трудно поверить, что Синатра в этом замешан. Теперь его песни будут для меня звучать иначе.

Мэрилин опускает голову на плечо Элле и улыбается:

– Я так рада, что познакомилась с тобой. – Сердце сжимается у нее в груди. – Я так ценю нашу дружбу. Ты видишь меня такой, какая я есть. Человеком, а не просто Нормой Джин или Мэрилин Монро.

Элла на миг прижимает подбородок к голове Мэрилин.

– У меня тоже не очень-то много друзей, Мэрилин. Но твоя компания мне нравится. Это точно. – Она садится прямо. – Тем более что нам приходится разбираться с поехавшими мужчинами.

Мэрилин тоже выпрямляется.

– Верно. Давай закончим с нытьем и оторвемся на танцполе.

Элла широко улыбается. Стэн Гетц начинает играть быстрей, а на сцене поет Дороти Дэндридж в полупрозрачном черном платье. Мэрилин встает и хватает Эллу за руку:

– Идем. Давай повеселимся и забудем про поехавших мужчин. – Может, вольный ритм танца ее немного успокоит.

Элла смеется:

– Спорить не буду.

Старая черная магия

Элла

1954 год

Я в Лос-Анджелесе вот уже больше недели, отлично провожу время, часто встречаюсь с Мэрилин и слушаю ее рассказы о типах вроде Ди Маджо и Синатры. К счастью, мужчина, который интересует меня, не знаменитость, не имеет ничего общего с Голливудом и живет на другой стороне Атлантического океана.

Я здесь, чтобы петь, и петь я буду в клубе «Тиффани». Популярное местечко, в котором я раньше не выступала. Не на Сансет-стрип, а в районе Уилшир. Я самую малость расстроена. Норман и Мэрилин говорят, что это лишь одна из ступеней – один из шагов на пути к цели. Нужно набраться терпения, и однажды люди с Сансет-стрип придут ко мне сами.

Сегодня мое первое выступление в «Тиффани», и Мэрилин заходит ко мне в гримерку за час до выхода на сцену. Наверное, она здесь, чтобы меня успокоить, или подкинуть дровишек в костер моего волнения, или и то и другое.

– Полный зал, – говорит она, выдыхая сигаретный дым, пока норковая шубка соскальзывает с ее плеч. – Ты нервничаешь?

Я качаю головой:

– Я никогда не нервничаю из-за выступления. Только из-за того, что происходит до и после.

– Я захватила фляжку, если хочешь выпить для храбрости. – Она запускает руку в карман шубы.

Я поднимаю руку:

– Нет, спасибо.

– Так будет проще. Не так одиноко, когда идешь к сцене.

Я смотрю на нее с беспокойством и разочарованием.

– Я не пью. А если б и пила, то точно не перед выходом на публику. – Искоса поглядывая на Lucky Strike, которой затягивается Мэрилин, я добавляю: – Мне не нравится вкус алкоголя и сигарет. Хотя дым в ночных клубах меня не смущает. Там подходящая атмосфера. И, кстати, мне совсем не одиноко, когда я иду к сцене. Меня охватывает азарт – сердце бьется быстрей, кровь бежит по венам. Я чувствую предвкушение. Мне не хочется заглушать это чувство.

– Прости. Прости. Я ничего такого не имела в виду. Не обижайся. Я все еще переживаю из-за этих неприятностей с Джо и Синатрой. Дай мне немного времени, и я успокоюсь. Как бы то ни было, нам нужно отпраздновать. – Мэрилин улыбается и тушит сигарету в стоящей рядом пепельнице.

– Я по-прежнему считаю, что им обоим место за решеткой. Но я больше беспокоюсь о тебе – ты как, держишься?

Она кивает, но я вижу слезы, собирающиеся в уголках ее глаз.

– Ну же, Мэрилин.

– Не в этом дело. Это так мило, что ты обо мне волнуешься, тебе ведь нужно будет петь всего через… – Она смотрит на свое запястье, на котором нет часов. – Который сейчас час?

– Время у нас есть. Помнишь, я сказала, что моменты до и после выступления иногда заставляют меня понервничать? Когда я выхожу на сцену, то обо всем забываю. Не думаю ни о чем, кроме мелодии и моего голоса, который становится еще одним инструментом, частью группы. Сейчас ты помогаешь мне отвлечься и успокоиться. А после выступления мне снова понадобится твоя помощь. – Я поворачиваюсь к зеркалу и кидаю взгляд на отражение Мэрилин. – Договорились?

– Так точно, мэм, – Мэрилин шутливо отдает честь, будто мы в армии. – Тебе вовсе не нужно обо мне переживать, ни капельки.

– Вот и хорошо. – Я поворачиваю голову туда-сюда, проверяя макияж. Мне бы не помешало еще раз припудриться и подвести глаза черным карандашом, который не потечет у меня по щекам. – Чем займемся после моего фантастического выступления?

Мэрилин растягивается на диване – я по-прежнему вижу ее в зеркале – и задумчиво водит языком по внутренней стороне щеки.

– Сегодня придут двое моих друзей. Я бы хотела вас познакомить. Это мой модельер и его жена. Уильям Травилла и Дона Дрейк. Они знают хорошие места в городе, где мы можем повеселиться, не выдавая себя.

– Ты его упоминала. – Я наношу еще слой пудры, несмотря на выступивший пот.

– Я давным-давно его знаю. Мы познакомились в тысяча девятьсот пятидесятом. Он обожает джаз и, следовательно, тебя тоже.

– Хорошо, я не против. Но давай обсудим это после выступления. Помни, пока я не выйду на сцену, буду нервничать. Тем более что я впервые пою в «Тиффани». – Я наклоняюсь вперед и изучаю свои волосы в зеркале. – Симпатичная прическа, правда? Короткая и аккуратная, с мелкими кудряшками.

Мэрилин кивает:

– Отлично смотрится. Мне нравится.

Я дотрагиваюсь до шеи и рассматриваю вырез платья.

– Что думаешь? Достаточно глубокое у меня декольте?

Она смеется:

– Я завидую твоему декольте. У тебя грудь больше, чем у нас с Розалинд Расселл, вместе взятых, и, да, выглядит потрясающе.

Я прикусываю губу. Не могу не согласиться с Мэрилин. У меня великолепная грудь.

– Расскажи, кто будет в зале?

Она ставит локти на колени.

– Все. Как я и говорила тому идиоту-менеджеру. Но некоторые люди просто не понимают, что такое искусство и творческие люди.

Резкий стук в дверь гримерки заставляет нас обеих вздрогнуть. Я смотрю на Мэрилин, будто жду от нее ответа, но она лишь пожимает плечами и шепчет:

– Понятия не имею.

Я тихо отвечаю:

– Это не Норман и не Джорджиана. Она осталась дома.

Снова стук.

Через несколько минут я должна быть на сцене. Кто бы это ни был, он пришел с плохими новостями. Я вздыхаю.

– Входите.

Дверь открывается. На пороге стоит низенький мужчина в странном костюме и маленькой шляпе с узкими полями. В руках он держит длинную белую коробку, обвязанную ленточкой.

– Что это? – спрашиваю я незнакомца, но больше ничего добавить не успеваю – Мэрилин вскакивает, дает посыльному доллар, берет у него коробку и закрывает дверь.

– Тебе прислали цветы! – Она проносится по комнате, чуть не врезаясь в меня. – Кто мог отправить тебе цветы?

Я наклоняю голову.

– Наверное, Норман или Джорджиана.

– Здесь открытка! – восклицает Мэрилин.

Я смотрю на нее внимательным взглядом, потому что она, кажется, вот-вот откроет коробку с цветами и конверт.

– Это адресовано мне, верно?

Она надувает губы.

– Ну да.

– Тогда руки прочь. – Я требовательно тянусь к подарку, и она передает мне коробку и открытку.

Я срываю нарядную ленточку и открываю коробку. Внутри лежит дюжина роз на длинных стеблях. Самых красивых роз, которые я когда-либо видела.

– Боже мой, Мэрилин.

Она прижимает руки к сердцу.

Я потрясенно смотрю на нее, потом делаю глубокий вдох.

– Я никогда не видела роз такого темно-красного цвета. А аромат… Они так приятно пахнут.

Мэрилин тоже глубоко вдыхает.

– Свежий, яркий, с кислинкой и… – Она на миг замолкает и прикрывает глаза. – Запах цитрусовых – кажется, этот сорт назвали в честь машины, да, это «крайслер империал». Обожаю розы. Боже, как же они прекрасны. – Она проводит пальцем по лепестку. – От кого они? Открывай конверт.

Дрожащими пальцами я извлекаю маленькую открытку. Потом поднимаю на Мэрилин глаза, полные слез.

– От Тора.

Мэрилин картинно падает на колени рядом со мной, потом вскакивает.

– Ах. Как же это мило. Похоже, он знает, как ты любишь автомобили. Он что-нибудь тебе написал?

Застрявший в горле комок не дает мне говорить. Я протягиваю ей открытку.

– «Моему ангелу, женщине, которая заслуживает всей роскоши в этом мире. Ни пуха ни пера. Тор». – Мэрилин моргает, глядя на меня влажными глазами. – Как красиво. – Она протягивает мне носовой платок. – Он мне нравится.

Я вытираю платком мокрый нос.

– Мне тоже.

Мужчина с жизнерадостным взглядом, подкрученными усами и изогнутыми бровями прищуривается и говорит:

– Зови меня Билли. Меня все так называют, Элла.

Мэрилин смеется:

– Никто не называет тебя Билли.

– Ну хватит. Я хочу попробовать кое-что новенькое. Это же нелепо, что друзья называют меня по фамилии. Травилла то, Травилла это. Сегодня, для моей новой подруги Эллы, я буду Билли.

Я вступаю в разговор:

– Хорошо, Билли.

– Спасибо, милая моя. – Он целует мне руку. – Ты была бесподобна. Прекрасная певица и филантроп.

Мы стоим на улице возле клуба «Тиффани». Сейчас около двух, и мое первое выступление недавно подошло к концу.

– Успокойся, Билли, – говорит Мэрилин. Ее глаза сверкают. Этот мужчина ей явно по душе. Я вижу, что они друг другу дороги. И рядом с ним она расслабляется.

– Что ж, ребята, я совершенно выбилась из сил. Еще я крайне довольна и счастлива. И вдобавок умираю от голода. Куда бы вы ни поехали, я с вами. – Я рада, что первое выступление позади. Оно всегда бывает самым трудным. Предвкушение. Неизвестность. Дальше можно будет просто петь.

– Поехали в клуб «Алабам», – говорит Билли, а затем поворачивается ко мне: – Лимузин скоро подъедет, Элла.

– Это было восхитительно, – говорит жена Билли, Дона Дрейк. Она красивая, но, кажется, довольно скованная. Впрочем, наверняка ей непросто в таком обществе: ее муж – душа компании, Мэрилин – в своем репертуаре и даже я – знаменитая джазовая певица.

– Я наслаждалась каждой минутой, – продолжает Дона. – Вы величайшая и самая крутая джазовая певица наших дней, мисс Фицджеральд.

– Спасибо. Мне очень приятно. Но ты, должно быть, издеваешься. – Я наигранно хмурюсь в ответ на то, что она назвала меня мисс Фицджеральд. Но тут у нее на глазах выступают слезы. – Нет, нет, нет, золотце. Я пошутила. Я просто хотела сказать, чтобы ты называла меня Эллой. Друзья Мэрилин – мои друзья.

Она шмыгает носом и кивает:

– Хорошо, мэм… То есть Элла.

К клубу подъезжает новенький лимузин «Кадиллак Седан». Как заядлая любительница машин – достаточно взглянуть на мой битком набитый гараж в Куинсе, – я тут же узнаю модель.

– Какой красавец, – говорю я с трепетом.

– Надеюсь, ты не возражаешь, – говорит Билли, обращаясь к Мэрилин. – Я вызвал лимузин из студии.

Мэрилин улыбается:

– Это Джеффри?

– Да, мэм, – отзывается водитель лимузина, поразительно крупный, но не толстый мужчина с мягким, бархатным голосом, совсем не соответствующим его телосложению. Он аккуратно обходит автомобиль и открывает заднюю дверцу.

Водитель выглядит весьма эффектно в своей элегантной шоферской форме: новенькая фуражка, черные кожаные перчатки, черные кожаные сапоги, как у военных.

– Рада тебя видеть, Джеффри, – говорит Мэрилин. – Хорошо, что ты здесь. Нам не придется думать о том, кто сядет за руль, да?

Он улыбается и помогает нам, женщинам, сесть в машину, на просторное мягкое сиденье.

Билли устраивается впереди, зажигает сигарету, оборачивается к нам и подмигивает:

– «Алабам» – один из моих любимых ночных клубов. У них отличные шоу, и там собираются все, кто работает допоздна. Они играют крутую музыку, и чем позже, тем круче.

Лимузин резко трогается с места, и я опираюсь руками о дверцу. Дона сидит посередине, между мной и Мэрилин.

– Билли, я уже выступала в «Алабаме», – говорю я. – Я его хорошо знаю и с владельцем тоже знакома. По соседству находится отель «Данбар», иногда я останавливаюсь там, когда бываю в Лос-Анджелесе. – Я поджимаю губы. Мне было бы интереснее побывать в каком-нибудь новом месте. Но за поездку плачу не я. – Наверняка там соберутся многие из тех, кто был сегодня в «Тиффани».

– Да не, – отвечает Билли. – В «Тиффани», конечно, собираются классные ребята, но по ночам управляющие «Алабамом» впускают только проверенных людей.

– Значит, нас пустят благодаря тебе? – спрашиваю я шутливо, но с искренним любопытством.

– Нет. Благодаря моей жене. В город приехали ее давние дружки из Нью-Йорка.

Я замечаю, что Мэрилин сжимает руку резко побледневшей Доны. Не очень-то просто побледнеть с таким оттенком кожи, как у нее. Она напоминает мне одну из кузин со стороны покойного мужа тети Вирджинии. Они тоже были весьма бледными. Я подозреваю, что Дона на самом деле вовсе не белая. Но наверняка я этого не знаю, так что держу язык за зубами.

Тем временем разговор между ней и Билли принимает дурной оборот. Их голоса, пусть и негромкие, режут не хуже бритвенных лезвий. Кажется, Билли и Дона вновь вспомнили какой-то старый спор. Мы с Рэем никогда не ругались так злобно, но тоже нередко бередили старые раны. Не могли остановиться.

Я не слушаю их, а просто смотрю в окно, думая о своем. Но потом бросаю взгляд на Мэрилин, которая хмурится, по-прежнему держа Дону за руку.

– Травилла, хватит ее изводить, – говорит Мэрилин. – Это неуместно и очень грубо.

– Ладно. Ладно. Я буду вежлив. – Билли закуривает еще одну сигарету, но продолжает донимать жену. Он заводит речь о каком-то мафиози по имени Драгна и о его братьях, Фрэнке и Луисе. Дона бледнеет еще сильней.

Я смотрю на Мэрилин. Она тоже недовольна. Мы не рассчитывали стать свидетелями супружеской размолвки. Сегодня состоялось мое первое выступление, и это моя вечеринка. Я собираюсь было напомнить об этом Билли, но тут Дона окончательно теряет терпение:

– Черт побери, Джеффри, останови машину. Останови и выпусти меня.

Шины взвизгивают, и мы тормозим на обочине магистрали. Дона перебирается через меня, и я едва успеваю повернуться, чтобы дать ей выйти.

Мы с Мэрилин остаемся в лимузине одни. Джеффри тоже выходит из машины и встает у багажника, с противоположной стороны от ругающейся у капота пары.

– Прости, Элла. Зря я их пригласила. Даже не думала, что они будут так себя вести. – Она смущена и раздосадована.

Я выглядываю в окно.

– Ты здесь ни при чем, Мэрилин. Мы обе знаем, каково это, когда брак разваливается. Какое-то время дела идут нормально, а потом вы вспыхиваете от малейшей искры.

Минут двадцать мы ждем на заднем сиденье, пока счастливая пара (говорю это максимально саркастически) выясняет отношения. Выглядит это как начало третьей мировой. По крайней мере, мы их не слышим.

– В чем вообще проблема? – Я прислоняюсь к дверце машины и опускаю голову на стекло. – Подумаешь, несколько приятелей-бандитов. У всех есть такие знакомые, разве нет? Я постоянно их вижу.

– Правда? – Мэрилин повторяет мою позу на другой стороне сиденья: спиной прислонившись к дверце, затылком – к окну.

– В ночных клубах это неизбежно, – отвечаю я. – Там обговаривают делишки. Часто можно заметить что-то краем глаза: азартные игры, отмывание денег, незаконные сделки, девочек по вызову, хористок.

– Ого. Я не то чтобы наивна, но мне казалось, все эти истории про Синатру, Сэмми и некоторых членов «Крысиной стаи» всего лишь голливудские байки. – Она достает из сумочки портсигар, открывает, затем снова защелкивает.

– Обычно да, просто байки. Но потом ты оказываешься в центре одной из таких баек. У меня есть правило: я никогда ничего не замечаю, что бы ни попадалось мне на глаза. А мне много чего попадалось.

Я смотрю на Дону и Билли. Их жесты изменились. Теперь в них читается не столько злость, сколько тоска. Билли отвернулся от Доны, но та обняла его со спины, обхватив руками за пояс.

– Так что там произошло с Доной? О каком мафиози идет речь, о Джеке Драгне?

Мэрилин хлопает глазами так удивленно, будто я достала кролика из шляпы.

– Что ты о нем знаешь?

Я состраиваю высокомерную физиономию.

– Знаю имя, как и ты.

Мэрилин вскидывает брови в знак согласия. Мы обе смеемся.

– Он был главой мафии в Лос-Анджелесе, – объясняет Мэрилин. – А перед тем, как выйти за Травиллу, Дона встречалась с одним из его ребят. Его застрелили в Нью-Йорке. Но Дона сохранила связи с некоторыми другими парнями Драгны, и это выводит Травиллу из себя. Он по сравнению с ними щенок, но лает громко. Я начала что-то подозревать, когда он сказал, что мы едем в клуб «Алабам».

– Я связалась с мафией, когда была подростком. Даже вышла замуж за бандита. Его звали Бенни Корнегей. – Поверить не могу, что я об этом рассказываю. Во всем виновата Мэрилин, ей слишком легко довериться.

– Ой, кстати о мафии, я чуть не забыла.

Мэрилин поднимает руку, обрывая меня, зажигает сигарету и опускает окошко другой рукой.

– Рассказывай.

– Я снимусь в фильме.

– Поздравляю. Это здорово. Будешь играть бандитку?

– Нет. Нет. Ну, не совсем. – Я пожимаю плечами, но не пытаюсь спрятать широкую улыбку. – Никогда не думала, что это случится.

– Я тобой горжусь. Что ты будешь петь? – спрашивает она.

– Я спою, да, но в титрах будет указано мое имя, я буду играть полноценного персонажа с именем, сценами и репликами.

– Станешь актрисой. У тебя роль со словами, и ты даже сможешь спеть. Боже. – Она зажимает сигарету между средним и указательным пальцами, а потом бросается на меня и обнимает за плечи. – Я так рада. Это же твоя мечта. Ты говорила, как сильно хочешь сняться в кино.

– Фильм снимает Джек Уэбб. Он будет и режиссером, и исполнителем главной роли.

– Я знаю Джека. Слышала, что он снимает фильм. Продюсировать тоже будет сам?

Я опускаю стекло – мне нужен свежий воздух.

– После слов «вы получаете роль» я перестала слушать.

– «Вы получаете роль», – повторяет Мэрилин с выражением, наклоняется и снова меня обнимает. – Я очень рада за тебя.

– Называется «Блюз Пита Келли». Я начну сниматься в марте.

– Твои мечты осуществляются. На очереди клуб «Мокамбо».

Я поднимаю руки со скрещенными пальцами.

Дверца машины распахивается, и мы с Мэрилин выпрямляемся. Джеффри снова садится за руль, Билли возвращается на пассажирское сиденье, а Дона протискивается мимо меня.

Ее настроение явно переменилось.

– Простите за задержку, нам нужно было кое с чем разобраться.

– Кстати, дамы, если вы не против, мы бы хотели изменить точку назначения, – говорит Билли. – Ты все еще голодна, Элла? Есть отличное местечко, где подают солонину и алкоголь.

– И пастрами? – спрашиваем мы с Мэрилин хором.

Билли смеется:

– Да. Пастрами у них тоже есть.

Я киваю.

– Тогда поехали.

Река не течет вспять

Мэрилин

1954 год

Мэрилин всю жизнь твердят, что она ни на что не способна. Иногда ей даже целенаправленно мешают.

Как, например, студия Fox. Но благодаря поддержке Эллы она решила осуществить свою мечту. Они с Эллой не виделись уже несколько месяцев, со дня выступления в «Тиффани». Но теперь Мэрилин перебралась на Восточное побережье, и, может быть, им удастся встретиться снова.

Мэрилин сминает телеграмму с уведомлением о том, что руководство студии приостановило ее контракт из-за отказа сниматься в фильме «Как быть очень, очень популярным». Они даже не постеснялись упомянуть, что такое поведение вовсе не делает ее популярной.

– Козлы.

– Кто козлы? – Эми Грин озорно улыбается, сидя в гостиной дома, где она живет со своим мужем Милтоном.

Они предложили Мэрилин пожить с ними несколько месяцев, пока она берет уроки у Ли Страсберга из «Актерской студии» в Нью-Йорке. Страсберг обучает играть по системе Станиславского, которая обрела большую популярность в последнее время, и Мэрилин кажется, что она наконец-то нашла для себя подходящее место. Там она сможет извлечь пользу из своих чувств и полностью погрузиться в персонажа, которого играет. Система Станиславского поможет ей во много раз усовершенствовать свое мастерство.

– Руководители Fox думают, что добьются своего, приостановив мой контракт и засудив меня за нарушение. Хотят утопить меня еще до того, как я прыгнула в воду.

Элле, кажется, не доводилось с этим сталкиваться. Она проложила собственный путь в мире джаза. Мэрилин тоже хочет, чтобы ее уважали и воспринимали всерьез как актрису.

– Это на них похоже, – говорит Милтон, ее любимый фотограф, хороший друг и деловой партнер в новом начинании – «Мэрилин Монро Продакшен».

Она познакомилась с Милтоном на вечеринке несколько лет назад, когда никто, и тем более Fox, не верил, что она сумеет создать собственную кинокомпанию. Но Милтон поверил. И теперь она всем доказала свою правоту.

Ни одна женщина со времен Мэри Пикфорд не управляла собственной кинокомпанией.

Ни одна современная актриса не имеет такой власти над своей же карьерой.

А Мэрилин имеет. Она станет первопроходцем для всех женщин Голливуда. Ее вдохновляет Элла, самостоятельно принимающая решения в своей карьере.

Мэрилин смотрит в окно на белые сугробы, озаренные лучами заходящего солнца. В Коннектикуте стоит страшный мороз, но, к счастью, в гостиной всегда горит камин.

– Хочешь чаю? – спрашивает Эми.

– Да. У меня побаливает горло.

– Ты привыкла к Калифорнии, а не к Восточному побережью. – Эми жестом зовет ее на кухню.

Милтон у себя в кабинете, планирует переговоры с Fox. Он помогает Мэрилин с тех пор, как она отказалась сниматься в их фильме. Для нее было важно сбежать из Голливуда, перебраться на Восточное побережье и начать брать уроки актерского мастерства. Чем дальше она от студии, тем сложнее им будет ее подчинить.

Грины не догадывались, что приглашают в гости не только Мэрилин, но и Норму Джин. И дают ей все, чего она когда-либо хотела: семью, дом, ощущение безопасности.

Джош, годовалый сын Эми и Милтона, цепляется за мамину ногу и улыбается Мэрилин. Эми протягивает ей кружку с горячим чаем:

– Я добавила мед, чтобы смягчить твое горло.

– Спасибо. – Вкус меда напоминает ей о цветках жимолости, из которых она высасывала в детстве сладкий нектар. Летом, мучаясь от голода, она дралась с пчелами за лучшие бутоны.

Эми садится рядом с Джошем и дает ему печенье.

– Как ты себя чувствуешь?

– Пожалуй, как охлажденная бутылка шампанского, из которой вот-вот вылетит пробка.

Эми улыбается, держа кружку перед собой.

– Ты полна энергии.

Мэрилин смеется:

– Я так признательна вам с Милтоном за помощь. Теперь мне не придется мириться с этими контрактами.

– Мы в тебя верим.

– Я нервничала, когда впервые рассказала ему об этой идее. Но мне был нужен кто-то, кому я могла довериться. – Мэрилин слизывает с губы капельку чая. – Как же я рада, что он согласился на партнерство.

Джош швыряет печенье на пол. Эми закатывает глаза и смотрит на Мэрилин:

– Ты точно не против, что мы уйдем сегодня вечером?

– Ничуть не против, – отвечает Мэрилин. – Должна же я хоть чем-то вам помочь.

Грины идут встречать Новый год. Они приглашали Мэрилин с собой, но она отказалась. После развода с Джо и битв с Fox ей хочется просто побыть дома.

– Я почитаю ему перед сном.

– Он будет в восторге. Ты ему нравишься.

Джош смотрит на Мэрилин не отрываясь и машет печеньем.

– Это взаимно. – Мэрилин наклоняется и делает вид, будто откусывает от печенья. Джош взвизгивает и заталкивает его в рот. – Может, я почитаю ему «Улисса», – шутит она.

– Можешь читать хоть текст с пачки риса, ему все равно будет интересно. – Эми берет Джоша на руки. – Мне пора собираться.

– Я его возьму.

Эми уходит к себе в комнату, а Мэрилин относит Джоша в детскую, выкрашенную в небесно-голубой цвет, и сажает на ковер. Потом пододвигает ближе деревянную коробку.

– Хочешь поиграть в кубики?

Джош открывает коробку, в которой лежат разноцветные кубики и пирамидки, и начинает швырять их себе за спину. Мэрилин собирает их и строит башенку. Опустошив коробку, Джош поворачивается и удивленно ахает при виде башни. Его глаза загораются от восторга, после чего он бьет по кубикам рукой. Башня рушится, а Джош падает на пол, заливаясь смехом.

Мэрилин приятно видеть восторг в глазах ребенка и осознавать, что впереди его ждет чудесная жизнь. Детство Джоша гораздо благополучней, чем ее собственное. У него есть любящие родители, крыша над головой, еда в животе. Никто не желает ему зла. Он под надежной защитой.

В дверях появляется Милтон.

– Вот вы где.

– Твой сын вырастет архитектором. Или водителем бульдозера. Сложно сказать, – шутит Мэрилин.

– Главное, чтобы он был счастлив и мог заработать себе на хлеб, – посмеивается Милтон.

Мэрилин щекочет Джоша, который залезает к ней на колени.

– На это надеются все родители – что дети смогут себя обеспечить.

Милтон улыбается.

– О да. Когда я рассказал родителям о своем желании стать фотографом, они уверились, что я лет до сорока буду спать у них на диване.

– А теперь ты процветаешь. Ну а моя история тебе известна. Это чудо, что я до сих пор жива.

Милтон спокойно глядит на нее с братской заботой в глазах. С такими друзьями, как он и Эми, она тоже сможет прийти к процветанию.

– Верно, – говорит Милтон. – Если у нас все получилось, то у и Джоша получится.

Закутавшись в шерстяное пальто и сияя от радости, Мэрилин сходит с поезда на Манхэттене. Она чувствует себя другим человеком. Ветер треплет ей волосы. Улыбнувшись небоскребам, она направляется к «Актерской студии».

Под пальто у нее домашние штаны и мешковатый свитер. Она не накрасилась и не уложила волосы. Ее вдохновляет возможность побыть инкогнито. Пока она не дошла до студии, ей нет нужды играть роль. Перестав быть Мэрилин Монро, она может остаться неузнанной даже на оживленной улице.

Учеба всегда казалась Мэрилин увлекательным занятием. Ей нравится кормить душу и ум. Она мечтает стать лучшей и серьезно подходит к своей профессии. Ли Страсберг и его жена Пола знают, что она хочет понять себя, отточить мастерство. Работая с ними, она ощущает, как мимолетное умиротворение окутывает ее теплым одеялом.

Мэрилин вливается в толпу прохожих, которые, толкаясь, пробираются по улице. Из решеток на земле дует теплый воздух, смешиваясь с городскими запахами, в том числе ароматом кофе. Она покупает стаканчик горячего кофе в уличном киоске и идет дальше, осторожно отхлебывая, чтобы не обжечься.

В отличие от всех остальных деятелей индустрии развлечений Ли не презирает Мэрилин, а видит ее такой, какая она есть. В конце концов она смогла ему довериться.

И надо сказать, уроки с ним оказались поразительными и невероятно ценными. Она научилась использовать свои чувства, чтобы оживить персонажа, – и ее актерское мастерство улучшилось на порядок. Она даже не догадывалась, что такое возможно. Раньше, чтобы сыграть свою роль, она просто запоминала реплики, притворялась персонажем и влюбляла в себя зрителей. Получалось неплохо, но она хочет стать лучше. Играть эмоционально, незабываемо, так, чтобы ей аплодировали стоя.

Дойдя до «Актерской студии», она видит кучку фотографов, готовых накинуться на нее, как псы на кусок мяса. Как они вообще узнали?

Она выкидывает стаканчик с кофе в урну, наблюдая за переговаривающимися фотографами. Поначалу они ее не узнают, и ей удается дойти почти до самых дверей.

– Мэрилин! – выкрикивает кто-то.

Она изображает улыбку и машет рукой. К счастью, услышав крики, Ли и Пола открывают дверь и поспешно заводят ее внутрь, прежде чем фотографы успевают ее растерзать.

Внутри значительно теплее. Мэрилин снимает пальто и отдает помощнику Страсбергов. Она пришла последней, хоть и не опоздала.

Другие ученики встречают ее все теми же вялыми улыбками, что и две недели назад, когда она явилась в студию в первый раз. Она единственная киноактриса в группе, все остальные играют в театре. Они едва заметно задирают носы при виде нее, и в их улыбках нет ни грамма искренности.

Сменив десяток опекунов, Мэрилин научилась распознавать фальшь.

Актеры театра отчего-то брезгуют работать с киноактрисой. Будто бы ее профессия менее уважаемая. Один из них заявил, что Мэрилин может переснять дубль, если она совершит ошибку или ей что-то не понравится, а им нужно сыграть правильно с первого раза и перед живой аудиторией.

Мэрилин, удивленная такой банальностью, смогла ответить лишь:

– Мы все стремимся хорошо выполнять свою работу. Мне тоже нужно уметь играть, хоть я играю и не на сцене. Неудачная реплика остается неудачной, сколько раз ее не переснимай.

После этого никто не предъявлял ей претензий. Но она все равно ощущает исходящее от других учеников неодобрение.

Мэрилин садится на стул и ждет сигнала.

Пола щелкает выключателем, и комната погружается в полумрак, хотя за открытой дверью в лобби по-прежнему горит свет.

– Ну что ж, давайте ляжем и устроимся поудобней. – Ли первым опускается на пол.

Мэрилин следует его примеру, складывает руки на животе и закрывает глаза.

– Представьте себе место, где вы праздновали день рождения или другой праздник. Выберите какое-нибудь хорошее воспоминание из детства, когда вам было семь или восемь лет, – инструктирует он мелодичным, успокаивающим голосом.

Это сложнее всего. Не только погрузиться в воспоминание, но и найти его. У Мэрилин не так-то много хороших воспоминаний, но кое-какие все же прячутся в дальних уголках сознания. Перебирая картины прошлого, она находит одно из таких. Ее мама, Глэдис, приехала навестить ее у Грейс Годдард и привезла с собой торт.

Они едут на пляж, и в окно машины задувает соленый морской ветер. Держась за руки, они босиком гуляют по теплому песочку. Их ласкает легкий бриз, океанские волны разбиваются о берег. Они строят замок из песка, потом бегут к прохладной воде и брызгаются.

– Сосредоточьтесь на этом воспоминании, – продолжает Ли, понизив голос. – Расслабьтесь. Почувствуйте мышцы шеи. Они напряжены? Отпустите это напряжение. Бережно поверните голову вправо, затем влево. Почувствуйте, как расслабляется ваша шея. В одну сторону, затем в другую.

Поворачивая голову, Мэрилин ощущает, как напряжение улетучивается и бремя спадает с ее плеч.

– Глубоко вдохните через нос и выдохните через рот. – Ли подает пример, и вслед за ним вся комната наполняется звуками дыхания. – Вдохните, выдохните.

Мэрилин ощущает запахи морской соли, пота и кокосового масла. Ли говорит им вытянуть руки вверх, размять мышцы спины и плеч.

– Подумайте о своих ступнях. О том, как они дают вам опору. Разомните их и потяните носок. Расслабьтесь. Повращайте лодыжками. Коленями. Вдохните… выдохните.

Упражнение позволяет ей размять каждую мышцу, каждый сустав в теле, пока Мэрилин не обмякает и не погружается еще глубже в воспоминания. Она сидит с мамой на пляже и ест кусок торта. У нее на языке тают масло и сахар.

– Потрясите руками, расслабив запястья. Почувствуйте, как тепло пронизывает ваши руки и доходит до кончиков пальцев.

Еще несколько вдохов.

– Теперь поднимите правое колено и опустите влево. Расслабьтесь.

Потом – левое. Дома Мэрилин выполняет эти движения перед тем, как лечь в постель, чтобы лучше спать. Она не знает, как справлялась без них последние несколько лет.

– Отбросьте руку в сторону. Позвольте ей упасть. Никакого напряжения. Мягко, расслабленно.

Мэрилин безвольно лежит на полу, который не похож на пол. Это пляж. Они повторяют движения, и Мэрилин шевелит босыми ступнями, чувствуя песок между пальцами.

– Переходим ко рту. Подвигайте челюстью из стороны в сторону.

Ее скулы, горло и подбородок были так напряжены. Кто бы мог подумать? Но теперь они расслаблены. Она стала мягкой, податливой, невесомой, свободной от переживаний.

– Вытяните язык.

На этом месте Мэрилин всегда хочется рассмеяться. Она тянет язык как может, а потом переходит к следующему элементу – хлопает губами, как лошадь. Комната наполняется звуками шлепающих губ и глубокого дыхания.

Но одновременно она – там, с мамой, жалеет о том, что они не были близки, не проводили вместе достаточно времени. Если бы только ее воспоминания о Глэдис не были полны эпизодов со сломанными костями, разбитыми губами и утраченными надеждами.

Ли по-прежнему хлопает губами. Еще несколько вдохов. Чем дальше, тем глубже Мэрилин погружается в себя. Она будто под гипнозом.

– Не открывайте глаза. Наше путешествие еще не окончено. Вернитесь в то место, о котором вы думаете, где вы отмечали день рождения или другой праздник. Что вы слышите? Какие звуки до вас доносятся?

Мэрилин снова оказывается на пляже. Шум волн. Смех других детей. Мамино хихиканье и тихий голос. Порывы ветра. Она почти слышит, как шуршит между пальцами песок, оставляя на ее коже соленую пленку.

– Если воспоминание пробуждает в вас какие-то эмоции, позвольте себе их прочувствовать.

Счастье. Тоска. Одиночество.

В этот миг она хочет остаться с мамой. Пойти домой вместе с ней. Снова жить как одна семья. Вместе петь и играть на белом фортепиано в гостиной. Она не хочет возвращаться в чужой дом после этой прогулки. Не хочет быть обузой для своих опекунов. Жертвой мужчины, который думает, что с ней можно делать что угодно. Она не хочет оттирать чужие полы, тарелки и унитазы.

Грусть. Страх. Досада.

Кто-то на пляже играет на гитаре; мама встает, берет Мэрилин за руки, и они вместе кружатся в танце. Их согревает солнце. Над верхней губой у нее выступают капельки пота. Ее раздирают противоречивые чувства. Она мечтает удержать это мгновение. Она говорит маме, что хочет остаться с ней навсегда. И видит, как мамина улыбка угасает и сменяется выражением печали.

– Ох, Норма Джин, не говори так.

И она больше не говорит. Все равно она ничего не может сделать. Когда этот чудесный день на пляже подойдет к концу, ей придется вернуться. И как бы сильно она ни цеплялась за маму, кто-то силой ее оттащит и поведет прочь, и мама спрячет в ладонях залитое слезами лицо. В следующий раз она приедет нескоро и будет извиняться, объяснять, что ей слишком больно раз за разом оставлять дочь.

Нежным певучим голосом – совсем не вяжущимся с ее смятением – Ли дает следующее указание: почувствовать запахи в воспоминании.

Неповторимый запах соленого бриза, который будоражит воображение еще до того, как ты выходишь на берег.

Мамины духи. Солнцезащитное масло с ароматом кокоса. Сахарно-ванильный торт.

Запахи разочарования. Негодования.

– А теперь – вкусы, – продолжает Ли.

Они не слишком отличаются от запахов. Она доедает сладкий торт, слизывает с пальцев крем с привкусом солнцезащитного масла и песка. Но эти ощущения поверхностные. В глубине души она злится.

По ее лицу бегут холодные слезы, стекают прямо в уши, совсем как в тот день, когда ее оттащили от мамы и она несколько часов прорыдала в постели, пока ее не заставили вернуться к работе по дому.

Когда упражнение наконец-то заканчивается, Мэрилин пребывает в растрепанных чувствах и утирает с лица слезы. Загорается свет, и она вдруг понимает, что никто другой в группе не отреагировал столь же остро. Она неловко смеется.

– Кажется, мои счастливые воспоминания иногда бывают еще и грустными. Они заставляют меня злиться. Так и… Так и должно быть?

– Мэрилин, ты человек широкой души, – говорит Ли, отечески похлопывая ее по плечу. – Пусть это тебя не сковывает. Дай себе волю.

Они скажут, что мы влюблены

Элла

1955 год

Век живи – век учись. Так говорят, так я и сделаю. Больше никаких скоропалительных выводов о том, как пройдет следующий год. Я уже совершила эту ошибку в прошлом году, который был полон взлетов и падений, сюрпризов и разочарований. Пусть тысяча девятьсот пятьдесят пятый сам определится, каким ему быть.

Хотя, надо признать, начинается он отлично.

Я наконец-то добилась своего – возможности спеть в клубе «Мокамбо». Первое выступление состоится пятнадцатого марта.

Но сейчас я лечу над Атлантическим океаном, направляясь в Европу. Мне предстоят очередные гастроли «Джаза в филармонии», охватывающие одиннадцать городов. Я от всей души спою в Копенгагене, Берлине, Франкфурте, Мюнхене, Штутгарте, Цюрихе, Базеле, Женеве, Лионе, Париже и Осло, где меня встретит мой близкий друг Тор Ларсен.

Нет. Это не вся правда. Во время гастролей он будет следовать за мной во все города, какие только сможет.

Даже странно, как сильно мне не терпится увидеть Тора. Прошло почти три года с тех пор, как мы познакомились, и каждый раз, когда я оказываюсь в Европе или где угодно за пределами США и Канады, мы стараемся урвать хотя бы несколько блаженных часов в кофейне, зале ожидания или укромном ресторанчике. Мэрилин удивляется, что мы так и не перешли к постельным утехам. Поцелуи в щеку или мимолетные касания губ, не более того. В основном мы лишь смеемся вместе. Делимся сокровенными истинами.

Почему я совсем ничего от него не скрываю? Я не боюсь делиться с ним жуткими историями о девочке, которой я была, или фантазиями о девочке, которой мечтаю стать.

Может быть, меня притягивают письма, букеты и его откровенность. Я могу поддразнивать его, называя опытным жиголо, но при этом мы серьезно обсуждаем законы Джима Кроу и движение за гражданские права. Я ему доверяю. Для меня это важный шаг.

Перед выступлением в «Тиффани» я получила цветы от Тора в первый раз, но с тех пор ко мне в гримерку постоянно приносят розы «крайслер империал» – в больших и маленьких городах, в самых разных концертных залах и ночных клубах. Он всегда знает, где меня найти, хоть я и не всегда ему рассказываю.

Я спросила, как ему это удается.

Он ответил:

– Когда ты сильно чего-то желаешь, то находишь способ.

Боже, он такой романтичный.

Знаю, знаю. Женщине в моем возрасте и с моим прошлым следовало бы быть умнее и не влюбляться без памяти в первого же сладкоречивого мужчину, тем более голубоглазого блондина. Но никогда не знаешь заранее, где встретишь свою любовь. Кажется, так мне говорила Мэрилин. По крайней мере, это на нее похоже.

Я смеюсь и поспешно зажимаю рот ладонью, чтобы не привлечь внимание соседей. К счастью, их отвлекает внезапная турбулентность и рев самолетных двигателей. Я не хочу, чтобы Норман, Джорджиана или мои товарищи по группе что-то заподозрили. Тор – это мой секрет. О нем знает лишь Мэрилин Монро.

Поначалу отели были препятствием между мной и Тором. Где бы мы ни находились, в какой бы город я ни прилетела, он должен быть невидимкой, чтобы встретиться со мной. Члены группы всегда заселяются в один отель. Как и Норман, и моя кузина Джорджиана.

Но методом проб и ошибок мы с Тором научились избегать чужого внимания. Помощь Мэрилин в этом деле была просто неоценима. Она знает, как скрыть отношения от посторонних глаз, пусть даже само их наличие не является тайной. Все в группе знают, что я с кем-то встречаюсь, но не знают, с кем именно. И я не собираюсь им рассказывать.

Вдобавок у Тора есть девиз: «Все возможно». Он пойдет хоть на край света, лишь бы мы могли быть вместе.

Именно его уверенность наконец преодолела мою стеснительность. Теперь наши отношения больше не под знаком вопроса; наши поцелуи больше не целомудренны.

Сейчас вечер воскресенья, и мы в Париже, в отеле «Англетер». Это не тот отель, который забронировал для нашей группы Норман. Тор настоял, чтобы мы устроили побег. Он все организовал, мне потребовалось лишь ускользнуть от бдительного надзора Джорджианы и Нормана. Я оставила для них сообщение, мол, я подхватила грипп и хочу, чтобы меня не беспокоили до вторника. Сложив вещи, я попросила горничную проводить меня к служебному выходу. Потом запрыгнула в такси и отправилась в другой отель, к своему викингу.

– Сегодня я был на твоем концерте, – говорит Тор, помогая мне снять шубу.

– Как я могла тебя не заметить? Зал был большой, но такой эффектный мужчина, как ты, всегда привлекает внимание. Неужели Норман тебя не увидел? У него зрение как у орла. – Я бросаю шубу на стул и сажусь на диван рядом с Тором. – Ты замаскировался?

– Я надел берет и повседневную одежду вместо костюма. Никакого твида, никакого шелка, ничего броского или дорогого. В Париже не так уж сложно слиться с толпой. – Он обнимает меня за плечи и прижимает к себе. – Давай я налью тебе горячую ванну. Переоденься во что-нибудь удобное. Я уже заказал ужин в номер. К тому моменту, как ты выйдешь, все будет готово.

Я целую его щеку, а он – внутреннюю сторону моей ладони.

– Горячая ванна мне не повредит. – Я привстаю, но Тор обхватывает меня за бедра, удерживая на месте.

– Только не слишком долго, ладно? – Его лукавая, чувственная улыбка заставляет меня покраснеть.

Позже, приняв ванну и поужинав стейком, одетая лишь в длинный золотистый халат из тафты, я лежу на персидском ковре, расстеленном перед горящим камином, словно пляжное полотенце. Уютное пламя озаряет комнату неровным светом. Сзади лежит Тор, прижимая меня к себе. Мы молчим. Проливной дождь стучит по окнам, хлещет по балкону и железным перилам в ритме, напоминающем некую неуловимую фортепианную мелодию. Впрочем, Тор так близко, что мне сложно расслышать что-то, кроме собственного сердцебиения.

Тор продумал эту волшебную ночь от начала до конца. Наверное, и погода – тоже его заслуга.

– Тебе тепло? – спрашивает он.

Он проводит пальцами по моей руке и оголяет мне плечо. Я покрываюсь мурашками и дрожу, когда Тор целует мою кожу.

– Ты не мерзнешь? – говорит он шепотом.

Мне совершенно не холодно, и он это знает. Но я подыгрываю:

– Было бы неплохо разделить с тобой одеяло.

– Я надеялся, что ты это скажешь.

Он отстраняется и берет с кровати одеяло и две подушки.

Потом садится на пол, скрестив ноги в пижамных штанах из черного шелка, лицом ко мне и спиной к камину.

– Ты позволишь?

Я догадываюсь, о чем он просит, приподнимаюсь на локте и подпираю голову ладонью. Тор развязывает пояс на моем халате, и я смотрю ему в глаза. Потом я привстаю и снимаю халат.

Тор укрывает мои босые ноги одеялом, нежно подкладывает мне под голову подушки, а потом целует меня в лоб, в щеку и в губы, поглаживая по бедру. Поначалу он касается меня так нежно, что я едва это чувствую, но потом я перестаю чувствовать что-либо, кроме его тела.

– Давай ляжем спать прямо здесь, – лениво говорит Тор. – Кажется, этот ковер был создан специально для нас.

Закончив заниматься любовью, мы лежим, словно нагие отражения друг друга. Переплетенные руки, склоненные головы, теплые улыбки.

– Ты такой романтик.

– Почему? Потому что я говорю то, что ты хочешь услышать? Или потому, что меня до глубины души трогает твоя нежность, доброта и ранимость? – Он целует меня в губы, и я таю.

– И то и другое, – шепчу я.

Спустя какое-то время огонь гаснет. Мы укутались в одеяло и крепко обнимаем друг друга.

– До чего же красивый номер. Здесь столько книжных полок, такое множество книг. Я еще никогда не видела отель, который напоминал скорее библиотеку с кроватью. Мне не хочется отсюда уходить. Если б только мы могли провести побольше времени с книгами. Может быть, почитать друг другу вслух, как самая обычная пара, ни о чем не беспокоясь. Хотя бы несколько дней.

– Эти книги здесь не случайно. Тридцать пять лет назад здесь останавливался Эрнест Хемингуэй.

– Боже. В этом отеле?

– В этом самом номере. Двенадцатом.

Я подумываю встать и подойти к полкам, но мне не хочется оставлять Тора.

– Должна признаться, я не читала ничего из Хемингуэя.

– Я прочел почти все его романы, но рассказы мне нравятся больше. – Тор окидывает комнату взглядом. – На этих полках собраны все его произведения. Есть и сборник рассказов.

– Ты уже останавливался в этом номере? – спрашиваю я без тени обвинения в голосе.

Тор медленно поворачивается и садится.

– Верно.

– С другими женщинами.

Он сжимает губы.

– Да. Но больше года назад. До того, как мы стали близки.

Что-то звучит в его голосе. Нотка раздражения.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Я бы хотел прилететь к тебе в Америку.

Я не удивлена его словам. Но мне бы хотелось, чтобы я могла сказать ему что-то иное, чем один неоспоримый факт.

– В Америке мы не сможем встречаться и быть парой.

– Публично – нет. Я понимаю. Но мы могли бы проводить время вместе наедине. Вот только…

– Вот только что?

– У меня нет нужных документов. И может быть, никогда не будет.

Его огорченный вид меня ошарашивает.

– Но ведь у нас все хорошо. Мы отлично проводим время за пределами Америки. – Выражение его лица не меняется. – Неужели мы не можем оставить все как есть? Ты мне нравишься и нравятся наши отношения. Я должна думать о карьере. Она всегда на первом месте. В этом моя сущность. Я джазовая певица, и ты это знаешь. А еще у меня есть сын. Я должна уделять ему больше времени. Моя тетя Вирджиния хорошо о нем заботится, но любой ребенок нуждается в матери.

Тор кивает, но в его глазах по-прежнему читается разочарование.

– Ты не просто джазовая певица, Элла. Ты величайшая джазовая певица в мире.

Несмотря на комплимент, меня тревожит его срывающийся голос. Я беру его за руку.

– На следующих гастролях я найду для нас побольше времени, обещаю. Ты же знаешь, я хочу быть с тобой как можно дольше, хочу увидеть твой мир.

– Знаю, любовь моя. Я мечтаю показать тебе картинные галереи, познакомить с моими клиентами. Они великолепные художники. – Обреченность в его голосе разрывает мне сердце. Но что я могу сделать? Ничего.

– Значит, договорились. Когда ты в следующий раз прилетишь в Осло, я представлю тебе кое-кого из моих норвежских художников и покажу несколько галерей.

– Я позабочусь о том, чтобы на следующих гастролях у нас с тобой было больше времени. Обещаю.

– Я знаю, что ты попытаешься. Но если не выйдет, то я сам найду способ быть с тобой. Все возможно.

– Если действительно захотеть, – говорю я, целуя его. Честное слово, мне бы хотелось ему верить.

Через два дня европейские гастроли «Джаза в филармонии» тысяча девятьсот пятьдесят пятого года подходят к концу, и я направляюсь в Лондонский аэропорт, чтобы вернуться в Америку. Мой багаж еще не успели погрузить в такси, а я уже страшно скучаю по Тору. Я зажмуриваюсь и смахиваю выступившие слезинки.

Потом я понимаю, что сглупила, позабыв его слова: «Все возможно».

Из Европы я улетаю в смешанных чувствах.

Конечно, я в восторге от возможности спеть в «Мокамбо». Наконец-то я осуществила мечту, ради которой жила. Ладно, я преувеличиваю, но не слишком сильно. Эта мысль много лет не давала мне покоя, зудела над ухом, как комар.

Если бы не Мэрилин и Норман, я бы до сих пор сражалась с Сансет-стрип в неравном бою и сомневалась бы в своем вокале и своей женственности. Недостаточно сексапильна – вот почему они не хотели меня брать. И в глубине души, там, где от меня остается один лишь голос, я им верила. Предложи они мне выступить еще год назад, я бы побоялась выходить на сцену, стесняясь своей внешности. Но это все полный бред. Спросите, что думает Тор, мой любовник-викинг, если сомневаетесь в моей сексапильности.

Но триумф над клубом «Мокамбо» омрачает необходимость расстаться с Тором. Мне так его не хватает.

Приземлившись в Нью-Йорке, я не покидаю аэропорт, а покупаю билет на следующий же рейс в Лос-Анджелес, отправляющийся через два часа.

У меня заготовлен ответ на вопрос, почему я не поехала в Куинс, чтобы повидаться с сыном и всеми остальными: до выступления остается всего два дня. И Норман вместе с Хейзел Уикс, моим пиар-менеджером, до отказа забили мой график различными интервью, репетициями и тому подобным. Впрочем, я знаю, они не стали бы возражать, если бы я взяла один день на отдых. Но во мне бурлит энергия – я не могу останавливаться, даже на один вечер. Мне нужно двигаться дальше.

Я прибываю в аэропорт Лос-Анджелеса, выхожу из самолета, хватаю багаж и запрыгиваю в машину, которая отвозит меня в отель «Данбар». Оказавшись в номере, я закрываю дверь, роняю вещи на пол и падаю на кровать, не раздевшись и не разувшись.

Я выбилась из сил, но спать совсем не хочется. Комок в горле и слезы в глазах еще долго не дадут мне уснуть. Последние две недели я ни разу не оставалась в номере одна. Мне не нравится тишина. Я скучаю по Тору.

Звонит телефон. Я вскакиваю. Неужели Тор? Я поднимаю трубку.

– Алло?

Тонкий голосок на другом конце провода трогает меня до глубины души.

– Мама?

– Малыш Рэй. Как поживает мой драгоценный мальчик?

Обезьяньи проделки

Мэрилин

1955 год

Мэрилин выходит из самолета на трап и немедленно ощущает калифорнийскую жару, так не похожую на морозную погоду в Нью-Йорке и Коннектикуте.

Вот уже несколько месяцев она не была в Калифорнии.

Фотографы ослепляют ее вспышками камер, пока она спускается по трапу. Она ждет, что сейчас в грудь проникнет знакомое ощущение, будто ее кто-то преследует. Но, как ни странно, пока оно не появляется.

Задействовав отрепетированное за много лет очарование, она преображается в Мэрилин и озаряет сияющей улыбкой псов, скрывающихся за объективами. Она никогда не поймет, почему людям нравится наблюдать, как она занимается повседневными делами.

Но, может быть, ей и ни к чему понимать. Она знает, что ей делать, и этого достаточно.

Она отточила до совершенства свою улыбку, трепетание губ, невинный взгляд. Едва заметный наклон головы. Ее походка – это произведение искусства; Мэрилин отрабатывала ее часами, неделями, месяцами и годами. Это движение называют вилянием Мэрилин. Ее качающиеся бедра некоторых возмущают, а остальных – прельщают.

– Мэрилин, как долго ты пробудешь в Лос-Анджелесе? – спрашивает кто-то.

– Совсем недолго. Я приехала ради моей дорогой подруги, Эллы Фицджеральд. Она выступает в клубе «Мокамбо». Я собираюсь ее послушать, а потом устроить вечеринку. – Мэрилин очаровательно смеется.

Журналисты жадно ловят каждое ее слово, каждую улыбку, демонстрирующую жемчужно-белые зубы, каждый наклон светловолосой головы и, конечно, не упускают из виду виляние ее бедер. Они так предсказуемы. Но порой это бывает полезно.

Теперь они знают, что она направляется в «Мокамбо», и о грядущем выступлении Эллы напишут во всех газетах. Как и рассчитывала Мэрилин.

Само собой, Элла может собрать полный зал и без посторонней помощи, но Мэрилин хочет, чтобы он был набит битком, а снаружи фотографы пускали слюни в надежде заснять Эллу, Мэрилин или, если удача им улыбнется, Эллу и Мэрилин вместе.

Дружба между ними – их частное дело, хоть и не секрет. Обе терпеть не могут, когда репортеры и журналисты начинают про нее рассуждать.

Управляющие клуба «Мокамбо» наперебой сыпали оправданиями, пытаясь объяснить менеджеру Эллы, почему они не могут ее пригласить. Все – в том числе и Мэрилин – думали, что Эллу не приглашали из-за цвета кожи. В конце концов, многие площадки в Америке не пускают чернокожих исполнителей. Но дело было не в расе, ведь у них уже выступали Лина, Эрта, Дороти, Херб Джеффрис и другие. Такому типажу чернокожих девушек в «Мокамбо» всегда рады. Они выступали в облегающих, до боли стянутых в талии платьях с глубокими декольте, усеянных стразами.

Настоящая причина оказалась почти столь же омерзительной, как расизм, ксенофобия и прочий бред.

Элла недостаточно сексуальна.

Ее фигура не похожа на песочные часы.

Элла не соответствует нашему стилю.

Мэрилин этого просто не выносит. Почему женщин никогда не уважают за их упорный труд и профессиональные достижения?

Элла – пышная женщина с неповторимым голосом. Она мастерски исполняет свинг, бибоп и скэт, она легко берет аудиторию под свой контроль. Любую аудиторию.

Что может быть сексуальней, чем уверенная в себе певица, чей голос пробирает до глубины души?

За это Мэрилин тоже любит Эллу. Элла знает, почему ее не хотели приглашать в клубы на Сансет-стрип. Но она показала всем этим узколобым управляющим. Билеты на любое ее выступление разлетаются стремительно. После двадцати лет в шоу-бизнесе ее альбомы и сборники по-прежнему расходятся огромными тиражами. «Вот так-то», – думает Мэрилин, улыбаясь фотографам, которые слепят ее вспышками камер.

Как вам это нравится?

– Это правда, что ты ей помогла? – выкрикивает кто-то.

– Конечно, нет. Вы разве не слышали, как она поет? Она королева джаза, первая леди песни. Леди Элле не нужна ничья помощь. Я просто ее большая поклонница.

– Говорят, ты позвонила владельцам клуба и потребовала ее пригласить.

Мэрилин смеется:

– С каких пор я выдвигаю кому-то требования? – В этих словах есть определенное лукавство, учитывая ее одиночную забастовку против Fox и борьбу за высокую оплату и хорошие сценарии. Но журналисты об этом не знают, разве что в общих чертах. Пусть и дальше считают, что она совершенно беспомощна. – Я всего лишь делаю то, что считаю нужным. Что касается Эллы, то я просто позвонила в клуб и сказала, что буду приходить к ним на каждое ее выступление.

Мэрилин действительно очень хотелось бы побывать на каждом концерте Эллы. Она бы с удовольствием слушала этот завораживающий голос снова и снова. Но сдержать обещание не получится – ей нужно возвращаться в Нью-Йорк, чтобы подписать договор об аренде новой квартиры, а потом поучаствовать в фотосессии перед предстоящим благотворительным мероприятием. Но зато она рассказала про дебют Эллы на Сансет-стрип всем знакомым звездам первой величины и тем, что поскромнее. Благодаря этому выступления Эллы станут привлекать охочих до сенсаций фотографов и репортеров и оставаться на страницах газет. Зал будет наполнен до предела.

Пусть Элла и не нуждается в ее помощи, но Мэрилин нравится заниматься рекламой.

– Ты будешь там каждый вечер? А как же цирк?

Журналист имеет в виду то самое благотворительное мероприятие. Мэрилин продолжает улыбаться, хотя ей хочется показать ему язык.

– Сегодня я буду в клубе «Мокамбо».

Она машет толпе рукой и направляется к своему водителю. Тот усаживает ее в машину, прерывая поток вопросов, но сумасшедшие журналисты продолжают тыкать объективами камер в окна и безостановочно щелкать затворами.

Оказавшись в номере отеля, Мэрилин без сил падает на кровать и смотрит в потолок. За прошедший год она стала хуже спать, а уроки с Ли Страсбергом только усугубили проблему. Его упражнения пробуждают в ней боль и позабытые воспоминания из детства.

Она намеренно избавилась от этих воспоминаний. Привязала их к камню и швырнула в воображаемую реку. Но теперь они снова всплыли на поверхность. Ее не спасают даже успокаивающие упражнения.

Ли говорит, что детские травмы помогут играть более серьезные роли, к чему она и стремилась изначально. Она действительно совершенствуется с каждым занятием. Ей даже удалось впечатлить некоторых театральных актеров.

Но этот прогресс дается нелегко.

Она переворачивается на бок и находит взглядом пузырек с таблетками, которые выписала ей психиатр из Нью-Йорка, рекомендованная Милтоном. Мэрилин открывает пузырек.

У нее нет времени на сон, а доктор Маргарет Гогенберг обещала, что таблетки смогут придать ей сил и избавить от этой невероятной тяжести в теле, когда на груди будто лежит груз воспоминаний, прижимая ее к земле.

Она запивает большую голубую таблетку водой, чтобы та быстрее проскользнула в желудок, и отсчитывает секунды в ожидании чудодейственного эффекта.

Позже она выходит из машины у клуба «Мокамбо» на Сансет-стрип, одетая безупречно: на ней шелковое черное платье на тонких бретельках и шубка, защищающая от вечерней прохлады. Со времен Южной Кореи Мэрилин часто простужается и подхватывает легочную инфекцию. Сейчас ей некогда болеть, у нее слишком много планов.

Очередь у входа в клуб огибает весь квартал. Заметив Мэрилин, люди приветствуют ее радостными восклицаниями, а кто-то даже начинает кричать и плакать. Ей сложно понять такую любовь, но она старается ее принимать. Хотя в последнее время у нее в голове крутится воспоминание из детства – голос, твердящий раз за разом, что она недостойна любви.

Вышибалы «Мокамбо» подбегают, чтобы ей помочь, берут под руки и отгоняют настырных поклонников и репортеров. В клубе царит полумрак, и сигаретный дым висит в воздухе серо-голубыми волнами. Выступление Эллы еще не началось, но квартет играет ненавязчивую музыку, пока гости общаются друг с другом.

К Мэрилин подходит миссис Моррисон, жена Чарли Моррисона, одного из владельцев клуба.

– Вы хотите повидаться с Эллой до начала?

– Да, будьте добры.

Мэрилин отводят за кулисы, где Элла болтает с Эртой Китт, одетой в белое атласное платье и туфли на низких шпильках. Блестящие черные волосы Эрты уложены в короткую прическу, а губы накрашены помадой прелестного оттенка – кажется, это «любимый красный» от Revlon.

– Боже мой, – говорит Мэрилин. – Эрта Китт, я ваша большая поклонница.

Эрта смеется и протягивает Мэрилин руку, которую она крепко сжимает.

– Мэрилин Монро, это взаимно.

Потом Мэрилин обнимает Эллу и целует в щеку. Элла в великолепном черном платье с едва заметно сверкающими пайетками на рукавах.

– Замечательно выглядишь, – говорит Мэрилин.

– Не верится, что ты и правда пришла, – отвечает Элла. – Я думала, у тебя другие дела.

– Только на один вечер. Я не могла не прийти.

– Спасибо. – Элла сжимает ее руку, и они понимают друг друга без слов.

– Все что угодно для такой подруги, как ты. – Мэрилин улыбается – искренней улыбкой, а не той, которую она изображает на публике. От этой улыбки у нее собираются морщинки в уголках глаз. – Ни пуха ни пера.

Эрта садится за столик в первом ряду вместе с Мэрилин и другими актерами. Спустя пару мгновений на сцену выходит Элла, и зал приветствует ее восторженными воплями. Ну и кто скажет, что она недостаточно сексуальна, или недостаточно популярна, или что там возомнил себе мистер Моррисон, когда ей отказал?

В клубе собралась целая толпа, коктейли льются рекой, а Элла улыбается спокойной, уверенной улыбкой. Она преображается, выходя на сцену, совсем как Мэрилин перед камерами. Она овладевает сценой, целиком погружаясь в музыку, в мелодию, в джаз. Она сводит с ума каждого, кто ее слышит.

Элла подносит микрофон к губам, и зрители замирают, не издавая ни звука. Затем магия ее голоса наполняет пространство, закутывая всех в кокон ритма и мелодии.

Мэрилин улыбается, покачиваясь вперед-назад. Толпа делает то же самое. Элла держит на ладони их души. Они чувствуют каждую эмоцию, которую она вкладывает в песню. Любовь, наслаждение, сожаление.

Мэрилин хотелось бы, чтобы ее актерская игра воздействовала на людей так же, как пение Эллы. Она мечтает завораживать зрителей не благодаря улыбке, облегающему платью или фирменному вилянию, а благодаря тому, что воплощенный ею персонаж трогает их души.

В перерывах Элла вытирает платком пот со лба, делает большой глоток воды и немного болтает с аудиторией, прежде чем исполнить следующую песню. И вот она снова поет, притоптывая в такт, и слова льются рекой. Она издает звуки, не похожие на слова, но все равно наполненные эмоциями, – скэт. Голос Эллы стал инструментом, создающим ноты и ритмы.

Официант предлагает Мэрилин мартини. Ей не положено совмещать алкоголь и таблетки, но она так полна радости и воодушевления, что не задумываясь делает глоток. А потом еще один.

К концу выступления Мэрилин начинает немного мутить, и она направляется в дамскую комнату. Там она видит женщину, которая что-то насыпает на складное зеркальце.

– Хочешь?

Мэрилин кивает, хотя раньше всегда отказывалась.

– Опасная штука, – говорит она.

Женщина смеется:

– Поможет тебе продержаться ночь с твоим парнем.

– У меня сейчас никого нет. – По крайней мере, никого стоящего.

– Повезло тебе. – Женщина закатывает глаза. – Мой ждет, что я выступлю на все деньги, и не на сцене.

Мэрилин вопросительно наклоняет голову.

– Он говорит, у нас равноправное партнерство. Он платит долларами, я – киской.

У Мэрилин вырывается возмущенный смешок:

– Ну и козел.

– Да они все такие. – Женщина выходит из туалета, и Мэрилин остается наедине со своими мыслями.

Не все мужчины козлы. Она отказывается в это верить. В мире существует любовь, и пусть ей попалось несколько яблок с гнильцой, однажды она отыщет то самое, свежее и хрустящее.

Мэрилин поворачивается к зеркалу, наносит свежий слой красной помады – «вишни в снегу» от Revlon – и вытирает крылья носа.

– Вот почему женщинам должны платить столько же, сколько мужчинам, – шепчет она, пряча помаду обратно в клатч.

Чувствуя себя намного лучше, чем пару минут назад, она лавирует в толпе и возвращается к своему столику. Там уже сидит Элла, болтая с Эртой и всеми остальными. Мэрилин узнает Джорджиану, кузину Эллы, и обнимает ее.

– Ты была бесподобна, – заявляет Мэрилин, и Элла застенчиво улыбается в ответ с тенью той уверенности, которой обладала на сцене.

– Не хотите перекусить? – спрашивает Джорджиана. – Элла ничего не ела перед выступлением.

– Я умираю с голоду. – Мэрилин только сейчас это поняла.

К их столику торопливо подходят мистер и миссис Моррисон, бурно выражая свою признательность Элле и радость по поводу того, что завтра она выйдет на сцену снова.

Многие зрители хотят сфотографироваться с Эллой или взять у нее автограф. Мэрилин улыбается, стоя чуть поодаль вместе с другими друзьями Эллы. Несмотря на двадцатилетнюю карьеру и всеобщее обожание, Элла по-прежнему держится скромно. Как же здорово, что она не позволила славе и таланту завладеть собой без остатка. Она словно надевает костюм знаменитости на время выступления, а потом так же легко снимает.

Перед Мэрилин возвышается огромный слон, выкрашенный в розовый цвет. Норма Джин внутри нее заходится от восторга. В детстве она ни разу не бывала в цирке; стать частью представления для нее – настоящая мечта.

Мэрилин, одетая в сетчатые колготки и расшитый стразами черно-белый корсет, с хвостом из пышных перьев и огромным полосатым бантом за спиной, прекрасно вписывается в толпу ярко одетых цирковых артистов. Еще час назад она переживала, что грудь вот-вот вывалится из глубокого декольте. Никого, кроме нее, это не заботило. Один придурок даже сказал, что она уже позировала с голой грудью.

После этого заявления и испепеляющего взгляда Мэрилин костюмер поспешно добавил к верхней части корсета блестящую оборку.

Оставшись в гримерной, Мэрилин делает глубокий вдох и пытается выполнить несколько упражнений, которым научил ее Ли Страсберг. Закрыв глаза, она усилием воли отгоняет прочь слезы и раздражение.

Потом одному из операторов каким-то образом удается заглянуть к ней, прежде чем костюмер задергивает шторку. Эта фотография точно окажется повсюду. Мэрилин хотелось бы принять одну из таблеток доктора Гогенберг, но они кончились сегодня утром, а время для получения нового пузырька по рецепту еще не настало.

Мэдисон-сквер-гарден битком набит фотографами, которые во что бы то ни стало хотят заполучить идеальный снимок Мэрилин в цирковом костюме, сидящей верхом на слоне братьев Ринглингов по имени Кинарди. Ей предстоит описать круг по арене ради борьбы с артритом.

– Давайте, милочка. – Координатор подает ей руку, чтобы помочь вскарабкаться по лесенке.

Она боялась поцарапать несчастное животное туфлями, но ее заверили, что слоны очень толстокожи и, даже если она встанет на ноги у него на спине, ее каблуки ни за что не пронзят его эпидермис.

В жизни слон намного выше, чем предполагала Мэрилин, и ей кажется, будто она взбирается на крышу здания. Из-за перьев сзади ей трудно усесться; она расправляет их, чтобы они не мялись под ней. Слон теплый и шершавый на ощупь. Перекидывая ногу через его толстую спину, она теряет равновесие и хватается за сверкающую упряжь, чтобы не упасть.

– Я буду рядом, – заверяет дрессировщик слонов. – Вы отлично справляетесь, мисс Монро.

Она улыбается ему и переводит взгляд на толпу, стараясь подавить волнение. Если она свалится с другой стороны, никто не поймает ее.

– Кинарди, чудесный мальчик, – воркует Мэрилин и гладит слона по голове в надежде наладить контакт с животным. – Я готова.

Дрессировщик цокает языком и шлепает Кинарди по крупу хлыстом.

Вспышки камер ослепляют Мэрилин – она поднимает руку, чтобы защитить глаза от света, потом вспоминает, где находится, и с улыбкой машет зрителям. Ей остается лишь надеяться, что Кинарди знает, куда идет, так как сама она не видит пол.

Толпа восторженно кричит. Клоуны и другие циркачи идут следом за слоном. В здание набилось столько народу, что не продохнуть. Кинарди, прирожденный артист, спокойно шагает вперед, выполняя команды дрессировщика. Он машет сначала одним ухом, потом другим. Мэрилин улыбается, видя такой выдающийся стоицизм. Этому великолепному животному ни к чему переживать. Кинарди больше, чем кто бы то ни было в этом здании.

Вот чего хочет Мэрилин. Стать самой большой. Самой уверенной. Спокойно идти вперед, не спотыкаясь, и знать, что толпа уступит ей дорогу.

Она хочет быть розовым слоном. Быть главной.

Сладко и горячо

Элла

1955 год

Мэрилин ненадолго отлучается в Нью-Йорк и что-то там делает со слонами, но вскоре возвращается. Мы договорились встретиться поздно вечером в ресторане отеля «Данбар», чтобы поужинать. Хостес, конечно, узнает нас, но услужливо отводит к столику, где нас сможет углядеть разве что человек с подъемным краном вместо шеи. Мэрилин дает ей двадцатку, и мы садимся на диванчики напротив друг друга.

– Я была так рада, когда ты позвонила. Никак не могу уснуть после такого длинного перелета. – Мэрилин накрывает колени салфеткой.

– Я просто хотела развеяться. Отвлечься и, может быть, посмеяться.

Она улыбается.

– Тебе нравится мое чувство юмора?

– А тебе – нет? – Я удивлена.

Она пожимает плечами.

– Не-а. Но спасибо, это очень мило с твоей стороны. Впрочем, мне кажется, ты хотела встретиться не ради моих шуток.

Я прикрываю глаза ладонью и опускаю голову. От переизбытка чувств мне тяжело смотреть на Мэрилин.

– Боже мой, что случилось? – спрашивает она.

Я судорожно вздыхаю и смахиваю со щеки слезу, молясь, чтобы она оказалась последней.

– Я плохая мать, и мне стыдно. На прошлой неделе я вернулась в Нью-Йорк и вместо того, чтобы поехать домой, тут же полетела в Лос-Анджелес. Я не осталась дома даже на один-единственный день, чтобы повидать сына. Кто так поступает?

Мэрилин мягко заставляет меня убрать ладонь от лица.

– Ну-ну, не говори так. Ты не плохая мать, иначе ты бы не стыдилась того, что не заехала к сыну. Ты занятая женщина и любящая мать. Не вини себя за то, что наслаждаешься любимой работой. Это не значит, что ты не любишь сына. Ты ведь наверняка ему позвонила, да?

– Он меня опередил. Такой славный мальчик.

– Я уверена, он был рад услышать твой голос.

Какое-то время я думаю над словами Мэрилин. Но я отправилась прямиком в Лос-Анджелес не только из-за «Мокамбо». Мне не хотелось лишний раз смотреть малышу Рэю в глаза. Он очень грустит каждый раз, когда я прихожу или ухожу; его мама никогда не сидит на месте. Никогда не остается рядом, и ему от этого больно. И мне тоже. Но дело не только в этом.

Я беру меню, которое принесла хостес.

– Поездка в Европу прошла отлично. Все свободное от работы время я провела с Тором.

Мэрилин ставит локти на стол и наклоняется.

– Значит, вы зашли далеко?

– Да. – Я улыбаюсь, вспоминая номер Эрнеста Хемингуэя. – Весьма далеко. Может быть, даже слишком. Не уверена, что я поступила правильно, начав с ним встречаться. Такой страстный роман может окончиться для женщины неприятностями. Не стоит привязываться к мужчине. Особенно к красивому мужчине с добрыми глазами и хорошими манерами.

– Кажется, он чудесный человек. Почему ты в таком унынии?

– Ну же, Мэрилин. Сама подумай. – Я смотрю на нее в упор. – Мы проводим вместе всего несколько недель в году. Он сам себя называет жиголо. Он не только очаровывает женщин, но и спит с ними. – Я выдыхаю. – И есть еще кое-что.

Мэрилин задумчиво щурится, наморщив лоб, а потом издает короткий невеселый смешок:

– Ах да. Он белый.

– Не делай вид, будто это не имеет значения. Ты же не встречаешься с неграми.

Мэрилин приподнимает бровь.

– Открыто – нет. Но, как я и говорила, есть разница между личным и тайным. Мои отношения – это мое дело. Я не собираюсь никого посвящать в детали. Если журналисты возомнят, что обнаружили тайну, то будут день и ночь обсуждать мой загадочный роман. И пусть обсуждают. Но я им ничего не скажу.

– Что ты хочешь сказать? Чтобы пресса, коллеги и родственники не узнали про меня с Тором, нужно придумывать «тайные» романы? Пускать журналистов по ложному следу?

Мэрилин кивает и постукивает ногтем указательного пальца по столу в такт словам.

– Отвлекай. Отвлекай. Отвлекай.

К нам подходит официантка и извиняется за то, что не заметила нас за угловым столиком, предложенным хостес. Я заказываю «Ширли Темпл», Мэрилин – терновый джин с шипучкой.

– Ужин мы закажем позже, – говорю я.

– Возьмем закуску, – предлагает Мэрилин.

Хором мы скандируем:

– Кре-вет-ки!

Официантка кивает и обещает вскоре вернуться.

– Я ненавижу журналистов.

– Да кто их любит. – Мэрилин раздраженно вздыхает, складывая и разворачивая салфетку. – Но такова цена славы. Нужно просто уметь с ними обращаться.

– У меня не получается. Они вечно пытаются выведать что-то о моей молодости. О моей жизни до Чика Уэбба. О том, каково было работать в мужском коллективе, когда я была подростком. Им вечно хочется порыться в грязном белье. Почему нельзя просто поговорить про джаз, про мои песни, про то, что они значат?

– Потому что мы – женщины в шоу-бизнесе, Элла. Наш талант никого не интересует. Все хотят знать, с кем мы спим, за кого выходим и с кем разводимся. Мы принадлежим студиям. А если мы откажемся делиться своими мечтами и желаниями на потеху публике, нас заклеймят неблагодарными. Ненадежными.

Приносят наши напитки, и я делаю глоток сладкого «Ширли Темпл». Но Мэрилин даже не притрагивается к своему коктейлю. Просто смотрит в никуда.

– Прости, я не лучшая собеседница. – Я жалею, что расстроила Мэрилин, и хочу чем-то ее подбодрить. – Но у меня есть хорошие новости. Тридцатого марта я вернусь в Лос-Анджелес. Мы начнем снимать «Блюз Пита Келли», – делюсь я. – Мой первый фильм, я тебе рассказывала. Мой шанс притвориться кем-то другим. Еще мы обсуждаем участие в музыкальных передачах. Норман их не любит, но я настаиваю. Джаз на пике популярности. Все его слушают. Надо ковать железо, пока горячо.

Мэрилин оживляется.

– Здорово. Я так за тебя рада. – Она сжимает губы. – Но изнутри киноиндустрия совсем не так гламурна, как снаружи. Будь осторожна. Я не хочу, чтобы ты пострадала, как я.

– Мне очень жаль. Но быть женщиной в шоу-бизнесе нелегко. Поработаешь с мое – поймешь.

Она смотрит на меня недоверчиво.

– Порой мне кажется, что я живу в двух мирах одновременно. Мэрилин и Норма Джин. Норма Джин и Мэрилин.

– Норма Джин? Твое настоящее имя, да?

– Да. – Она вздыхает и поднимает стакан. Потом, сделав большой глоток, продолжает: – Давай выберем что-нибудь из меню, а то я напьюсь и забуду о еде. Хочу стейк. Здоровенный стейк. Слабой прожарки. Если он будет мычать, я не возражаю. Мне нравится мясо посвежей.

Я смеюсь:

– Да ты настоящая хищница. Наверное, львица или тигрица?

Она стонет и запрокидывает голову.

– Мне просто все время хочется есть.

Мои глаза округляются.

– Ты что?..

– Беременна? Да если бы. – Она хмурится, а затем проницательно смотрит на меня. – А ты? Раз уж вы с Тором теперь спите вместе.

– Во-первых, через месяц мне исполнится тридцать восемь. Старовата я для первой беременности. – Я вздыхаю и прикидываю, хочу ли рассказать больше. Мэрилин смотрит на меня и терпеливо ждет. Иногда мне кажется, что она умеет читать мысли. – У меня не может быть детей. Мне через многое пришлось пройти в детстве, и бесплодие, пожалуй, самое тяжелое последствие. Поэтому я сделаю все что угодно для благотворительных организаций, которые помогают детям. И для своего сына.

– Боже, Элла. Мне так жаль.

Я пожимаю плечами.

– Но у меня подрастает чудесный мальчик, Рэй-младший. И знаешь что? В следующем году я пойду в отпуск. Я все время обещаю, но на этот раз действительно сделаю. Возьми с меня слово.

– Договорились. – Она показывает пальцем на голову. – Я ничего не забываю.

– Буду на это рассчитывать. – Я улыбаюсь и надеюсь, что Мэрилин действительно заставит меня выполнить обещание. Мне бы не помешала дружеская забота.

Моложе себя и не почувствуешь

Мэрилин

1955 год

Мэрилин наносит на губы свежий слой помады «дьявольский красный» от Guerlain и подкрашивает ресницы. Она несколько часов провела перед зеркалом, готовясь к сегодняшнему вечеру. Чуть раньше приходил стилист, чтобы сделать ее фирменную прическу. Короткая стрижка, платиновый блонд, несколько небрежных локонов, будто она только что вернулась с бодрящей вечерней прогулки.

Она посылает своему отражению воздушный поцелуй и идет на кухню, где у нее будут брать интервью. Этот разговор станет пощечиной руководителям Fox в ответ на все их попытки саботировать ее карьеру. Они злятся лишь потому, что она отстаивает свои интересы. Смеет строить собственную карьеру в мире мужчин. Где это видано, чтобы женщина управляла кинокомпанией?

Что ж, теперь она покажет им, что ее так называемые истерики из-за ролей и реплик в фильмах вроде «Девушка в розовом трико» и «Как быть очень, очень популярным» были не просто детскими капризами. Это были обдуманные деловые решения, которые она приняла благодаря поддержке своих друзей – Милтона, Эми и Эллы.

Адвокат Милтона и Мэрилин вот уже несколько месяцев ведет переговоры – или ожесточенные споры, если верить Милтону, а она ему верит. Руководители Fox настаивают, что она нарушила контракт. А пока они попусту треплют языками, Мэрилин оттачивает свое мастерство и завоевывает славу, участвуя в благотворительных мероприятиях. Пусть мужчины из Fox и дальше пытаются загнать ее в угол – у них ничего не выйдет.

Сегодняшнее интервью даст им понять, что их возражения бесполезны.

Мэрилин сидит вместе с Эми за столом в доме Гринов. Милтона уже интервьюируют в его кабинете. Мистер Эдвард Р. Марроу из передачи «Человек человеку» проводит интервью по телефону, пока его команда операторов снимает видео. Милтон показывает им свои самые знаменитые фотографии, включая снимок Мэрилин на обложке журнала Life.

Вскоре они переместятся на кухню, где уже размещены другие камеры. Мэрилин ерзает на месте. Она не раз давала интервью и появлялась на радио в прямом эфире, но на этот раз все гораздо серьезнее. Ее нервы натянуты до предела. Она заранее приняла таблетку, и поначалу та немного помогла, но сейчас от нее нет никакого толка.

Милтон входит на кухню, и из динамика звучит голос мистера Марроу. Мэрилин чуть успокаивается, когда Милтон врезается в столешницу, прежде чем представить их с Эми.

Эми здоровается с мистером Марроу, а тот, в свою очередь, приветствует Мэрилин.

– Добрый вечер, Мэрилин, – говорит он с хрипотцой. К облегчению Мэрилин, все идет как по маслу.

– Приятно познакомиться, мистер Марроу. – Она говорит негромко, непринужденным тоном, и смотрит прямо в камеру. Сейчас ее видят тысячи телезрителей. Но самое главное – ее видят в Fox, и она хочет, чтобы ее взгляд пронзил их до самого нутра.

Мистер Марроу спрашивает, нравится ли ей ее фото на обложке Life, и Мэрилин отвечает, что очень нравится, как и другие фото Милтона. Это чистая правда. Мистер Марроу замечает, что она успела побывать на обложках большинства популярных журналов. Мэрилин ждала этого вопроса и несколько дней репетировала ответ, чтобы шутливо намекнуть на былые скандалы с прессой. Она говорит, что еще ни разу не была на обложке Lady’s Home Journal, хотя ей очень этого хотелось бы, и чаще ее фотографируют для изданий вроде Peep.

Милтон сомневался насчет интервью и переживал, не навредит ли оно переговорам, над которыми он так упорно работал. Но Мэрилин знает своих поклонников. Они будут в восторге, увидев ее с друзьями в непринужденной обстановке. Она специально оделась поскромнее – в закрытую блузку с высоким воротом и длинную юбку-карандаш. «Домашняя Мэрилин» – вот как она называет этот образ.

Они обсуждают ее дружбу с Эми и Милтоном. Мэрилин гадает, спросит ли мистер Марроу про Эллу, но он не спрашивает. Разговор проходит гладко. Она поворачивается к Гринам и смеется.

Когда мистер Марроу спрашивает, каково им принимать Мэрилин в гостях, она вдруг чувствует себя неуютно. Норма Джин напрягается внутри от страха – вдруг они скажут, что от нее слишком много проблем и лучше бы ей пойти куда-то еще, совсем как раньше, когда она была ребенком. С некоторой долей облегчения она слушает ответ Эми. Та говорит, что Мэрилин – идеальная гостья и всегда убирает за собой. Она действительно очень старается это делать. Мэрилин не всегда бывает аккуратна, но, живя в чужих домах, она успела усвоить, что никто не хочет спотыкаться о ее вещи.

Они смеются, и мистер Марроу переходит к главной теме интервью – «Мэрилин Монро Продакшен».

Эми прерывает его и предлагает переместиться в гостиную, где Мэрилин будет чувствовать себя более расслабленно. Мэрилин сама предложила этот ход перед началом интервью.

Как же здорово, что Эми берет дело в свои руки. Пусть она и не актриса, но какое-то время работала моделью и ведет себя очень уверенно. Она садится на край дивана, Милтон присаживается рядом с ней на подлокотник, а Мэрилин устраивается посередине. Достаточно близко к Эми, чтобы продемонстрировать их дружеские отношения, но не вплотную. Им прекрасно известны сплетни о том, что они трое спят друг с другом. Люди готовы поверить чему угодно, особенно непристойностям. Секс всегда привлекателен.

Милтон рассказывает про поступающие им предложения касательно фильмов, спектаклей, книг и даже недвижимости. Это камень в огород Fox с их вечным недовольством. Вдруг звонит телефон, и Милтон шутливо намекает, что их ждет еще одно предложение.

Такое в прямом эфире не переплюнуть. Мэрилин улыбается так широко, что после интервью у нее наверняка будут болеть щеки. Вот тебе, студия Fox!

Мэрилин кивает швейцару и готовится войти в нью-йоркский отель «Уолдорф Астория», где живет последние несколько месяцев, но тут у нее по шее пробегают мурашки от внезапного приступа беспокойства.

Она возвращается после тайной встречи с Артуром Миллером, новым ухажером. Ее пугает мысль о том, что прихвостни Джо проследят за ней и расскажут об этих отношениях, которые она пока что скрывает и от прессы, и от друзей.

В голове у нее звучит голос психотерапевта: «Это всего лишь ваше воображение. Не обращайте внимания».

Но нет, это не просто воображение. Не просто журналисты и настырные фанаты.

Это предупреждение. В детстве она усвоила немало ценных уроков, и самый важный из них – никогда не игнорируй свою интуицию.

Мэрилин поворачивается. На другой стороне улицы, небрежно прислонившись к каменной арке, стоит Джо. Или ей только кажется? Яркие солнечные лучи отражаются от окон высоток. Она прикрывает глаза рукой и смотрит еще раз.

Это он. Он машет ей.

Мэрилин не знает, как реагировать. Он что, следил за ней с самого обеда? Пока что они с Артуром держат их зарождающиеся отношения в секрете. Они познакомились в Голливуде несколько лет назад, но по-настоящему сблизились на вечеринке здесь, в Нью-Йорке. Он мужчина ее мечты. И к тому же очень талантливый. Его пьеса «Смерть коммивояжера» получила Пулитцеровскую премию. Хотя Мэрилин больше всего нравится «Суровое испытание».

От волнения у нее тут же сводит живот. Их развод с Джо пока не оформлен окончательно, хотя Мэрилин не планирует менять свое решение. Вдобавок Артур тоже до сих пор состоит в браке, хотя не живет с женой и вот-вот разведется. Если Джо узнает о ее романе, то может снова впасть в ярость от приступа ревности, и тогда кто-то из ее соседей рискует лишиться двери.

Но, несмотря на переживания, какая-то часть Мэрилин – сентиментальная часть – скучает по Джо. Хочет спросить, как он поживает. Мэрилин не хватает их смеха, непринужденной болтовни, их дружеских отношений. У Джо хорошее чувство юмора, он знает ее и умеет развеселить. Возможно, им с самого начала следовало остаться близкими друзьями, а не любовниками, хотя любовником он был отменным. В отношениях с мужчинами так легко запутаться. Как отличить страстную любовь от дружеской, а дружескую – от отеческой? Мэрилин доводилось испытывать все три вида.

– Джо? – зовет она, борясь с порывом пересечь улицу и с тревогой, твердящей ей, что Джо не место здесь после того, что случилось в прошлый раз.

Мэрилин принимает решение – вести себя так, как будто они просто друзья. По телефону Джо сказал ей, что именно поэтому он установил за ней слежку – хотел ее защитить, по-дружески.

Джо перебегает улицу, двигаясь легко, будто на бейсбольном поле. Он лавирует между машинами так же ловко, как лавировал между другими игроками на пути к базе.

– Что ты здесь делаешь? – Ее голос звучит настороженно, улыбка подрагивает. Она бросает взгляд на швейцара, который закрыл дверь и делает вид, что не смотрит на них. Возможно, это тот же швейцар, который видел, как Джо выволакивала из здания полиция.

Сколько людей в течение следующего часа узнают, что Джо был здесь? Как скоро узнает Артур? Он, кажется, не склонен к ревности, но Мэрилин не хочет выяснять наверняка.

Прежде чем Джо успевает ответить, она добавляет:

– Давай зайдем внутрь.

Они входят в лобби, но Мэрилин не вызывает лифт. Она не хочет, чтобы Джо поднимался в ее номер. В своем убежище она желает чувствовать себя в безопасности.

– Мне тебя не хватало, – говорит Джо, и его голос звучит вполне искренне. Он тянется к ней, будто хочет привлечь к себе, но потом опускает руку. – Я хотел извиниться. В тот раз… Я напился и повел себя глупо.

Как часто она слышала эти слова за время их брака? В прошлый раз Джо заявился в отель и колотил по двери ее номера, пока она не вызвала полицию. Трудно поверить, что эта история не разлетелась по газетам.

– Ты дорога мне, и я ни за что не… не стану снова причинять тебе боль, – говорит он. Он не может обещать, что никогда не причинит ей боли, ведь делал это уже много раз.

– Ты часто творишь глупости, когда напьешься, – замечает она.

– Верно. И я хочу загладить вину.

– Я слушаю, – говорит Мэрилин, хотя не особо ему верит.

– Давай я устрою тебе вечеринку на день рождения.

Мэрилин хотела бы, чтобы вечеринку для нее устроил Артур, но из уважения к его жене они держат роман в секрете. Мэрилин решила, что так будет лучше. Она не хочет прославиться как разлучница, а все так и подумают, хоть она никого и не разлучала. Журналисты любят искажать правду ради рейтингов. Они с Артуром пока не спали вместе, но она с каждым днем влюбляется в него все сильнее.

– На мой день рождения запланирована премьера «Зуда седьмого года». Того самого фильма, который ты возненавидел.

Он ненавидел все ленты, в которых снималась Мэрилин, и хотел, чтобы она ушла из кино сразу после свадьбы. Но именно этот фильм положил конец их отношениям. Она упоминает его специально, чтобы Джо передумал и ей бы не пришлось ему отказывать.

– Я пойду с тобой, – говорит он, поражая ее до глубины души. – Я докажу, что я тебя поддерживаю, а потом устрою лучшую вечеринку в твоей жизни. Пожалуйста, Мэрилин. Позволь показать тебе, что я изменился.

Мэрилин кусает губу, обдумывая его слова и гадая, перестанет ли он дежурить у отеля и привлекать к себе внимание, если она согласится. Гадая, как отреагирует Артур.

– По-дружески. Ты можешь пойти со мной на премьеру и устроить вечеринку как мой друг.

– Как пожелаешь, дорогая.

– Ладно. Спасибо. – Она тянется к нему и целует его в щеку. – Я сообщу тебе место и время. Не забудь надеть костюм.

Она пятится к лифту. Страстный взгляд Джо говорит ей, что он хотел бы подняться с ней в номер, но она к этому не готова. Она не уверена, что готова и к тому, на что согласилась. Но сделанного не воротишь.

Когда-то они хорошо проводили время вместе. Может быть, он сможет сдержать свою ревность, зная, что они отмечают ее день рождения как друзья.

Мэрилин заходит в лифт.

– Увидимся через пару недель, Джо, – говорит она, и двери закрываются. Она без сил прислоняется к стене. Лифт поднимается в пентхаус, где она живет одна – благословение, которое порой становится проклятьем.

Зайдя внутрь, она звонит Артуру и рассказывает о случившемся.

– Мне так грустно от того, что мы не можем быть честными с друзьями. Тем более в мой день рождения.

– Знаешь, милая… Давай в выходные после твоего дня рождения устроим небольшую вечеринку для самых близких друзей у тебя дома. Отпразднуем и заодно расскажем, что мы встречаемся.

Мэрилин невольно расплывается в широкой улыбке.

– Ты серьезно?

– Конечно.

– Я все устрою.

Это будет идеальный вечер. Она вооружится припрятанными сборниками рецептов и приготовит ужин из четырех блюд. Достанет свечи и нарядные салфетки. Устроит настоящий праздник.

Самое чудесное – то, что ей больше не придется скрывать отношения с Артуром хотя бы от близких друзей. И конечно, вишенка на торте – Артур совсем не ревнует ее к Джо. По крайней мере, ей так показалось.

Асфальтовые джунгли

Мэрилин

1955 год

Мэрилин смотрит на омлет из двух яиц на своей тарелке и гоняет его туда-сюда вилкой.

– Ты не будешь есть? – спрашивает Элла.

Теперь, находясь в одном городе, они стараются встречаться за бранчем каждые пару недель.

– Что-то нет аппетита. – Мэрилин кладет вилку и берет чашку с черным кофе. Премьера «Зуда седьмого года» уже через неделю, так что в любом случае нужно есть поменьше, чтобы поместиться в платье.

– О чем задумалась?

– Это так очевидно?

Элла улыбается, разрезая вафлю.

– Пусть ты и актриса, но твои настоящие чувства написаны у тебя на лице.

– Я как открытая книга.

– Да, чаще всего.

Мэрилин делает глоток кофе и опускает чашку.

– Я позвала Джо на премьеру.

Элла резко выпрямляется и раскрывает рот с куском вафли за щекой. Потом, торопливо разжевав и проглотив, она спрашивает потрясенным шепотом:

– Что?

Мэрилин пожимает плечами и окидывает взглядом других посетителей.

– Мы с ним пообщались. Как друзья, а не возлюбленные. Я подумала, для него это будет хорошая возможность подправить свою репутацию. Все знают, что наш брак распался из-за моей роли в «Зуде седьмого года».

Элла тыкает вилкой в ее сторону.

– Ты играешь с огнем.

Мэрилин кривится.

– Надеюсь, все будет нормально. В любом случае я не могу взять с собой Артура. Мы пока не готовы публично заявить о наших отношениях. Он все еще женат. Если я пойду с Джо, то положу конец слухам.

– Зато нарвешься на другие неприятности. Идти с ним на премьеру – плохая идея, Мэрилин. Не только для твоего имиджа, но и для тебя самой. Пусть твоя личная жизнь остается личной.

Мэрилин смеется:

– У меня нет ничего личного. Тебе ли не знать. Я так устала от этих интриг.

– Понимаю.

– Я уже давно не принадлежу себе. И, может, никогда не принадлежала.

Возвращается официантка, чтобы подлить им кофе. Мэрилин отдает ей нетронутый омлет, затем опирается локтями о стол и смотрит на Эллу. Та задумчиво глядит на нее.

– Я думаю, это неправда. Если бы ты не принадлежала себе, то не смогла бы вырваться из неудачного брака. И основать свою кинокомпанию. Я думаю, иногда тебе просто нужно напоминание, что ты всегда остаешься собой, чего бы ни хотела студия, твой бывший любовник, твои поклонники или даже твоя подруга.

– Как думаешь, возможно оставаться собой и при этом делать то, что хотят другие?

– Смотря что они хотят.

Мэрилин постукивает пальцем по подбородку.

– Не знаю. Но знаю, чего хочу я. Я хочу, чтобы люди посмотрели фильм. Я хочу, чтобы студия считала меня незаменимой и чтобы поклонники были вне себя от восторга.

– М-м-м. – Элла делает глоток кофе.

– И я думаю, что добьюсь этого, приведя с собой Джо.

Элла хмыкает:

– Не могу с тобой согласиться. Но тебе видней.

Сегодня двадцать девятый день рождения Мэрилин.

Она выходит из машины, стряхивая с себя Норму Джин и преображаясь в Мэрилин Монро, которую все хотят видеть на красной ковровой дорожке.

Это ее первая премьера, которая проходит не в Лос-Анджелесе. Перед Государственным театром Лоу на Таймс-сквер возвышается пятнадцатиметровая афиша с тем самым, ныне знаменитым изображением Мэрилин в белом платье, трепещущем над вентиляционной решеткой.

Джо выходит из машины вслед за Мэрилин, и она напрягается, ожидая, как он отреагирует на ее гигантское изображение в вызывающей позе. Но он лишь улыбается и машет собравшейся толпе. Мэрилин до сих пор не уверена, правильное ли решение она приняла, но появление Джо точно поспособствует продажам билетов.

Фанаты рады ему не только потому, что он сопровождает ее, но и потому, что Джо Ди Маджо – сам по себе суперзвезда. Она с улыбкой наблюдает, как он непринужденно со всеми общается, стараясь не смотреть на огромную афишу, на которой Мэрилин, по его собственному выражению, «демонстрирует свою промежность».

– Вы снова начали встречаться? – выкрикивает репортер.

– Нет, мы просто друзья, – отвечает Мэрилин. Конечно, она хочет, чтобы Артур смог прочесть ее слова в газете. Но одновременно ей кажется, что он даже не станет туда заглядывать. Не такой он человек.

Мэрилин здоровается с другими актерами, улыбается, отвечает на вопросы. Она одета в белое атласное платье с глубоким вырезом, белую меховую накидку и белые кожаные туфли на шпильках. В ушах покачиваются бриллиантовые серьги, а губы будут оставаться ярко-рубиновыми весь вечер благодаря стойкой помаде от Хейзел Бишоп.

Джо просто неотразим в костюме. Он ведет себя мило и приветливо. Мэрилин думает – неужели он и правда хочет начать все с чистого листа? И переживает, как он отреагирует, узнав об Артуре.

В театре они позируют для фотографий. Мэрилин не сомневается – завтра все газеты напишут, что они с Джо снова встречаются. Никто не станет слушать ее возражений. Они просто хотят на ней подзаработать, а скандалы и секс продаются лучше, чем улыбки и дружба.

Ей на ум приходят слова Эллы о том, что идти на премьеру с Джо – плохая идея. Но уже слишком поздно.

После премьеры Джо, как они и договаривались, устраивает вечеринку в ресторане Тутса Шора, его любимом заведении недалеко от театра. Интерьер не представляет собой ничего особенного: красно-белые клетчатые скатерти и деревянные стулья с кожаными сиденьями. Вокруг царит полумрак. Стены обшиты деревянными панелями, за исключением огромного зеркала за барной стойкой, в котором Мэрилин видит свое отражение, проходя мимо. По-настоящему необычным это место делает атмосфера. Когда они сталкиваются с Тутсом, владельцем, тот приветствует Джо по имени.

– Тутс, – здоровается Джо.

– Рад тебя видеть, Джо, и вас, мисс Монро. Мы подготовили отдельную комнату, где вас никто не побеспокоит. Тутс гарантирует.

В ресторане уже собрались Фрэнк Синатра, Джеки Глисон и другие приятели Джо. Были приглашены все актеры из «Зуда седьмого года». Пришли также Милтон, Эми и еще один их общий друг, фотограф Сэм Шоу, работавший вместе с Мэрилин над рекламой фильма.

Ей в руку суют фужер с шампанским, а потом все собравшиеся поднимают бокалы и поют «С днем рождения тебя».

Мэрилин улыбается – ей очень приятно, что ее так балуют в этот день. Норма Джин тоже расплывается в улыбке, ведь столько дней рождения в ее жизни прошли совершенно непримечательно, даже в последние годы. Единственное, что могло бы сделать этот день еще лучше, – присутствие Артура. Но по крайней мере она знает наверняка, что в выходные у них будет своя вечеринка. Как удивятся ее друзья, когда войдут к ней в номер и увидят Артура! Может быть, он обнимет ее за талию. Поцелует. А может, даже останется на ночь.

Покончив с тостами и песнями, они садятся за стол, и жизнерадостная официантка приносит им креветок на закуску, а потом – лобстеров и стейки с фаршированным картофелем и стручковой фасолью. Еда отменная, а компания – развеселая. Все радостно пьют и поздравляют ее с днем рождения и с успехом фильма.

Несмотря на улыбку, Мэрилин страшно мучают нервы. Ее будто стягивает собственная кожа, и хочется сбежать из своего тела. Вечер кажется ей совершенно неправильным. Но это чувство ей знакомо – порой оно одолевает Мэрилин, даже когда она находится одна. Ей вдруг становится невыносима ее оболочка, ее бьющееся сердце. Перед премьерой она уже выпила таблетку, но, возможно, стоит отлучиться в туалет и принять еще одну.

Сэм Шоу восклицает с другого конца стола:

– Мэрилин, ты настоящая богиня. Я издам альбом с этими фотографиями.

– Какими фотографиями? – спрашивает Джо, и Мэрилин чувствует, как накаляется атмосфера. Ее дыхание сбивается. Пытаясь унять дрожь, она сжимает салфетку в кулаках. Ее начинает мутить, хоть она и съела совсем немного.

В отличие от Мэрилин, Сэм и все остальные не замечают, как переменилось настроение Джо. Она старается как можно незаметней от него отодвинуться.

– Теми, в белом платье. Черт побери, на афише это выглядело просто отлично. – Сэм смеется, и к нему присоединяется еще несколько человек.

Но Джо не смеется. Ударив по столу, он рывком бросается вперед, прямо через тарелки с едой и напитки, и хватает Сэма за галстук. По клетчатой скатерти разливаются коктейли и пиво. Гости вскакивают, пытаясь увернуться от потопа. На подол платья Мэрилин попадает водка с апельсиновым соком, прежде чем она успевает остановить ручеек салфеткой.

– Джо! Нет! Хватит! – выкрикивает она, охваченная неловкостью и печалью. Сегодня все должно было быть иначе, но Джо никогда не изменится.

Она хватает его за руку, и он резко дергает локтем, едва не попав ей в лицо. Она ударяется головой о спинку дивана, в последний момент уворачиваясь от его руки, – по крайней мере, не будет фингала под глазом. Но в ушах у нее немедленно начинает пульсировать кровь, а к глазам подступают слезы. Она торопливо моргает, не желая терять контроль перед всеми собравшимися.

У нее вполголоса спрашивают, не больно ли ей…

Кто-то хватает Джо за руки, друзья говорят ему успокоиться…

С нее хватит. Она все же ошиблась.

Мэрилин встает и швыряет салфетку на стол. Потом с натянутой улыбкой говорит растерянным гостям:

– Спасибо, что пришли на мой день рождения. – Подойдя к другому краю стола, она берет Сэма за локоть. – Мы уходим.

– Мэрилин, подожди, – рычит Джо. Его хватка наконец-то ослабевает, и Сэму удается вырваться и отступить.

– Я и так тебя долго ждала, Джо. Ты никогда не изменишься. – С этими словами она выходит из ресторана, рассерженная и грустная. Очередной день рождения коту под хвост.

С чего она вообще взяла, что ему можно будет довериться? Мэрилин читала про мужчин с нарциссизмом, про их вечную жажду обожания, про склонность унижать, оскорблять и попирать других. Все признаки налицо. Артур ни за что не отреагировал бы таким образом. Он бы начал задавать вопросы, чтобы во всем разобраться, вступил бы в разговор. Это одна из причин, по которой она так его любит. Рядом с ним она чувствует себя умной, чувствует себя человеком, а не просто телом, созданным для кого-то.

Стоит теплый вечер. По улице движется плотный поток машин, таксисты сигналят и обгоняют друг друга. У Мэрилин подкашиваются колени – отчасти от водки, но больше от нервов.

Она машет рукой, и рядом останавливается такси.

– Спокойной ночи, Сэм, – говорит она. – Прости, что так вышло с Джо.

– Не извиняйся за него. Он повел себя как скотина. Разреши тебя проводить, – отвечает Сэм. – Не могу же я допустить, чтобы ты осталась одна в свой день рождения.

– Я сразу лягу спать, но спасибо за предложение.

Уже поздно, почти полночь, и Мэрилин совсем выбилась из сил. Когда она доедет до отеля, ее день рождения уже подойдет к концу, и она этому рада. К чему продлевать очередной безрадостный год?

– «Уолдорф Астория», – говорит она водителю, откидываясь на мягкое черное сиденье. В общем-то, размышляет она, глядя на проплывающие мимо огни города, ей следовало догадаться, что это испытание Джо провалит. Они расстались именно из-за сцены в белом платье. Мэрилин насыпала соль на рану, заставив его снова столкнуться с причиной душевных терзаний и ревности. Но, может, поэтому она так и поступила.

Чтобы убедиться, что он и вправду изменился, она должна была поставить его в тяжелое положение. И Джо не справился. Теперь Мэрилин больше не придется гадать, могли бы они наладить отношения. Она знает, что ответ – нет.

Что ж, об этом больше можно не переживать. Если Джо снова придет и будет смотреть на нее с другой стороны улицы, Мэрилин ему не помашет. Если он постучится в дверь, она не ответит. Пока Мэрилин не будет уверена, что он в состоянии сдержать приступы гнева. Уж на это его любви должно хватить. Он любит ее так сильно, что готов ранить и ее, и других людей. Ей такую любовь не понять. А может быть, это и не любовь вовсе.

Блюз Пита Келли

Элла

1955 год

Я думала, что никогда больше не услышу мелодию резиновых шин на каменистой дороге. На миг мне хочется окликнуть ребят через плечо и предложить им что-нибудь сымпровизировать. Мы делали так с Чиком Уэббом и его оркестром, когда колесили на автобусе по городам. Мы хватались за любой повод, чтобы устроить музыкальный джем-сейшн. Рев мотора, гудок поезда, шелест колоды карт.

Организуя гастроли «Джаза в филармонии», Норман устраивает все по высшему разряду. Даже выделяет нам деньги на карманные расходы. Но в этом году он сказал, что мотаться по Техасу от одного аэропорта к другому будет неудобно, так что я впервые за десять лет оказалась в автобусе вместе с ребятами из группы. Конечно, мой менеджер и Джорджиана тоже здесь. Но Джорджиана сейчас в хвосте, играет в ставочный вист, ну а я сижу в передней части автобуса и говорю с Норманом. Мы с ним по разные стороны прохода – нелепая метафора, описывающая мои чувства, когда наступает время принимать решения о карьере. Но все же я стараюсь сохранять дружелюбный тон.

– Норман, я не хочу ограничиваться одними лишь турами «Джаза в филармонии». Есть другие песни, которые я хочу спеть, и другие исполнители, с которыми я хочу выступить.

Пока что я говорю самыми общими словами. Никаких имен, никаких конкретных предложений, только намеки. Норман сидит, закинув ногу на ногу и опираясь о подлокотник. Во рту у него болтается зубочистка. Иными словами, живое воплощение пренебрежительного равнодушия. Глядя на это, я с каждой минутой завожусь все больше.

– Ты контролируешь каждую песню каждого выступления на каждой площадке. Ты основал Verve, свою звукозаписывающую компанию, и теперь хочешь, чтобы я порвала с Decca Records. А ведь я работала с ними больше двадцати лет. Verve еще толком не запущен. Я не хочу рисковать.

Он вытаскивает изо рта изгрызенную зубочистку.

– Decca застряла в прошлом. Со мной ты выступала в концертных залах, ночных клубах и на фестивалях. Скоро ты споешь в Голливуд-боул, а сейчас мы возвращаемся в Сан-Франциско из «Фламинго». Тебе нужно двигаться дальше вместе со звукозаписывающей компанией, которая будет выпускать альбомы столь же впечатляющие, как твои живые выступления.

– Но зачем ломать то, что работает? Мне нужна стабильность, Норман. Я уже много лет «двигалась дальше». Конечно, я хочу развивать свою карьеру, но почему я должна переделывать Эллу Фицджеральд из-за каждой твоей прихоти? – Я нервно впиваюсь ногтями в ладони. Норман привык получать то, чего он хочет.

– Прихоть? А «Блюз Пита Келли» не был прихотью? Это дрянной фильм. Ты певица. Не надо попусту растрачивать твой талант на кино. Лучше всего ты проявляешь себя в студии или на сцене. Оставь актерство своим голливудским приятелям.

Это камень в огород Мэрилин, и я прикусываю язык, чтобы не начать спорить. Тогда разговор станет еще более напряженным. В эту битву с Норманом мне ввязываться ни к чему. Я не стану жертвовать моей «голливудской приятельницей» только потому, что он верит всему, что видит в газетах или слышит от своих голливудских приятелей.

– Я как смог смягчил удар твоего кинодебюта, выпустив песни до того, как фильм вышел и с треском провалился в прокате. – Он снова сует зубочистку в рот.

– Это не твоя заслуга. Пластинку выпустила Decca.

– После того, как я с ними поговорил. – Он выдыхает. – Хватит. Ни к чему это обсуждать.

– Не говори так, Норман.

– Я с тобой откровенен, дорогая. Карьера кинозвезды – не для тебя. Я это уже говорил. Твое место в студии, в концертном зале или ночном клубе, на сцене. И все.

– Я хочу выступать везде, где меня увидит и услышит аудитория. Я хочу быть в центре событий, а не прозябать на окраине славы. Я хочу быть на виду.

– И где, по-твоему, ты будешь на виду?

– Что насчет телевидения? Я могла бы выпускать свою передачу, как Нэт Кинг Коул, Дина Шор или Синатра. А Бродвей? Спела бы в мюзикле, как Перл Бэйли.

Он смотрит на меня, качая головой, и ничего не говорит.

Я что, разговариваю сама с собой?

– Это же у тебя куча идей и связей. Сам мне ответь.

– Элла, давай сосредоточимся на Verve и новых записях. Кроме того, у нас впереди потрясающий тур. Хьюстон и Даллас – это только начало. Для тебя я сделаю что угодно. Но некоторые твои желания… Давай еще немного подумаем. Ладно?

Как он смеет утешать меня, будто капризного ребенка? Меня охватывают злость и раздражение.

– Кстати говоря, – едко говорю я, – после наших октябрьских выступлений я бы хотела взять отпуск и вернуться к работе после Рождества. Я обещала малышу Рэю, что мы проведем вместе идеальные День благодарения и Рождество. Будет здорово, если ты сможешь все устроить, хоть я и не предупредила заранее.

* * *

8 ОКТЯБРЯ, 1955 Г.

МЭРИЛИН МОНРО

ОТЕЛЬ «УОЛДОРФ АСТОРИЯ»

ПАРК-АВЕНЮ, 301

НОМЕР 2728

ШТАТ НЬЮ-ЙОРК, ГОРОД НЬЮ-ЙОРК

Дорогая Мэрилин,

эта история тебе понравится. Да, это шутка. В общем, рассказываю.

Мы приехали в Хьюстон, чтобы выступить седьмого октября в Мьюзик-холле. Гранц будто чуял, что нас ждут неприятности. Ты не поверишь – он даже нанял полицейских в штатском, чтобы охраняли меня и группу.

Он и раньше так делал, но в этот раз я насчитала больше десятка человек (а не двоих-троих, как обычно), и за главного у них был шофер мэра лейтенант Сэм. Судя по их внимательному отношению и широким улыбкам, Норман отвалил им кругленькую сумму.

Как потом выяснилось, наши охранники были не единственными копами в Мьюзик-холле. В зале сидел отряд полиции нравов. Если не ошибаюсь, их было пятеро, и после выступления они отправились за кулисы.

Позже я узнала, что Гранц завел немало врагов в Хьюстоне и вообще на Юге. Неудивительно. Он всякий раз настаивал – или, скорее, требовал, – чтобы наша аудитория не была сегрегирована. Если руководство площадки не соглашалось, мы там не выступали.

Многим в Хьюстоне не понравились «либеральные» идеи Нормана, и полиция нравов искала, как бы испортить жизнь ему и группе.

Должна сказать, выступили мы превосходно, но вскоре после окончания в мою гримерку ворвались копы. Через час я уже сидела за решеткой из-за игры в кости. Я играла не на деньги. Я никогда не играю на деньги. Меня это не интересует.

Но дело было не в этом. Тебе известно, как хорошие события порой привлекают внимание к плохим. Верховный суд наконец-то принял верное решение по делу Брауна против Совета по образованию, признав раздельное обучение белых и чернокожих незаконным. И жители Хьюстона были недовольны.

Мы с тобой уже обсуждали американский расизм, весь этот бардак. Иногда я жалею, что мне не хватает смелости прямо заявить журналистам, что я думаю о несправедливости, с которой сталкиваются негры в этой стране. Но я следую указаниям менеджера. Делаю так, как мне велят. Южане тоже покупают мои пластинки. Им не нужно напоминать, что я негритянка. Достаточно взглянуть на меня. Впрочем, отчасти мне все равно хотелось бы, чтобы белые жители Юга не интересовались джазом.

Последние американские гастроли «Джаза в филармонии» выдались нелегкими. Белые южане так злятся из-за исхода дела, что совсем себя не контролируют. Нас донимают в каждом городе. Конечно, на Севере тоже хватает недовольных, но южане даже не пытаются скрыть свою ненависть. Они бросают оскорбления тебе в лицо, а потом швыряют тебя за решетку.

Надеюсь, у тебя все хорошо. Я много думала о случившемся и хотела тебе написать. Кстати, на праздники я возьму отпуск на несколько недель, чтобы провести время с малышом Рэем. Мой друг-викинг жалеет, что не сможет к нам присоединиться. Он хочет познакомиться с Рэем-младшим, но его не пустят в США без документов. Может быть, в следующем году я это исправлю.

До скорой встречи,

Элла

Часть третья

Гармония

1956–1959 годы

Ниагара

Мэрилин

1956 год

Мэрилин стоит рядом с Милтоном Грином возле отеля «Уолдорф Астория» в морозный зимний день. Она кутается в шубу и надеется поскорее разделаться с этим интервью, пока ей не изменило самообладание. Последние несколько месяцев она чувствует себя просто ужасно. В ней все время бурлят эмоции. Она ходит на психотерапию пять дней в неделю, но после каждого сеанса ей становится еще хуже, хотя в это сложно поверить. Доктор Гогенберг вытаскивает на поверхность неприятные воспоминания, от которых тело Мэрилин слабеет, а разум будто погружается в грязь. Не успевает она разобраться в своих мыслях и восстановить силы, как оказывается в студии Страсбергов, где из глубин ее памяти вновь всплывает тьма.

Мэрилин снова начала писать стихи. Иногда она показывает их Элле, которая в последнее время смотрит на нее обеспокоенно. Элла говорит, что ей доводилось переживать нечто подобное и она не хочет, чтобы Мэрилин оказалась за рулем автомобиля, едущего в тупик. Они обе с трудом оправляются от ударов судьбы.

Не то чтобы Элла была неправа, но Мэрилин предпочитает не рассказывать, что она, кажется, уже в тупике. Помимо длинных, вдумчивых разговоров с Артуром ей помогают только таблетки. Устроившись у него на коленях, она может весь день слушать, как Артур рассуждает о писательстве, политике и философии. И он всегда прислушивается к ее мнению.

Врач прописал ей таблетки, которые помогают уснуть, и другие таблетки, которые помогают взбодриться и развеять туман в голове с утра. Есть еще одни таблетки – их она принимает днем, чтобы избавиться от ощущения, что ее замотали в целлофан. Иногда Мэрилин забывает, сколько таблеток успела выпить, и тогда ей становится плохо от передозировки.

– Мисс Монро, каково это – вновь вернуться в студию Fox?

– Я очень рада, что мы снова стали партнерами, – говорит она с улыбкой и бросает взгляд на Милтона. – И я верю, что мы снимем вместе немало отличных фильмов.

– Мы полны энтузиазма и очень признательны Fox за предложение, – добавляет Милтон.

Все эти слова нужны для того, чтобы умаслить руководство студии. Но Мэрилин и правда хочет, чтобы новое сотрудничество началось на позитивной ноте, хоть ей с Милтоном и стоило больших усилий уломать Fox на соглашение. Артур поддерживал ее на протяжении всех переговоров. Мэрилин сомневается, что смогла бы этого добиться без Артура и Милтона.

По-своему Джо тоже поддерживал ее в борьбе с Fox, но позже Мэрилин поняла, что он просто надеялся на ее увольнение. Хотел, чтобы она стала бывшей актрисой и занималась лишь работой по дому. А вот Артур поддерживает ее устремления. Он даже упоминал, что хочет написать для нее сценарий.

После многочисленных возражений, разносившихся от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка, Fox все же подписала контракт с «Мэрилин Монро Продакшен», по условиям которого Мэрилин будет получать не только более высокую зарплату, но и процент с прибыли каждого фильма. Для нее это был принципиальный вопрос, ведь за «Зуд седьмого года», собравший за первые выходные в прокате почти пятнадцать миллионов долларов, ей заплатили как приглашенной актрисе. Она получила лишь десятую долю процента от прибыли, хотя фильм стал успешен именно благодаря ей.

Но теперь игра будет вестись по-честному. Мэрилин получит справедливую оплату. А самое приятное – то, что теперь руководители Fox разрешили ей сотрудничать с другими студиями. Раньше они это запрещали, угрожая перестать выплачивать зарплату. И самое главное – Мэрилин может отказаться работать с любым сценарием, режиссером или оператором.

С этим условием руководители студии спорили ожесточенней всего. Они хотели, чтобы она подчинялась их указаниям. Это было очевидно еще много лет назад. До них очень долго доходило, что Мэрилин больше не будет это терпеть. Сколько бы раз она ни хлопала дверью, они никак не понимали намека. Слава богу, ей больше не придется об этом переживать.

Мэрилин улыбается журналистам, глядящим на нее с неослабевающим вниманием.

– У вас уже есть сценарий на примете? – спрашивает кто-то.

– Да, – отвечает Мэрилин.

По условиям нового контракта Мэрилин должна сняться в четырех фильмах за семь лет. График плотный, но она схватилась за это испытание обеими руками. До нее доносились слухи, что такова новая тенденция. Вскоре студиям придется дать актерам больше свободы и уважения. Особенно женщинам.

– Вы можете рассказать что-нибудь про предстоящие фильмы?

Мэрилин смотрит на Милтона и улыбается.

– Да, мы будем снимать «Принца и танцовщицу» в Лондоне. Лоренс Оливье будет режиссером и исполнит роль Регента, а я буду играть Элси. А до этого мы снимем фильм по пьесе Уильяма Инджа «Автобусная остановка». Я сыграю Шери. – Ей не терпится продемонстрировать свое актерское мастерство, и роль Шери будет отличной возможностью.

– Вы останетесь в Нью-Йорке?

– Только на обед с моей дорогой подругой Эллой Фицджеральд, – отвечает Мэрилин.

– А что насчет Артура Миллера?

Этот вопрос застает ее врасплох. Об их отношениях знают друзья, но не широкая публика.

– Он тоже мой близкий друг, – отвечает она уклончиво. Нет смысла отрицать связь между ними, раз о ней уже пронюхали. Протесты лишь раззадорят журналистов.

– Просто друг?

– Интервью окончено, – говорит Милтон, когда Мэрилин ему подмигивает – сигнал, что с нее хватит.

Пальцы Мэрилин окоченели, кончик носа тоже замерз. Ей тяжело дышать. Если она останется стоять на пронизывающем ветру, то снова подхватит воспаление легких.

Приобняв Мэрилин за плечи, Милтон ведет ее к машине. Водитель все это время ждал у обочины, чтобы Мэрилин смогла быстро уехать. Помощник в номере собирает ее вещи. Вскоре она насовсем вернется в Лос-Анджелес.

Водитель отвозит их в ресторан в Куинсе, где у Мэрилин назначена встреча с Эллой. Там они расстаются с Милтоном. Он возвращается в Коннектикут, чтобы провести время с семьей, но позже прилетит в Лос-Анджелес на съемки «Автобусной остановки». Пола Страсберг тоже будет там – она согласилась поработать преподавательницей актерского мастерства на съемочной площадке.

В венах Мэрилин кипит адреналин. Она ждет не дождется начала съемок. Скоро она покажет Голливуду, чему научилась в «Актерской студии». И тогда у них не будет другого выхода, кроме как принять Мэрилин всерьез.

– До встречи в Лос-Анджелесе, напарник. – Она целует Милтона в щеку и выходит из машины.

Мэрилин ведут к столику в углу ресторана, рядом с окном, где они с Эллой смогут любоваться видом, не думая о том, что их побеспокоят. Она заказывает мартини и понемногу пьет, пока не замечает снаружи знакомое лицо. Вскоре Элла подходит к столику.

– Элла. – Мэрилин встает и обнимает ее, вдыхая знакомый аромат духов «Мой грех» от Lanvin, после чего они садятся друг напротив друга.

Официант спрашивает Эллу, какой напиток ей принести. Она косо смотрит на стакан Мэрилин и заказывает чай со льдом.

– Рановато для мартини, – замечает она, снимая перчатки и пряча их в сумочку.

– Только в нашем часовом поясе, – с улыбкой отшучивается Мэрилин.

Элла улыбается в ответ, но ее глаза остаются серьезными. Она уже говорила Мэрилин, что та слишком много пьет. Мэрилин не нравится осуждение во взгляде Эллы. Потому что, как считает сама Мэрилин, на работе у нее все идет отлично, и к тому же она влюблена. Разве пара коктейлей и таблеток сможет это испортить? Ни за что. Мэрилин такого не допустит. Элла зря переживает.

– Надеюсь, ты сможешь позаботиться о себе в Лос-Анджелесе. – Элла делает глоток чая. На ланч они заказывают салат со шпинатом и сэндвичи с курицей, любимые блюда Эллы. – Не налегай так на выпивку и таблетки.

Мэрилин окидывает взглядом ресторан, желая убедиться, что их никто не подслушивает. Заодно это хороший повод не встречаться с Эллой глазами.

– Ты же знаешь, я сама видела, как они на тебя влияют.

Мэрилин кивает – она помнит ту ночь, когда позвонила Элле, запив таблетки половиной бутылки водки. Случайный стук в дверь в два часа ночи чуть не довел ее до истерики, хотя это был не Джо. Из-за алкоголя она будто снова провалилась в тот день, когда он колотил в дверь номера. Они уже давным-давно официально развелись, но во снах он до сих пор ее преследует. Отчаянно нуждаясь в помощи, она вспомнила об Элле.

Мэрилин наконец отвечает:

– Знаю. – Разве можно обижаться на того, кто искренне хочет тебе помочь? – Ты права. В Лос-Анджелесе я постараюсь завязать.

– Хорошо. Надеюсь, ты понимаешь, я просто о тебе беспокоюсь.

Им приносят салаты, и, дождавшись, пока официант отойдет, Мэрилин говорит:

– За это я тебя очень люблю.

Элла улыбается.

– Поздравляю с новым контрактом. Я знала, что ты справишься.

– Спасибо. Я рада, что мы можем рассчитывать друг на друга во всех этих судебных тяжбах. Пусть Pan American и Fox вместе катятся к черту.

Элла стучит вилкой по стакану с чаем.

– Хорошо сказано! Так и будет.

Они еще какое-то время болтают о своих успехах и достижениях, а потом Элла говорит:

– Через пару недель я буду выступать в Лос-Анджелесе в клубе «Зардис». Ты сможешь прийти? Там будут многие твои знакомые. Думаю, тебе будет приятно с ними повидаться после пребывания на Восточном побережье.

Ее пронзает тоска по всем тем людям, с которыми она развлекалась вместе с Эллой.

– Я приду. Пусть Голливудский бульвар хорошенько подготовится. Ты будешь исполнять песни из нового альбома?

– Кое-какие. Я не люблю заранее раскрывать программу, ты же знаешь. Но также я буду исполнять и старые песни по заявкам.

– Все хотят послушать свои любимые песни, и я не исключение. Но и новым композициям буду очень рада.

Прохожие шагают по улице, не догадываясь, что из окна ресторана за ними наблюдают две знаменитости. Но потом они попадаются.

Снаружи собираются зеваки и пялятся в окно, как на экран в кинотеатре. Толпа привлекает внимание посетителей внутри ресторана, и Мэрилин с Эллой кажется, будто их вот-вот возьмут в кольцо. Спокойный ланч превратился в цирковое представление.

– Хорошо хоть, у них нет фотокамер. А то Норман дошел бы до белого каления. – Элла закатывает глаза. – Ему бы совсем не понравилось, если в Jet или DownBeat появились бы фотографии того, как я ем.

– Можно подумать, ты не человек и есть тебе необязательно. – Мэрилин мотает головой. – Ты одна из самых гениальных певиц в мире. Кому какая разница, что ты любишь сэндвичи с курицей?

– Знаменитостям положено питаться воздухом и вспышками камер.

Мэрилин откусывает большой кусок сэндвича и демонстративно жует.

– Я через это уже проходила и больше не хочу.

Элла смеется и тоже откусывает от сэндвича.

– Голод не тетка. – Мэрилин продолжает с аппетитом есть. – В детстве я дала себе обещание – и ты, наверно, тоже, – что я больше никогда не буду голодать, верно?

– Совершенно верно.

Мэрилин сосредоточенно жует.

– Как думаешь, мне стоит официально изменить имя на Мэрилин?

– Я бы сказала, что это лишь формальность.

Мэрилин салфеткой стирает с уголка губ каплю майонеза.

– Я больше не хочу быть Нормой Джин.

– Слушай, ты уже очень давно не Норма Джин.

– Она по-прежнему внутри меня.

Элла делает глоток чая со льдом.

– Она всегда там будет, поменяешь ты имя или нет. Они обе – часть тебя.

Мэрилин улыбается.

– Это довольно трудно – когда они сосуществуют во мне.

– Такова жизнь деятелей искусства. – Элла пожимает плечами. – Мы – это не просто мы, а «мы» и «они».

Мэрилин подбирает с тарелки крохотный кусочек курицы, выпавший из сэндвича, и отправляет в рот. Если она изменит имя, то, может быть, Норма Джин наконец поймет, что назад дороги нет. Может быть, Норма Джин оставит ее в покое и перестанет все время бояться.

Мэрилин оставляет Полу Страсберг в гримерке и выходит на съемочную площадку «Автобусной остановки». Она провела последние два часа, вживаясь в роль и выполняя упражнения, которым научилась в студии в Нью-Йорке.

Джошуа Логан наблюдает за ней. Поначалу он отказался режиссировать фильм, но передумал после того, как Ли похвалил успехи Мэрилин в игре по системе Станиславского. У нее есть шанс доказать, что он сделал правильный выбор. Что она – актриса и продюсер, на которую можно положиться.

Ступив на съемочную площадку, она целиком погружается в своего персонажа, Шери. Нет больше никакой Нормы Джин, никакой Мэрилин. Вжившись в роль, она чувствует боль Шери, чувствует, что привело ее к этому моменту. Другие актеры на площадке перестали быть Доном, Артуром и Хоуп; теперь они – посетители кафе «Синий дракон» в Финиксе, штат Аризона. Мэрилин еще никогда не играла так великолепно. Ее кровь бурлит, и даже кости вибрируют.

Коллеги порой злятся из-за ее опозданий, но ее игра их завораживает. Мэрилин не просто произносит реплики. Она их проживает. Другим стоило бы оценить, сколько усилий она прикладывает ради того, чтобы фильм получился безупречным.

– Снято! – говорит Логан, Мэрилин спешит в гримерку и берет протянутый Полой дневник, чтобы записать свои мысли.

Это вошло у нее в привычку. Записывать все, что придет в голову. Но почему-то, когда карандаш касается бумаги, она пишет не про отснятую сцену и не про то, как будет готовиться к последующим съемкам.

В этот раз она пишет об Артуре Миллере, рядом с которым чувствует себя женщиной и настоящим человеком. Кажется, она в него влюблена. С Артуром она будто становится героиней из «Зуда седьмого года». Одними губами она повторяет реплику из того фильма и пишет в дневнике о том, что милым и добрым парнем оказывается скромняга, а не тупица в модном жилете.

Вот каков Артур. И, подобно Ричарду из «Зуда седьмого года», он женат, хотя обещает развестись ради нее. Забавно, думает Мэрилин, как жизнь порой подражает искусству.

По спине Мэрилин стекает пот, пока она бежит по улицам Беверли-Хиллз, ускоряясь на подъемах и затем с легкостью преодолевая спуски. Только тот, кто ни разу не бегал по этому району, может не замечать многочисленных холмов.

Ветер ерошит ей волосы, и она делает один глубокий вдох за другим. Ей всегда нравилось заниматься спортом. Ее охватывает эйфория, когда кровь начинает быстрее бежать по венам. В движении есть нечто особенное. Неважно, бегает ли она, упражняется на тренажерах, танцует или занимается йогой. Когда ее тело потеет от усилий, происходит нечто волшебное и она ощущает умиротворение.

Больше всего она любит бегать рано утром, на восходе, и прямо перед закатом. В те часы, когда мир подергивается пеленой и можно представить, будто ничего на самом деле не существует. Жаркое калифорнийское лето еще не до конца проснулось и не высасывает из ее тела всю влагу. Артуру эта ее привычка не по душе. Мэрилин предлагала ему побегать вместе, но он отказался. Джо всегда нравилось с ней бегать. Но при этом Джо нравилось много такого, что не шло Мэрилин на пользу.

Кроме того, пусть Джо все еще владеет частичкой ее сердца, он остался в прошлом. Теперь она любит только Артура.

Пусть она немного обижена тем, что он во всеуслышание объявил об их предстоящем браке по телевизору – из-за своих политических неприятностей, как сказала Элла, – Мэрилин по-прежнему находит его невероятно притягательным.

Она заворачивает за угол и бежит обратно к арендованному дому. Ей нужно побольше узнать про иудаизм, чтобы подготовиться к церемонии. Артур ничего не говорил про ее обращение в веру, но она хочет целиком отдаться этому замужеству. У нее много друзей-евреев, и она чувствует с ними душевное родство.

Это будет ее подарок Артуру. Сначала они заключат светский брак, а потом – по иудейским традициям. Артур будет счастлив, Мэрилин в этом не сомневается. К тому же так ей будет проще наладить отношения с его детьми.

Мэрилин всегда с трудом давались перемены, но эта перемена, она верит, будет к лучшему. Артур – настоящее сокровище. Их брак будет крепким, и она обретет семью, о которой всегда мечтала. Оглядываясь назад, на прошлые замужества, Мэрилин ясно видит, что пошло не так и в чем она на самом деле нуждалась. Артур – тот самый мужчина, которого она искала.

Мужчина, который видит ее такой, какая она есть.

Любимый мой

Элла

1956 год

Я сижу в своей гримерке в ночном клубе «Зардис Джазлэнд» на любимом табурете перед трюмо и жду стука в дверь. Услышав его, я сразу понимаю, кто ко мне пришел. Мне знаком этот ритм: тук-тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук. Женщина по ту сторону двери готова к эффектному появлению. Она всегда появляется эффектно, и я к этому уже привыкла – мне всегда приятно ее видеть.

– Элла, ты была просто бесподобна. Я услышала каждую из твоих песен как будто в первый раз. Потрясающе. – Мэрилин подбегает, обхватывает меня за шею и чмокает в щеку, прежде чем упасть в огромное кресло рядом со мной.

– Я видела, когда ты помахала мне рукой, но смогла сдержаться. Гордись мной – я не помахала в ответ и не выкрикнула твое имя. – Я беру салфетку из коробки и начинаю стирать с лица макияж. – Где ты пропадала последние две недели? Впрочем, я сразу поняла, что у тебя какие-то дела, когда ты не появилась в первую неделю.

– Знаю. Знаю. Я правда думала, что смогу прийти пораньше, но я была занята, безумно занята. Точнее, я была безумна и занята. Прости. Но теперь я здесь, и я в восторге. Спасибо, что исполнила песню Гершвина. Одна из моих любимых.

Я поворачиваюсь на табурете и встречаюсь взглядом с Мэрилин. Ее глаза покраснели и опухли, а макияж – немного туши и полустершаяся темно-красная помада – не соответствует ее высоким стандартам. Одета она в простую белую блузку, коричневые брюки, белые кеды и легкое пальто. Обычно она не выходит из дома, не принарядившись. Я начинаю беспокоиться.

– У тебя все хорошо?

– Давай не будем обсуждать меня, потому что… Давай просто не будем. Как поживаешь ты и твой возлюбленный?

Она достает из сумочки пачку сигарет и зажигает одну из них. Потом подносит к губам, но не затягивается, а ждет, пока я начну рассказ, чтобы насладиться сигаретой, слушая новости о Торе.

– Я тебе все расскажу, но через пару минут меня возьмут в оборот разные VIP-персоны. Сегодня ведь последнее выступление. Будут фотографы, пара журналистов. Хочешь, встретимся где-то попозже? Или попробуем сбежать прямо сейчас. Что скажешь?

– Нет, ты не можешь уйти. Все голливудские Томы, Дики и Фрэнки хотят пожать напоследок руку мисс Эллы Фицджеральд или даже облобызать ее.

– Я бы предпочла уйти с тобой, но постараюсь разделаться с этим поскорей. Пообщаюсь с людьми в холле, а ты пока можешь подождать в гримерке. А потом мы отправимся туда, где нас никто не найдет.

Мэрилин выпрямляется и расплывается в улыбке.

– Такое место существует?

Я киваю.

– Отлично. Я всегда готова к приключениям.

Приняв душ и переодевшись, я уделяю несколько минут членам группы и нашим поклонникам. Мэрилин прячется в гримерке. К моему возвращению она успела подкрасить губы и пригладить волосы. Затем мы выскальзываем из «Зардиса» через заднюю дверь и прыгаем в ожидающий нас лимузин, за рулем которого сидит Джеффри.

– Привет, Джеффри.

– Мисс Фицджеральд, рад снова вас видеть.

– Это же мой любимый водитель, – восклицает Мэрилин. – Как ты, приятель?

– Мисс Монро, я всегда к вашим услугам.

Спустя тридцать минут мы с Мэрилин оказываемся на другом конце города, в закусочной на углу бульвара Уилшир и Ла-Бреа-авеню. Сейчас два часа ночи, и мы слегка запыхались после побега из «Зардиса», но не устали. Нашему самолюбию, как я говорю Мэрилин, весьма льстит то, что с помощью Джеффри мы успешно избежали целой толпы фотографов и репортеров.

Мы осматриваем круглосуточную закусочную, выбираем столик за большим папоротником, рядом с кухней, и садимся, прихватив меню с пустой стойки хостес. Для такого обслуживания сейчас слишком поздно.

– Ты проголодалась? – спрашиваю я Мэрилин, пока мы усаживаемся за стол.

– Как и всегда, – отвечает она. – Но скоро мне нужно будет сниматься в откровенных нарядах для нового фильма. Так что выпью кофе и… – Она бросает взгляд на витрину с десертами и вздыхает: – А, к черту. У них такой аппетитный яблочный пирог.

– А банановый с кремом – еще лучше.

– Я тоже так думаю. Давай закажем оба и поделимся?

Этот план меня полностью устраивает, и, когда к нам подходит официантка, я заказываю пироги и два кофе.

– Ну, выкладывай, – говорит Мэрилин и сползает вниз по спинке стула, будто пытается спрятаться от всего мира. – Как там твой викинг?

– Светловолос и голубоглаз, но об этом я и раньше тебе говорила.

– Тор – скандинавский бог грома, да? – Она лукаво улыбается.

– А еще, предположительно, неба и земледелия, – говорю я со смехом, кладу меню корешком вверх, а потом опираюсь локтями на стол и добавляю более серьезно: – Я боюсь, что влюбляюсь в него.

Мэрилин вытягивает губы трубочкой, будто хочет присвистнуть, но вместо этого просто выдыхает.

– Ты к этому готова?

Я наклоняю голову набок.

– Почему бы и нет?

– Я думала, ты просто развлекаешься с викингом. А не готовишься к чему-то серьезному. Он об этом знает?

Я собираюсь было ответить, но тут к нам подходит официантка, ставит на стол чашки с кофе и указывает на сахар и сливки.

– Сейчас принесу пироги, – говорит она хриплым, осипшим голосом.

Мы вместе наблюдаем, как она уходит. На лице у нее соперничают обольстительное выражение и усталость после бессонной ночи.

– Тяжело работать в ночную смену, – говорю я.

– Мне нужно отработать такую же походку для роли в «Автобусной остановке». – Мэрилин берет в руки чашку, над которой поднимается пар. – Что ты собираешься делать с Тором?

– Меня расстраивает, что мы не можем открыто быть вместе. Тяжело все время скрываться.

– Так и случается, когда мужчины завладевают нашими сердцами. – Мэрилин делает большой глоток кофе, потом, немного подержав чашку в руках, опускает на стол.

– Попросить еще кофе? – Я провожу пальцем по ободку чашки и жду, пока кофе немного остынет. – В общем, хочу рассказать Норману. Я хочу рассказать ему все про Тора, про то, чего я хочу и чего не хочу. Норман последнее время часто упрямится. Ему не нравится ничего из того, что я желаю попробовать. Петь в дуэте – плохая идея. Записывать альбомы с Decca – плохая идея. И только его лейбл, Verve, всегда самая лучшая идея. – Я закатываю глаза.

– Судя по тому, что ты мне рассказывала, Норман всегда считает свое мнение единственно верным. – Она смотрит на меня с пониманием, и мы без слов соглашаемся, что агенты и менеджеры порой бывают той еще занозой в заднице. – А как обстоят дела с Verve?

– Пятнадцатого мая у них выходит мой первый альбом – «Сборник песен Коула Портера». В августе выйдет следующий. Я все время либо в разъездах, либо в студии. А во время разъездов приходится прятать Тора от Нормана и ребят.

Официантка приносит пироги. Мэрилин хватает вилку и машет ею туда-сюда над ломтиками.

– Аты-баты, мы солдаты…

– Должно быть «шли солдаты», разве нет?

Мэрилин смеется:

– Мне больше нравится «мы».

Я тоже посмеиваюсь и вонзаю вилку в пирог с кремом.

– В неповторимом стиле тебе не откажешь. – Спустя мгновение я облизываю губы. – Ох, как вкусно.

Мэрилин проглатывает кусочек яблочного пирога.

– Элла, почему бы не сказать Норману, чего ты хочешь? Я понимаю, из-за расы Тора возникают дополнительные трудности, но что такого ужасного может произойти? Если он тебе небезразличен, сохранить тайну будет гораздо сложней.

Я тянусь к пирогу, но рука слабеет, и я кладу вилку на стол.

– Я счастлива, что в моей жизни есть Тор, но ни с кем, кроме тебя, не говорю о нем. Мне бы хотелось, чтобы Норман, Джорджиана и ребята из группы тоже о нем знали. Я так устала от секретов. – Мой голос надламывается. – Поверить не могу, что так расчувствовалась. Прости.

Мэрилин сжимает мою руку.

– За что ты извиняешься? Насколько я вижу, ты страшно переживаешь и работаешь вдвое больше, чем обычно, хотя это казалось невозможным. Ты такой трудоголик.

– У меня нет права жаловаться. Я хорошо зарабатываю. У меня куча шуб и три машины – да еще и тюдоровский особняк в Куинсе. У моего сына есть все необходимое. Я провожу с ним не так много времени, как хотелось бы, но моя тетя Вирджиния очень хорошо о нем заботится. Мне нравятся мои альбомы. Нравятся гастроли, на которых не приходится терпеть идиотов-расистов. Кстати, мы выиграли дело против Pan American. Суд недавно вынес решение, и мы получим неплохую компенсацию за тот позорный день. – Я выдыхаю, слушая ее поздравления. – Мэрилин, я просто хочу, чтобы все было проще. Мужчина, которого я люблю, работа, мой сын, моя семья. Почему все так сложно?

Мэрилин выпрямляется и выразительно поднимает бровь, которая будто сама подает голос.

– Ты знаешь, что ты должна сделать.

Я смотрю на нее в недоумении.

– Нет, совсем не знаю.

– Элла, пришло время принять важные решения. Твои близкие не знают о Торе. Ты чувствуешь, что устала и утратила контроль над своей карьерой, а следовательно, своей жизнью. Мне знакомо это чувство. Я через это проходила. Да и сейчас прохожу, но об этом мы пока говорить не будем.

– Мэрилин…

– Нет. Этот разговор – о тебе. Я и так вечно рыдаю тебе в жилетку обо всем подряд. А ты не останавливаешься ни на миг. В общем, ты должна заявить всем, и Тору в том числе, что влюблена и что устала ото всех скрываться и работать на износ.

Я беру вилку и принимаюсь за яблочный пирог. Задумчиво съедаю пару кусочков, пока в голове у меня эхом отдаются слова Мэрилин.

– Я так и сделаю. – Я смотрю ей прямо в глаза. – Через несколько дней я улетаю в Осло. Мы будем проводить шестые европейские гастроли «Джаза в филармонии». Там я встречусь с Норманом, Джорджианой, членами группы и Тором. – Паника застревает у меня в горле маленьким колючим кактусом. Я откашливаюсь. – Я справлюсь, Мэрилин. Я сделаю это. Я все им расскажу.

– Вот и хорошо. Пусть знают, что у одной из нас есть яйца. – Она смеется над собственной шуткой.

Я пытаюсь улыбнуться, но колючки у меня в горле обращаются в ножи. Вдруг этот замысел – рассказать о Торе всему миру – окажется бессмысленной затеей? Тор говорит, что любит меня, но я не до конца ему верю. Как он может любить меня, когда мы проводим вместе всего шесть недель в году, включая мимолетные встречи в аэропортах и отдельные ночи в отелях, всегда второпях? Мы ни разу не встречались в Соединенных Штатах из-за документов, из-за визы, которой у него нет. Разве это любовь? Фантазия. Не любовь.

Я приподнимаю уголок губ, пытаясь изобразить улыбку. Не хочу, чтобы Мэрилин подумала, что я струсила. Моя смелость растворилась в воздухе, как дым. Чего я хочу? Я спрашиваю себя об этом снова и снова. Возможно, я никогда не узнаю, как мне следует поступить. Или узнаю слишком поздно.

Боже. Хотелось бы мне узнать правильный ответ. Впрочем, мне бы много чего хотелось.

Отныне решительность – мое второе имя. Разговор с Мэрилин некоторым образом меня подстегнул. В шоу-бизнесе секретность – это неизбежное зло. Поклонники, менеджеры, продюсеры – если им станет известно слишком много, они могут тебе навредить. Но я устала скрываться. Еще до прибытия в Осло я принимаю окончательное решение. Пора кое-что изменить.

Мы прилетели в город на день раньше, и у нас образовался свободный вечер, который группа решила провести в нашем любимом ночном клубе в Осло. Я хожу по клубу, улыбаюсь, киваю и постоянно поглядываю на входные двери, ожидая появления Тора. Мне бы хотелось убежать поджав хвост. Но Диззи держит меня за локоть и ведет от одной веселой компании к другой.

Джин, Оскар, Херб, мой бывший муж Рэй и его жена Сесилия, которая часто с ним путешествует, – все они собрались у столика рядом с танцполом. Норман пока не пришел, но я замечаю Роя Элдриджа и Дона Эбни в компании нескольких норвежек, с которыми они, видимо, общались во время предыдущих гастролей. Женщины садятся к ним на колени и закидывают руки на плечи. Интересно, почему парни могут общаться с местными, а я не имею на это права?

Когда мы отходим от одной из компаний, Диззи шепотом спрашивает:

– Он уже здесь?

Да. Я рассказала Диззи про Тора.

– Пока нет, – говорю я и судорожно сглатываю. Бросаю взгляд на дверь. Скоро все изменится. Ставки сделаны; нужно разыгрывать карты в руке. Иными словами, у меня нет другого выбора. Нужно представить Тора. Я могла бы дождаться других гастролей, другого визита, но у Тора есть планы, от которых я не хочу отказываться. В этот раз мы проведем вместе побольше времени, пока я в Европе. Мы не можем прятаться и дальше.

Я слушаю, как Джин Крупа рассказывает о своем давнем выступлении в Чикаго – в этой истории фигурирует мафия и много чего другого, – как вдруг в клуб входят Норман Гранц и Тор Ларсен. Они не знакомы друг с другом; эти двое высоких блондинов одновременно вошли в клуб «Пингвин» по чистой случайности и теперь с широкими улыбками смотрят на одну и ту же женщину. И эта женщина – не кто иная, как я, мисс Элла Фицджеральд. Расплывшись в потрясенной улыбке, которая со стороны, вероятно, больше напоминает гримасу, я гадаю, кто из них подойдет ко мне первым и как они отреагируют, когда один поцелует меня в щеку, а другой – в губы. Мне хочется сбежать.

Но я не бегу. Впервые за многие годы (или вообще впервые) я встречаю бурю лицом к лицу. Почему бы и нет? Я та, кто я есть. И сегодня я познакомлю их друг с другом и со мной тоже.

– Норман. Тор. Удивительно, что вы пришли одновременно.

Их улыбки превратились в сдержанные усмешки. Они разглядывают друг друга, пытаясь сообразить, в чем дело.

Тор уже видел Нормана на расстоянии, и теперь в его голубых глазах читается «о боже» и некоторая доля волнения. Он не уверен, что я сделаю дальше, но предоставляет мне инициативу. Норман же, слева от него, теряется в догадках.

– Вы не знакомы и раньше не встречались лично. Норман Гранц, это Тор Ларсен, мой таинственный мужчина.

Как еще я могу его представить, не зачитывая целый доклад? Норман склоняет голову набок, и его глаза, нос, щеки и рот будто складываются в знак вопроса. Он смотрит на меня пристальным, проницательным взглядом. Я не знаю, о чем он думает, и, возможно, не хочу знать. Но потом он поворачивается к Тору и протягивает руку. Они обмениваются дружелюбнейшим из всех дружелюбных рукопожатий.

Затем Норман говорит:

– Давно пора с вами познакомиться.

– Решение было за ней, – отвечает Тор. – Но я очень рад знакомству. Надеюсь, отныне мы будем видеться почаще.

– Что ж, с этим разобрались, – говорю я, подпрыгивая на месте, чтобы замаскировать лихорадочный стук сердца. – Пойдем, представлю тебя остальным.

Я беру Тора за руку, и мы уходим прочь от Нормана, но я веду его не к другим членам группы.

Вместо этого я завожу его в угол и заглядываю ему в глаза. Мои паника и страх улетучиваются, и я снова могу дышать.

– Боже мой, какое безумие.

Он склоняет голову, прикусывает губу и посмеивается:

– Да нет. Давно пора.

Можешь не стучать

Мэрилин

1956 год

Мэрилин и Артур заходят во французское бистро, где горит приглушенный свет и играет ненавязчивая музыка. За дальним столиком они замечают Эллу и Тора, и те приветственно им машут.

Артур скептически отнесся к идее поужинать вместе, но Мэрилин настояла. Она никогда не встречалась с таинственным возлюбленным Эллы и хочет разделить радость подруги. На самом деле она в этом нуждается. Последние несколько недель в Лондоне выдались нелегкими.

Она снимается в «Принце и танцовщице» вместе с Лоренсом Оливье, который, судя по всему, ее ненавидит. Он также не скрывает свою неприязнь к Поле Страсберг, преподавательнице Мэрилин, которая прилетела из Нью-Йорка и помогает ей подготовиться к каждому дублю.

Оливье не признает систему Станиславского и во всеуслышание заявляет, что считает эти приготовления полной чушью.

Он не замечает волшебства, таящегося в репликах Мэрилин. Хотя операторы и вся остальная съемочная группа замирают и улыбаются. Даже знаменитая Сибил Торндайк назвала ее настоящим сокровищем и сказала, что вовсе не против подождать, пока Мэрилин войдет в роль.

Но недовольство Оливье не идет ни в какое сравнение с ужасным скандалом, который закатил ей Артур прошлой ночью.

Артур согласен с Оливье. Он заявил об этом прямо, не обращая внимания на боль в ее глазах. Зная, как горько ей слышать, что собственный муж называет дело ее жизни ерундой и пренебрегает тем, что ей дорого.

Так что небольшое путешествие в Париж, чтобы повидаться с Эллой, пришлось как нельзя кстати. Мэрилин отчаянно нуждается в дружеской поддержке, чтобы не сломаться. У нее постоянно трясутся руки, ее мучает бессонница, и таблетки от нервов, которые дает ей Пола, теперь толком не помогают, а лишь немного унимают дрожь.

Кажется, в Лондоне все и вся сомневаются в Мэрилин. Может быть, в Париже все будет иначе.

– Элла, дорогая. – Мэрилин тянется к подруге и заключает ее в объятия.

Тор пожимает руку Артуру. В этот миг ее муж становится лучшим актером, чем она. Он ведет себя исключительно приветливо, а ведь еще недавно был недоволен из-за этой встречи.

– Ты чудесно выглядишь, – говорит Элла с широкой улыбкой.

Мэрилин едва узнает подругу. Элла то и дело посматривает на Тора с мечтательным, мягким выражением на лице. Она явно влюблена – и он тоже. Это видно по тому, как он держит ее за руку, будто, отпустив Эллу, потеряет частичку себя.

Разве это нормально – то, что Мэрилин одновременно радуется за подругу и отчаянно ей завидует?

– Мэрилин, – говорит Тор, беря ее за руку. Она тянется к нему и целует его в обе щеки, по-европейски.

– Я так рада наконец-то с тобой познакомиться! – восклицает Мэрилин. Артур обрывает ее приветствие и указывает на стул, который для нее выдвинул. Она замечает, что сам он намеренно выбрал место между ней и Эллой. Чтобы они не смогли перешептываться. Мэрилин старается не хмуриться.

– Я тоже очень рад. Столько о тебе слышал, – говорит Тор.

Артур просит принести вино, и они все изучают меню, после чего делают заказ.

– Как проходят съемки? – спрашивает Элла.

Мэрилин кривится:

– Поскорей бы они закончились. Но Лондон мне очень нравится. Он похож на Нью-Йорк, только дворцы и здания пониже.

Элла смеется:

– Ты успела насладиться видами?

– Немного. Но в следующем месяце мы приглашены на Королевский кинопоказ, где я познакомлюсь с королевой Елизаветой. Жду не дождусь.

Их разговор так и не заходит дальше обмена любезностями, и Мэрилин винит в этом Артура. Он ни на миг не выпускает ее из виду, и она не может расслабиться. Приносят ужин, и вежливая беседа продолжается в прежнем русле. Тор пытается завязать разговор с Артуром, но ее муж мрачен и угрюм, да и сама Мэрилин ему под стать.

– Мне нужно припудрить носик, – говорит Мэрилин, бросая взгляд на Эллу. Та кивает и встает вместе с ней.

Мужчины поднимаются, чтобы дать им пройти, и Мэрилин направляется к туалету, чувствуя, как Артур взглядом буравит ей затылок.

Как только они заходят в туалет, Элла распахивает двери нескольких кабинок, чтобы убедиться, что они одни, и резко поворачивается к Мэрилин:

– Что между вами происходит?

Мэрилин подходит к зеркалу, достает красную помаду «дьявольский красный» от Guerlain и подкрашивает губы. Элла встает рядом и наблюдает, как Мэрилин надевает свою маску; но, судя по отражению, Элла не позволит ей уйти от ответа.

– Я не знаю. – Мэрилин качает головой и промакивает губы. – Я… – Ее голос надламывается, а к глазам подступают слезы. Руки дрожат, колени подгибаются, а мысли вязнут в грязи.

Пола в такие моменты дает ей таблетки, но Мэрилин скорее пригодился бы добрый совет.

– Артур стал совсем… – Она кусает губу, и Элла молча поднимает бровь, словно просит ее продолжить. – Он стал таким грубым. Даже подлым. – Мэрилин резко выдыхает и хлопает ресницами, отгоняя подступающие слезы, хотя больше всего ей сейчас хочется расплакаться.

– Как именно? Что он делает, Мэрилин? Он сделал тебе больно?

– Очень больно, хотя он меня не бьет. – Она не хочет видеть себя такой и отворачивается от зеркала, опираясь на раковину. – На днях он оставил на виду свой дневник, чтобы я его прочитала. Элла, он считает меня глупой. И ребячливой. Он целые страницы исписывает гадостями обо мне в этом своем дурацком дневнике.

Элла дотрагивается до руки Мэрилин и поглаживает вверх-вниз, пытаясь успокоить.

– Напыщенный мерзавец.

Мэрилин слабо улыбается.

– Я принимала это за уверенность в себе.

– Это страх. Ты пугаешь его, потому что не задираешь нос.

– Возможно. Я совсем запуталась. – Мэрилин заправляет за ухо прядку волос. – Иногда мне кажется, что моя реальность – фальшивка, а реально то, во что я не верю.

– Это он заставляет тебя так думать. Я встречала таких людей. Мой отчим, мой первый муж… Они хотят выставить тебя сумасшедшей, хотя на самом деле сами безумны. Они притворяются, что любят тебя, но любовь им неведома. В отличие от тебя – потому они и становятся злыми. И жестокими. – Элла достает тюбик помады от Revlon и подкрашивает губы.

– Возможно.

– Не просто «возможно», подруга. Так и есть. Он перебивает тебя или искажает твои слова каждый раз, когда ты что-то рассказываешь, и начинает говорить сам. Я весь вечер за этим наблюдаю.

Она прокручивает в голове их беседу и понимает, что Элла права. Мэрилин хотела заказать стейк с картофелем фри, но Артур сказал, что ей больше понравится лосось со спаржей. И она подчинилась, чтобы не спорить. Но ей правда хотелось съесть чертову картошку со стейком.

– Он бывает немного властным, – признает Мэрилин.

– Властным? – Элла фыркает. – Он даже на вечеринке в честь твоего собственного дня рождения не давал тебе рта раскрыть.

Мэрилин медленно кивает. Она всегда думала, что Артур заботится о ней, защищает, но на деле он просто пытался переделать ее под себя. Реальность против иллюзии.

– Послушай, милая, – говорит Элла, наклоняясь поближе к зеркалу и убирая прядку с лица. – Я знаю тебя дольше, чем Артур, и я видела, как ты сражаешься с важными шишками из Fox и мелкими сошками из таблоидов. Ты – одна из самых сильных женщин, которых я знаю. Но что касается мужчин – ты всякий раз западаешь на типов, которые предпочли бы держать тебя в шкафу и доставать только для того, чтобы похвастаться тобой перед друзьями. Той версией тебя, которая им нужна.

Мэрилин пытается протестовать, но глубоко в душе понимает, что Элла права.

– Ты знаешь, что это так. Джо хотел, чтобы ты отказалась от карьеры актрисы. А от чего ты должна отказаться, по мнению Артура?

Мэрилин хмурится, пытаясь найти ответ. В голове у нее царит полный хаос, но она знает. Есть кое-что, о чем они спорили больше всего.

– Он хочет, чтобы я отказалась от сотрудничества с Милтоном.

– От компании, которую ты основала вместе с Милтоном? Он хочет, чтобы ты перестала контролировать собственную карьеру?

Ее сердце судорожно колотится.

– Я снова совершила ошибку? – Она сгибается пополам, охваченная тошнотворным осознанием. – Я снова все испортила?

Элла гладит ее по спине.

– Не мучай себя. Мы все ошибаемся. Да, порой кажется, что это твоя судьба – влюбляться в мужчин, которые тебя не ценят. Но ты и правда его любишь?

Мэрилин кивает:

– До боли.

– Тогда покажи ему, кто ты есть. Потребуй уважения. А в противном случае… Возможно, тебе пришло время освободиться.

Мэрилин смотрит Элле в глаза. Она не знает, как освободиться от Артура. Ей проще спорить с надутыми придурками из Fox или с тупыми фотографами с их вечными вспышками. Но этот мужчина, которому она отдала свое сердце, может уничтожить ее одним-единственным словом. И Артур это знает.

Прочитав гадости в его дневнике, она несколько дней провела в постели, рыдая. Но он продолжил их писать и оставлять на виду.

Несколько дней спустя они с Артуром лежат в постели их арендованного дома в Лондоне. Лунный свет из окна светит Артуру прямо в глаза.

Он тянется к ней. Кладет руку ей на живот.

– Я думаю, ты беременна, – говорит он после того, как она спросила, любит ли он ее.

– Что? – Она садится и ощупывает свой живот, но ничего не чувствует.

– У тебя уже пару месяцев не было менструаций, и ты стала такой эмоциональной. – Он тоже садится и гладит ее по спине.

Неужели это возможно? Во время брака с Джо она расстраивалась каждый раз, когда у нее начинались месячные. Она всегда думала, что материнство – лучшее, что может с ней случиться. У нее будет ребенок, плоть от ее плоти и кровь от ее крови, и она будет заботиться о нем так, как никто не заботился о ней.

Если они зачали ребенка, то это знак. Их брак был предначертан. Она зря переживала, что Артур ее не любит. Бог пожелал, чтобы у них был ребенок.

– Ох, Артур, ты правда так думаешь? – У нее на глаза наворачиваются слезы счастья.

– Я это знаю. Ты в последнее время сама не своя. Такая капризная и плаксивая. Придумала, что я тебя якобы не люблю, из-за пары строчек в дневнике. Я уверен, что ты беременна.

Мэрилин морщит нос – ей не нравится, как легко Артур отмахнулся от причиненной ей боли. Но мысли о ребенке быстро затмевают чувство разочарования.

За всю ночь ей так и не удается сомкнуть глаз, и наутро она чувствует себя слишком плохо, чтобы ехать на съемки. Почти все утро ее тошнит в ванной.

На съемочную площадку она прибывает с опозданием на четыре часа, и Лоренс закатывает громкий скандал. Его не волнует, что ей было плохо.

Пола сует ей таблетки и говорит, чтобы она сияла. Забыв об упреках Лоренса, Мэрилин входит в роль Элси. Этот фильм станет сенсацией. Несмотря на натянутые отношения с Милтоном – в этом виноват Артур, – «Мэрилин Монро Продакшен» добьется успеха.

Мэрилин неспешно выходит на площадку, в гостиную принца, и порхает туда-сюда, произнося свои реплики. Но результат ей не нравится, и она просит переснять сцену снова и снова, пока все не выйдет идеально.

– Полный бред! – орет Лоренс. – Чем тебе не угодили предыдущие тридцать восемь дублей?

Мэрилин прожигает его взглядом, приоткрыв рот от изумления.

– Разве ты не хочешь, чтобы сцена получилась идеальной?

– Все и так было нормально, – рычит он.

Она склоняет голову набок и смотрит на его нахмуренные брови и плотно, до побеления, сжатые губы.

– «Нормально» меня не устраивает, сэр, – говорит она. – Как продюсер этого фильма я требую совершенства.

Лоренс, кажется, вот-вот сорвется на крик, но тут из тени выходит Милтон.

– Мистер Оливье, можно вас на пару слов?

Мэрилин хочется ответить – нет, нельзя на пару слов, им нужно снимать сцену. Но Лоренс, похоже, не очень-то привык иметь дело с женщинами. По крайней мере с ней. А Милтон хорошо научился успокаивать этого сварливого мужчину.

Лоренс – режиссер фильма и исполнитель главной роли. Мэрилин думала, что он тоже будет стремиться к совершенству, но, по-видимому, они представляют себе совершенство по-разному. А может быть, он просто думает, что зрители и так придут на фильм, ведь у них на стенах уже не первый десяток лет висят плакаты с его лицом.

Но про Мэрилин такого не скажешь, если не считать тех фотографий в календаре. Она хочет, чтобы каждый ее фильм получался другим. Чтобы зрители видели, как она перевоплощается в Элси и в других героинь. Она не просто актриса, не просто умелая исполнительница. Она – искусство, подражающее жизни, и наоборот.

И все же она так одинока.

Одиночество обнимает ее за плечи как давний, нежеланный, но хорошо знакомый друг. Как странно, думает Мэрилин, что узнавание приносит долю облегчения, понимания, хоть одиночество ей и ненавистно.

Она замечает Полу, выглядывающую из-за шторки. Стоит кому-то еще ее увидеть, и весь день пойдет насмарку. Почему все режиссеры терпеть не могут преподавателей актерского мастерства? Мэрилин спешит к ней, чтобы напомнить – лучше не попадаться на глаза Лоренсу, а то он снова выйдет из себя.

– Как ты, милая? – спрашивает Пола.

– В полном порядке. Я просто не понимаю, почему он не хочет добиться идеального дубля.

Пола трясет головой и закатывает глаза.

– Его самолюбие размером превышает этот остров.

– Да уж.

– Вот, выпей. Так ты быстрее успокоишься. – Пола раскрывает ладонь, показывая несколько таблеток.

Лекарства помогают Мэрилин сохранять спокойствие и ясный рассудок. На этих съемках они просто незаменимы. Но Артур говорит, что таблетки вредят ребенку, и Мэрилин уже приняла парочку всего несколько часов назад.

– Думаю, не стоит.

Пола хмурится:

– Почему?

Мэрилин пока не говорила Поле о своих подозрениях, потому что не хочет, чтобы ее преподавательница переживала. Для актрисы беременность означает перерыв в карьере. Поле и Милтону незачем об этом волноваться. К тому же Мэрилин пока не успела сходить к врачу. Так что она качает головой и говорит:

– Со мной все хорошо.

Когда она возвращается на площадку, ее потряхивает и немного мучает тошнота. Лоренс, похоже, успокоился. Милтон подходит, чтобы с ней поговорить.

– Он согласился еще на один дубль.

– Один? – Мэрилин не выносит, когда ей ставят такие жесткие условия. Вдруг одного дубля не хватит? Вдруг она запорет все в первые же пять секунд?

– Один. – Милтон сжимает ее плечо. – Ты справишься, Мэрилин.

– Я справлюсь. – Она избавляется от Мэрилин и, что еще важнее, от сомнений Нормы Джин. Их место занимает Элси.

Дубль получается идеальным, и вся съемочная группа с облегчением решает закончить на сегодня и продолжить съемки завтра с утра.

Но у судьбы другие планы – она подает Мэрилин мяч намного круче, чем любой игрок в команде Джо.

Артур вернулся в Нью-Йорк по работе и чтобы повидать детей. Мэрилин осталась жить в арендованном доме вместе с Полой. Однажды утром она просыпается и чувствует между ног что-то теплое и влажное. Откинув одеяло, она не находит на простыне никаких пятен. Но, когда она встает, у нее по бедрам стекает кровь и жизнь нерожденного ребенка.

– О нет, – произносит она одними губами, задыхаясь от всхлипов. – Пола! – она зовет подругу.

Пола вбегает в спальню.

– Боже мой. Я вызову врача. Врача королевы. Оставайся здесь. Не двигайся.

Несколько часов спустя Мэрилин лежит, свернувшись в постели калачиком и не открывая глаз, и пытается смириться с мыслью, что ее мечта разрушена. Может быть, Вселенная говорит ей, что она ошиблась. Что Артур не тот, кто ей нужен; и даже хуже – что ей не суждено быть матерью. Будь он тем самым, будь им предначертано создать семью, он сейчас был бы рядом, а не на другом конце света. Но он оставил ей частичку себя – их ребенка. Она надеялась, что в октябре, после окончания съемок, она вернется в их дом в Коннектикуте и проведет там остаток беременности. А потом, весной, у них родится мальчик или девочка, малыш, похожий на них обоих.

Реальность против иллюзии.

Мэрилин рыдает еще сильней.

– Пола, скажи им, что я не смогу сниматься на этой неделе. – А потом шепчет сама себе: – Или вообще никогда. – Она переворачивается, нашаривает пузырьки на прикроватном столике, открывает сначала один, затем другой и закидывает таблетки в рот.

Она жаждет тьмы, которую они принесут.

Жить дальше – самая тяжелая задача, которая ей доставалась.

Хотта Чоколатта

Элла

1957 год

Осло – это мой дом вдали от дома. Трехэтажный таунхаус в «утюге» (здании треугольной формы) девятнадцатого века в самом сердце города. Место, где я могу быть той версией себя, по которой я тоскую, вдали от журналистов, родственников и менеджера, приказывающих мне стать кем-то другим.

Я лежу на диване с холодным компрессом на лбу. Пару часов назад я прилетела трансатлантическим рейсом из Лос-Анджелеса. И совершенно выбилась из сил.

Тор говорит, что холодная повязка и чашечка горячего чая (которую он поставил на журнальный столик) помогут от боли в голове.

Я думаю, что не помогут. И ничто не поможет. У меня болит голова не из-за длинного перелета, гриппа или другого заболевания. Она болит из-за разговора.

Нет. Это был не разговор.

В разговоре у меня был бы шанс высказаться. Вместо этого Норман и мой пиар-менеджер, Хейзел, меня просто отчитали. Парочка гениев (у меня на уме вертится другое слово, но я слишком редко ругаюсь, даже когда ситуация того заслуживает) решила зачитать мне лекцию о моей собственной жизни и высказать свое мнение – жестокое, бездушное мнение – за час до того, как я села на самолет. Я никому не собираюсь повторять то, что от них услышала, и уж тем более Тору. Ведь их мишенью был именно он.

Воздух наполняется ароматом чая, и я медленно сажусь, удерживая компресс на лбу.

– Пахнет розами, которые ты присылаешь мне перед выступлениями.

За эти годы Тор научил меня разбираться в чае, виски и росемалинге[15]. Интерьер его дома оформлен в народном норвежском стиле, отражающемся в каждой детали: обоях, холстах, тканях, баночках для хранения. Кроме того, искусство – источник дохода моего драгоценного Тора. Он представляет многих художников, работающих в стиле росемалинга. С некоторыми из них я знакома – мы с Тором вместе посещали их дома, мастерские и даже парочку складов.

– Что это за чай?

– Черный, с тропическими фруктами и цветами. – Он легонько трогает меня за плечо, помогает наклониться вперед и подкладывает мне под спину несколько подушек. – Когда я напряжен или не могу избавиться от навязчивых мыслей, – лишнюю подушку он кидает в кресло напротив, – я пью этот чай, чтобы расслабиться.

Я рассматриваю стоящую на столе чашку, очаровательную вещицу из сервиза, расписанную в стиле росемалинга: сине-красный цветочный узор с розовыми и зелеными элементами.

Чай меня привлекает, но я пока не готова его пить. Я не хочу расслабляться. Мне просто хотелось бы, чтобы прошла головная боль.

– У нас есть аспирин?

– Кажется, нет. – Он привстает, но потом возвращается на место и смотрит на меня озабоченно: – В чем дело, Элла? Что случилось?

Следовало догадаться. Мне не под силу что-то от него скрыть, но я не могу об этом говорить. Пусть даже мне безумно хочется все ему рассказать. Я не могу. Или все же могу?

– Знаешь, что заявила мой пиар-менеджер мне прямо в лицо? – Я убираю повязку, которая успела нагреться. – Что я сдержанная. Отстраненная. Неуверенная в себе. Что со мной нелегко наладить контакт. – Я бросаю повязку на стол. – Что я привыкла держаться тише воды, ниже травы. Только представь – я, знаменитая джазовая певица, выступающая в ночных клубах, концертных залах и в Голливуд-боуле, боюсь чужого внимания. – Я перевожу дыхание и злобно добавляю: – И это якобы делает меня легкой добычей. Вот что она сказала. И она не единственная.

Тор хмурится и гладит меня по руке.

– Кто бы что ни говорил, они все неправы. Ты вовсе не такая. Ты сильная. Целеустремленная. Ты многое смогла пережить. И тебе ни к чему прислушиваться к мнению глупцов.

Я наклоняю голову и всматриваюсь в лицо Тора: длинный нос, светлые брови и ресницы, глаза цвета океана. В его взгляде нет осуждения. Он не смотрит сквозь меня.

– Как я могу их игнорировать? Даже если я не хочу им верить, разве я могу отбросить их слова? Они столько лет меня оберегали, зачем им лгать теперь? Наверное, отчасти они правы.

У меня в голове вновь звучит голос Нормана: «Тор – мошенник. Ты ему безразлична. Он просто тебя использует».

Мне представляется плотина, едва сдерживающая волну слез, но я отказываюсь плакать.

– Ты не видишь эту девочку, да? Слабую, тихую девочку, совсем ребенка. Девочку, гениальность которой всегда зависит от последнего выступления, последней записанной пластинки. Может, из-за этого я так много и так упорно тружусь? Мне хочется чувствовать себя великой, и джаз мне в этом помогает. Но тогда получается, что они не так уж и неправы. Может, я смею подниматься выше травы, только выходя на сцену?

Тор отстраняется. Проводит пальцем по нижней губе и озабоченно хмурится.

– Я еще ни разу не видел, чтобы ты так сомневалась в себе, Элла. О чем ты умалчиваешь? Что еще они сказали? – В его голосе звенит досада.

Я выпрямляюсь, прижимаясь спиной к подушкам.

– Ты меня любишь, Тор?

Он потрясен моим внезапным вопросом. Судя по его лицу, я спросила о чем-то ужасном. Возможно, так и есть.

– Разумеется, я тебя люблю. – Он встает на колени, и с его лица исчезают все другие выражения, кроме боли. – Ты мне не веришь?

Вопреки моей воле я тянусь к его щеке, провожу пальцем по изящному подбородку, пока в груди у меня разверзается глубокая печаль. Мне бы хотелось прогнать прочь сомнения и тревоги, но они слетаются ко мне, как голуби к хлебным крошкам.

– Вдруг они правы и мы живем иллюзиями? Вдруг мы лишь актеры? Ты и я. Притворяемся, будто влюблены.

– Значит, ты меня не любишь? – спрашивает он.

Я потираю лоб, пытаясь отделаться от жгущего отчаяния.

– Возможно, ты просто дуришь мне голову. Так говорят Норман и Хейзел. Мужчина вроде тебя не может меня любить. – Я указываю рукой на дверь. – Когда я не здесь, снаружи выстраивается очередь из девушек посимпатичней.

– Элла, Элла. – Тор качает головой и вздыхает, но не торопится со мной спорить. Почему?

– Твой чай остыл, – говорит он. – А компресс нагрелся. – Он встает, берет в руки чашку и влажную повязку и направляется на кухню.

Я смотрю на свои руки: пальцы дрожат.

– Я устала. Устала, что мной пренебрегают, меня попирают и игнорируют из-за того, что я негритянка, широка в кости и потею, когда пою.

Но это не все, что я хочу сказать. Мне нужен ответ на мой вопрос. Придется спросить прямо? Возможно.

– Сколько женщин входят в эту дверь, когда я не здесь? – Мой голос кажется мне чужим. Лицо пылает.

– Тебе действительно необходим ответ? – Его голос звучит сурово.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Он опирается о столешницу, стоя ко мне спиной, и поворачивает ручку на плите, чтобы вскипятить чайник. Его плечи скованны, бицепсы под короткими рукавами спортивной рубашки напряжены и покрыты венами.

– А ты как думаешь? – спрашиваю я, и теперь мой голос чуть больше похож на обычный.

Он поворачивается ко мне лицом. От боли складки вокруг его рта становятся заметнее.

– Я думаю, что этот разговор – лишь отчасти обо мне. Каким-то образом твои менеджер и пиар-менеджер внушили тебе, что ты ценна только своим пением. Из этого вытекает, что ты не заслуживаешь счастья. И если я делаю тебя счастливой, значит, со мной что-то не так. – Он вдруг резко швыряет в раковину полотенце, которое держал в руке. – Вот почему ты так много работаешь, вечно в разъездах, постоянно в студии, будто вне работы тебя не существует?

От его слов у меня щемит в груди. Мне не хватает воздуха. Тор будто разверз мою грудь и вытащил на свет тайны, что были заперты внутри.

– Вот какой ты меня видишь?

– Нет, – отвечает он, задыхаясь. – Вовсе нет. И я совсем не так с тобой обращаюсь. – Он сжимает руку в кулак и ритмично постукивает по столешнице. – Элла, прекрати. Не верь им, слышишь? Ты восхитительная женщина. Я счастлив, что небезразличен тебе и что мы проводим время вместе. И я надеюсь, ты не позволишь посторонним нас разлучить. Наши отношения прекрасно складываются, и я люблю тебя.

Тор, кажется, раздражен, и отчасти мне хочется ему поверить, поверить, что нравоучения, переживания и предупреждения Нормана и Хейзел – полная чепуха. Может, мне стоит не просто хотеть. Может быть, нужно просто довериться себе – и Тору.

Он по-прежнему смотрит на меня. Ждет, понимая, что мое следующее слово способно все между нами изменить.

Я встаю и подхожу к нему неровным шагом.

– Ты собирался снова заварить чай?

– Да. Сейчас заварю. – Облегчение в его голосе ранит меня, как ножом по сердцу.

Я делаю шаг назад. Я не боюсь Тора. Напротив, я боюсь, что кинусь ему в объятия и поверю всему, что он скажет. Какими бы глупыми или чудесными ни были его слова.

Тор ставит на столешницу вторую чашку, пока чайник закипает.

– Возможно, Нормана и Хейзел волнует только то, счастлива ли ты в звукозаписывающей студии или в концертном зале? Да, он покупает тебе машины, одежду, меха и бриллианты. Но он не занимается с тобой любовью. Эта роль – моя.

Вдруг единственным звуком на кухне становится мое судорожное дыхание. Мы стоим бок о бок, соприкасаясь плечами. Я поднимаю голову, он опускает, и наши губы встречаются. Этот поцелуй идеален – долгий, страстный и исцеляющий.

Наконец выдохнув, я говорю:

– Не хочу оправдывать Нормана, но он знает о моем прошлом. Через что мне пришлось пройти, чтобы оказаться здесь. Порой он чрезмерно меня опекает. Но это не дает ему права судить тебя или меня. Да, порой я бываю глупа, но я не дура.

Он улыбается.

– Ты никогда не была дурой и никогда не будешь. – Затем он удивляет меня, игриво приподняв бровь. – Но, как знаешь, у меня тоже есть бурное прошлое.

Я прищуриваюсь и отвечаю таким же непринужденным тоном:

– Вот как? Напомни, что там за прошлое?

Он обхватывает меня за талию и прижимает поближе.

– О, ты о нем даже не догадываешься. Я давно храню этот секрет.

Он говорит шутливым тоном, но я заинтригована.

– Постой-ка, что ты задумал?

Тор чмокает меня в губы, отпускает и возвращается к чаю. Налив две чашки, он добавляет в обе щедрую порцию сахара и сливок.

– Твоя головная боль прошла?

– Я совсем о ней позабыла.

Тор открывает ящик, в котором мы храним ложки, но достает вовсе не ложку, а коробочку. Черную бархатную коробочку.

– Что это?

Он встает на одно колено, и сердце замирает у меня в груди. Я не верю своим глазам, но одновременно молюсь Богу, чтобы это было правдой.

– Услышав о твоих сомнениях, я решил не дожидаться оформления документов. – Он откашливается и открывает коробочку. Кольцо с бриллиантом каплевидной формы прекрасно, но я бросаю на него лишь беглый взгляд. Потом я снова смотрю в лицо Тора, наблюдаю за ним, слежу, как его губы произносят:

– Я люблю тебя, Элла. Я уважаю тебя. Я вовсе не дурю тебе голову. Теперь я другой человек, я изменился. Я стал лучше, и отчасти – благодаря тебе.

Дрожащим голосом я пытаюсь пошутить:

– Отчасти – но не только благодаря мне?

– На самом деле мне давно пора было перевернуть страницу, но я наконец решился на это, чтобы сделать тебе предложение. Ты скажешь «да»? Ради нас?

Одни сюрпризы сбивают тебя с ног, погружают в ужас и безысходность. Я пережила несколько таких – спросите моего отчима. Но другие – наполняют твое сердце, легкие и душу каждой частичкой, крупинкой, молекулой счастья, когда-либо созданного Богом или человеком.

Я могла бы написать песню о любви, текст которой подарил мне Тор. Самый потрясающий, великолепный текст для самой прекрасной песни, которую я исполню в своей жизни.

Я улыбаюсь сквозь слезы счастья, выступившие у меня на глазах.

– Да, Тор, я выйду за тебя.

В этой сказке переплетаются радость и печаль. Я помолвлена. И я снова еду на гастроли «Джаза в филармонии» почти в той же самой компании. Наше первое выступление состоится в начале мая в парижском концертном зале «Плейель».

С нами едут Оскар, Рой Элдридж, Стафф Смит, Херб, Рэй и Джо Джонс. Джорджиана тоже здесь. Все, включая Нормана, уже успели отреагировать на новость о помолвке мисс Эллы Фицджеральд и мистера Тора Ларсена. Но Хейзел настаивает на секретности. Если произойдет утечка, она с этим разберется. Она говорит, что с официальным объявлением лучше подождать, пока Тор не получит свои документы – загранпаспорт и визу. После этого мы расскажем о помолвке всему миру.

– Но я не буду оформлять мистеру Ларсену визу, – добавляет Хейзел сквозь сжатые зубы. – Только не я.

Я доверяю эту работу Норману. Он хорошо знает законы и сможет разобраться с каким-то незначительным правонарушением, из-за которого Тор не может получить визу.

Сидя перед трюмо в гримерке, я верчу на пальце помолвочное кольцо.

– Джорджиана, поможешь мне? – Мне не удается уложить волосы перед выступлением. – Мои кудряшки не кудрявые, а какие-то лохматые.

Джорджиана раскладывает бумаги по столу, который она превратила в свое рабочее место.

– Мне нужно разобрать целую кучу благодарственных писем. Просто надень парик.

Я замираю и смотрю на ее отражение в зеркале.

– Чего ты такая сердитая? Я же ничего тебе не сделала.

– Ты помолвлена с белым мужчиной из Норвегии и грозишься поставить крест на своей карьере и переехать в Европу. Естественно, я сержусь.

– Я ничего не говорила про переезд в Европу. Почему, по-твоему, я пытаюсь помочь Тору с документами? Ради того, чтобы мы могли жить в Америке.

– Ты можешь выйти за белого мужчину в Америке? Вот именно. Его вообще пустят в Америку?

– В некоторых штатах такие браки разрешены. Мы просто не будем ездить в остальные. А в Норвегии странные законы насчет Америки. Без визы им приезжать нельзя.

– Я бы не сказала, что это странный закон. Он намеренный. – Она перестает перекладывать письма из стопки в стопку. – Ты совершаешь ошибку, Элла. Ты об этом пожалеешь. И я волнуюсь. Я не хочу, чтобы ты пострадала.

Во мне кипит злость. Почему Джорджиана не может хоть раз за меня порадоваться? Поддержать мои решения вместо того, чтобы сомневаться или критиковать?

– Ты говоришь совсем как Норман и Хейзел. Ты считаешь меня дурой?

– Я не они. Я твоя кузина. Я люблю тебя в любом случае, что бы ты ни делала. Но я тревожусь, потому что они не хотят, чтобы ты была с Тором. Норман этого не хочет. Мне плевать, что он обещает помочь Тору с документами и переездом в Америку. Ты же знаешь Нормана. Если он чего-то хочет, он этого добивается. А если не хочет – бросает на обочину и не оглядывается.

Нахмурившись, я думаю, не ошиблась ли, попросив Нормана о помощи.

– Я хочу, чтобы Тор приехал в Америку. Приходил на мои выступления, где бы они ни проводились. Я хочу, чтобы он жил в моем доме в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе или Осло.

Джорджиана вздыхает:

– Я знаю это. И они знают. Но все же будь осторожней. – Она бросает письма и подходит ко мне. – Дай посмотрю, что там у тебя с волосами.

Я хватаю ее за руку и сжимаю, отчаянно надеясь, что она неправа и Норман действительно поможет Тору с документами.

– Спасибо. Я знаю, ты обо мне заботишься. Просто поверь мне. Все будет хорошо. В этот раз все получится. Я обещаю.

Джорджиана держит расческу у меня над головой и ловит мой взгляд в зеркале.

– Думаю, ты права – слишком лохматые. Давай наденем короткий парик. Светло-коричневый, с челкой и прядями по бокам. Хорошо?

Я закрываю глаза.

– Отлично.

Пелена

Элла

1957 год

Месяц спустя Reuters публикует репортаж о нашей с Тором свадьбе. Новость разлетается по всем газетам Америки и нескольким зарубежным. Хейзел не смогла сохранить все в тайне, как обещала. Это не утечка, а тропический ливень.

– Это правда? – допытывается Джорджиана, когда мы садимся в такси и едем к концертному залу. – Ты тайком слетала в Норвегию и вышла за него? Когда?

Я могла бы промолчать, чтобы избежать ссоры. Но мне не хочется лгать, и я говорю правду.

– В конце мая мы уже были женаты.

– Ты в своем уме?

Я не отвечаю. Что тут скажешь?

В тот же день я говорила с Тором по телефону, и мы вместе посмеялись.

– Хочешь рассмешить Бога – и далее по тексту.

– Ага. Верно подмечено.

Но я не прислушивалась к басовой партии, как говорят музыканты. В противном случае, может быть, догадалась бы. Возможно, сумела бы этого избежать. Может быть, с большой радостью переиграла бы журналистов и всех тех, кто меня ненавидит и кто заблуждается. Но, когда разразилась катастрофа, я не справилась. Я не была готова. Я оказалась сторонним наблюдателем, как и остальные.

Вот оно, сообщение, написанное черным по белому 15 августа 1957 года: «Тор Ларсен арестован сегодня в Швеции по причине того, что в 1952 году сбежал, взяв у женщины из Гетеборга двести долларов взаймы и пообещав на ней жениться».

Сегодня вечером он должен был быть со мной. Мы запланировали прекрасный уик-энд в Монте-Карло. После моего выступления мы бы поужинали, а затем поехали в «Отель де Пари Монте-Карло». Выпив по бокальчику шампанского, мы бы устроились в постели и полночи проболтали бы про выступление, еду, местный джаз и цветы. Тор уставил бы весь номер прекраснейшими розами.

Теперь ничего этого не будет.

Вместо этого я прижимаю к уху телефонную трубку и утираю сопли, как ребенок.

Мне слишком трудно, невыносимо трудно повесить трубку. Я жду, чтобы Тор сказал: мы справимся. Это лишь незначительное препятствие. Написанное в газете не стало для меня новостью – Тор раскрыл мне все свои секреты, а я раскрыла ему свои. Но люди сделают что угодно, чтобы нас разлучить, скажут что угодно, исказят правду себе на пользу.

Тор так и не говорит то, что я жажду услышать.

– Поверить не могу, что они зашли так далеко в поисках компромата. Это случилось до того, как я встретил и полюбил тебя. Как они смеют использовать мое прошлое против нас? – Его голос полон сожаления. – Я стыжусь того, что произошло, ты это знаешь. Пожалуйста, Элла, поверь, я питаю к тебе лишь восхищение, уважение и любовь, бескрайнюю любовь.

Я верю ему. В сердце, душе, крови и слезах отражается каждое его слово, я знаю, что он меня любит. В газетах написали не всю правду. Тор рассказал мне эту историю шепотом, когда наши головы лежали на подушках: «У нас был роман. По крайней мере, я думал, что это роман. Она начала угрожать моему бизнесу, и я струсил. Подчинился ей и сделал предложение. Но на самом деле она не хотела за меня выходить. Она просто хотела, чтобы я умолял. Потом она бросила мне деньги и ушла. Я думал, что все позади».

– Мы справимся, – говорю я. – Мы найдем способ. Я не позволю им тебя отобрать. В последние три с половиной года ты был лучшей частью моей жизни. Я не собираюсь отказываться от наших отношений из-за ошибки. Я тоже совершала ошибки.

– Но это была ужасная ошибка, Элла. Я не могу ее отрицать и не могу оправдать. Я действительно это сделал. Я не могу приехать в Америку. Мы не сможем по-настоящему быть вместе, а теперь, когда правда стала известна, нам вообще не стоит встречаться. Я не допущу, чтобы люди плохо о тебе думали лишь из-за того, что ты влюбилась не в того мужчину.

Слова Тора меня сокрушают. Я не могу дышать.

– Я влюбилась в того самого мужчину. Я влюбилась в нужного мужчину в нужный момент. Ты мне нужен, Тор, и я не хочу, чтобы между нами что-то менялось. Нам ни к чему меняться. Мы с этим справимся. Меня не перестанут звать на концерты или нанимать для исполнения очередных пяти тысяч сборников и всех когда-либо написанных бродвейских песен. Нет. Половина мира не читает Reuters, а другой половине наплевать, кого я люблю. Я стану петь для них, и мы будем вместе. Разве не этого мы хотим?

От его тяжелого вздоха у меня начинает ныть в груди.

– Вот в чем дело, Элла. Да, мы можем так поступить, но эти решения тебя уничтожат. Другая половина мира не заслуживает потерять такую женщину и одаренную артистку, как ты. – Его следующий вздох надламывается. К моему ужасу, мне слышится всхлип, но это еще не все. Это окончательный вердикт. Удар топором.

– Я не могу допустить, чтобы мое прошлое тебя уничтожило. Мы больше не увидимся. Я не буду тебе писать. Ни писем, ни телеграмм, ни записок, переданных через Джорджиану за кулисами. И ты мне не пиши. Прошу тебя. Мы должны порвать окончательно. Ты должна уйти, иначе я погибну. – Затем он смеется, дико и отчаянно. – Элла, меня приговорили к пяти месяцам принудительных работ. И я не смогу въехать в Соединенные Штаты и получить хоть какую-то визу в течение пяти с половиной лет. Ты не можешь меня ждать, и я не стану тебя об этом просить.

– Тор, ради бога. Мы разберемся. Будем делать то же, что делали раньше.

– Нет. Послушай меня. Конечно, я жалею о том, что натворил. Если бы я знал, что встречу тебя, ни за что не стал бы делать такую глупость. Неважно, что я был в отчаянии и думал, что это сойдет мне с рук. И все ради жалких двухсот долларов – какая чепуха.

Почему он так благоразумен? Я не выношу рассудительных мужчин, но не могу его отпустить, пусть даже моя решимость быть вместе слабеет.

– Все не может кончиться вот так. Прошу тебя. Тор.

И затем я слышу знакомый звук разорванного соединения. Последним усилием межконтинентальные провода передают мне прощальное ласковое слово, произнесенное шепотом. Еще миг я надеюсь, что он все же не положил трубку, но потом слышу короткие гудки.

– Тор!

Но он для меня потерян, и вместе с ним – мое сердце.

На следующее утро Хейзел отправляет в прессу заявление от моего имени, в котором отрицает тайный брак с Тором Ларсеном. Я не могу даже встать с кровати.

Вечером после выступления мне приходит подарок от Нормана – норковая шуба с запиской: «Ведь ты заслуживаешь только лучшего».

Катись к черту, Норман.

Между мной и Тором все кончено.

Я твержу это себе по три раза в день. Прогресс – ведь первую неделю эти слова звучали у меня в голове непрерывно, как заевшая пластинка в проигрывателе, из-под сломанной иглы которого уже никогда не польется прежняя мелодия, потому что она не может найти новую канавку.

После Монте-Карло и окончания гастролей тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года я возвращаюсь в пустой дом в Куинсе. Малыш Рэй сейчас у отца в Детройте. Джорджиана в отпуске, осталась в Европе с друзьями. Норман тоже где-то пропадает. Так что на несколько дней я предоставлена сама себе. У меня не запланировано никаких записей в студии. Ни одного выступления в концертном зале или ночном клубе вплоть до следующей недели.

Поэтому, приземлившись в Нью-Йорке, я нанимаю лимузин, а потом, когда шофер заканчивает выгружать мои чемоданы, говорю, что его услуги в этот вечер мне не потребуются.

Мне хочется самой сесть за руль. Я беру ключи от «Роллс-ройса» из ящика, где оставила их в прошлый раз, и выезжаю на магистраль. Опускаю верх, чтобы ветер помог мне привести мысли в порядок и сдуть пепел с сердца.

В небе висит полная луна, вдалеке сияют огни города, и гладкий асфальт магистрали тянется вперед, насколько хватает глаз. Стоит чудесный, теплый осенний вечер, который кажется невероятным в таком городе, как Нью-Йорк. Над головой простирается безмятежное звездное небо.

Я вдавливаю газ в пол. Вид за окном сливается в сплошное пятно, машина мчится вперед, и мои печали развеиваются с каждым оборотом колес. Надо перестать давить на педаль. Надо притормозить и прекратить сжимать так сильно руль. Когда светофор загорается красным, я так и делаю.

В этот миг я оглядываюсь по сторонам. Как я умудрилась не заметить, что съехала с магистрали? Я на Среднем Манхэттене, недалеко от Карнеги-холла. Кажется, скоро я снова буду там выступать. Расписание у Джорджианы, я его толком не помню.

Но здесь, рядом с Карнеги-холлом, я совсем недалеко от «Карнеги Дели», нашего с Мэрилин любимого магазина готовой еды на Манхэттене. Интересно, как поживает Мэрилин?

Мы сблизились благодаря тем сэндвичам, которые она принесла мне, когда я не могла говорить. Наша дружба отчасти основана на общей любви к разным вкусностям. Мы не общались уже несколько недель. Я получила от нее телеграмму после публикации Reuters и потом еще одну, после ареста Тора. Но сама я с тех пор ни с кем не связывалась. Даже с Мэрилин. Я не знала, что сказать. И я не знала, смогу ли услышать ее слова понимания и надежды и не сломаться. Тогда я не могла этого допустить. Но теперь все иначе.

Я паркуюсь и чую запах пастрами, доносящийся ко мне через полквартала.

Прежде чем войти в магазин, я нахожу таксофон и листаю свою телефонную книжку, потому что запомнить чей-либо номер я не в состоянии. А Мэрилин так часто разъезжает туда-сюда, что у меня целая страничка заполнена ее адресами и телефонами.

Сейчас она, кажется, в Нью-Йорке со своим мужем, Артуром Миллером. Тор и я встречались с ним в Париже. Безусловно, он гениальный драматург, но кое-что в нем меня сильно насторожило, и я беспокоюсь за Мэрилин. Она бывает сильной, но иногда ее подкашивает мужская любовь – как и меня, в некотором роде.

Я набираю номер. Мне отвечает секретарша.

– Здравствуйте. Я хочу поговорить с Мэрилин. Скажите ей, что звонит Элла Фицджеральд.

– Да, мэм, подождите немного, мэм. Я посмотрю, не спит ли она.

Шесть вечера. Естественно, не спит.

Через несколько минут я слышу сонный голос Мэрилин:

– Элла, у тебя все хорошо?

– И да, и нет. Нормально, но не хорошо. А ты как?

– Ох, милая. Я не хочу жаловаться. Тебе ли не знать, как оно обычно происходит.

– Ты про замужество или про шоу-бизнес?

– Скажем так, и то и другое ставит мне подножки. – Я слышу шорох в трубке – Мэрилин меняет положение. – Так мне кажется в последнее время.

Меня немедленно охватывает тревога. Судя по голосу, Мэрилин сейчас не лучше, чем мне, а может, и похуже.

– Артур что-то сделал? Я имею в виду…

– Нет. Он не похож на моих предыдущих мужей. Он гениален и предпочитает использовать в ссоре ум, а не кулаки.

Я не спрашиваю, о чем они ссорятся. Я в телефонной будке и надеялась ограничиться коротким звонком.

– По крайней мере, он не самый злой из твоих мужей, – говорю я в надежде рассмешить Мэрилин, потому что мы обе согласны, что этого звания заслуживает Ди Маджо. Но в ответ я слышу лишь молчание. – Где ты собиралась поужинать?

– Ужин? Ох, уже так поздно? – Она зевает. – Не хочу допытываться, но ты какая-то странная, Элла. Я знаю, тебе сейчас тяжело. Я могу чем-то помочь?

Вопрос застает меня врасплох, потому что мне «какой-то странной» кажется Мэрилин.

– Меня охватила глубокая печаль, – пропеваю я.

Она посмеивается:

– Что это за шум? Я слышу машины. Ты где?

– В телефонной будке на Манхэттене. У «Карнеги Дели». Как раз собираюсь заскочить за сэндвичем.

– Ох, я уже давным-давно не ела их сэндвичей с пастрами. – Честное слово, я практически слышу, как у нее потекли слюнки. – Может, возьмешь пару сэндвичей и приедешь ко мне?

– Ты уверена? Я с радостью заеду. Но как же Артур? Может, ему тоже привезти сэндвич?

– Нет, он еще не скоро вернется. Он либо в театре, либо у адвоката. А может, и в Вашингтоне, из-за всех этих неприятностей с Маккарти. Я понятия не имею. – Она вздыхает. – Честное слово, Америка с каждым днем становится все непонятней.

– С этим не поспоришь.

– Давай перекусим сэндвичами и поболтаем, – говорит Мэрилин. – Я буду рада с тобой повидаться и поговорить. Ты получила мои телеграммы? Мне очень жаль, что с Тором так вышло.

Я киваю, пусть она меня и не видит:

– Со мной все будет хорошо. Просто нужно время. Да, я без проблем куплю нам сэндвичей. Я же задолжала тебе парочку.

Она смеется:

– Точно. Но, Элла, обещаю, я выслушаю, если ты хочешь поговорить.

Я вздыхаю:

– Мэрилин, понимаешь, я не хочу говорить о Торе. Давай лучше обсудим альбом, который мы хотим записать вместе. Нам надо решить, что мы споем и где запишемся. Лос-Анджелес или Нью-Йорк. Мне неважно.

– Уверена?

– Абсолютно.

– Хорошо, будет здорово. А что касается места – у тебя ведь такой плотный график со всеми этими гастролями и записями для Нормана.

– В последнее время я не так уж прислушиваюсь к Норману Гранцу. Какое место и время мы выберем, там и встретимся.

Мэрилин на миг замолкает. Похоже, она обратила внимание на мой тон. Если речь заходит о Нормане Гранце, я становлюсь другим человеком. Я сама только что это поняла.

– Отлично, – радостно говорит Мэрилин. – Договорились. Скоро увидимся.

– До встречи.

Я вешаю трубку, захожу в магазин, покупаю сэндвичи, крем-соду и маринованные огурчики, после чего снова выхожу на улицу. Там я замираю, сжав губы, и пытаюсь вспомнить, где припарковала «Роллс-ройс».

Наконец сориентировавшись, я даю себе обещание: отныне в Нью-Йорке я всегда буду ездить с водителем, чтобы мне не приходилось запоминать, где припаркована машина, и вообще думать о том, как я перемещаюсь по городу. Но нужно будет нанять кого-то, чтобы перегнали мой кабриолет в Лос-Анджелес. Не хочу расставаться с «Роллс-ройсом».

Положив пакет на заднее сиденье, я вновь сажусь за руль и отправляюсь в путь. Я делаю глубокий облегченный вдох, и, к удивлению, мне уже не больно. Не так больно, как раньше.

Мне предстоит продумать альбом – для меня и моей подруги Мэрилин. Судя по нашему телефонному разговору, нам обеим сейчас не помешает дружеская поддержка.

Автобусная остановка

Мэрилин

1957 год

Дом Эллы в Куинсе уставлен коробками с надписями «Сборники рецептов», «Спальня» и «Обеденная посуда». Она готовится к переезду в Лос-Анджелес. Норман купил там дом и переписал на нее, чтобы избежать проблем, с которыми часто сталкиваются даже самые знаменитые негры, пытаясь приобрести жилье.

– Поверить не могу, что ты отправляешься на другой конец страны, – говорит Мэрилин и делает большой глоток вина – это уже третий бокал из бутылки, которую она принесла с собой.

Элла сидит на стуле, закинув ноги на стол.

– Я тоже, но там у меня больше работы. И дом прелестный, тебе бы понравился. Ты же знаешь, мне надо сменить обстановку.

Мэрилин улыбается – она понимает, в чем нуждается Элла после расставания с Тором. Но все же ей грустно. Она будет скучать по Элле. Ей не по душе, что теперь они будут жить на разных концах страны. Взгляд Мэрилин падает на листок с нацарапанным текстом новой песни о дружбе и любви, который они сочинили полчаса назад. Эта песня войдет в их совместный альбом «Подруги», который скоро будет анонсирован в газетах. Они знают, в какой тональности будут петь, и могут аккомпанировать себе на фортепиано, но им нужно найти того, кто написал бы для них аранжировку. Было бы здорово, если бы Дюк Эллингтон или Коул Портер смогли бы это сделать.

Я сердцем это знаю,

Я верю всей душой,

Ни перед чем не отступаю,

Ведь ты рядом со мной.

И с самых первых строк

Поймет меня мой друг

Всегда-а-а,

Всегда-а-а.

Доехать на такси от ее квартиры на Манхэттене до дома Эллы в Куинсе было проще простого. В последнее время они часто встречались, чтобы пообедать вместе. После переезда Эллы работать над проектом станет сложнее. В каком-то смысле это кажется концом эпохи. Им предстоит вернуться к письмам и телефонным звонкам.

– Я буду по тебе скучать.

Элла смеется и отмахивается:

– Ни к чему столько эмоций. Ты же постоянно бываешь в Лос-Анджелесе. Будем находить время, как раньше, до твоего переезда в Нью-Йорк.

Мэрилин кусает кончик ручки.

– Но я не смогу приезжать к тебе в любой момент.

– Сможешь, когда будешь в городе, – Элла говорит деловито и не показывает чувств. После расставания с Тором она часто так делает. Мэрилин все понимает, но ей кажется, что Элла все же беспокоится из-за переезда, хоть и не подает виду.

– Как твое самочувствие? – спрашивает Мэрилин. Некоторое время назад Элла перенесла экстренную полостную операцию. Таскать коробки ей противопоказано.

– А твое? – интересуется в ответ Элла, косо поглядывая на ее бокал вина.

Мэрилин отставляет бокал. Ей прекрасно известно отношение Эллы к алкоголю, особенно к тому, что его употребляет Мэрилин.

– Уже лучше. Врач говорит, я смогу снова забеременеть. – В прошлом месяце она потеряла еще одного ребенка. Ей сказали, что беременность оказалась внематочной и необходима срочная операция, иначе ребенок ее убьет. Об этом она и так догадывалась из-за боли. Забавно, что они с Эллой легли под нож в одно и то же время. – Может, в третий раз повезет?

Элла издает невнятный звук, но ничего не говорит. Ее взгляд падает на текст песни, записанный на листе.

– Если ты этого хочешь… Ты уверена? – спрашивает Элла.

Более или менее уверена, бо́льшую часть времени.

– Жизнь несправедлива к женщинам, верно? – спрашивает Мэрилин. – В некоторых сферах жизни мы идеальны. Ты в музыке, я – не знаю в чем. Но мы обе лишены того, что делает женщин женщинами. Материнства. Любви. Квинтэссенции женственности.

Элла смотрит ей в глаза и медленно кивает.

– Пятьдесят шестой год выдался для нас паршивым, – говорит Мэрилин, думая о том, как Элле пришлось врать о своих отношениях с Тором всем, кроме нее.

А теперь Элла потеряла своего любимого, а Мэрилин потеряла своих детей. И ни одна из них не хочет вспоминать эту боль.

– Тебе нужно попить воды, – говорит Элла.

Но, как бы близки они ни были, это Мэрилин всегда выкладывает все как на духу, а Элла ведет себя более сдержанно. Мэрилин чувствует, что сейчас тот самый момент, когда Элла отстранится. Она наклоняется вперед и берет Эллу за руку:

– Поговори со мной.

Глаза Эллы наполняются слезами, и Мэрилин видит всю глубину ее боли. Элла через столько прошла. От ее радости во время встречи в Париже не осталось и следа. Элла разбита, и Мэрилин хочется впасть в безудержную ярость и дать отпор всем тем, кто обидел ее подругу.

– Я знала, кто он и кем он был, но я и подумать не могла, что они решат разрушить наши отношения. Боже, мне кажется, это они подстроили его арест. Потому что не хотели, чтобы мы были вместе, – наконец признается Элла, сжимая ее руку в ответ.

Мэрилин знает, кто такие «они». «Они» всегда одни и те же. Те, у кого есть власть. Менеджеры, режиссеры, пиар-менеджеры, ассистенты и агенты. Им не нужны лица и имена. Они держат все под контролем и указывают артистам, кем быть и как себя вести.

– Никто не имеет права распоряжаться, кого тебе любить, а кого – нет, – говорит Мэрилин.

Так должно быть, но Мэрилин и Элла знают, что на деле все иначе.

– Это самое разумное, что ты сказала за весь день, – говорит Элла с улыбкой, закрывая тему.

Мэрилин смеется, но она довольна, что Элла хоть немного ей открылась. Она тянется за бокалом вина, но промахивается из-за количества выпитого и опрокидывает бокал. Оставшееся в нем красное вино выплескивается прямо на ковер Эллы.

Мэрилин тут же вскакивает на ноги, извиняясь:

– О боже, о нет, прости меня. Я такая неуклюжая. – Она бежит на кухню за полотенцами и содой, и Элла следует за ней по пятам.

В детстве, неважно, где она жила, в приюте или у многочисленных опекунов, из-за любой пролитой капли ее наказывали. Но Элла просто помогает ей все убрать. К счастью, они успевают вовремя промокнуть пятно, а сода всасывает остатки вина, как вампир, пьющий кровь.

– Прости меня, – повторяет Мэрилин, сидя на корточках, и начинает плакать. – Мне так плохо. У меня все ужасно. Я не могу родить. Артур меня не любит. Милтон ушел, Артур заставил меня выкупить его долю. Мир кажется мне надежным, устойчивым кораблем, но я нахожусь так глубоко под водой, что даже не увижу спасательную лодку, если она появится. Я все время тяну руки вверх, но не могу ухватиться ни за что, что спасло бы мне жизнь.

Элла молчит, ошарашенная бурным потоком эмоций, а потом тихо говорит:

– Ты должна сражаться, Мэрилин. Ты же никогда не сдавалась.

Мэрилин может припомнить множество случаев, когда она сдавалась. Но все же каждый раз, когда она оказывалась на дне, ей удавалось выкарабкаться. Так тяжело, как сейчас, ей еще никогда не было.

Взгляды Артура. Его слова. Он издевается над ней, обращаясь к посторонним людям, даже когда она стоит рядом. Если у нее выдается отличный день, если случается что-то хорошее, он находит способ все испортить. «Великий разрушитель» – вот как она мысленно его называет.

Но она не может допустить, чтобы этот брак распался. Ей просто нужно постараться. Стать лучше. Должен же быть способ все исправить.

– Я знаю, ты не хочешь этого слышать, – говорит Элла, – но тебе нужно завязывать с таблетками и алкоголем. Они тебе вредят и физически, и душевно.

Мэрилин садится на пол, опирается спиной о диван и вытягивает ноги. Если б не диван, она упала бы на спину. Может, даже провалилась бы сквозь пол. Осталась бы навеки погребена под этим домом в Куинсе.

Идея о том, чтобы отказаться от таблеток, кажется ей нелепой и неестественной. Таблетки помогают ей уснуть. А днем дают необходимый прилив энергии. Разве Мэрилин может справиться без них? Она так давно их принимает, что даже не помнит, как жила раньше.

– Я не такая сильная, как ты, – говорит она Элле. – Я не создана для того, чтобы справляться сама.

– Чушь, – фыркает Элла. – Мы все рождаемся ерзающими, ревущими, гадящими мешками с костями. И знаешь что? Мы думали, что чем громче будем плакать, тем больше получим. Мы родились и потребовали возможности выжить.

Мэрилин слегка смеется сквозь слезы:

– Мне кажется, я и сейчас ерзающий, ревущий и гадящий мешок с костями.

– Это потому, что в тебе слишком много мусора. Избавься от него. Ты нуждаешься в таблетках не так сильно, как думаешь. Врачи выписывают тебе лекарства, чтобы вытянуть побольше денег. С настоящей проблемой они не помогают.

– И в чем настоящая проблема? – спрашивает Мэрилин. Может быть, Элла скажет, что она сошла с ума. Унаследовала безумие от матери.

– В обществе. В них, тех самых.

Мэрилин слабо улыбается. Хорошо, что Элла не посоветовала ей лечь в психушку. Артур предложил именно это, и с тех пор Мэрилин часто об этом думает. Может, она и правда похожа на мать, просто ей никто об этом не говорит.

– Ты думаешь, всем бывает тяжело? – Мэрилин трет лицо руками, пытаясь избавиться от тяжести в голове.

– Да.

– Даже Джеки Кеннеди? – спрашивает Мэрилин совершенно серьезно. Она познакомилась с ней в этом году, на Парижском балу в «Уолдорф Астории», куда они пришли с Артуром. – Я никогда не встречала такого невозмутимого человека. Немного слишком невозмутимого.

– Этой женщине уж точно бывает тяжело, – отзывается Элла. – Ты же сама говорила, что муж ей изменяет, но она вынуждена стоять рядом с ним и улыбаться.

– Он очень привлекателен.

Элла грозит ей пальцем.

– Не связывалась бы ты с этими Кеннеди. Они тебя до добра не доведут.

– Артуру Джек[16] нравится.

Элла прищуривается.

– Вот тебе и знак! Если Артуру кто-то нравится, значит, надо бежать от этого человека со всех ног.

Мэрилин смеется:

– Тогда мне и от себя придется сбежать.

– Ты уверена? – Элла демонстративно приподнимает бровь.

– А может, надо бежать от него…

Но эта мысль пугает Мэрилин. Артур ей нужен. Он ее понимает. И пусть ей кажется, что он ее не любит, бывают дни, когда благодаря ему она чувствует себя королевой всего мира. Это ее опьяняет. Ни с кем раньше она не чувствовала себя такой особенной. Но за этими чудесными моментами вновь следует кромешное отчаяние.

– От чего тебе точно надо бежать, так это от таблеток. Ты же знаешь, я видела, куда приводит эта дорожка. Ты славная девочка, умная и сообразительная, но ты в себя не веришь. Поэтому и думаешь, что любящий мужчина исправит тебя, как по мановению волшебной палочки. Но тебя не нужно исправлять. – Элла замолкает и опускает плечи. – Ты мне дорога. Но я боюсь, что у тебя не получается родить именно из-за таблеток. – Элла протягивает руку, чтобы помочь Мэрилин встать.

– Возможно.

Возможно, она попробует завязать. Возможно, это будет не так трудно, как она думает.

Но в голове у нее сплошной туман, и она пошатывается, пытаясь подняться на ноги. У нее есть таблетки, стимуляторы, которые с этим помогают. Наконец ей удается привстать и сесть на диван.

Когда Элла идет на кухню, чтобы замочить пропитанные вином тряпки, Мэрилин открывает сумочку и нашаривает пузырек с таблетками. Одной ей хватит, а потом она пойдет домой и попытается во всем разобраться.

Мэрилин открывает крышечку, но та отлетает в сторону, и маленькие синие таблетки высыпаются на ковер. Она встает на колени и торопливо пытается их собрать. В этот момент возвращается Элла и замирает на пороге. Боковым зрением Мэрилин замечает носы ее черных кожаных туфель.

– Ты издеваешься? – шипит Элла. – Мэрилин!

Мэрилин поднимает взгляд и видит разочарование на лице Эллы. Подруга еще никогда не смотрела на нее так. Отчаяние, как острый нож, врезается ей в грудь.

– Прости, – вот и все, что может сказать Мэрилин. Она закидывает в рот одну таблетку и проглатывает всухую, прежде чем закрыть пузырек. Потом встает на ноги, одновременно виноватая и нераскаивающаяся.

На несколько мгновений между ними повисает молчание. В тишине они говорят друг другу больше, чем могли бы выразить словами.

Элла указывает на дверь и говорит суровым тоном:

– Тебе нужно уйти.

Мэрилин поражена. Она открывает рот, потом закрывает, а потом открывает снова. Она не знает, что сказать, и смутно надеется, что не расслышала.

– Ты меня выгоняешь? – голос Мэрилин надламывается, ребра пронзает боль. Норма Джин внутри нее вспоминает жизнь у Грейс, у Болендеров, как они качали головами, показывая ей на выход. Быть брошенной и ненужной – один из ее величайших страхов.

– Нет. Но я не могу на это смотреть. Я не знаю, как тебе помочь, я ведь и сама очень стараюсь взять себя в руки. Поезжай домой и проспись. – Элла на нее не смотрит. – Где бы я ни жила, я не могу допустить, чтобы ты глотала таблетки в моем доме. У меня подрастает сын. Я не хочу, чтобы он видел что-то подобное. Даже если это ты.

Мэрилин кивает, пытаясь осознать, что произошло, и разочарование в самой себе жжет ее изнутри. Элла ненавидит наркотики и ненавидит таблетки, которые Мэрилин принимает, чтобы справляться с повседневной жизнью. И несмотря на это, Мэрилин все равно проглотила таблетку прямо здесь, в гостиной своей подруги, у нее на глазах. Как ей могло прийти это в голову?

Она будто намеренно пытается разозлить Эллу.

В мыслях она видит, как погружается еще глубже в океан. Как бы она ни старалась, каждый раз проигрывает. Проваливается. Тонет.

– Этот мужчина высасывает из тебя жизнь, – теперь Элла говорит тише. На ее лице застыла боль. – А ты этого даже не замечаешь. Ты уже не та Мэрилин, с которой я познакомилась несколько лет назад. Тебе нужно снова ее отыскать.

Не то чтобы Элла неправа. Из-за Артура Мэрилин чувствует себя никчемной. Но она не может его бросить, даже ради того, чтобы освободиться от психологического насилия. Еще один развалившийся брак не вариант.

На нее обрушивается поток противоречивых эмоций. Злость, печаль и вечное всепоглощающее одиночество. Прищурившись, Мэрилин смотрит на Эллу, стоящую в центре урагана.

– Ты не хочешь, чтобы я была счастлива, потому что сама на это не способна, – обвиняет она Эллу, хотя знает, что это не так. Все из-за Нормы Джин. Напуганная, крохотная, раненая Норма кидается на всех, до кого может дотянуться.

Элла расправляет плечи.

– Дай знать, когда приведешь себя в порядок.

Мэрилин хватает сумочку и выходит за дверь, ни разу не споткнувшись благодаря только что выпитой быстродействующей таблетке. Но, хоть ее и переполняет энергия, она знает, что оттолкнула близкую подругу. Ту, которая знает ее прошлое и не осуждает. Ту, с кем она могла честно говорить обо всем, что скрывала от других.

Может, Элла права. Таблетки и выпивка ее уничтожают.

Может, дело вовсе не в Артуре.

Может, великий разрушитель – это она сама, Мэрилин Монро.

Эта леди – бродяга

Элла

1958 год

– Поздравляю. – Джорджиана направляется в гримерку за кулисами шоу Фрэнка Синатры, сияя, как и последние несколько дней.

– Ты разве недостаточно поздравляла меня в Риме две недели назад? – спрашиваю я, заходя в стильную гримерку телеканала ABC.

– Нет. Совсем недостаточно. – Она останавливается в дверях, сложив руки на животе, и оглядывает помещение. – Это было одно из лучших твоих выступлений в этом году. И оно состоялось в твой сорок первый день рождения, и весь Рим праздновал вместе с тобой. Это был особенный день, Элла.

Я улыбаюсь Джорджиане. Приятно слышать ее искренние слова, но сейчас мне нужно сосредоточиться на шоу Фрэнка Синатры.

– Прелестная гримерка, не правда ли? Фрэнк умеет встречать гостей.

Я кружусь перед ростовым зеркалом в своем черном коктейльном платье с кружевами и со множеством стразов, созданном мадам Зельдой.

– Надеюсь, стразы будут искриться на свету, когда я окажусь на съемочной площадке с Синатрой.

Джорджиана переступает порог и заходит в комнату.

– Будь поосторожнее с этим типом.

– Поверь, у меня не будет проблем с мистером Синатрой. – Я никогда не забуду, как он и Джо Ди Маджо поступили с Мэрилин. Но когда я вспоминаю его с Норманом, то могу лишь изумленно покачать головой. Они ссорятся, как малые дети. Я еще никогда не видела таких яростных перебранок – и чаще всего из-за меня. Синатра помирился с Мэрилин, но не с Норманом. – Мы с ним прекрасно понимаем друг друга, когда поем. Большего не требуется.

– Я рада, что ты можешь с ним управиться, но как насчет репетиций? Норман настаивает, чтобы вы репетировали, а Фрэнк упирается.

– Я согласна с Фрэнком. Нам не нужны репетиции. Мы давным-давно поем одни и те же песни. Мы музыканты. Мы справимся. К тому же это всего лишь передача, а не Карнеги-холл.

– Норману это не понравится. – Джорджиана подходит ко мне со спины и поправляет подол моего платья.

Я пожимаю плечами:

– Плевала я, что думает Норман.

Джорджиана замирает, не закончив расправлять складку.

– Ого. Как ты уверена в себе.

– Она имеет на это полное право, – заявляет Норман, внезапно возникая в дверях. – Но, прошу, сделай мне одолжение. Позволь поговорить с Фрэнком. Ты выступаешь лучше всего, если репетируешь хотя бы раз, Элла. Ты же хочешь выступить превосходно, так?

Пропускаю его слова мимо ушей. Я не позволю Норману лестью вынудить меня делать то, чего я не хочу. Уж себя-то я знаю лучше, чем он.

– Я готова, Норман. Я всегда готова петь, как и Фрэнк. Сегодня мы здесь для того, чтобы определиться, кто где будет стоять, не более того. Вдобавок у меня назначена встреча на другом конце города. – Я бросаю взгляд на наручные часы. – Я не собираюсь опаздывать.

– Встреча? – Норман явно обеспокоен. Ему не нравится, когда он чего-то не знает. – С кем это?

– С Мэрилин, – говорю я, поглядывая на кузину. – Джорджиана, можешь оставить нас наедине? Нам с Норманом нужно кое о чем поговорить. Много времени это не займет.

Джорджиана фыркает и идет к выходу.

– Я с удовольствием скроюсь до начала бури. Если Фрэнк спросит, скажу, что ты скоро выйдешь.

– Отличная идея. – Я провожаю Джорджиану до порога. – Спасибо, золотце. – Я закрываю за ней дверь.

Когда я поворачиваюсь к Норману, он играет желваками, как бейсболист, жующий табак[17]. В последнее время он вечно изображает несговорчивость, и поэтому я нашла новый способ с ним общаться. Все очень просто – прямо говорю то, что думаю. Обычно это срабатывает.

– Элла, ты на меня обиделась? – Такого вопроса я не ожидала. – Когда я пытаюсь объяснить, как нужно действовать, ты сопротивляешься. Я не понимаю. Я делаю все ради тебя. – Он поднимает руку и тыкает в меня пальцем, будто отчитывает ребенка. – Я порвал со всеми, кроме тебя. Ты – звезда Verve. Ты моя единственная клиентка. Я не работаю ни с одним другим исполнителем; я не сопровождаю никого, кроме тебя. Ты лучшая, и я хочу создать для тебя идеальные условия.

Норман прислоняется к стене и складывает руки на груди. Он делает это, чтобы сохранить самообладание, успокоиться и разрядить атмосферу, чтобы она его не угнетала.

Но она угнетает меня.

– Ты прав, Норман. Ты всегда помогаешь мне, моей карьере, поддерживаешь в тех сферах жизни, за которые несешь ответственность. Но есть и другие сферы, к которым ты больше не имеешь отношения. Я не говорю, что не хочу выступать. Хочу. Это моя суть. Но если я собираюсь спеть с Фрэнком Синатрой, а он не хочет репетировать, то я не буду репетировать. Если я захочу спеть с Мелом Торме, то спою с Мелом. А если мы с Мэрилин Монро решим воскресить альбом «Подруги», то так и сделаем.

Норман трет лоб, затем брови, так сильно, будто вот-вот сотрет их с лица. Мой ответ ему не по душе, но меня больше не заботит, что он думает о моих решениях.

Наши отношения изменились некоторое время назад, особенно после того, как нам с Тором пришлось расстаться и он попал за решетку. Раньше я говорила с Норманом иначе, а когда хотела в чем-то ему отказать, то просила Джорджиану побеседовать с ним за меня. Но я изменилась. Мне пришлось это сделать.

Никто не позаботится обо мне лучше меня самой.

– Ты же знаешь, я хочу для тебя только лучшего, и я никогда не перестану прилагать усилия, чтобы ты получила все, чего заслуживаешь. – Норман отходит от стены и опускает руки. Смотрит мне в глаза со спокойным выражением на лице. Он тоже чувствует перемену. – Я нанял Пита Кавелло, чтобы он стал новым гастрольным менеджером «Джаза в филармонии» и твоим в том числе. Я всему его обучу, но сам больше не буду так много путешествовать. Хочу оставаться в Лос-Анджелесе, поближе к дому. Пит будет договариваться со всеми площадками, бронировать гостиницы, покупать билеты, платить организаторам и поддерживать связь со мной в Беверли-Хиллз. – Он прячет руки в карманы брюк. – Что скажешь, Элла?

Мне следовало бы изобразить потрясение, будто его отсутствие во время разъездов станет для меня страшным ударом. Но я не могу притворяться. Я ничуть не возражаю против того, чтобы он перестал сопровождать меня и группу.

В голове у меня звучит мелодия, но я не могу припомнить, откуда она. Когда я смотрю на Нормана и слушаю его обещания, эта мелодия превращается в колокольный звон. За долгие годы я не раз забывала, что сержусь на него, но роль, которую он сыграл в трагедии с Тором, я запомню навсегда.

– Хорошо. Спасибо, Норман. Я всегда могу на тебя положиться.

– Надеюсь, ты будешь иметь это в виду.

Я улыбаюсь, пока за ним не закрывается дверь. Потом говорю себе:

– Я не забуду. Обещаю. Я никогда не забуду. Клянусь.

Мой ланч с Мэрилин начинается как-то странно.

Я вхожу в здание, адрес которого она мне сообщила, и рассчитываю увидеть стойку хостес, витрину с выпечкой, учуять запах лазаньи или жареной рыбы. Вместо этого моим глазам открывается помещение, наполненное людьми, которые бегают туда-сюда, сжимая в руках вовсе не подносы с едой.

Я проверяю адрес. Он совпадает с тем, который дала Мэрилин. Возможно, она ошиблась, но даже если это нужное место, как ее тут найти?

Кажется, это фотостудия, совершенно не похожая на любую другую студию, где мне доводилось бывать.

Модели порхают из стороны в сторону с невероятной скоростью. Суматошная атмосфера заставляет меня нервничать. Одни люди переносят с места на места охапки одежды, другие передвигают декорации, третьи снуют из угла в угол с пустыми руками, но зато их глаза полны паники.

Мне вспоминается площадка, где мы снимали «Блюз Пита Келли». Вокруг царит страшная суета. Потом я замечаю штативы, прожекторы и камеры – Kodak 3А и Rolleiflex. Некоторые камеры стоят на столах, некоторые висят на ремнях, перекинутых через чьи-то плечи, а одну из них сжимает привлекательный, элегантный мужчина в черных брюках и белой рубашке с распахнутым воротом и закатанными рукавами. Он босиком, из-за чего я на миг замираю и пялюсь на него.

Затем я возвращаюсь к поискам Мэрилин, хотя уже почти смирилась с мыслью, что сегодня мне не удастся пообедать с подругой.

Я снова думаю, что очутилась в неправильном месте, когда ко мне приближается женщина с черными волосами, густо подведенными глазами и широкими бровями. Белое, как мел, лицо и красные губы делают ее похожей на вампиршу.

Я непроизвольно делаю шаг назад.

– Я п-пришла к м-мисс Монро, – заикаюсь я.

Женщина покачивает бедрами и бросает на меня томный взгляд из-под ресниц.

– Ну а я кто, по-твоему?

– О боже. – У меня отвисает челюсть от изумления. Голос принадлежит Мэрилин, но лицо – нет. – Я тебя не узнала. Что тут происходит? – Я слегка ее обнимаю, но она пошатывается, еле удерживая равновесие. А ведь я совсем некрепко ее обхватила. – Эй. Что с тобой? – Я смеюсь, и она улыбается в ответ, чуть прикрывая глаза, будто не желая прилагать усилие, чтобы держать их открытыми.

– Я Теда Бара, актриса из двадцатых. – Она машет пальцем в воздухе. – Потом я стану Дитрих, потом – Харлоу, потом – Лилиан Рассел. – Жестом она предлагает мне наклониться поближе. – А лучше всего – то, что Мэрилин я буду только раз.

Я смотрю на нее в упор. Она покачивается на месте. За платьем и вызывающим макияжем она не спрячет от меня остекленевший взгляд.

Я хмурюсь.

– Мэрилин, с тобой все хорошо?

– Все отлично. – Она разворачивается и каким-то чудом не падает. – Я сегодня наряжаюсь, – сообщает она высоким, надрывным голосом и машет рукой.

Я догоняю ее.

– Серьезно, Мэрилин, в чем дело? Ты забыла, что мы договаривались пообедать вместе?

– Черт. Уже сегодня? – Она оборачивается и шлепает себя ладонью по лбу. – Ох, как же я могла забыть, дорогуша. Но сегодня я не смогу пойти. Мы проводим фотосессию для журнала Life. Я изображаю секс-символов последних десятилетий. – Кажется, ей едва удается держать глаза открытыми. – Поздравляю с выходом фильма. «Сент-Луис джаз», да? Критикам понравилось.

– Фильм называется «Сент-Луис блюз», Мэрилин. – Я одновременно сердита и обеспокоена. Мы никогда так не общаемся. Словно голливудские манекены. И мы не забываем о назначенных встречах. Мы слишком заняты для таких игр. С этим разговором что-то не так. И что за чепуху несет Мэрилин? Она вообще смотрела фильм? – А критики его разгромили.

Она хмурится и смотрит куда-то за мое плечо, словно блуждая в тумане.

– Правда? Как жаль. Но ты получишь другую роль и когда-нибудь станешь прекрасной актрисой. Успеху всегда предшествуют несколько провалов.

Я не могу сдержаться. Мне надо знать.

– Ты под кайфом?

– Что? – Она потрясенно вскидывает брови. – Нет, – говорит она мрачным тоном. – Мне грустно. Грустно, черт возьми. Ничего нового.

– Мэрилин. – Я дотрагиваюсь до ее руки и пугаюсь: кожа совсем ледяная. – Может, тебе отсюда уйти? Сделай перерыв, сходим…

Она напрягается. Ее взгляд холодеет, но она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– У нас тут небольшой переполох. Мы отстаем от графика. Но не по моей вине. В кои-то веки. – Она посмеивается. – Давай встретимся в другой раз? Может, на следующей неделе? Что скажешь?

Она уже не смотрит мне в глаза. Говорит не со мной, а в мою сторону. Мне это не нравится. Она лжет. То ли она под кайфом, то ли с ней случилось что-то ужасное. Но она не собирается мне рассказывать, а я не стану давить.

– Хорошо. На следующей неделе. Или через две. Договоримся. – Я целую ее в щеку. Она сжимает мою руку подрагивающими пальцами.

Потом разворачивается и исчезает за углом. В следующее мгновение я выхожу за дверь, все еще пытаясь сообразить, что это вообще было. Но я не могу помочь Мэрилин. Не сегодня.

У меня хватает других забот. Роль в фильме с Бёрлом Айвзом, запись «Порги и Бесс» с Луи Армстронгом. И это еще не все.

Я пытаюсь отделаться от роящихся в голове воспоминаний о Торе, Нормане, сегодняшней Мэрилин, снова о Торе. Казалось бы, год спустя уже можно было прийти в себя, но нет. Боль все усугубляется, и я вновь погружаюсь в горе. Черт побери. Сегодня мне действительно требовалась дружеская поддержка.

Как выйти замуж за миллионера

Мэрилин

1958 год

Мэрилин стоит на вершине Бруклинского моста.

Таксист высадил ее возле ступеней на Парк-Роу не так давно. С того момента она ни разу не посмотрела на часы.

Кому нужно время на вершине моста, на вершине мира?

Время здесь бесконечно. Времени не существует.

Мосты завораживают ее – изогнутые платформы, держащиеся в воздухе на болтах и опорах. Конструкция моста – это настоящее волшебство, позволяющее людям перемещаться по воздуху, пересекать реки, не намочив ног.

Мэрилин шагает по променаду к самому центру, к своему любимому месту, где над головой возвышаются огромные арки из известняка и гранита. Она смотрит на Ист-Ривер; справа лежит Манхэттен, слева – Бруклин. Вдалеке по речной глади плывет Губернаторский остров. Едва-едва виднеется статуя Свободы на острове.

Мэрилин на мгновение поднимает кулак и отдает честь статуе, символизирующей свободу от оков. Какая горькая ирония – ведь Мэрилин вовсе не свободна. Ни от себя самой, ни от мужа, ни от кого бы то ни было еще.

Ее сковывают собственные демоны.

Сковывают ее ошибки. Сковывают чужие правила. Жизнь несправедлива. Можно сказать, Мэрилин делает два шага вперед и восемь назад. Стоит ей подумать, что она вот-вот получит то, чего хочет, ради чего работала, как оно исчезает из виду.

Как альбом «Подруги», который она хотела записать с Эллой.

Артур говорил, что на проекте поставил крест агент Эллы. Но Мэрилин позвонила Элле и узнала, что Кермит, брат Артура, написал агенту Эллы и заявил, что Мэрилин не сможет работать над альбомом из-за личных трудностей. Когда она спросила об этом Артура, тот сказал, что они заботятся о ней и о «Мэрилин Монро Продакшен». Что ей следует к ним прислушаться, если она рассчитывает на их помощь в управлении компанией. Она находится в неуравновешенном состоянии, временно не снимается в фильмах, и работа над музыкальным альбомом ей сейчас совершенно ни к чему. Вот что сказал Артур.

Потом он сказал довериться ему. Сказал, что знает, как ей будет лучше.

И она ему поверила.

Или хотела поверить. И сейчас хочет.

Мэрилин вдыхает всей грудью и резко выдыхает. Изо рта у нее вырывается белое облачко пара и вихрится в ледяном воздухе, постепенно растворяясь, пока не исчезает совсем.

Она останавливается на этом месте каждый раз, когда гуляет по Бруклинскому мосту. Медитирует стоя. Совсем как в «Актерской студии», где она выполняет упражнения, чтобы расслабить разум и тело. Погружается в воспоминания, чтобы заново их пережить. Разобраться в них. Понять, кто она такая и что ей нужно.

Идет легкий снег. Падает ей на ресницы, пока она обводит взглядом линии моста. Белые хлопья мешают видеть, и она их смаргивает.

Пальцы мерзнут, несмотря на надетые перчатки, и она прячет руки в карманы отделанного мехом пальто. В кармане шуршит спрятанная бумажка. На ней написано: «Я не М. М.».

Через кожу перчаток она едва ощущает большим пальцем сложенный край записки. Записка нужна на случай, если ее кто-то найдет.

Найдет ее тело.

Последнее время она часто думает о смерти. Об одиночестве. О том, кем она является на самом деле и кем нет.

Ей кажется, что теперь все утратило значение. И снег, и карьера, и брак. И материнство, и дружба. Но этот мост по-прежнему ей дорог. Наверное, потому она и пришла сюда.

У нее случился очередной выкидыш, и врач сказал, что она никогда не станет матерью. Услышав эти слова, Мэрилин даже не почувствовала горя – лишь всепоглощающее безразличие.

Эту бумажку она привезла из «Сент-Реджиса». Там все началось. Стремление понять, что она не только Мэрилин Монро. Что инициалы «М. М.» не вмещают всю ее сущность. Ей будто требовалось это напоминание и требуется до сих пор.

Но сейчас, даже когда Мэрилин погружается в себя, закрывает глаза и обо всем забывает, чтобы разбудить Норму Джин и найти ответы, Норма Джин не отвечает. Прячется.

Она говорила с Эллой и остальными друзьями – не с Артуром, – но так и не смогла развеять тьму, которая ее окружает. Она бы и не хотела, чтобы ее друзья ощутили ту же боль, что она. Никто этого не заслуживает.

Но мост…

Мост ей помогает.

Мост – исключение.

Его строение поразительно. Как и его история. Например, спрятанные под гранитными опорами подвалы с раскрашенными стенами, где раньше хранились вина и алкоголь. Во времена сухого закона там складировали газеты, но в тысяча девятьсот тридцать четвертом, после его отмены, Энтони Ойкс и компания выкупили погреба и стали устраивать в них вечеринки. Они играли вальс и пили шампанское из хрустальных фужеров.

Несколько лет назад Мэрилин довелось побывать в этих подземных хранилищах, когда кто-то узнал о ее любви к мосту. Она и сама покружилась в вальсе под гранитными сводами, впитавшими запах вина и разрисованными изображениями парижских улиц, виноградных лоз и листьев.

Мосты прекрасны. Ее восхищает то, как они соединяют одно место с другим. Особенно этот мост, с его изгибами. Замысловато расположенными тросами. Стоит хоть одному из них лопнуть, хоть одному камню треснуть, и вся конструкция обрушится.

Как она.

Иногда Мэрилин думает о том, чтобы дойти до середины Бруклинского моста, как сегодня, и просто спрыгнуть. Почувствовать ветер в волосах, пока ее тело, ставшее невесомым, стремительно падает в реку. Ощутить удар о холодную воду. Погрузиться в глубины и никогда не возвращаться. Она и так тонет на суше. Может, в реке она наконец-то почувствует себя настоящей.

Мэрилин вынимает руку из кармана и дотрагивается до перил. Даже через кожаную перчатку металл обжигает ее холодом. Снежинки, изящные произведения искусства, падают на руки. Мэрилин аккуратно дует, и снежинки пытаются уцепиться за перчатку, но взлетают.

Совсем как она цепляется за перила. Будто тоже боится улететь.

Мосты не просто дороги. Мосты – это связь.

«Все мосты сожжены» – так говорят про точку невозврата. Что ж, вот Мэрилин и стоит на мосту.

И что ей делать дальше?

Лицо Мэрилин появлялось на обложке журнала Life. Ее имя известно всему миру.

Но она – настоящая она, а не выдуманная – заблудилась где-то по дороге.

Мэрилин кружится на мосту, закрыв глаза и вытянув руки, и мысленно взывает к Вселенной в надежде услышать ответ. А потом в кого-то врезается.

– Ой, простите, – говорит она, открывает глаза и видит прохожего, который куда-то торопится. Тот кивает ей, а затем узнает и вглядывается поближе.

Она не накрашена, но ее лицо сложно не узнать. Обычно на прогулках она надевает черный парик и большие солнцезащитные очки, но сегодня ограничилась черным шелковым шарфом, чтобы прикрыть платиновые волосы. На мосту она предпочитает быть собой.

Мужчина начинает что-то говорить, запинаясь, и, чтобы не привлекать к ним обоим внимания, она говорит голосом Нормы Джин:

– О, я не Мэрилин Монро, но меня часто с ней путают.

Мужчина вежливо дотрагивается до края шляпы.

– Простите, что уставился. Всего хорошего.

Он идет дальше, но по пути оглядывается и смотрит на нее еще раз, пытаясь сообразить, можно ли верить ее словам. Впрочем, с какой стати Мэрилин Монро торчать на Бруклинском мосту посреди недели?

Она машет мужчине, потом сжимает перила обеими руками и слегка наклоняется, вдыхая прохладный зимний воздух над рекой. Под ней стремительно несутся машины, не догадываясь, что сверху стоит она. Глядя вниз, она может различить их смазанные силуэты.

– Не наклоняйся так низко, милочка. А то свалишься, – предостерегает ее идущая мимо пожилая женщина.

Мэрилин вспоминает, что Бруклинский мост называют мостом самоубийц. С него все время кто-то спрыгивает.

Мэрилин кажется неправильным использовать мост для самоубийства. Здесь, наверху, царит такое спокойствие. Открывается такой вид. Уродливых мостов не бывает. Они по природе своей прекрасны. А этот конкретный мост напоминает ей обо всем хорошем, что есть в жизни. Обо всем, до чего она может дотянуться, если попытается.

Если бы она захотела убить себя, то точно не здесь.

Она бы сделала это в одиночестве. В темноте. Чтобы никаких прекрасных видов вокруг.

Мэрилин отпускает перила и идет дальше. Может, она весь день будет ходить по мосту из одного конца в другой. А потом наконец выйдет на улицу и вернется к своей жизни.

Но не прямо сейчас.

Может быть, это не так

Элла

1959 год

Сегодня утром перед репетицией (точнее, нерепетицией, ведь Синатра ненавидит это слово) моего выступления на его второй передаче – первую закрыли вскоре после того, как я спела на ней в прошлом году, – я сижу напротив Мэрилин на диванчике закусочной в Беверли-Хиллз. Когда мы в последний раз говорили по телефону, ее голос показался мне измученным, будто она только что выступила на ринге с Флойдом Паттерсоном[18]. Так что я предложила (точнее, потребовала), чтобы она разделила со мной самый роскошный завтрак, о котором могут мечтать две женщины.

– Что бы вы хотели заказать, дамы? – Жизнерадостная официантка, кажется, вот-вот залезет на стол от волнения. Но я стараюсь не отвлекаться на ее энтузиазм.

Я смотрю на Мэрилин с притворной озабоченностью.

– Мы уже договорились о правилах сегодняшнего завтрака, но я хочу, чтобы ты задала тон и первой сделала заказ.

Она сжимает губы и прищуривает глаза с густыми ресницами.

– Как скажешь. – Она нерешительно смотрит на официантку. – Ну что ж. Я закажу французский тост с маслом и сосиски. – Мэрилин негромко хихикает. – И еще бекон. – Потом она подмигивает мне. – Ты говорила «роскошно», верно?

Официантка записывает заказ в блокноте и улыбается.

– А для вас, мисс?

– Я не смогу.

– Что не сможешь? – восклицает Мэрилин.

– Сделать такой же роскошный заказ.

Мэрилин смеется, и я рада, что ее глаза сияют.

– Не притворяйся невинной девочкой, – говорит она. – Все равно не поможет. Я слишком хорошо тебя знаю. – Затем она поворачивается к официантке: – Она будет то же, что и я, включая бекон.

Официантка ждет, пока я кивну в знак согласия, что я тут же и делаю.

– Да. Именно так. И еще кофе. Нам понадобится побольше кофе.

Мы смотрим, как официантка уходит, и стоит ей оказаться вне зоны слышимости, как Мэрилин говорит:

– Я рада тебя видеть, но мы же договаривались поужинать у тебя в воскресенье. Я приготовлю твою любимую лазанью. Забыла?

– Не забыла, приходи. Но разве нам кто-то запрещает встретиться дважды за неделю? – Я складываю и разворачиваю бумажную салфетку на столе. – Разве подруги не могут иногда завтракать вместе?

– Могут, пожалуй. – Она приподнимает чашечку горячего кофе, который только что принесла официантка. – Но что-то я тебе не верю. У тебя каждый день расписан от зари до зари. Тебе не свойственны незапланированные встречи.

– Я могла измениться.

– Никто не меняется. Наши судьбы предопределены звездами. – Сияние ее глаз гаснет, и на миг Мэрилин охватывает безнадежная тоска, которую она не в силах скрыть.

– Звезды, говоришь? – Я обхватываю чашку. – Я в это не верю.

– Что-то произошло. В чем дело? У тебя что-то случилось в личной жизни? Я читала Jet. Они полагают, что ты завела любовника.

Она имеет в виду ту проклятую статью про меня с Филом Ротеном и таинственное помолвочное кольцо.

– Ш-ш-ш. Не так громко. – Я окидываю закусочную взглядом, но, кажется, никого, кроме меня, сплетни про моих мужчин не волнуют. – Моя богатая на приключения личная жизнь всего лишь фикция, работа Хейзел Уикс. Она усердно трудится с тех пор, как я опозорилась полтора года назад.

– Пошла она к черту, – яростно говорит Мэрилин. – Она и все остальные, кто возомнил, что может распоряжаться нашими жизнями. Если ей нравится распускать сплетни, пусть поболтает с пятью десятками журналистов, которые рыщут за мной по всему городу, или с руководителями студии, которые скармливают им сказки про то, как я вечно опаздываю и срываю съемки.

Нас прерывает официантка с полным подносом еды. Расставляя тарелки, она спрашивает, не нужно ли нам что-то еще.

Мэрилин спрятала лицо за руками – кажется, чтобы скрыть слезы. Я отвечаю:

– Пока ничего.

Когда девушка уходит, я беру руку Мэрилин и отвожу от лица. К моему удивлению, она не плачет.

– Нам обеим известно, что это бред, Мэрилин. Ты потрясающе сыграла в фильме «В джазе только девушки». Серьезно, ты там просто бесподобна.

Она выпускает мою руку.

– Как скажешь. Но я считаю, для этой роли не требовалось особого мастерства. Я играла себя.

– Ты прекрасно знаешь, что это не так. Не сомневаюсь, Пола Страсберг или кто-то из «Актерской студии», кто сопровождал тебя во время съемок, говорил, как ты хороша. Не принижай себя.

Она хмурится и сердито фыркает. Сегодня Мэрилин настроена спорить, а не говорить откровенно, и это на нее совсем не похоже. Я меняю тему:

– Скоро начнутся съемки нового фильма со мной. Кажется, я тебе рассказывала. «Никто не напишет мне эпитафию». Там будут сниматься Бёрл Айвз, Шелли Уинтерс и Джеймс Даррен. Мой второй большой прорыв в кинематографе.

Мэрилин наклоняет голову набок.

– Я думала, твоим прорывом был «Блюз Пита Келли»?

– Говорю же, второй прорыв. И это совсем другой фильм. – Я отодвигаю тарелку. – Я пою, само собой, но еще у меня есть реплики, а у персонажа – имя.

– Как и до этого.

– Но раньше я не играла наркоманку.

Мэрилин тоже отодвигает тарелку. Мы обе потеряли аппетит.

– Значит, ты пригласила меня позавтракать, чтобы я дала тебе пару советов, как сыграть наркоманку?

У меня отвисает челюсть. Я прихожу в себя только через несколько секунд.

– О боже. Клянусь, я встану и уйду, если ты не прекратишь.

– Что не прекращу? Почему ты обо мне беспокоишься? Лучше подумай о себе, – предостерегает Мэрилин. – Не играй с огнем, а то обожжешься. Хорошенькой блондиночке простят испорченный фильм, ну или просто уволят ее. А вот тебя, леди Элла, растерзают, как праздничный окорок. И ты больше не будешь работать ни в одной голливудской студии.

Я хватаю сумку и перемещаюсь к краю дивана.

– Поговорим в воскресенье. Когда ты придешь в себя.

– Прости. Не уходи, – тихо говорит она и тянется к моей руке. – Я в паршивом настроении. Иногда я ничего не могу с этим поделать. Я не знаю, кто я такая. Умею только ужасно себя вести. – Она вновь пододвигает к себе тарелку и берет вилкой кусочек бекона. Я сажусь ровно и пытаюсь расслабить плечи. Потом тоже придвигаю тарелку.

– Какие еще у тебя новости, кроме съемок? – осторожно спрашивает Мэрилин.

– Норман переехал в Швейцарию, а в следующем году продаст Verve. Он заработал на этом лейбле кучу денег, и теперь ему скучно. Он не любит, когда дела идут слишком успешно. Ему так неинтересно.

– И что ты об этом думаешь? – спрашивает Мэрилин. – Ты расстроена, что Норман отходит от дел? Кажется, он наконец-то поступает правильно после той истории с Тором и больше не лезет в твою личную жизнь.

– Он не исчезнет совсем. Будет возвращаться ради важных сделок и больших туров. Но в моей личной жизни ему делать нечего. Руки прочь.

Мэрилин качает головой:

– Значит, ты просто будешь жить дальше. Простишь его и забудешь, что он сделал.

Я кладу вилку на край тарелки.

– Я его не простила.

– Не обманывай обманщицу, Элла. Он где-то отрыл ту женщину, чтобы опозорить Тора Ларсена и вынудить тебя солгать о ваших отношениях. Сколько месяцев Тору пришлось просидеть в тюрьме, четыре?

– Знаешь что? Я ухожу. Я не хочу говорить про Тора. С меня хватит. – Я привстаю, но Мэрилин меня опережает.

– Не стоит. – Она роется в сумке и достает несколько купюр. – Я сама уйду. Думаю, так будет лучше.

Вот и все. Она уходит, оставляя меня наедине с почти нетронутым завтраком, и я пытаюсь сообразить, что же с ней, черт побери, не так.

Принц и танцовщица

Мэрилин

1959 год

Банкетный зал отеля набит битком, и Мэрилин смотрит на счастливые, улыбающиеся лица гостей. Видит надежду, искрящуюся в их глазах. Неудивительно. Это ведь вручение «Грэмми».

Мэрилин одета в воздушный наряд от Травиллы, ее любимого модельера. Она улыбается – привычно, будто натягивая перчатку по размеру, – сияет, болтает, хлопает ресницами.

Элла выиграла две статуэтки «Грэмми», и Мэрилин несказанно ею гордится.

Они даже говорят вскользь о возрождении альбома «Подруги», хотя брат Артура зарубил этот проект по его наводке. Артур хочет, чтобы Мэрилин сосредоточилась на съемках. После успеха «В джазе только девушки», выпущенного несколько месяцев назад, руководству Fox не терпится начать новый проект с ее участием. Они хотят, чтобы она сыграла в очередном дурацком фильме, который ей отвратителен.

Артур каким-то образом пролез в команду сценаристов, чтобы улучшить ее роль, но, откровенно говоря, Мэрилин ненавидит Аманду. Ей хочется кричать от одной только мысли, что придется играть эту героиню.

Вопреки их прошлогодним разногласиям Элла настроена тепло и приветливо. Элла всегда ее поддерживала, и Мэрилин очень за это благодарна. Есть что-то такое в честной дружбе между женщинами, чего не достичь любовникам и не понять фальшивым друзьям. Без честной дружбы миром завладело бы одиночество, а Мэрилин и без того одинока.

Элла говорит ей правду вне зависимости от того, хочет ли Мэрилин ее слышать. Правду, которую никому больше не хватает смелости сказать вслух. Правду, которую необходимо говорить друзьям, пусть многие об этом и забывают.

Теперь Мэрилин цепляется за своих друзей. Кажется, ничто, кроме дружбы, не может облегчить ее душевную боль.

Артур говорит, что Мэрилин сама виновата во всех своих проблемах. Возможно, он прав. Она сама загнала себя в эту ловушку, разве не так?

Их супружеская постель холодна. Они играют на публику – в конце концов, она актриса, а он, пусть и драматург по профессии, тоже отменный лицедей. Поэтому, пусть даже сгорая изнутри, на людях она старается изо всех сил. Устраивает головокружительное шоу. Как всегда.

Артур сует ей в руку очередной стакан с джин-тоником. Ему нравится, когда она пьяна, а вот другим больше не нравится. Наверное, затем он это и делает. Наедине он говорит ей, что хотел бы всем показать ее настоящую никчемную сущность.

Неужели он не знает, как его слова ранят?

Раньше, захмелев, она становилась душой компании. Теперь она лишь катится вниз по наклонной.

Все ниже.

И ниже.

Мир бесконтрольно вращается вокруг своей оси. Сейчас Мэрилин никто не узнал бы. Интересно, понимал ли ее Артур когда-нибудь? Или притворялся?

И просто хотел заполучить секс-символ себе в постель, себе в жены.

Мэрилин медленно пьет коктейль, стараясь не напиться прямо здесь, в отеле «Беверли Хилтон». Она не хочет ни с кем ругаться. Она смотрит, как Элла, получившая свои «Грэмми», радостно болтает с десятками людей. Элла не принимает наркотики – она ловит кайф по-другому. От аплодисментов.

Она подсела на выступления.

Мэрилин никогда ей этого не скажет – разве она может судить? Она сама зависима от алкоголя, таблеток, актерского искусства, похвалы, мужчин, собственного тела.

Что ни назови, Мэрилин непременно найдет способ хватить лишку, будто ребенок, впервые дорвавшийся до конфет или газировки.

Элла жестом подзывает ее ближе, и Мэрилин отставляет стакан в сторону по нескольким причинам. Она не хочет напиваться и не хочет портить эффект от таблетки, которую приняла в туалете, чтобы пережить этот вечер. Еще она не хочет расстраивать Эллу, которая и без того замечает ее расширенные зрачки.

Артур уходит, чтобы поговорить с кем-то. С хорошенькой женщиной. Мэрилин почти не сомневается, что он ей изменяет. Они уже несколько недель не занимались сексом, даже не пытались. Артур часто задерживается где-то допоздна и приходит домой, окутанный запахом чужого парфюма. Как-то раз на воротнике его рубашки остался след розовой помады. Мэрилин не носит такой оттенок.

Элла разговаривает с Синатрой, который сегодня тоже получил награду. В последние месяцы они с Эллой сдружились. В прошлом году она выступала на его передаче и через несколько дней выступит снова.

Мэрилин не расстроена, хоть Элла и знает, что Фрэнк хотел проломить ей дверь топором, и несколько лет назад они обе сидели в клубе и называли его козлом. Фрэнк с тех пор остепенился. И выразил сожаление о тех временах, которые они оба предпочли бы забыть. Мэрилин, в общем-то, не возражает против их дружбы, хотя знает, что крохотные семена ревности в ее душе легко прорастут, если дать им волю. Фрэнк напоминает ей о Джо. А вспоминая Джо, она сравнивает его с Артуром и, к своему собственному удивлению, размышляет, так ли плох был Джо.

Ну да, он дал ей пару затрещин, но он никогда не терзал ее душевно, как любит делать Артур. Артур вечно с ней соревнуется, пытаясь ее перещеголять, ставя под сомнение ее действия и слова. Он нисколько не радуется ее достижениям, только придирается и обесценивает. Если Мэрилин рассказывает, что у нее выдался отличный день и она хорошо проявила себя на пробах или съемках, Артур находит способ продемонстрировать, что она могла бы справиться и лучше. Если она указывает на это, он заявляет, что она не ценит его советов и не уважает его мнение. В конечном счете она всегда оказывается крайней.

Мэрилин каждый день спрашивает себя, почему она просто не уйдет от него.

Артур холоден и отстранен, и она все чаще ощущает себя паршивой овцой, которую он презирает.

Впрочем, она не единственная, кого задвинули в дальний угол, – он так же поступил и со своими детьми.

Но ее ужасает мысль о том, чтобы бросить его. Снова остаться одинокой. Потерянной. Может быть, несчастная любовь – это ее судьба. Ведь Артур, как ни крути, уже третий ее муж.

– Как жизнь? – спрашивает Синатра, и она гадает, что он расскажет о ней Джо; если расскажет – они, по слухам, рассорились.

– Где твоя «Крысиная стая»? – интересуется Мэрилин, хотя на самом деле ответ ей не нужен.

– Где-то здесь. Вон Питер Лоуфорд. Ты же его помнишь?

Она вяло пожимает плечами. Конечно, помнит. Актер, женат на Патриции, сестре Джона Кеннеди. Мэрилин ни разу не снималась вместе с ним, но в Голливуде невозможно плюнуть, не попав в знакомого. На редкость узкая тусовка.

– Поздравляю с победой, – говорит Мэрилин с улыбкой. – Вот ты и оказался на вершине мира.

Синатра смеется, сияя от гордости:

– Мне бы хотелось думать, что я уже там был.

– Может, и так.

Начинает играть музыка, и к ним подходит Сэмми Дэвис – младший. Мэрилин любит работать с ним и считает его хорошим другом. У него отличное чувство юмора. Несколько лет назад они сходили на пару свиданий, но решили, что им лучше остаться друзьями.

– Мисс Монро, – говорит он и демонстративно запечатлевает на ее руке поцелуй.

– Сэмми, ты же знаешь, для тебя я Мэрилин. – Она наклоняется и чмокает его в щеку.

– Эй, меня ты не целовала, – замечает Синатра.

Мэрилин закатывает глаза и шутит:

– Ты бы наверняка рассказал про этот поцелуй Джо.

Все вокруг смеются, кроме самого Фрэнка, который заметно напрягается. Многие считают, что Мэрилин с Джо просто дружат, но она знает – он до сих пор к ней неровно дышит. И всем известно, что Фрэнк помог Джо выломать ту дверь.

Если бы она была откровенна – а Мэрилин ни с кем толком не бывает откровенной, – она бы сказала им, что и сейчас немного влюблена в Джо. Вместо этого она наклоняется и целует Фрэнка в знак извинения. Не потому, что не поцеловала его изначально, а потому, что припомнила дни, которые он предпочел бы забыть.

– Кто еще считает, что Элле следовало бы отобрать микрофон у этого певуна? – Сэмми указывает подбородком на сцену.

Элла, беседовавшая с Дюком Эллингтоном, резко разворачивается:

– Не подавай мне идеи, Сэмми.

Сэмми шевелит бровями и подмигивает одним глазом – другой спрятан под его фирменной повязкой.

– О, мне нравится, когда ты на меня злишься.

Мэрилин хихикает. Эти двое так мило заигрывают друг с другом.

– Знаете что, давайте мы с Мэрилин вместе выйдем на сцену и исполним что-нибудь из нашего предстоящего альбома. – Элла берет Мэрилин под руку, пока та пытается осознать услышанное.

Спеть перед всеми этими людьми?

– «Мое сердце принадлежит папочке», – она невольно называет песню Коула Портера, которую записала Элла. Мэрилин репетировала эту песню, чтобы исполнить в фильме «Займемся любовью». Она должна была войти в их с Эллой несостоявшийся альбом «Подруги». Они даже успели пару раз спеть ее вместе.

– Да, – говорит Элла. – Именно.

Мужчины вокруг свистят и освобождают им дорогу к сцене.

Элла поднимается по ступеням, и Мэрилин идет следом. В узком платье и на высоких каблуках она пошатывается от количества выпитого. Ей приходится держаться за перила, чтобы не упасть и не опозориться. Они идут к середине сцены, где им в руки суют микрофоны. Элла, как всегда, совершенно уверена в себе и держит микрофон расслабленно, в то время как Мэрилин крепко сжимает свой.

На сцене Элла чувствует себя как дома. Здесь ей максимально комфортно. Стоя перед микрофоном, она правит миром. Она одаривает Мэрилин сверкающей улыбкой, и Мэрилин вдруг чувствует прилив той же самой уверенности. Будто в этой улыбке содержалось некое послание. Мэрилин улыбается в ответ и, повернувшись к толпе, качает бедрами и подмигивает. Пайетки на ее платье искрятся на свету.

– Небольшой аперитив, – негромко говорит Элла аудитории. Через микрофон ее голос звучит особенно мелодично. Потом она обращается к музыкантам: – «Мое сердце принадлежит папочке». – По ее сигналу начинают играть трубы, барабаны и виолончель.

Мэрилин дожидается нужной ноты, ведь первый куплет исполняет именно она. Потом, услышав, что вступление закончилось, делает вдох и начинать петь. Песня о кокетке, которая дразнит мальчиков. Мэрилин смотрит в глаза то одному мужчине в толпе, то другому, показывает на них пальцем, описывая бедрами воображаемую восьмерку. К счастью, Артура нигде не видно.

Следующий куплет начинает Элла, и толпа сходит с ума, когда они с Мэрилин пританцовывают и крутят бедрами, прижавшись спинами друг к другу.

– Мое сердце принадлежит папочке, – мурлыкает Элла, и Мэрилин повторяет строчку за ней.

Они показывают пальцами в толпу, а потом расходятся, пританцовывая в джазовом стиле. Элла – исполнительница, которая предпочитает сидеть на стуле либо стоять у микрофона. Она поклялась никогда не танцевать. Но в этот раз она сделала исключение. Возможно, Мэрилин на нее влияет.

Куплет за куплетом они набирают обороты, и Мэрилин ощущает прилив адреналина от хорошего выступления и одобрения аудитории. Толпа заходится восторженным свистом, аплодисментами и выкриками. Мэрилин вспоминает, как пела в Корее.

– Ду-ба, ба-ди, пам, зу-ва, во, ба-да, да-да, – поет Элла скэтом.

– Да, мое сердце принадлежит папочке, – отвечает Мэрилин.

Они пропевают одну строчку за другой, улыбаясь, пританцовывая и строя глазки зрителям, пока песня не заканчивается. В глубине зала Мэрилин замечает Артура с сигаретой – к счастью, облако дыма скрывает выражение его лица. Она чуть было не запинается и поспешно отводит глаза, чтобы Артур не испортил ей настроение. Он и без того много чего испортил.

Вместо этого ее взгляд падает на Сэмми, который кивает с таким энтузиазмом, будто вот-вот выпрыгнет из костюма. Даже Фрэнк хлопает и улыбается им с Эллой.

Мэрилин поет томным голосом, прижав колени друг к другу. Покачиваясь, она опускается, почти что приседая на корточки, потом встает вновь, передавая заключительные слова Элле.

Элла бесподобно исполняет последнюю строчку. Ее легендарный голос отражается от стен зала, и у Мэрилин по коже бегут мурашки.

Несколько невероятных мгновений Элла тянет слово «хорошо», и барабаны звучат в такт, постепенно ускоряясь, а потом раздается удар по тарелкам.

Зрители радостно вопят и требуют выхода на бис, но эта песня – единственная, которую они успели довести до совершенства. К репетиции других они даже не приступали.

Элла улыбается Мэрилин; они отдают друг другу честь и поворачиваются к толпе.

– Хотите еще? – игриво спрашивает Элла, и на мгновение Мэрилин охватывает паника, но потом она продолжает: – Тогда вам придется дождаться выхода альбома.

Мэрилин хватает руку Эллы и поднимает в воздух. Затем они кланяются и вместе уходят со сцены. Дойдя до последней ступени, Мэрилин чувствует себя так легко, как не чувствовала уже много дней. В ней почти просыпается надежда на то, что они, может, и вправду запишут альбом.

Друзья и дружба так важны. В темные дни Мэрилин порой забывает об этом. Хотя кого она обманывает? Она забывает об этом в любые дни.

Одиночество – состояние, в котором она прожила всю жизнь. Оно держит Норму Джин цепкой хваткой и тащит к себе назад всякий раз, когда дела, казалось бы, идут отлично.

Часть четвертая

Мелодия

1960–1962 годы

Чертовски жарко

Элла

1960 год

Лето тысяча девятьсот шестидесятого напоминает пожар; ветер лишь обжигает кожу и легкие. По моему лбу стекает пот. Жара душит.

Если бы я знала, возвращаясь в Лос-Анджелес на несколько недель пораньше, что меня ждет, то осталась бы в Копенгагене. Он стал моим излюбленным местом пребывания, домом вдали от дома. Мы больше никогда не увидимся с Тором, но я по-прежнему дорожу воспоминаниями о времени, которое мы провели в Скандинавии, о тех днях и ночах. Поэтому я приезжаю туда при любой возможности, но затем всегда возвращаюсь в Америку.

– Джорджиана права, – говорит тетя Вирджиния, стоя перед открытым холодильником. Она то ли ищет, что поесть, то ли надеется охладиться. – Здесь настоящая сковородка, Элла. Я выпью газировки. Ты будешь?

– Нет, не надо.

Она достает газировку, закрывает холодильник и идет к буфету. Потом возвращается к холодильнику и кидает в стакан кубики льда.

– Пойду посмотрю телевизор. Или приготовить ланч?

– Нет, спасибо. Я не хочу.

– Вирджиния, солнышко, – обращается Джорджиана к моей тете, прежде чем та переступает за порог. – Я выпью газировки, и положи мне в стакан побольше льда, будь добра. Умираю от жары. Надо охладиться.

– Приходите с тетей Вирджинией на мое сегодняшнее выступление в Голливуд-боул. У меня есть билеты.

Джорджиана вздыхает:

– Честное слово, ты совсем не слушаешь. Говорю же, слишком жарко. Думаешь, я собираюсь сидеть на Голливуд-боуле и вариться заживо? Нет уж, спасибо. Это выступление я пропущу. К тому же пришла телеграмма от твоей ненаглядной мисс Монро. – Она машет телеграммой в воздухе. – Ты будешь болтать с ней и ее приятелями-актерами, и у тебя не останется времени на меня и Вирджинию. – Джорджиана кивает в знак благодарности моей тете, которая принесла ей стакан со льдом, и наливает туда газировку.

– Она прилетает из Рино с друзьями со съемок, которые там проводятся, – говорю я. – Фильм называется «Неприкаянные», сценарий к нему писал Артур. Мэрилин говорила, что терпеть не может этот сценарий. Я рада, что из-за моего выступления она возьмет перерыв.

Тетя Вирджиния добавляет:

– С ней будут Монтгомери Клифт и Илай Уоллак. – Потом улыбается мне и пожимает плечами: – Я подсмотрела, когда Джорджиана получила телеграмму.

Раньше я всегда радовалась, когда Мэрилин приходила на мое выступление. Но в последнее время мы не так часто видимся. У нее много проблем, о которых я читаю либо в газетах, либо в письмах, которые она посылает мне после нашей последней встречи. Я не знаю, можно ли верить ее телеграмме. Мэрилин через раз забывает о наших с ней планах.

– Знаете что? Посмотрим, придет ли она, я не буду об этом волноваться. Мне нравится петь в Голливуд-боуле в любую погоду. Приходите.

– Ты каждый раз говоришь, что после захода солнца станет прохладней. Но не становится. Становится только жарче, – ворчит Джорджиана.

Бесполезно спорить, когда она в таком настроении.

– Мне нужно вздремнуть перед выступлением.

– Хорошо, Элла, иди. Выспись хорошенько. Если ты встретишься с Мэрилин Монро, то я, вполне возможно, не увижу тебя до утра.

На кухню заходит мой одиннадцатилетний сын – судя по страдальческому выражению лица, в поисках еды.

Остановившись посреди комнаты, он прожигает меня взглядом, будто я – тварь из Черной Лагуны. Я прислоняюсь к кухонной стойке.

– Чего бы ты хотел на ланч? Я, конечно, готовить не буду, но здесь твоя тетушка. – Я улыбаюсь тете Вирджинии.

Он большой мальчик, вымахал выше меня. Характер у него мягкий, как зефирка, и обычно он предпочитает помалкивать. Но возраст его изменил. Сегодня он намерен меня удивить. Судя по уверенному взгляду, у него вполне может получиться.

Он хочет стать музыкантом – барабанщиком.

Поначалу меня переполняет гордость.

– Неужели у меня вырос новый Джин Крупа? – шучу я. Но его непонимающий взгляд явно означает «нет». Кажется, он не помнит Джина.

Мой сын не улыбается. Он хмурится еще сильнее.

– Нет. Я хочу играть рок-н-ролл, как Чабби Чекер. И я хочу жить с отцом.

Он будто вонзил барабанную палочку мне в грудь. Я бы отшатнулась, если бы не опиралась о стойку. Чабби Чекер меня не волнует. Все в мире хотят танцевать твист до упада. Но его последняя фраза меня ошеломила.

– И ты только сейчас мне об этом говоришь? Сегодня я пою в Голливуд-боуле, и я провела дома последние две недели. Ты мог бы сказать пораньше. Ты мог бы позвонить. Как долго ты тянул с тем, чтобы мне рассказать?

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Увы, упреки не смирят его решимость и злость. Это одна из причин, по которой он хочет уйти из дома и переехать к отцу, – он сердится на меня.

Я столько лет потратила на переживания о том, кто меня любит, кто не любит, какой мужчина остался в моей жизни, а какой меня покинул. Тем временем этот юноша тосковал по моему вниманию, моим объятиям, моей любви. Я давала ему слишком мало. Сама виновата. Знаю. Просто я наивно надеялась, что он не заметит.

– Мне не хочется, чтобы ты уезжал, – признаюсь я. – Но, малыш Рэй, если ты хочешь жить с отцом и учиться на барабанщика, чтобы играть с Чабби Чекером – да, я знаю, кто такой Чабби Чекер, – то ради бога. Главное, чтобы ты учился лучше всех и был лучше всех. Это единственное, о чем я тебя прошу.

Я с большим удовольствием (и малой толикой стыда) смотрю на потрясенное лицо сына. Он думает, что знает меня, и готовился к тяжелой битве. Его замысел неплох, хоть он мне и не по душе.

– Ты хочешь стать музыкантом. Это здорово.

– Ты серьезно? – Он пытается скрыть шок, но у него не выходит.

– Совершенно серьезно. – Мне больно это признавать, но еще больнее другое: мой сын думал, что ему придется сражаться со мной за право следовать своей мечте и больше времени проводить с отцом.

Он вдруг переводит взгляд на двери. Я тоже смотрю в ту сторону и вижу Джорджиану с тетей Вирджинией. Должно быть, они стоят там уже несколько минут. Они неторопливо входят на кухню, притворяясь – безуспешно, вы только взгляните на их кислые лица, – будто не подслушали мой разговор с Рэем-младшим.

Тетя Вирджиния кладет на столешницу охапку продуктов из кладовки. Рэй-младший торопится ей помочь. Джорджиана идет к кухонному столу и с громким вздохом падает на стул.

– Как жарко. Я не понимаю, зачем мы приехали из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, здесь же невозможно находиться летом.

Я смотрю на Рэя-младшего.

– Мы помирились?

Закончив помогать тете Вирджинии, он говорит:

– Да, мэм.

Выходя из кухни, он кажется еще выше, чем прежде. Он держит спину прямо и не опускает подбородок. «Какой счастливый юноша», – думаю я. Он выиграл битву с мамой. Но мне хотелось бы знать, заметил ли он, что биться не пришлось.

Баллада о Мэкки-Ноже

Элла

1960 год

Я не раз имела дело со знаменитостями. Я и сама знаменитость.

Но есть что-то очень волнующее в том, чтобы сесть в один лимузин с кинозвездами Монтгомери Клифтом и Илаем Уоллаком, а также режиссером Джоном Хьюстоном. Да, Мэрилин тоже здесь и тоже знаменита, но она моя подруга. В общем, теплым вечером в конце июня мы вместе покидаем Голливуд-боул и отправляемся поужинать.

Мы с Мэрилин первыми садимся в лимузин мистера Клифта, и я с улыбкой наблюдаю, как мужчины один за другим втискиваются в оставшееся пространство.

Меня тут же располагает к себе Монти, который настаивает, чтобы я называла его уменьшительным именем.

– Только не «Монтгомери». – Он смеется.

– Ты серьезно? – спрашиваю я.

– Это имя разрушает дружбу. Слишком официальное. Слишком длинное.

– Спасибо вам, что пришли. – Я довольна своим выступлением и тем, что они его посетили. Еще я рада, что Артур не здесь и не портит Мэрилин настроение. Они все чаще и чаще проводят время порознь. – Поверить не могу, что вы прилетели из Рино на частном самолете ради меня. Ты сидел за штурвалом, Монти?

Он смотрит на меня с кривоватой улыбкой. Я вспоминаю рассказ Мэрилин об автомобильной аварии, в которую он попал несколько лет назад. Его лицо пришлось сшивать по кусочкам. Раньше его называли первым красавцем Голливуда, но после аварии, как сказала Мэрилин, внутри он изменился даже сильнее, чем снаружи. Он стал гораздо более печальным человеком.

– Самолет принадлежит мне, но я нанял пилота, – объясняет Монти. – Если б я сел за штурвал, нас бы здесь не было.

– Ты была поразительна, Элла, – говорит Илай Уоллак громко, будто не в силах сдержаться. – Для меня это всегда большая радость – услышать твое пение вживую. Спасибо, что согласилась с нами поужинать.

– Ты уже бывал на моих выступлениях?

Он кивает и облизывает губы.

– В клубах «Мокамбо» и «Тиффани» в Лос-Анджелесе. И еще в Нью-Йорке, в «Светском кафе» и в «Бэйсин-стрит-Ист».

– Ого. – Я расплываюсь в улыбке. – Я польщена. Ты преданный поклонник.

– Да, именно. – Он ухмыляется, глядя на других мужчин. Гордится, что я обратила на него внимание.

Какой славный, обычный мужчина, думаю я. А я-то представляла Илая похожим на его персонажа из «Линейки» – единственного фильма с его участием, который я смотрела. Там он сыграл наемного убийцу с наглой физиономией, мастерски втирающегося людям в доверие. Но в жизни он совсем другой. Мне неловко, и я рада, что он не может прочесть мои мысли.

– Спасибо, Илай.

Мне приятно познакомиться с коллегами Мэрилин, с актерами и режиссером фильма, в котором она снимается. Но также я подозреваю, что с ней что-то не так. Она молчит, никому не смотрит в глаза и выглядит измотанной.

Ее коллеги тоже это видят.

Все трое мужчин ловят взглядами каждое ее движение, словно она маленький ребенок, играющий у обрыва, и им нужно следить, чтобы она не упала.

Меня тревожит не только ее молчание, но и ее вид. Она источает усталость, практически как пот, а ее тело словно опухло – не поправилось, а отекло.

Она безвольно откинулась к окну машины. Под глазами у нее синяки, а кожа выглядит дряблой, будто Мэрилин уже очень давно не пила ничего, кроме мартини.

Когда они пригласили меня на поздний ужин, я согласилась, но хотела сперва выдвинуть одно условие – чтобы мы отвезли Мэрилин ко мне домой и она поспала несколько часов перед возвращением в Рино.

Но я промолчала. И теперь жалею об этом.

– Что ты пялишься на меня, Элла? – раздраженно спрашивает она, не улыбаясь, как обычно, а хмурясь. – На меня и так все время пялятся, ты же знаешь, что я этого не люблю.

Я пытаюсь объяснить, почему смотрю на нее, но она перебивает и меняет тему:

– Я уже рассказывала, что познакомилась с Илаем в Нью-Йорке, в «Актерской студии»? – Мэрилин скрещивает ноги и прижимается поближе к окну. – Он прекрасный театральный актер и в «Неприкаянных» играет великолепно.

Он похлопывает ее по колену с застенчивой улыбкой.

– Ты мне льстишь, дорогая. – Он тепло на нее смотрит, и он не персонаж в фильме.

– Мне всегда нравились твои фильмы. – Я улыбаюсь, надеясь ее подбодрить, но Мэрилин меня игнорирует. Делает вид, будто я ничего не говорила. Я огорчена.

Мы направляемся в кафе «Формоза» в Западном Голливуде, совсем недалеко от Голливуд-боула.

– Популярное местечко, туда захаживают многие голливудские звезды, – говорит Монти. – Там подают отличные китайские блюда – чоу-мейн и чоп-суи.

– Я ограничусь барной картой. Говорят, у них чудесные коктейли, – Мэрилин говорит тихим, бархатным голосом. Этот голос она использует в фильмах. Я редко слышу его во время наших встреч.

Я продолжаю смотреть на нее, наблюдать, но она это замечает и закатывает глаза.

– Хватит! – говорит она чересчур громко. – Хватит так смотреть. Все со мной в порядке.

Мне не хочется устраивать сцену, хотя Мэрилин, кажется, это не заботит.

Илай откашливается.

– Помимо широкого ассортимента алкогольных напитков, – он улыбается Мэрилин, – они также могут похвастаться лучшим джазовым дуэтом в городе. Пианист и певец, которые очень прилично свингуют.

– Я смотрю, ты разбираешься, – шучу я, чтобы разрядить обстановку.

– Спасибо. Спасибо. – Он наклоняет голову, потом щурится, глядя в окно. – Мы приехали.

Водитель лимузина останавливается перед кафе и поспешно выходит из машины, чтобы открыть для нас заднюю дверцу. Мы выбираемся наружу – сначала мужчины, потому что мы с Мэрилин сидим в самой глубине. Джон Хьюстон, который всю дорогу почти не говорил, выходит из машины прямо перед нами. Он отстраняет водителя и вместо него придерживает для нас дверь. Протягивает руку и помогает мне выбраться из лимузина, а потом, прежде чем Мэрилин успевает до него дотянуться, отпускает дверь и отходит в сторону.

К счастью, Монти вовремя подхватывает Мэрилин за запястье, потому что иначе она бы выпала из машины и впечаталась лицом в тротуар.

Не знаю, специально ли Хьюстон так поступил. Я кидаю на него недовольный взгляд, но он уже повернулся к нам спиной и прошел половину пути до входа в кафе.

– Будет жесткая ночка, – говорю я так, чтобы он услышал. Мэрилин посмеивается. Я улыбаюсь в ответ. Она узнала реплику Бетт Дейвис из «Всё о Еве».

– Кажется, я еще ни разу здесь не была, – говорю я. Монти идет ко входу между мной и Мэрилин, закинув руку ей на плечи.

– Тебе понравится, – уверяет он.

Мы входим в кафе, и на миг кажется, будто мы оказались под светом прожектора. Все присутствующие поворачиваются к нам, но смотрят лишь пару секунд, прежде чем вернуться к своим делам.

– Это мне по душе. – Я подталкиваю Монти локтем.

– Здесь никому нет дела, кто ты. Потому мы сюда и приходим.

Кафе «Формоза» оформлено как типичный китайский ресторан: разноцветные фонарики, свитки и инкрустированные столики с такими же стульями, длинная барная стойка, над рядами бутылок с выпивкой с потолка свисают бумажные фонарики.

Мы садимся недалеко от бара за стол с красными кожаными диванчиками. Кто-то – я полагаю, Монти, – должно быть, позвонил в кафе заранее, потому что нас немедленно отвели за стол в самом дальнем от входа углу. На случай, если новые посетители окажутся менее равнодушны к кинозвездам, чем те, кто уже был внутри.

Когда мы впятером рассаживаемся за столом, я оказываюсь рядом с Мэрилин и дотрагиваюсь до ее колена своим. Я не хочу привлекать внимания, но все же мне любопытно:

– Где Артур?

Мэрилин подталкивает меня коленом в ответ:

– Радуйся, что не здесь. – Она подносит палец к губам, будто говорит «тс-с-с».

Если она имеет в виду, что мне следует замолчать и ни о чем не спрашивать, то этого я сделать не могу.

– Между вами все нормально?

Она отворачивается и изучает барную карту. Как я и думала, что-то не так. Еще в тот момент, когда мы обнялись после выступления, я поняла, что никогда не видела Мэрилин такой истощенной. Глаза у нее совершенно безжизненные.

– Я не хочу об этом говорить. – Она окидывает взглядом мужчин за столом.

– Хорошо. Хорошо. – Не хочет говорить при посторонних. Ладно.

– Девочки, вы давно дружите? – Наше внимание привлекает баритон Джона Хьюстона. У него низкий и мягкий голос, как чистый шелк. – Много ли народу в Лос-Анджелесе знает, что вы действительно подруги?

Мэрилин кусает нижнюю губу.

– Кому какая разница, подруги мы или нет?

– О дружбе необязательно писать на первой полосе, – добавляю я.

– Почему бы и нет? – Хьюстон достает сигарету из пачки Chesterfield, которую Монти положил на середину стола. – Получился бы неплохой сентиментальный очерк.

Мэрилин пожимает плечами и закатывает глаза. Они с Хьюстоном не раз ссорились на съемочной площадке. К счастью, в этот момент к нам подходят двое официантов. Один приносит меню, другой принимает заказ на напитки.

Мы все расслабляемся, пропустив по стаканчику виски, текилы или джина. Даже «Ширли Темпл» будто бы ударяет мне в голову. За столом царит непринужденная атмосфера. Илай Уоллак, к моему удивлению, искрометно шутит. И даже у Хьюстона прорезается чувство юмора.

Время от времени я замечаю отстраненное выражение на лице Мэрилин, будто она не прислушивается к разговору. Свет китайского фонарика подчеркивает мешки у нее под глазами. Нужно поговорить с ней наедине. Мне не нравится, что она так плохо выглядит. Тем более на людях. Даже в таком ресторане, где ценят приватность, из-за двери всегда может выскочить фотограф из National Enquirer, вооруженный яркой вспышкой и быстрым затвором, и нащелкать тысячу кадров за секунду.

Но мне не представляется возможности отвести ее в сторону.

Нам приносят еду около полуночи. Мы жадно съедаем чоп-суи и чоу-мейн, а затем разговор переходит с шуток на старые голливудские байки про легендарных звезд вроде Гарбо, Гэри Купера и Чаплина. Мэрилин заказывает четвертый джин-мартини.

Когда она говорит, то делает длинные паузы между предложениями, будто забывает, что хотела сказать. Наверняка дело не только в алкоголе. Я уже видела ее в таком состоянии. Она явно наглоталась таблеток.

– У тебя будет два дня, чтобы отоспаться, – говорит Хьюстон покровительственно, словно ребенку. Потом его тон меняется: – Если ты снова не слетишь с катушек. Фильм вышел бы прекрасным, если б ты не старалась все испортить. Ты не понимаешь разницы между хорошим и плохим.

– Эй, Джон, полегче, – говорит Монти.

Мэрилин смотрит на него, держа стакан за край. Нет, не просто держа. Глядя на нее, я понимаю, что она вот-вот выплеснет коктейль Хьюстону в лицо.

Я дотрагиваюсь до ее ноги под столом и посылаю предостерегающий взгляд. И Мэрилин вместо того, чтобы прибегнуть к насилию, заказывает еще один мартини.

Откинувшись на спинки диванов, мы слушаем выступление джазового дуэта. Уоллак прав, они и впрямь очень хороши. Мне хочется при случае прийти сюда с членами группы и устроить джем-сейшн. Я поворачиваюсь к Мэрилин, чтобы рассказать о своем замысле, и вижу, что ее голова свисает набок, а взгляд расфокусирован.

– Ты как?

– А?

Я дотрагиваюсь до ее руки.

– Все хорошо?

Она резко отстраняется.

– Нормально.

Нас прерывает Хьюстон:

– Тебе надо успокоиться.

– Что? – Мэрилин повышает голос. – Какого черта? Ты говоришь как Артур. Приказываешь мне, что и как делать. Что думать, а что не думать. Как в этом проклятом фильме. Он меня уничтожает. Ты считаешь это хорошим сценарием? Бред. Он берет сцены из нашей жизни, личные, тайные эпизоды, и готовит их для большого экрана, чтобы весь мир меня видел и осуждал. – Она прожигает взглядом мужчин, уделяя по секунде злости на каждого.

Она кричит и пытается встать со своего места в углу. Напитки чуть не разливаются, когда она задевает ногами стол.

– Мэрилин, не надо. – Я тянусь к ней, но ей это не нравится.

– Вы можете просто оставить меня в покое? Со мной все нормально, но вы смотрите на меня как на какую-то больную птицу в клетке, а у меня все хорошо. Слышите? – Она ударяет себя ладонью по лицу, трет глаза, будто отгоняя какое-то видение. – А даже если не хорошо, это не ваше собачье дело.

Понятия не имею, как ей это удалось, но Мэрилин протиснулась из угла, где она сидела рядом со мной. Теперь она стоит в проходе между нашим столиком и барной стойкой. Пятясь назад, она кричит:

– Я в норме! Слышите вы? Я в норме!

– Да остановите же вы ее! – кричу я парням, которые сопровождали нас от Голливуд-боула в целях безопасности, но они застыли как соляные столпы. Растерянные. Беспомощные. – Встаньте, дайте мне выйти.

Мэрилин не то крутится на месте, не то танцует, не то что-то ищет. Когда я подбегаю к ней, она говорит кое-что очень странное:

– Элла, что мы здесь делаем? Мне не следует здесь быть.

– Простите. Нам надо уйти. Мэрилин, эй. Идем. – Я беру ее за руку и спрашиваю у официанта, как пройти в дамскую комнату.

Там я беру Мэрилин за плечи и разворачиваю к зеркалу.

– Посмотри на себя. Ты не в норме, Мэрилин. Ты напилась и наелась таблеток. Я люблю тебя, но не собираюсь на это смотреть. Тебе нужна помощь. Я не знаю, что происходит между вами и что с тобой делает Артур, но ты должна о себе позаботиться. Артур о тебе заботиться точно не станет. Ты понимаешь? Тебе нужна помощь, солнышко.

Я беру полотенце из стопки рядом с раковиной, смачиваю под краном и прижимаю к шее Мэрилин сзади. Она забирает у меня полотенце и протирает грудь и шею.

Потом Мэрилин ловит мой взгляд в зеркале.

– А что, если мне наплевать, Элла? Об этом ты не думала? Что мне все равно. А если мне все равно, то какое дело тебе?

Я вздыхаю. Моя подруга сходит с ума у меня на глазах, и я ничего не могу поделать. Вдобавок она задала хороший вопрос: если ей наплевать, то какое дело мне?

Моя злость – как осколки стекла в ране. Режет, рассекает, саднит. Я поднимаю руки. Когда дорогой мне человек меня ударяет, я ударяю в ответ:

– Пожалуй, ты права. Мне ни к чему лезть в чужие дела.

Можно было бы написать целую поэму о том, как Мэрилин закатывает глаза. Затем она швыряет влажное полотенце на столешницу.

– Вот именно.

Из-за двери туалета доносится стук, потом голос Монти:

– Лимузин подъехал. Дамы, вы готовы?

Мэрилин плещет водой себе в лицо:

– Готова.

Она проходит мимо меня так грациозно, как только может в ее состоянии. В лимузине мы не обмениваемся ни единым словом. Мэрилин вообще не говорит, а только смотрит в окно.

Когда водитель останавливается у моего дома, я прощаюсь и говорю:

– Безопасного полета.

Парни мне отвечают, но Мэрилин молчит. Слишком глубоко погрузилась в свои мысли. Заплутала в своих невзгодах. Мне больно видеть некогда яркую и жизнерадостную Мэрилин в таком состоянии. И что еще хуже, я не имею ни малейшего представления, как ей помочь, как все исправить, как сделать ее человеком, который сможет не только выживать, но и наслаждаться жизнью.

Следующие пару месяцев мы с Мэрилин не видимся. Но, откровенно говоря, я думаю, это не так уж и плохо.

В джазе только девушки

Мэрилин

1960 год

На шее сверкают бриллианты,

Льется рекой алкоголь.

Желанный «Золотой глобус»,

Скрой хоть на миг мою боль.

Мэрилин смотрит на строчки, нацарапанные у нее в блокноте неровным почерком, и вспоминает вечер вручения «Золотого глобуса». Там она победила в номинации «Лучшая актриса комедии» за фильм «В джазе только девушки». Мэрилин так много улыбалась, что на следующий день у нее болели щеки. На церемонию приехала Элла, что стало для Мэрилин отдельной наградой, ведь они так давно не виделись. Они обе сосредоточены на своих карьерах, но вдобавок Артур отнимает у нее много времени и не дает встречаться с друзьями.

На то, чтобы прийти в себя, Мэрилин потребовалось несколько часов. Визажист сумел придать ей человеческий облик, а парикмахер уложил растрепанные волосы. Опять пришлось наглотаться лекарств, чтобы вынести все это и не забиться куда-то в темный уголок.

Выпив половину пузырька таблеток, она позировала, посылала в толпу воздушные поцелуи, обнималась с друзьями, поздравляла победителей и веселилась. Делала все то, что положено.

Она отличная актриса. С этим никто не сможет поспорить.

Сопровождавший ее Артур был зол из-за ссоры, которая произошла между ними в машине по пути на церемонию. Артур спросил, как прошла читка новой сцены, которую он написал для «Неприкаянных».

Из-за подобных вопросов и постоянных придирок она каждый день ходит к доктору Гринсону и принимает новую дозу таблеток до того, как успевает выветриться эффект предыдущей.

Хочу, чтоб любили,

Не могли оттолкнуть.

Беззаветно любили

Мою скрытую суть.

Доктор Гринсон советует ей записывать свои чувства – это всегда ее успокаивало. Дайте ей чистый лист бумаги, и вскоре он будет исписан.

Кто-то колотит в дверь гримерки.

Мэрилин вздрагивает и роняет блокнот. Хлипкая деревянная дверь содрогается от еще одного удара кулака. Мэрилин подбирает блокнот и записывает:

Помогите. Помогите.

Помогите.

Она так сильно сжимает карандаш, что на пальцах остаются следы. У нее шумит в ушах, сердце колотится в груди, а в горле лихорадочно бьется пульс.

Жизнь должна начаться.

Я рождена для полета, но хочу только лечь.

Помогите.

Я хочу

Умереть.

– Мэрилин. – Голос Артура. Он стоит за дверью, а за ним – съемочная площадка «Неприкаянных» в Неваде.

Она поклялась никогда не возвращаться в это место, полное ужасных воспоминаний. Ей не хочется здесь быть.

– Открывай дверь, – приказывает Артур.

Мэрилин закрывает блокнот, прячет под подушкой на стуле и встает. Она не готова к съемкам. У нее не уложены волосы, макияж размазался, а глаза покраснели и опухли от слез.

В этом фильме Артур издевается над ней. Ему прекрасно известно, что она мечтает стать уважаемой актрисой. Она приложила много усилий, чтобы сняться в серьезном фильме.

Артур разрушил все, ради чего она трудилась. Зашвырнул ее в дробилку, чтобы зрители могли полюбоваться ошметками ее растерзанного тела на большом экране.

Ее муж, автор «Смерти коммивояжера» и «Сурового испытания», серьезных и мрачных работ, сочинил сценарий, выставляющий ее на посмешище.

Он отобрал все то, что составляет ее сущность. Она перестала быть собой.

Некоторые ее реплики в этом фильме настолько правдивы, настолько близки к ее жизни, что Мэрилин не играла роль: она действительно плакала навзрыд, действительно смотрела в камеру в полной растерянности. Это не искусство, подражающее жизни, а наоборот, и Мэрилин с трудом различает вымысел и реальность.

Теперь ее никто не будет воспринимать всерьез.

– Я не готова, – говорит она надломленным голосом и трет мокрые глаза. На пальцах остаются черные следы от туши.

– Тебя ждут уже несколько часов, – Артур говорит нетерпеливо, раздраженно.

Мэрилин делает вдох и смотрит на свое отражение в зеркале. Ее невозможно узнать.

– Мне нездоровится, – говорит она. На туалетном столике выстроились пустые пузырьки из-под лекарств. Но в одном еще осталось несколько таблеток. Мэрилин открывает пузырек, закидывает таблетки в рот и запивает холодным черным кофе, оставшимся в чашке с утра.

Вместо того чтобы идти на очередной невыносимый прогон, она хочет вернуться в Лос-Анджелес хотя бы на пару дней и повидаться с Эллой. Рассказать ей все, что произошло. Спросить ее совета о том, что делать в этих обстоятельствах. Мэрилин жалеет, что в прошлый раз они поссорились. Элла всего лишь хотела помочь. Но Мэрилин не была готова излить свои печали. И даже не потому, что боялась показать Элле уродливую темную сторону души, а потому, что сама не хотела туда смотреть.

Мэрилин закуривает, пальцы дрожат. Ее не успокаивают ни алкоголь, ни сигареты, ни полдюжины таблеток, которые она только что проглотила. Словно одно только присутствие Артура сводит ее с ума. Ее корежит от его имени. Он больше не любит Мэрилин. Теперь она в этом убедилась. Ходят слухи о его изменах. Он отмахивается от нее, как от провинившегося ребенка.

С ним даже говорил доктор Гринсон, объяснял, как любить ее. Но Артур отбросил совет психиатра так же, как бросает в раздражении свою шляпу. Это плохой знак. Знак того, что теперь он даже не хочет ее любить. Но фильм – самый очевидный знак из всех.

Мэрилин глубоко затягивается, наполняет легкие дымом и размышляет, сможет ли она умереть от кислородного голодания, если надолго задержит дыхание. После смерти боль уйдет. Боль от того, что ее не любят. Используют и истязают. Унижают.

Был ли хоть кто-то, кто ее действительно любил?

Она уверена, что нет.

Мать трижды пыталась ее убить. Даже бабушка покушалась на ее жизнь.

Может, нужно завершить начатое.

– Мэрилин, открывай, черт побери. – Голос Артура скребет по нервам, как ржавые грабли в руках садовника, убирающего осенние листья с газона.

– Я скоро выйду. – Она тушит окурок трясущейся рукой и смотрит на свое отражение.

Раньше она часами сидела перед зеркалом – корчила рожицы, улыбалась, поднимала брови. Оттачивала каждое выражение лица, каждое движение плеч и шеи. Все было идеально отрепетировано.

Теперь из зеркала на нее смотрит незнакомка. Это не Норма Джин. И не Мэрилин. У этой женщины темные круги под глазами и опухшие щеки. Растрепанные, неухоженные волосы.

Когда она успела так себя запустить?

Как давно она в таком состоянии?

Сейчас, глядя на свое отражение, она узнает лишь одного человека: Глэдис.

Снова стук в дверь, но на этот раз потише.

– Мэрилин? – Это голос не Артура, а другой, более спокойный. Кларк Гейбл, ее партнер по съемочной площадке. Она не против, что он пришел к ее двери. Как-то раз он согласился с тем, что некоторые ее реплики и сцены чересчур жестоки.

В детстве она воображала, что Кларк Гейбл – ее отец. У мужчины на фото, ее настоящего отца, который, как утверждала мама, разбился в автокатастрофе, были такие же усы, как у Кларка. Она представляла, как он бросил ее мать со словами: «Честно говоря, моя дорогая, мне наплевать», совсем как Кларк в роли Ретта Батлера сказал Скарлетт О’Харе. Кстати, Вивьен Ли, сыгравшая Скарлетт в «Унесенных ветром», замужем за Лоренсом Оливье. Вечное актерское «все спят со всеми».

Но теперь Мэрилин знает наверняка, что ее отца зовут Чарльз Стэнли Гиффорд. Впрочем, ей все равно. Он всего лишь прислал ей пару открыток, на которых даже не удосужился правильно написать ее имя.

Забавно, что теперь она снимается вместе с Кларком Гейблом. Ведь когда-то, в детстве, она смотрела на радиовышку на логотипе RKO Pictures и мечтала стать актрисой.

– Секунду. – Мэрилин выдыхает, встает и открывает Кларку дверь, ничуть не заботясь о том, что он увидит ее в таком кошмарном состоянии. Пусть радуется, что она вообще ему открыла.

Он смотрит на нее с ужасом.

– Думаю, тебе надо отдохнуть.

Артур никогда бы так не сказал. Он бы закричал, что она его позорит. Будто это она неправильно себя ведет, она виновата в том, что его сценарий выставляет ее дурой. Он считает, что весь мир вертится вокруг него, его выдающегося интеллекта и великой гордыни.

Пожалуй, в чем-то он прав. Сейчас ей плохо именно из-за него.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – говорит Мэрилин с нерешительной улыбкой на дрожащих губах. Она прекрасно умеет изображать ранимость, потому что хорошо знакома с этим чувством. Но сейчас она не притворяется. Она искренне и открыто говорит с человеком, которым восхищается и который всегда хорошо с ней обращался.

– Думаю, нам обоим не повредит перерыв, – говорит Кларк. – Я тоже не в лучшей форме. Все из-за погоды в этом захолустье. Тут слишком пыльно. Я поговорю с Миллером, хорошо?

– Спасибо, – тихо говорит Мэрилин и закрывает дверь. Потом поднимает телефонную трубку и набирает номер доктора Гринсона: – Я хочу прийти на прием вечером.

– Вы уже в Лос-Анджелесе? – обеспокоенно спрашивает Гринсон.

– Отправлюсь туда, как только выберусь из этого проклятого трейлера.

Затем она звонит Элле и договаривается о встрече.

Ей становится немного лучше, и она старается взять себя в руки. Артур даже не приходит с ней поговорить. Его помощница сообщает Мэрилин о перерыве в съемках. Помощница, с которой он наверняка спит. Но Мэрилин все равно. Пусть делают что угодно. Ей просто хочется отправиться домой и немного отдохнуть без надзора великого и могучего Артура. Как бы ей хотелось никогда больше его не видеть.

В аэропорт Лос-Анджелеса она выходит в черном парике и очках с крупными стеклами. Зельда Зонк – одна из ролей, которые она играет легко и непринужденно.

Ближе к ужину она лежит на кушетке в кабинете доктора Гринсона, глядя в потолок.

– Весь этот фильм – сплошное унижение. Моя героиня – настоящая стерва, а он говорит мне и всем вокруг, что списал ее с меня. Несколько реплик он взял из наших частных разговоров. Я не хочу заканчивать съемки.

– Это очень досадная ситуация, – говорит доктор Гринсон. – Что ответил Артур, когда вы рассказали о своих чувствах?

– Почти ничего. Он просто закатывает глаза и говорит, что я веду себя как избалованный ребенок, хуже, чем его собственные дети.

Доктор Гринсон внимательно слушает, пишет в блокноте, негромко подбадривает ее продолжать рассказ. Мэрилин всегда становится лучше, когда она говорит с ним. А потом еще лучше, в конце сеанса, когда он дает ей пузырьки, полные подавляющих эмоции таблеток.

– Я так больше не могу, – признается Мэрилин. – Чем дольше я живу с Артуром, тем хуже мне становится. Я думаю о смерти. О том, чтобы просто исчезнуть с лица земли, освободиться от него и от всего, что он мне внушает.

– Что именно?

– Что я ничего не значу. Что меня никто не любит. Он использует против меня все чувства, которые я испытывала в жизни. С ним я становлюсь напуганной, никому не нужной девочкой, над которой все смеются. А я поклялась, что больше никогда ею не буду.

Мэрилин хочет потереть глаза, но потом останавливается, чтобы не размазать макияж. Как иронично, думает она, что весь мир считает ее иконой, вожделеет ее, а мужчина, за которого она вышла замуж, ее не выносит.

– М-м-м, – отзывается доктор Гринсон. – Что вы собираетесь делать?

– Как вы думаете, любовь существует? Любовь между мужчиной и женщиной? Я не уверена, что любила хоть кого-то по-настоящему.

– Я думаю, существует.

– Тогда почему я не могу ее найти?

– Может быть, вы пока не встретили нужного мужчину.

– Хм-м-м. – Мэрилин вспоминает всех мужчин, которых, как ей казалось, она любила. Их было немало. – Каждому из них нравится что-то во мне. Но, когда я не оправдываю их ожиданий, они меняются. И я снова становлюсь Нормой Джин, смотрю, как меня бросает мама. Бросает Грейс. Бросают все, кто обещал любить меня и заботиться.

– Вы думаете, Артур собирается вас бросить?

– Вы разве не слушали? Он уже меня бросил. Мне осталось только уйти от него.

– А что насчет фильма?

– Со съемок мне тоже хотелось бы уйти.

– У вас есть друг, с которым вы можете поговорить, или человек, кому вы доверяете?

Мэрилин кивает.

– Да, моя подруга Элла. Я встречусь с ней, пока я в городе.

Займемся любовью

Мэрилин

1960 год

На кофейном столике между Эллой и Мэрилин стоит корзинка с фруктами. Ее принесла Элла в качестве подарка. Полуприкрытыми глазами Мэрилин смотрит на расплывающиеся цветные пятна – апельсины, яблоки, виноград, – а потом на подругу.

– В детстве я воровала фрукты с рынка, – говорит Мэрилин слегка заплетающимся языком. – Мне ужасно хотелось есть.

– Я тоже, – признается Элла. Кажется, она хочет засмеяться, но ее глаза прищурены.

Мэрилин берет портсигар и достает самокрутку, но, прежде чем успевает закурить, Элла останавливает ее рукой:

– Мои легкие и так пропитались дымом из-за выступлений в ночных клубах. Ты же знаешь, я не выношу сигареты.

– Знаю.

– Тогда почему пытаешься закурить? – Она фыркает. – Тебе и самой вредно курить. От этого страдает голос.

Мэрилин пытается сунуть сигарету обратно, но та падает на пол. У Мэрилин не хватит сил, чтобы наклониться и подобрать ее. Остается надеяться, что она не забудет сделать это позже и не растопчет табак по ковру.

– Боже, девочка, возьми себя в руки. – В голосе Эллы звенит раздражение, которое подчеркивают ее нервные жесты. – Ты под кайфом.

– И пьяна тоже, – признается Мэрилин, указывая на пустые бутылки из-под водки и вина на столе.

– В сотый раз тебе повторяю: ты погибнешь, если не придешь в норму. А без тебя альбом «Подруги» так и не состоится.

– Я хочу записать альбом. Но Артур мне запрещает, – Мэрилин едва ворочает языком. Она выпила слишком много снотворного – ей нужен стимулятор, чтобы проснуться.

– Черт бы его побрал, – ворчит Элла.

– Я уйду от него. – Кажется, будто эти слова произнес кто-то за спиной у Мэрилин. Она оборачивается, но видит лишь свое отражение в зеркале на стене. Точнее, сразу три отражения. Три бледных Мэрилин с красными губами смотрят прямо на нее. Эту фразу произнесла она. А может быть, одна из них.

Мэрилин снова смотрит вперед.

– Да, я уйду от него.

– Серьезно? – Элла наклоняется ближе и смотрит Мэрилин прямо в глаза. Та пытается сфокусировать взгляд.

– Я пока не сказала ему об этом. Пытаюсь набраться смелости, чтобы вернуться к съемкам.

Элла снова хмурится. Ее лицо двоится перед глазами Мэрилин.

– Зачем? Ты же говорила, его фильм тебя унижает.

– Да. Но Кларк сказал, что не сможет закончить без меня. – Мэрилин пожимает плечами и заваливается набок. Выпрямиться ей не под силу, так что она просто расслабляется.

– Без тебя никто не сможет закончить.

Мэрилин наигранно стонет:

– Ладно уж. Этот фильм станет прощальным подарком моему мужу номер три.

Элла качает головой.

– Кроме того… – Мэрилин снова пытается выпрямиться, опираясь на стол, но корзинка с фруктами начинает шататься. – Я не хочу попасть в черный список. «Займемся любовью» не оправдал ожиданий. Моя кинокомпания потерпела крах и будет ликвидирована, но этот фильм, с Кларком Гейблом, вполне может стать успешным. Мне необходимо работать, Элла, как бы несчастна я ни была.

Элла хмыкает и складывает руки на груди.

– Ну и когда ты собираешься сказать ему, что все кончено?

Мэрилин через силу улыбается.

– После окончания съемок. Если скажу слишком рано, он мне отомстит. Перепишет реплики, чтобы заставить меня сказать что-то еще более мерзкое и унизительное.

– Артур умеет тебя мучить.

Мэрилин кивает:

– Потому я и под кайфом. Иначе мне не хватит смелости, чтобы вернуться.

Элла хмурится.

– От таблеток ты теряешь концентрацию. А тебе надо мыслить ясно.

Это было бы совершенно разумно, говори Элла с кем угодно, кроме Мэрилин.

– Я не знаю, как жить без… Без всего этого.

– «Всего этого»?

– Я еще подростком пила и глотала таблетки, Элла. – Мэрилин мотает головой, и ее начинает подташнивать. – Где бы я ни жила, достать алкоголь было несложно. А таблетки, ну, они помогают моделям справляться с голодом.

– Я уже видела, как ты завязывала. Ты сможешь завязать снова.

Мэрилин пожимает плечами:

– Завязав, я начинаю все чувствовать. И я чувствую слишком сильно. Я этого не хочу.

– Я знаю, каково это – когда тебе все безразлично и одновременно так больно, что ты хочешь спрятаться от всего мира за песней, тарелкой лазаньи, новым автомобилем, норковой шубой. Или за платиновыми волосами и фирменным вилянием. – Элла печально улыбается. – Но избавиться от чувств невозможно. Жизнь идет своим чередом. И ты не сможешь с ней справиться, если будешь вечно глотать таблетки. Жить нелегко. Особенно в том извращенном мире, в котором родились мы с тобой. Сиротские приюты, никчемные отцы, пропавшие мамы и, само собой, щедрая порция ненависти к себе – все это тяжело вынести. Но, чтобы выжить, некоторые чувства нужно впустить в себя. – Она смеется. – У меня не получается петь блюз. Знаешь почему? Он слишком эмоционален. Но я пробую снова и снова. Я стараюсь наполнить чувствами все песни, которые пою, как ты хочешь вдохнуть жизнь в персонажей, которых играешь. Ты не сможешь это сделать, если не будешь ничего чувствовать.

Мэрилин хочет наклонить голову набок, но вместо этого тяжело роняет ее на плечо и не может поднять.

– Ты сейчас со стула свалишься, – ворчит Элла по-доброму.

Мэрилин улыбается.

– Ты меня любишь.

– Естественно. Думаешь, я бы смотрела, как ты пускаешь слюни, если бы не любила тебя? – Элла встает и наливает стакан воды из-под крана. Она ставит его на стол перед Мэрилин, но потом передумывает и подносит к ее губам, помогая сделать глоток. – Тебе нужно встряхнуться. Не появляйся на съемочной площадке в таком виде. Ты лишь сыграешь на руку этому типу. Вложи в фильм все, что можешь, и спаси себя.

– Да, мамочка.

– Я тебе не мать. Но я – твоя подруга. Которая силой затащит тебя в клинику, если ты сама не бросишь.

Мэрилин хихикает, а потом прижимается к Элле и крепко ее обнимает.

– Спасибо, что веришь в меня.

Элла качает головой, словно сама не знает, почему верит в Мэрилин. Но для Мэрилин это неважно. Важно лишь то, что Элла говорит правду и ей можно доверять.

– Ты должна сама в себя поверить, – говорит Элла.

– Я пытаюсь, но иногда думаю, что лучше бы меня вовсе не было. – Навернувшиеся слезы удивляют ее и щиплют глаза. Ей казалось, она давно все выплакала.

Элла трясет ее за плечи, пока Мэрилин не поднимает взгляд, пытаясь сосредоточиться.

– Не говори так. Если тебе покажется, что ты собираешься что-то сделать, что-то подобное, немедленно позвони мне.

Мэрилин удается выговорить непослушным языком, выдавить через застрявший в горле комок:

– Позвоню.

– Обещаешь?

Мэрилин кивает. У нее многие просили такого же обещания. Люди хотят, чтобы она жила. Но почему? Норман Ростен, Ли Страсберг. Одним больше, одним меньше.

В конце концов, никто из них не сможет ее остановить, если она всерьез решит со всем покончить.

Между дьяволом и морской пучиной

Элла

1961 год

Синатра передо мной в долгу.

Я двадцать часов проторчала в самолете из Австралии в Вашингтон. Было неудобно, я страшно устала, но пропускать инаугурацию было нельзя. Не только из-за просьбы (точнее, требования) Фрэнка, но и потому, что мне нравится Кеннеди – прошу прощения, президент Джон Кеннеди – и продвигаемая им политика. Не нравятся лишь его супружеские измены. Я бы предпочла, чтобы некоторые люди не были с ним столь близки. В особенности одна конкретная женщина. Впрочем, это не мое дело, и ее все равно не пригласили.

Когда-то наши с Мэрилин взгляды на мужчин совпадали – мы обе считали, что карьера важнее. Я по-прежнему добиваюсь того, чего хочу, но раньше меня мучили сожаления и угрызения совести. К счастью, теперь это не так. Я изменилась. Но и Мэрилин тоже изменилась.

Теперь, влюбившись, я не скрываю это от тех, кто хочет знать правду. Но легче всего я влюбляюсь по дороге. Мужчина, которого я люблю сейчас, ждет меня в Копенгагене, в купленном мной доме в районе Клампенборг. В Лос-Анджелесе я тоже приобрела новый дом. Мне по-прежнему нужен опорный пункт в США, но, пока малыш Рэй живет с отцом, я провожу время в Дании. И сейчас я направлюсь туда прямиком из Вашингтона.

Но сначала мне предстоит пятиминутное выступление в Оружейной палате Национальной гвардии, где собрались сливки индустрии развлечений.

Состав участников поражает воображение. Я будто очутилась внутри кинохроники о величайших знаменитостях Голливуда. На инаугурации присутствуют Фрэнк Синатра, Нэт Кинг Коул, Джин Келли и Гарри Белафонте… И не меньше сотни других звезд со всех уголков страны, желающих принять участие в этом историческом событии.

Я сижу в гримерке. Стилист заканчивает завивать мне волосы. Я одета в мятно-зеленое шифоновое платье с корсажем и стразами на рукавах и груди. Мое выступление вот-вот начнется, и я иду за кулисы, готовясь к выходу. Когда в Оружейную палату заходят президент и первая леди, оркестр исполняет «Славу командующему».

Выжидая за кулисами, я гадаю, когда еще мне выпадет шанс спеть на таком потрясающем мероприятии. Или, может быть, оно станет первым из многих? Вокруг царит роскошь. Несмотря на двадцатичасовой перелет, я совершенно сосредоточена, в хорошей форме и готова выступить от всей души.

Этот президент все изменит.

Америка уже не будет прежней.

Нас ждут четыре необычайных года. Вот увидите. Надо только подождать.

Так что, пожалуй, это мне стоит поблагодарить Синатру за приглашение.

* * *

После инаугурации прошло несколько месяцев. Я у себя дома в Лос-Анджелесе, ухаживаю за розами на заднем дворе.

– Привет. Чем занимаешься? – Мэрилин заходит в мой сад без приглашения, одетая в чересчур уж шикарную норковую шубку – при такой теплой погоде это совершенно ни к чему. Мне следовало бы рассердиться за столь бесцеремонный визит, нарушивший мое уединение. Но, должна признать, я очень рада видеть Мэрилин. Впрочем, радость подождет. Сперва надо понять, трезва ли она.

– А ты как думаешь? – Я кладу садовые ножницы на стол, подхожу и быстро обнимаю Мэрилин.

– По правде говоря, я предполагала, ты мастеришь новую полку для шести «Грэмми», которые получила на днях. – На миг она замолкает и задумчиво поднимает взгляд к небу. – Или подыскиваешь вооруженную охрану, чтобы не подпускали твоих белых соседей. – Покончив с шутками, Мэрилин обнимает меня несколько долгих, очень долгих секунд.

– Ах, тебе рассказали про мой конфликт с обществом местных жильцов, или как оно там называется. Им не нравится, когда негритянка покупает соседний дом, заплатив сотни тысяч долларов наличными.

– Да ну. – Она хихикает. – Ты правда заплатила наличкой?

– А что поделаешь. – Я жестом приглашаю ее за стол на террасе. Мэрилин садится, и я вместе с ней. – А эти «Грэмми» – ничего особенного. Расскажи лучше о себе. Твое суровое испытание, то есть брак с Артуром, подошло к концу. Могла бы позвонить. Мы пропустили бы по стаканчику, чтобы отметить твой развод.

– Ну да. Ты бы пила безалкогольный коктейль, а я… – Она пожимает плечами. В ее глазах сверкает озорная искорка, и я гадаю, вернется ли былая Мэрилин. – Что-нибудь покрепче.

– Не смешно. – Я вздыхаю. – Хочешь перекусить? Выпить чего-нибудь?

Она оживляется.

– Чаю со льдом, например, – уточняю я.

Она фыркает, окидывает взглядом цветы, двор, виноградные лозы на стенах дома.

– Нет, я просто оказалась поблизости и захотела посмотреть на твое новое жилище. Очень круто, должна сказать.

– Да, я потребовала самое лучшее. – Мне не верится, что она просто «оказалась поблизости». – Ты нигде не бываешь случайно, Мэрилин. У тебя даже прогулка от дверей до почтового ящика – целое мероприятие.

Ее взгляд бегает из стороны в сторону. Она достает портсигар из сумочки.

– У тебя найдется пепельница?

– Да. Минуту. – Я захожу в дом и беру со стола пепельницу. Потом зову свою новую горничную, Баффи, и прошу приготовить нам перекус.

Когда я возвращаюсь на террасу, Мэрилин уже успела зажечь сигарету.

– Вот. – Я ставлю перед ней пепельницу. – Ну так в чем дело?

– Это я тут задаю вопросы, – говорит она с улыбкой. Ее шуба сползает, обнажая исхудавшие плечи. – Что там насчет тебя и этого парня, Джимми Гэннона, басиста? Ты с ним встречаешься, покупаешь дорогие подарки.

Я хохочу:

– Поверить не могу, что ты подписана на Jet. Не верь всему, что там пишут.

Мэрилин шевелит бровями:

– Мне нравится его читать. И я говорила тебе еще давно, что хочу узнавать новости обо всех. Не только о белых девушках.

– Ну ладно, ладно. Расскажу. Джимми – это очередная обманка, дело рук моего пиар-менеджера. Не более того. Мой настоящий возлюбленный живет в Копенгагене. Но это секрет.

Мэрилин, похоже, это впечатляет. А потом – беспокоит.

– Это ведь не Тор? – Она глубоко затягивается и выпускает несколько дымных колечек.

Я качаю головой, ощущая, как сожаление бьет меня кулаком прямо в сердце.

– Не Тор, хотя он присылал мне письмо. Он вышел из тюрьмы и сменил имя. Пытается избавиться от Тора Ларсена, чтобы жить спокойно.

– Очень жаль. Тор – отличное имя. Каждый хочет быть викингом. – Мэрилин тушит сигарету и закидывает ногу на ногу. – Так кто твой новый воздыхатель?

– Не допытывайся. О чем ты хочешь поговорить на самом деле? Зачем ты пришла?

Она надувает губы.

– Мне интересно. И я волнуюсь. Помнишь своего приятеля Хэнка, пианиста? Мы с ним работали над парочкой песен, и он кое-что сказал, не зная, что мы дружим. Что ты, цитирую, «зависаешь с парнем из датской авиакомпании». Молодым, светловолосым, румяным и голубоглазым датчанином из Копенгагена. И что он дурит тебе голову.

Ну разумеется. Подумать только – а ведь Хэнк мне нравился, когда играл в моей группе.

– Он не прав, Мэрилин. Совершенно не прав. Терпеть не могу, когда мужчины порицают мою личную жизнь, будто я не имею права завести любовника. Будто мной никто не заинтересуется. Каждый раз кто-то непременно начинает нести какую-то чушь про то, что меня обманывают. Манипулируют моими эмоциями и моим будущим. Чушь собачья, говорю я. Хэнк брешет.

Кривоватая улыбка на лице Мэрилин сменяется гордостью и уважением. Она закуривает новую сигарету.

– Как тебе это удается? Сохранять независимость и все такое. Лживые сплетни не ранят тебя, как прежде. Ты научилась этому после того, как рассталась с отцом Рэя-младшего, когда мы впервые начали переписываться? Или после Тора?

– Не знаю. Думаю, мне нужно было измениться, или я потеряла бы все.

– Я не знаю, как измениться, Элла. Пожалуй, дело в этом. Я пытаюсь. Но не могу сосредоточиться на своей цели. Я так ненавижу быть одинокой.

– Я тоже. Но я не стану выходить замуж за мужчину из Копенгагена. Не сейчас. А может, и никогда. Я просто наслаждаюсь нашими отношениями. Кому нужно – те все знают. А кому не нужно… – Я пожимаю плечами. – Им Хейзел скармливает разные байки, чтобы они были довольны.

Мэрилин ерошит волосы.

– Вот бы и я так могла.

– Ты можешь. Ты окружена людьми, которые тобой дорожат. Ты не одинока.

– Так трогательно. Именно то, что подруга должна сказать подруге в плохой ситуации.

Я улыбаюсь.

– Всегда к твоим услугам.

Баффи приносит нам чай со льдом и поднос с нарезанными фруктами и четвертинками сэндвичей без корочки.

– Что тут у нас? – Мэрилин изучает сэндвичи.

– Болонская колбаса с майонезом, индейка с плавленым сыром, тунец с жареным сыром. – Я окидываю поднос взглядом – убеждаюсь, что ничего не пропустила. – Все. А, еще чипсы и маринованные огурчики.

– О, люблю огурчики. – Она берет один из них и кусает.

Баффи также принесла маленькие тарелки, и Мэрилин берет одну. Я следую ее примеру. Потом мы делим сэндвичи.

– Мэрилин, сделаешь мне одолжение?

– Какое? – спрашивает она и вгрызается в сэндвич с индейкой.

– Перестань себе вредить. – Я смотрю ей прямо в глаза. – Кажется, тебе лучше, чем во время нашей последней встречи. Я надеюсь, так будет и дальше.

Мэрилин опускает сэндвич.

– Ты про таблетки?

– И еще про мужчин. И то и другое – наркотик. Я знаю. У всех свои зависимости. Я пытаюсь не потворствовать своим, но тоже не всегда справляюсь. – Я указываю на свою талию. – Зато справляюсь в других сферах. – Я делаю вид, будто держу в руках одну из шести моих статуэток «Грэмми». – Приходиться выбирать. И меняться. Ты можешь это сделать.

Каким-то образом мы успели приговорить половину подноса сэндвичей.

– Я все еще голодна. – Мэрилин подбирает одну из последних чипсинок.

– Баффи отлично готовит.

– Мне нужно что-то посерьезней крохотных сэндвичей.

– Это обычные сэндвичи, разрезанные на четвертинки.

Она пожимает плечами:

– Ладно, но я все равно хочу есть.

– Идем. – Я встаю и жестом зову ее за собой. – На днях Баффи запекла окорок и приготовила огромную миску картофельного салата. У нее получается чудесный картофельный салат.

Мэрилин поднимается на ноги.

– Я обожаю картофельный салат, но никогда не ем его на людях. Лакомлюсь, как тортом или мороженым, за закрытыми дверями.

– Нет ничего лучше майонеза, картошки и горчицы.

– И огурчиков.

Та наша встреча была отличной. Одной из лучших.

Неприкаянные

Мэрилин

1961 год

Белые стены сложены из неотшлифованных шлакоблоков. Блестит холодный пол. Вокруг раздаются крики и стоны душевнобольных. Это здание будто нарочно построено с той целью, чтобы звуки разносились эхом, лишая пациентов остатков рассудка.

– Это ошибка! – кричит Мэрилин и колотит кулаками в дверь, пока не трескается кожа на костяшках пальцев, оставляя на двери следы крови.

Через стеклянное окошко она видит санитаров в белых халатах и медсестер с красными крестами на колпаках. Все эти люди качают головами, глядя на нее, будто она сошла с ума.

Они забрали ее одежду. Они забрали все ее вещи.

Они забрали ее достоинство и дали взамен тонюсенькую больничную сорочку. Любой, кто посмотрит на Мэрилин не с той стороны, сможет увидеть ее голую задницу.

Она одна в пустой палате. Вдали от всего мира.

Под замком.

Доктор Марианна Крис, нью-йоркский психиатр, которую порекомендовал ей Ли, сказала, что лечебница поможет Мэрилин расслабиться. Но здесь невозможно расслабиться.

Мэрилин закрывает уши руками, чтобы не слышать крики. Потом снова колотит в дверь, требуя телефонного звонка. Хоть чего-то.

Это неправильно. Ее должны отпустить. Она не такая, как здешние пациенты. Она не такая, как ее мать. На нее просто много всего навалилось. И ей нужно слезть с таблеток, на которые она подсела.

Как она вообще здесь очутилась?

Она в очередной раз думала о самоубийстве, свесившись из окна, и тут ее застукала горничная. Но Мэрилин не прыгнула. Лина оттащила ее от окна, крича что-то по-итальянски, и сунула ей в руки телефон. В вызванном сильнодействующим лекарством полузабытьи она хотела сначала позвонить Элле, но не вынесла мысли о том, как та будет разочарована. Вместо этого Мэрилин набрала номер Джо. Она рассказала ему, что произошло, и попросила о помощи.

Они сохранили дружбу на протяжении прошлых лет и стали чаще общаться после того, как Мэрилин ушла от Артура. Без романтической подоплеки, просто поддерживая друг друга. Несмотря на все разногласия, Джо действительно о ней заботится и знает, что ей нужно. Им больше подходят платонические отношения, нежели романтические, и они оба это понимают. Он не раз говорил Мэрилин, что ей достаточно лишь позвонить, и он придет на помощь. Пока что он ее не подводил.

Элле это не нравится. Но у Эллы хватает своих забот, она не может бросить все, чтобы помочь Мэрилин. И та не хочет возлагать на подругу такую ношу.

Еще Мэрилин позвонила доктору Крис, с которой она встречалась почти ежедневно с тех пор, как скончался Кларк Гейбл и его стерва-жена обвинила в этом ее. У бедняги Кларка остановилось сердце – как заявила журналистам эта ужасная женщина, из-за того, что Мэрилин часто опаздывала на съемки «Неприкаянных». Лучше бы она присмотрелась к двум пачкам сигарет, которые Кларк выкуривал ежедневно. Этот мужчина, да будет Господь к нему милостив, не отличался крепким здоровьем. А из-за развода и страшных гадостей, которые наговорил ей Артур, Мэрилин просто… не выдержала.

Что удивительного в том, что она высунулась в окно, мечтая улететь?

Доктор Крис посоветовала лечь в психиатрическую клинику Пейна Уитни при Нью-Йоркской больнице.

Доктор Крис ее предала.

Она не сможет здесь отдохнуть. Не сможет избавиться от зависимостей. Ее просто заперли. Посадили под замок, как ее мать.

Я не Глэдис.

Здесь даже туалет заперт. Она может помочиться, только если санитары сами посадят ее на унитаз.

– Отоприте дверь! – кричит Мэрилин. – Выпустите меня. Это ошибка!

Но они не открывают. Просто проходят мимо, смотрят и осуждающе покачивают головами. Иногда останавливаются, чтобы рассмотреть ее получше. Им всем прекрасно известно, кто она такая. Они заинтригованы. И жестоки.

Мэрилин срывает сорочку, обнажая свое тело.

– Если вам так интересно – любуйтесь, черт возьми.

Почему доктор Крис так поступила?

Да, ей нужно слезть с таблеток. Да, она расстроена недавними событиями и впала в депрессию.

Но разве она похожа на безумцев, запертых в этой больнице? Нисколько. Они сумасшедшие. А у нее просто много проблем.

Мэрилин сидит на холодном полу, голая, пока все желающие пялятся на нее.

Потом дверь открывается.

– Ну наконец-то. – Она тянется за сорочкой.

Но, прежде чем она успевает одеться, ее окружают санитары и смотрят своими безжизненными глазами как на какую-то жалкую сумасшедшую. Мэрилин замирает, охваченная бесконтрольным ужасом. Инстинкт говорит ей бежать, и она бросается к двери. Но ее тут же хватают. Держат со всех сторон. Холодные грубые пальцы сжимают лодыжки и запястья.

Она сопротивляется. Пинается. Бьет кулаками. Кричит.

Ее переворачивают лицом вниз – слезы падают на блестящий пол – и несут на другой этаж. Там ее швыряют в крохотную белую ледяную палату и с грохотом захлопывают дверь.

В Мэрилин фейерверком взрывается злость. Она вскакивает, хватает стул и бьет им по стеклянной двери.

Стекло разбивается, и Мэрилин подбирает с пола осколок.

– Я порежу себя, если вы меня не выпустите, – предупреждает она, когда в палату снова вбегают медсестры и санитары. Но это ложь. Мэрилин не станет портить кожу, красоту, которую она так тщательно берегла. Ни за что.

– Тише, тише, – увещевает медсестра, вытянув руки. Стекло хрустит под ее мягкими, неуклюжими туфлями.

Мэрилин озирается, пытаясь сообразить, что задумала эта женщина и получится ли ускользнуть через открытую дверь. Но она не успевает принять решение: медсестра втыкает в нее шприц. Холодная жидкость вливается под кожу и, обернувшись огнем, растекается по венам. Все вокруг начинает расплываться, стены палаты пульсируют. Мэрилин пошатывается, и кто-то вырывает у нее из пальцев осколок стекла.

Ее укутывают и связывают так, что не пошевелиться, и она не может выговорить ни слова. Безмолвную, пускающую слюни, ее небрежно укладывают на койку. Мысленно Мэрилин кричит, но губы ее не слушаются, как бы она ни старалась.

На следующее утро ее мягко трясут за плечо, чтобы разбудить, и развязывают. Мэрилин потягивается, чтобы размять ноющие суставы.

– Доброе утро. – Санитар протягивает ей стакан воды и чашечку с таблетками.

Разве она здесь не для того, чтобы завязать с таблетками?

– Не хочу, – говорит она. – Они мне не нужны.

– Лучше выпей, а не то тебе сделают укол и заставят проглотить силой.

Мэрилин берет стаканчик и закидывает таблетки в рот. Потом санитар ведет ее в туалет и смотрит, как она справляет нужду.

Ее мутит. Собственное тело кажется чужим.

Они возвращаются к койке, и санитар снова собирается ее связать, но Мэрилин трясет головой и с трудом выговаривает:

– Пожалуйста, не надо. Я не стану сбегать.

Из глаз текут слезы, и санитар соглашается. Некоторое время спустя приходит медсестра.

– Можно мне позвонить друзьям? – просит Мэрилин.

Ей отвечают отказом. Ее заперли здесь от всего мира. От лекарств, которые ей дали, ее мучает слабость. Конечности кажутся неподъемными железными гирями.

Мэрилин не знает, сколько часов или минут проходит перед тем, как ей снова приносят таблетки. Она не хочет их пить, но боится, что бесцеремонный санитар применит силу или воткнет в нее шприц, и подчиняется. Потом, оставшись в палате одна, она сует себе пальцы в рот и тихо исторгает таблетки за койкой, надеясь, что никто ничего не заметит.

Она всегда с трудом справлялась с грустью и одиночеством. Но здесь ее заставляют чувствовать нечто совсем иное. Мэрилин всю жизнь гадала, похожа ли она на свою мать. Не попытается ли она в один прекрасный день пырнуть ножом лучшую подругу. Но самое страшное, что она сделала, это разбила стекло – и то лишь потому, что хотела сбежать из этой тюрьмы.

– Я не моя мать, – шепчет она в пустой, безрадостной палате. – Я не она.

Некоторое время спустя медсестра приносит ей воды и отводит в туалет.

– Вы не могли бы дать мне бумагу и ручку? Мне становится легче, когда я пишу. И я хочу написать друзьям, сказать, что у меня все хорошо. Они не знают, что я здесь, и будут волноваться.

Медсестра колеблется и кусает губы, но потом – Мэрилин это видит – все же решается помочь. Чуть позже она приносит бумагу с ручкой и наблюдает, как Мэрилин торопливо пишет записку Страсбергам.

Но ответа она не получает.

На следующий день к ней приходит врач и задает идиотские вопросы вроде «Почему вы продолжаете работать, находясь в депрессии?».

Мэрилин смотрит на него как на сумасшедшего.

– Если мне грустно, это еще не значит, что я не в состоянии зарабатывать себе на жизнь. Вы что, не ходите на работу в плохом настроении?

– Вы оказались здесь не потому, что вам грустно, мисс Монро.

Мэрилин прожигает его яростным взглядом. Она легла в лечебницу под именем Фэй Миллер. Врач нарушает все правила, называя ее мисс Монро. Почему не мисс Мортенсон, мисс Бейкер или какое-то другое имя, которое она использовала прежде? Или даже Зельда Зонк.

Этот человек совершенно не может взять в толк, что плохое самочувствие не причина всех подводить.

– Вы очень, очень больны, и уже давно, – говорит он.

Мэрилин шокирована. Она впервые видит этого врача. Откуда ему знать, что с ней и насколько давно? Карточка на его столе должна быть пуста. У него не может быть ее истории болезни.

– Я не единственная, кто переносит болезнь на ногах, – говорит Мэрилин и мысленно добавляет: «Недоумок».

Но она послушно отвечает на вопросы, потому что врач обещал ей телефонный звонок. В первую очередь она звонит Артуру – он в Нью-Йорке и, может быть, согласится за ней приехать. Но он отвечает отказом. Сердобольная медсестра разрешает ей попробовать снова, и на этот раз она звонит Джо, который тренирует бейсбольную команду во Флориде.

– Джо, помоги мне, умоляю. Они меня не отпускают, держат под замком, как ненормальную. Доктор Крис меня обманула. Это не место для отдыха. Меня даже связывают и вкалывают снотворное. Пожалуйста, помоги. Здесь мне становится только хуже, я сойду с ума по-настоящему, если меня не выпустят.

Джо изрыгает ругательства, и, прежде чем медсестра забирает у Мэрилин трубку, она успевает услышать слова, о которых мечтала последние четыре дня: помощь уже близко.

Несколько часов спустя до нее доносится знакомый голос, и Мэрилин дает волю слезам. Крики Джо эхом отдаются от стен лечебницы:

– Верните мою жену! Если вы ее не выпустите, я камня на камне не оставлю от этого места! Разнесу по кирпичику!

Мэрилин расслабляется, лежа на матрасе. Она испытывает облегчение.

Она почти на свободе.

Лечебница окружена журналистами. Джо выводит ее через заднюю дверь и сажает в лимузин. Они едут в неврологическое отделение в Медицинском центре Ирвингов Колумбийского университета, где Мэрилин кладут в одноместную палату и обещают самый лучший уход.

Джо сидит рядом с койкой, и Мэрилин не понимает, что за эмоции отражаются у него на лице. Она подскакивает от малейшего шороха за дверью, опасаясь, что ее снова запрут.

– Я каждый день буду с тобой, милая, обещаю, – заверяет Джо. – Я никому не позволю плохо с тобой обращаться.

В машине она прижалась к нему, вся в слезах, и рассказала о произошедшем. Джо крепко ее обнимает и даже предлагает послать кого-то к доктору Крис с «дружеским визитом», но Мэрилин отказывается. Она больше не хочет ни видеть эту женщину, ни думать о ней.

Ее палата уставлена розами. Джо приходит каждый день, как и обещал, а вместе с ним – Страсберги, которые уверяют, что изо всех сил пытались ее вызволить. Мэрилин не очень-то им верит. Она подозревает, что это они подсказали журналистам, где ее искать, и выдали врачу ее настоящее имя. Деньги не пахнут.

Из своей палаты Мэрилин звонит доктору Гринсону. К ней приходит осознание: чтобы поправиться и вернуться к работе, ей надо снова переехать в Лос-Анджелес. Она не думала, что когда-нибудь вернется туда. Нью-Йорк казался ей домом. Местом, где она сможет обрести независимость. Но в итоге ей пришлось устраивать побег из психушки, где ее держали под замком.

Иногда у звезд просто нет выбора, не так ли? Ей нужен хороший врач. Тот, которому небезразлично ее состояние. И она хочет уехать как можно дальше от клиники Пейна Уитни. Вдруг кому-то удастся убедить врачей или еще кого-то важного, что ей необходимо снова туда лечь?

Под присмотром врачей Мэрилин уже не глотает таблетки бесконтрольно, как раньше. Она постепенно оживает, и мало-помалу к ней возвращается надежда.

Однажды утром Джо приходит в больницу со старым приятелем – Фрэнком Синатрой. Они уже давно согласились забыть о прошлом, и Мэрилин простила им дурацкую выходку с топором. Какой смысл таить обиду? В мире и так мало людей, которым она доверяет.

– У меня для тебя подарок, – говорит Фрэнк, наклоняясь и целуя ее в щеку.

– Обожаю подарки.

Они оба улыбаются ей; Фрэнк достает из кармана пиджака фотографию и протягивает ей. Мэрилин берет фото и рассматривает белую мальтийскую болонку.

– Это мне? – Она поднимает взгляд на Фрэнка, пытаясь сообразить, нет ли тут подвоха.

– Да, милая.

– У нее есть имя?

– Пока нет. Мы зовем ее просто Милашка.

– Что ж, я назову ее Милашка Мафия. Сокращенно – Маф, – шутит Мэрилин, обводя пальцами изображение крохотной собаки.

Синатра и Джо смеются над намеком о его мафиозных связях. Синатра и сам, кстати, предлагал устроить неприятности клинике Пейна Уитни.

– Спасибо тебе, я буду так рада с ней познакомиться.

– Она очаровательна.

– У меня когда-то был щенок. – Мэрилин откидывается на подушки. – Его звали Типпи. Как же я его обожала. Маленький черно-белый комочек шерсти. Я все время с ним болтала. – У нее вдруг наворачиваются слезы. – Наш сосед его убил. Разрубил мотыгой пополам, потому что бедняжка Типпи ему мешал.

Мужчины смотрят на нее в ужасе. Ей казалось, она уже рассказывала эту историю Джо, но, может, и нет. Ей так больно думать о том, что случилось с бедным Типпи. Сосед заявлял, что это вышло нечаянно, но она много раз слышала, как он проклинал Типпи, случайно забежавшего к нему во двор.

– Ну и засранец же твой бывший сосед, – говорит Джо.

– Хочешь, я с ним потолкую? – добавляет Синатра.

– Его наверняка уже давно нет в живых. – Мэрилин пожимает плечами. – Но я позабочусь, чтобы с Маф ничего такого не случилось, обещаю.

Несколько недель спустя Мэрилин выписывают. В этот раз она не прячется от толпы журналистов, пока охранники ведут ее к такси. Она хочет, чтобы доктор Крис и тот ужасный врач из психушки знали, что с ней все хорошо, что им не удалось ее сломить. Что они заблуждались на ее счет.

– Я превосходно себя чувствую, – говорит она, улыбаясь фирменной улыбкой Мэрилин Монро. Она направляется в аэропорт, а оттуда – во Флориду, где ее ждет Джо. Следующие две недели она выделит на то, чтобы понежиться на солнышке в Сент-Питерсберге и просто побыть собой, а потом вернется в Калифорнию и снова приступит к работе.

Она согласилась сняться в фильме под названием «Дождь», но в прошлом месяце съемки пришлось приостановить из-за ее отсутствия.

В самолете она пишет письмо человеку, который вряд ли ожидает от нее весточки.

Дорогая Элла,

я завязала. Ты была права. Поверить не могу, как сильно я пристрастилась к таблеткам.

Дорогая Элла,

скоро я вернусь в Лос-Анджелес. Мы давно не общались, и я по тебе скучаю. Я встала на путь выздоровления. Счастье и надежда больше не кажутся мне недостижимыми.

Ты, наверное, слышала о том, что произошло в Нью-Йорке и как Джо помог мне. Знаю, ты его недолюбливаешь, но он действительно очень меня поддерживает. Мы просто друзья, хотя все думают иначе. Как обычно.

Надеюсь, мы сможем повидаться, когда я вернусь на Западное побережье. Ты мне очень дорога, и я сожалею, что разочаровала тебя. Надеюсь, ты сможешь меня простить. Знай, что я намерена покончить с пороками, которые мной овладели.

Остался лишь один путь – наверх.

С любовью,

Мэрилин

Мое сердце принадлежит папочке

Мэрилин

1962 год

Мэрилин покачивается на своих невысоких каблуках перед бассейном во дворе дома ее друга, Питера Лоуфорда. Его жена, Пэтти, наливает в бокал Мэрилин последние капли «Дом Периньон» и уходит за новой бутылкой.

В животе у Мэрилин плещется предостаточно алкоголя. Ей пора возвращаться домой. Она устала. И опьянела. А на кухне у Лоуфордов запасено столько дури, что хватило бы на целую ванну. Шампанское – это одно, но большего Мэрилин старается избегать. По крайней мере, при посторонних.

Последние несколько месяцев она правда пыталась завязать с веществами. Но, переехав в квартиру на Дохени-драйв, недалеко от Сансет-стрип, она познакомилась с соседкой по имени Джинн, которая принимает те же самые таблетки. Вскоре они начали обмениваться таблетками и запивать их вином.

На публике Мэрилин изображает одинокую, хрупкую женщину на пути к выздоровлению, которая надеется на светлое будущее. Но на душе у нее неспокойно. Время утекает сквозь пальцы. Ей тридцать пять. Материнства ей не видать, но многое за эти годы изменилось до неузнаваемости. Она каждый день либо занимается йогой, либо тренируется в зале. Почти каждое утро выходит на небольшую пробежку, а иногда со всех ног мчится по Голливудскому бульвару. Ее рацион состоит почти исключительно из яиц и мяса, потому что доктор Гринсон сказал, что белковая диета пойдет ей на пользу.

Но никаким количеством кремов, лосьонов и чудодейственных зелий не остановить ход времени, портящий ее тело и кожу. Пожалуй, старость – подходящая кара для женщины, которая не верила, что доживет до тридцати.

– Что ты делаешь тут одна?

Мэрилин поворачивается и теряет равновесие. Она вот-вот упадет в подсвеченный пятнадцатиметровый бассейн.

Джон Кеннеди – для гостей на этой вечеринке просто Джек – хватает ее за руку, чтобы удержать, и шампанское из ее бокала выплескивается ему на рубашку.

– Боже, прости меня. – Мэрилин хихикает и пытается стереть капли.

– На меня и раньше проливали шампанское, – говорит он с неотразимой улыбкой. – Но обворожительная Мэрилин Монро делает это впервые.

Она смеется еще громче.

– Ох, какой же ты ловелас.

– Сила привычки. – Он подмигивает. – Принести тебе еще шампанского?

– Давай. – Ей бы не следовало пить. Сегодня, похоже, она отсюда не уедет, но ее это не волнует. В обмен на пару таблеток Джинн заглянет к Маф. А утром Мэрилин вернется домой.

В итоге она не только остается в гостях на ночь, но и находит себе компанию. Лежа на одной подушке, они перешептываются с Джеком, а потом целуются до беспамятства.

Мэрилин частенько преследует ощущение, будто она находится вне пределов собственного тела. Парит в воздухе и созерцает мир внизу, наблюдает за собой и окружающими. До чего же странное чувство. Ей никак не удается прилететь обратно к себе, как бы отчаянно она ни махала крыльями.

Вот и сейчас она чувствует себя точно так же, как на вечеринке у Бинга Кросби, вскоре после возвращения из Мексики, где она навещала сиротский приют. У Мэрилин раскалывается голова, и она идет на кухню, чтобы налить себе стакан воды.

Дом битком набит звездами Голливуда и другими важными шишками. Пришли братья Кеннеди, которые успели завоевать ее симпатию. Джек очень красив (кто-то называет его донжуаном, а кто-то – бабником), а вот Бобби, кажется, весьма порядочный. Они любят болтать с Мэрилин о президенте Линкольне, пока их сестра Пэтти не велит им прикусить язык.

Она делает глоток воды и оживляется, заслышав, как кто-то произнес имя Эллы.

Они не виделись уже больше года. Мэрилин написала ей письмо, когда летела во Флориду в прошлом году, но так и не отправила. Стыд сковывает по рукам и ногам.

Мэрилин выходит из кухни и видит Эллу, которая только что приехала с парой друзей. Обычно она не ходит на такие вечеринки, но Мэрилин слышала, что ее пригласил Фрэнк, с которым они стали хорошими друзьями.

– Элла. – Мэрилин отставляет стакан воды и нерешительно подходит к женщине, которой так восхищается.

– Мэрилин. – Элла не удивлена – она явно знала, что Мэрилин здесь. Возможно ли, что именно потому она и пришла? – Я надеялась тебя застать. Мы так давно не виделись.

Мэрилин вздыхает с облегчением.

– Я слышала, тебя пригласили выступить на благотворительном мероприятии для Демократической партии.

– Тебя тоже, – отвечает Элла натянутым тоном. По ее глазам видно, что она столько всего хочет сказать.

– Да, я спою «С днем рождения тебя». – Мэрилин бросает взгляд на Джека, который болтает с кем-то, сидя на подлокотнике дивана. Сидящий рядом Бобби незаметно ей улыбается.

Элла наклоняется ближе:

– Будь осторожней. С политиками лучше не связываться. Слишком опасно.

Ей ни к чему напоминать Мэрилин об Артуре и его конфликте с Маккарти. Из-за этого она и Артур и заключили помолвку. Как бы ни было больно это признавать, их брак был нужен для того, чтобы очистить репутацию Артура и отвести от него подозрения. Ее собственные интересы этого мужчину не волновали.

– Мы просто развлекаемся, ничего серьезного, – признается Мэрилин. Ей нравится, что они беседуют так, будто и не было никакой долгой разлуки.

– Хорошо. – Элла переступает с ноги на ногу и меняет тему. – Я слышала, ты купила дом.

– Ах да, в Брентвуде, бунгало в испанском стиле. Я как раз привезла из Мексики подходящую мебель. Буду очень рада, если ты придешь посмотреть. – Может ли она надеяться, что Элла заглянет к ней в гости?

– С удовольствием.

Мэрилин улыбается. Крохотная искорка надежды, спрятанная глубоко в душе, вспыхивает ярче.

Ей бы хотелось поскорее забыть тысяча девятьсот шестьдесят первый год, полный боли и разочарований. Несколько месяцев назад, в Новый год, после развода и удаления желчного пузыря, Мэрилин вознамерилась сделать тысяча девятьсот шестьдесят второй своим годом. Годом, когда она создаст себя заново.

Потому она и купила дом, пустила корни. Ей захотелось впервые заполучить собственное жилье. Вспоминая минувшие тридцать пять лет, она может насчитать больше сорока мест, где она жила и которые называла своим домом, но ни одно из них не было ее. Эти дома всегда принадлежали кому-то другому.

Очаровательное бунгало в Брентвуде принадлежит только ей.

– Как твое самочувствие? – спрашивает Элла. В ее голосе слышится нотка вины.

Мэрилин широко улыбается – не фальшиво, а искренне. Ей не хочется, чтобы Элла корила себя за отстраненность.

– Намного лучше. У меня все неплохо складывается. Мы как раз начали читку нового фильма – «Что-то должно случиться».

– Конечно, должно, – соглашается Элла, услышав название фильма. – Я очень за тебя рада.

– А я очень рада видеть тебя. Я скучала.

Она содрогается каждой клеточкой тела. Кажется, если она не возьмет себя в руки, то разорвет по швам прекрасное, идеально подогнанное по ее фигуре платье, которое создали Боб Маки и Жан Луи. Оно полупрозрачное, в тон ее коже, и усеяно двумя с половиной тысячами стразов, благодаря чему в свете прожекторов Мэрилин напоминает сверкающий бриллиант.

Уехав со съемок «Что-то должно случиться», она вернулась в Нью-Йорк и два дня репетировала свое выступление на пустой сцене. Руководители студии возражали против ее поездки и грозились увольнением. Может, они и правда это сделают, но Мэрилин не могла упустить такой шанс. Кажется, они не понимают, какая это уникальная рекламная возможность.

Она не снималась больше года, а «Неприкаянные» провалились в прокате – неудивительно, с таким-то унизительным и никчемным сценарием, который написал Артур. Мэрилин нужно привлечь к себе внимание.

Она много раз участвовала в благотворительных мероприятиях, но сейчас все иначе. Ей предстоит спеть в прямом эфире перед пятнадцатитысячной толпой. Когда она в последний раз пела перед живой аудиторией? Давным-давно. А в прямом эфире – и вовсе ни разу.

От этого выступления зависит очень многое. В дополнение к «С днем рождения тебя» она также набросала свой вариант «Спасибо за воспоминания», в котором перечисляет политические достижения Джека.

Слава богу, за фортепиано будет Хэнк Джонс, один из бывших клавишников Эллы. Мэрилин уже давно его знает, а присутствие знакомых людей ее немного успокаивает.

Ведущим мероприятия будет Питер Лоуфорд. Они придумали вместе небольшую шутку: между разными выступлениями он станет объявлять о ее выходе на сцену, а она не будет появляться, напоминая тем самым о вечных жалобах киностудий на ее опоздания. А когда наконец придет время ее выступления, Питер представит ее как потерянную Мэрилин Монро.

Она действительно часто опаздывает, но не потому, что кого-то не уважает. Просто ей требуется больше времени на подготовку. А когда она все же приходит на съемочную площадку, то исполняет свою роль превосходно, от всей души.

Она не виделась с Джеком после той вечеринки у Бинга, но зато несколько раз встречалась с его младшим братом Бобби. Он ее очаровал, но она боится сглазить зарождающиеся в ней чувства. Надо признать, она уже давно не испытывала такой симпатии к мужчине.

Дрожащими пальцами она наносит на губы еще один слой «дьявольской красной» помады от Guerlain, а потом понимает, что нечаянно взяла тюбик Max Factor. Таблетка, которую Мэрилин приняла, чтобы унять дрожь, совсем не помогает. Одно время ей казалось, что лекарства ей вредят, но без них она совсем не может себя контролировать. Доктор Гринсон говорит, что таблетки ей помогут и от них не следует отказываться. Кто она такая, чтобы спорить с врачом?

Элла увидела, как она проглатывает таблетку. Между ними разразилась ужасная ссора, и Мэрилин опасается, что их дружбе пришел конец. Визажисты мастерски закрасили круги у нее под глазами. Но спрятать впалые щеки они не могут.

Мэрилин мучается головной болью и какой-то мерзкой болячкой, которую врачи называют синуситом. Ей становится легче лишь от таблеток.

По словам Эллы, она упала на самое дно. Но Мэрилин не согласна. Самого дна она достигла в клинике Пейна Уитни. Пока ей не так плохо. Но она не может не признать, что блуждает в темноте. Впрочем, эта тьма появилась не из-за таблеток. Нет – она зародилась давно и пронизывает ее до мозга костей. Ей не сбежать.

– Мистер президент, по случаю вашего дня рождения эта обворожительная дама проявила пунктуальность. Мистер президент… Мэрилин Монро! – провозглашает Питер в микрофон – ей пора готовиться.

Она ждет его следующих реплик, нервно сжимая свою меховую накидку. И вот время пришло. Мэрилин торопливо поднимается по ступеням и на цыпочках выбегает на сцену. Питер забирает у нее накидку, и Мэрилин остается стоять одна, глядя на затененные лица толпы. Она постукивает пальцем по микрофону, чтобы проверить, что тот включен, и улыбается в ответ на приветственные крики. Ее волнение понемногу отступает.

Но в толпе трудно что-то разглядеть, а она хочет исполнить песню именно Джеку. Мэрилин заслоняет руками глаза и находит его, сидящего в элегантном костюме в первом ряду и смотрящего на нее с многозначительной улыбкой. Она улыбается ему и подмигивает, прежде чем начать петь.

Толпа сходит с ума, услышав ее чувственное исполнение «С днем рождения тебя». Мэрилин понимает, что поступила правильно, приехав сюда вопреки протестам Fox. После этого сборы ее следующего фильма взлетят до небес.

Она всегда умела работать на публику, но упрямые старики вечно заставляют ее сомневаться в себе. Их не переубедить – она давно с этим смирилась.

Единственная, кто заботится о Мэрилин, – это сама Мэрилин. Ну и, может быть, Норма Джин.

Взмахнув руками, она кричит:

– Поздравляю всех с днем рождения!

Кто-то любит меня

Элла

1962 год

Мне даже не нужно говорить с Мэрилин. Я и так знаю, что она воспринимает этот вечер совсем иначе. Но у меня есть лишь одна точка зрения: Мэрилин ведет себя скверно. Очень скверно.

На Мэдисон-сквер-гарден демократы проводят благотворительное мероприятие, приуроченное к сорок пятому дню рождения Джона Кеннеди. Я жду своего выступления за кулисами сцены. У микрофона стоит Мэрилин. Я не могу оторвать от нее глаз, и я не одинока. Она всем своим видом привлекает внимание. Лучше бы она этого не делала. Я сравниваю ее с несущимся под откос поездом, и меня переполняет жалость.

Но чему я удивляюсь? Несколько месяцев назад она сама говорила мне, что происходит. Я ее предупреждала. И наверняка не я одна. Но все эти мужчины, ее друзья – многочисленные Фрэнки, Питеры, Джеки, Бобби и даже Сэмми – на самом деле не друзья. Они – шоумены, политики, богачи, а иногда и бедняки. И любая девушка, которая слишком сблизится с этими опасными мужчинами, станет жертвой их надменности и похоти.

Черт побери, Мэрилин. Ну почему ты никак не можешь это понять?

Я наблюдаю за ней, прислонившись к спрятанной за кулисами платформе. Я сержусь на Мэрилин. И мне очень из-за нее грустно. Но еще мне обидно за себя саму. Мэрилин не видит изъянов в своих решениях и действиях, но я вижу. И ничего не могу поделать. Я потеряла свою подругу, пусть она и стоит всего в паре метров.

Она берет высокую ноту, и ее нежный, страстный голос дрожит. Она – воплощение страсти в облегающем искрящемся платье.

Сама я одета в платье с поясом и элегантным декольте. Почему я думаю об этом, глядя на Мэрилин? Какая разница, что на мне? Но я выгляжу не так, как она, Дороти, Лина или Джейн. Они родились в эпоху, когда красота и ценность женщины определялись мужчинами, так и застрявшими в подростковом возрасте.

Ей не следовало так исполнять эту песню.

Когда нас будут фотографировать, когда мы обнимемся, улыбнемся и встанем бок о бок, я постараюсь выглядеть как можно лучше, ведь это будет мой последний снимок с мисс Мэрилин Монро.

Может быть, это жестоко. Но я больше не могу смотреть на то, что она с собой делает. Мне больно это видеть. Больно знать, что она могла бы добиться большего. Мне горько от того, что она не видит вреда, который сама себе причиняет. Все это так тяжело.

Овации прерывают мои мрачные размышления. Аплодисменты, перешептывания, чей-то смех и шаги мистера Лоуфорда, когда он выходит на сцену с натянутой улыбкой, пытаясь исправить непоправимое.

Я надеюсь, что Мэрилин уйдет со сцены в другую сторону. Направо. Я стою слева. Но увы.

Хотелось бы мне уметь исчезать из виду. К несчастью, этот фокус никогда мне не давался.

– Привет, Мэрилин, – говорю я.

Ее глаза мечутся из стороны в сторону, будто она не может сфокусироваться из-за той дряни, которую выпила перед выходом на сцену. Наконец она находит меня взглядом. Она улыбается, но на ее лице смятение.

Она отвечает таинственно-приглушенным, но срывающимся голосом:

– Элла, Элла.

Потом она исчезает за спинами людей, которые хотят быть к ней поближе, хотят потрогать ее, куда-то увести.

Я отступаю – оставаться рядом нет смысла. Нет смысла ждать возможности с ней поговорить. Нет смысла надеяться, что когда-нибудь ей станет лучше.

Я чувствую себя намного счастливее на другом берегу Атлантического океана, занимаясь чем пожелаю и когда пожелаю. В Беверли-Хиллз все было слишком запутанно.

Мой дом в Копенгагене расположен недалеко от берега; до меня доносится соленый морской запах, а кожу ласкает легкий ветерок. Не помню, когда я влюбилась в море, – возможно, тогда же, когда повстречала своего нынешнего мужчину. Как бы то ни было, теперь я без ума от моря. Я люблю его запах, вкус свежей рыбы, воскресный базар, прогулки по паркам и визиты в музей.

Я еще никогда не чувствовала себя такой живой и удовлетворенной, как в этом маленьком мире, где меня никто не знает. Я точно такая же, как все вокруг, хотя сильно от них отличаюсь. Сохраняю равновесие, подобно канатоходцу.

Мой любовник пошел в город, а я сижу у себя в кабинете за столом и сочиняю письмо Норману Гранцу.

Он уже три месяца живет в Рейкьявике, столице Исландии, и продолжает бороться с тяжелым гепатитом, даже стоя на пороге смерти.

Нам пришлось оставить Нормана в Рейкьявике, в отеле «Сага», прямо посреди весенних европейских гастролей «Джаза в филармонии».

Мы завели привычку писать друг другу письма. Кажется, мы с Норманом давненько этого не делали. Наши с ним отношения претерпели немало взлетов и падений, жестоких ссор и искренних примирений. Но это письмо, лежащее у меня на столе, напоминает о первых гастролях «Джаза в филармонии». О том, как Норман стал моим менеджером. Прошло десять лет, и мы достигли пика. Норман не просто частично отошел от дел. Боюсь, ему вот-вот придется совсем уйти на покой. Мы не работаем вместе, как в прежние годы, но моя карьера состоялась благодаря ему и вопреки ему.

Думаю, он стоит на перепутье. Том самом, у которого уже не первый день мечусь и я. К счастью, настал подходящий момент, чтобы свернуть в нужную сторону и двигаться дальше.

Дорогой Норман,

хотелось бы приехать, но меня не пускают. Прошу, очень тебя прошу, береги себя и делай все, что говорят врачи. Я очень по тебе скучаю, но мы все исправим, когда ты выздоровеешь, и позаботимся о музыке. Ты хороший человек, Норман. Я говорю совершенно искренне, несмотря на все наши разногласия. Ты похож на меня в том, что слишком много думаешь о других людях.

С любовью,

Элла

Что-то должно случиться

Мэрилин

1962 год

Мэрилин переворачивается на другой бок и нашаривает на прикроватном столике пузырек петидина. Два дня назад она перенесла еще одну операцию, на этот раз – по поводу эндометриоза, хотя злые языки толкуют, что она была беременна от кого-то из Кеннеди.

Если бы в ее истощенном теле оставалась хоть капля сил, Мэрилин рассмеялась бы. С Джеком она спала всего пару раз, ну а Бобби – с ним все было немного серьезнее, по крайней мере, так ей казалось. Но в последнее время она подозревает, что для него их связь – не более чем интрижка. Мэрилин больно признавать, что она дорожит им больше, чем он ею, и что она опять подставилась под удар в надежде обрести любовь.

Никакого ребенка не было, да ей и не хватило бы сил за ним ухаживать.

В стакане осталось совсем мало воды. Мэрилин допивает ее и чувствует, как таблетка застревает в горле.

Вдалеке лает Маф, и горничная раздраженно на нее шикает.

Одеяло падает с обнаженного тела Мэрилин, когда она встает и идет в ванную, чтобы налить еще воды. Там она замечает свое отражение в зеркале. Она похудела, скулы и ключицы заострились, хотя рельеф мышц, над которым она так упорно работала, никуда не делся. Вода выплескивается через край стакана ей на пальцы. Мэрилин закрывает кран и жадно пьет.

В другой день она отправилась бы в студию. Съемки «Что-то должно случиться» еще не окончены. Но Мэрилин уволили – спустя меньше чем через неделю после ее тридцать шестого дня рождения, который она отметила на съемочной площадке перед поездкой на благотворительное мероприятие.

Даже собственные дни рождения ей больше не принадлежат.

А может, никогда и не принадлежали.

Впрочем, ей не очень-то хочется праздновать ход времени. Каждый следующий год сулит еще одну операцию и добавляет один-два изъяна, вроде морщинок в уголках глаз.

Мэрилин бредет обратно и снова падает в постель. Тут же жалеет об этом, потому что светонепроницаемые шторы чуть приоткрыты и между ними пробиваются лучи солнца. У Мэрилин нет сил встать и задернуть шторы.

В дверь осторожно стучат.

– Мисс Монро? – Юнис, ее горничная, вероятно, услышала движение в комнате.

– Что? – громко спрашивает Мэрилин.

– Вам звонят.

Почему она не слышала звонка? Тут она замечает, что выдернула из стены телефонный провод.

– Из Fox? – Чуть меньше двух недель назад они встречались, пытаясь прийти к соглашению. Руководители Fox пытались найти ей замену, но Дин Мартин, милейший человек, отказался сниматься без нее.

Теперь они пытаются ее переиграть. Подчинить своей воле, как обычно. Но на этот раз Мэрилин не намерена сдаваться. Кьюкор, этот жалкий предатель, должен уйти. Она больше никогда не станет работать с этим режиссером, пока длится ее карьера, которая еще не скоро подойдет к концу.

Самая большая проблема, с которой предстоит столкнуться этим усатым, жирным придуркам с вечными сигарами во рту, – это ее гонорар. Ей платят куда больше, чем раньше, – сто тысяч за фильм. Но она хочет пятьсот тысяч. Почему бы и нет?

Многие звезды ее величины получают подобные гонорары.

Фильмы с ее участием собирают миллионы после премьеры. И продолжают приносить немалые деньги впоследствии. Пусть эти скупердяи заплатят столько, сколько она заслуживает, иначе она перестанет сниматься. Им стоит пошевелить мозгами и обратить внимание на то, что даже крупные издания вроде Life, Vogue и Cosmopolitan продолжают брать у нее интервью и публиковать ее фотографии.

Руководство студии не хочет считаться с властью, которую дает ей слава. Но сама Мэрилин никогда об этом не забывает, даже лежа в постели, накачанная обезболивающими.

– Это Фрэнк Синатра, – говорит Юнис.

Туман в голове Мэрилин ненадолго рассеивается. Фрэнк? Что ему нужно? Она даже не может припомнить, когда они в последний раз говорили.

– Скажи, чтобы подождал минутку. – Мэрилин трет лицо, садится и втыкает телефонный шнур в розетку. Потом поднимает трубку. – Готово, Юнис.

– Привет, малышка, – говорит Синатра. – Я подумал, тебе не помешает отдых. Мы с друзьями едем в мой отель. Там будут Питер, Пэтти, ах да, и Дин Мартин тоже. Поехали с нами.

– В «Кал-Неву»? – Мэрилин уже бывала на его курорте с казино во время съемок «Неприкаянных». Артур ненавидел это место. Еще один хороший повод туда съездить, помимо встречи с друзьями. – С радостью.

Ей не помешает развеяться, и она сможет лично поблагодарить Дина за то, что рискнул репутацией ради их общего фильма. Без его поддержки переговоры с Fox сильно затянулись бы.

Спустя несколько дней она заходит в отель, на ней белые брюки, зеленая блузка, такого же цвета головной платок и фирменные солнцезащитные очки. Но в итоге ей приходится пожалеть об этой поездке.

Она проводит приятный вечер с Дином и Фрэнком, но потом, за шампанским и коктейлями с водкой во время ужина, Питер сообщает, что Бобби Кеннеди больше не хочет иметь с ней дела. Иными словами, он бросил ее и даже не соизволил сказать об этом лично.

Все вокруг слушают пение Фрэнка. Даже мафиози, которых вообще не должно было здесь быть. У Мэрилин начинает кружиться голова.

– Только не закатывай истерику, – говорит Питер, отчего она злится еще сильнее.

– Да как ты смеешь? – шипит она. – Передай своему шурину, чтобы приехал и сказал это мне в лицо.

Она едва помнит остаток вечера. В конце концов Синатра вызывает свой частный самолет и отправляет ее домой.

Одно Мэрилин знает точно: кажется, она наконец оказалась на самом дне. От Fox ничего не слышно, бойфренд порвал с ней через Питера, а Синатра выгнал со своего курорта. Элла почти все время проводит за океаном.

Может быть, Мэрилин полная неудачница? Ни карьеры. Ни личной жизни. Даже друзей почти нет.

Она не готова становиться бывшей звездой. Расправив плечи, Мэрилин делает несколько телефонных звонков, один за другим. Она планирует съемки следующих фильмов, организует поездки в Нью-Йорк и в Мексику.

Также она пытается дозвониться до Бобби, хочет потребовать, чтобы он лично разорвал с ней отношения, но тот не берет трубку. Потом она вяло угрожает Питеру, который позвонил из опасения, что она разболтает секреты братьев. Те самые секреты, которые они шептали ей в постели и о которых орали во все горло на вечеринках, перебрав со спиртным.

Конечно, она бы не стала так поступать. Она не мстительна. Вдобавок есть большая разница между тем, чтобы обнаженной позировать для фотографий или сниматься с голой грудью в «Что-то должно случиться», и тем, чтобы бросить вызов сразу несколько важным шишкам, включая президента США.

Ее ранит пренебрежение обоих братьев. Она разрывается между планами на будущее и попытками понять, ради чего ей вообще жить.

Ночью, надев для маскировки черный парик, она гуляет под звездным небом с Маф на поводке и выходит на пирс Санта-Моники. Но прогулка не помогает ей найти ответы. Пирсу далеко до Бруклинского моста.

В среду она наконец получает хорошие новости.

– Fox согласились на сделку – два фильма по пятьсот тысяч каждый, а затем мы проведем новые переговоры, – говорит по телефону Норман Брокау, ее агент. – Ты снова в деле, детка.

Но ее радость быстро улетучивается, когда она понимает, что ей не с кем отпраздновать. Она звонит Джо, но тот в отъезде. Элла не берет трубку, а у ее бывшей соседки, Джинн, другие планы. Мэрилин звонит Страсбергам, но они реагируют довольно равнодушно. В чем дело? Неужели она была для них просто дойной коровой и они потеряли к ней интерес за прошлый год, пока она не снималась?

Хорошо хоть Патриция Ньюкомб, ее пиар-менеджер, ничем не занята. Они вместе идут поужинать стейками и изрядным количеством шампанского.

– Пусть в Вашингтоне я никому не нужна, – говорит Мэрилин, – зато в Голливуде имею вес.

– Так и есть, – соглашается Пэт, разрезая стейк. – Ты приняла решение и не стала от него отказываться.

– И им пришлось уступить. – Мэрилин усмехается и жадно глотает шампанское.

После ужина они танцуют на Сансет-стрип, и Мэрилин даже не помнит, как добирается до постели. Но долго проспать ей не удается – она открывает глаза в три часа ночи и едва сдерживается, чтобы не позвонить доктору Гринсону и не рассказать ему все свои планы.

Телефон всегда был ее близким другом, как, впрочем, и записные книжки. Мэрилин достает маленький красный блокнот, в котором пишет уже несколько месяцев, и набрасывает стихотворение, посвященное Элле.

А-Тискет,

А-Таскет,

Про смерть придумай сказку.

Письмо пишу подруге,

Не смею ей послать.

Я падаю,

Я падаю,

Ох, каждый день я падаю,

Но милая подруга протягивает руку,

И с ее поддержкой я выхожу на свет.

В комнате громко тикают часы. «Тик-так, тик-так» отдается в ушах Мэрилин раздражающим эхом.

Настал вечер. Солнечный свет за окном еще не потух.

Мэрилин отпивает водки с тоником; туман заволакивает ее сознание. Она хлопает глазами и смотрит на страницу «Улисса», ту самую страницу, которую открыла еще без четверти восемь. «Улисс» всегда ее успокаивал.

Но ей тяжело сосредоточиться на книге, когда в голове все перемешалось, а в глазах мутится.

Она словно стоит на огромных весах. Одной ногой – на чаше с плохими событиями, другой – на чаше с хорошими. Ни одна нога не чувствует под собой надежной опоры, и Мэрилин рискует упасть.

Плохое: Синатра ее прогнал.

Хорошее: сделка на миллион долларов за два новых фильма.

Плохое: Кеннеди.

Хорошее: Элла, Джо, Милтон, Эми и другие ее друзья.

Плохое: ее репутация.

Хорошее: ее репутация.

У задней двери лает Милашка Мафия, и Мэрилин кладет в «Улисса» закладку, понимая, что сегодня уже ничего не прочитает. Положив книгу рядом с пузырьком таблеток, она пытается вспомнить, сколько успела принять за сегодня. Она вечно глотает больше, чем следует. Вернувшаяся к ней дурная привычка. Из-за этого таблетки хуже действуют, и приходится принимать еще больше. Может, она просто ляжет спать пораньше. Когда Мэрилин встает, ее охватывает слабость, ноги не слушаются, будто они превратились в спагетти, которые она цепляла вилкой за ужином.

– Вывести ее? – кричит Юнис.

– Не надо, – отвечает Мэрилин заплетающимся языком. – Я сама.

Опираясь о стену, она добирается до двери и выпускает Милашку Мафию. Ее чудесная собака выбегает во двор. Пошатываясь, Мэрилин бредет к шезлонгу у бассейна.

Может, ей стоит поплавать. Сегодня хорошая погода, стрекочут сверчки. Будет приятно погрузиться в теплую воду. Стать невесомой. Забыть ненадолго о тяготах мира.

Маф заканчивает со своими делами и подбегает к ней, виляя хвостом. Мэрилин наклоняется и гладит ее по голове, а потом и по пузику, когда Маф его подставляет.

– Какая же ты очаровашка, – говорит Мэрилин.

У нее нет сил, чтобы идти в дом и натягивать купальник. Может быть, раздеться прямо тут? От посторонних глаз дом оберегают и забор, и живая изгородь. Мэрилин встает, но ее заносит вправо, и она снова падает на шезлонг. Не вставая, стаскивает с себя брюки и нижнее белье. Затем избавляется от рубашки и бюстгальтера.

– Хочешь поплавать?

Маф виляет хвостом и восторженно лает. Они обе любят плавать. Дойти до бассейна оказывается не так-то просто, но Мэрилин справляется и садится на край, опустив ноги в теплую воду. Ну а Маф запрыгивает с разбега, будто у нее нет никаких тревог и печалей. Хотелось бы Мэрилин быть такой беззаботной.

Она соскальзывает с края бассейна и погружается в воду, доставая ногами до шершавого дна. Пытается сделать вдох, но вспоминает, что она под водой, и выныривает.

Воздух холодит ее влажную кожу. Мэрилин вяло плывет к мелководью, чтобы встать на ноги, – на глубине она рискует захлебнуться. Ей не стоило лезть в воду, напившись и приняв столько таблеток. Она это знает.

Слабыми пальцами она цепляется за бортик, кладет на него руки, пристраивает сверху подбородок и глубоко вздыхает.

Может, стоит позвать Юнис, чтобы помогла ей выбраться? Мэрилин даже полотенце не взяла.

Но звать никого не приходится. Юнис сама подходит к раздвижной двери и спрашивает:

– Принести вам полотенце?

– Ты всегда обо мне заботишься.

Мэрилин не уверена, сколько времени проходит. Но вот Юнис приближается к ней и берет за руку. Ведет к лесенке и укутывает в полотенце. С ее помощью Мэрилин заходит в дом, а затем – в спальню.

– Спасибо, Юнис. Спокойной ночи. У меня завтра важный день.

– Верно, мисс Монро.

– Присмотришь сегодня за Маф? Меня так клонит в сон. Боюсь, я не услышу ее, если что.

– Присмотрю, конечно.

Юнис закрывает дверь спальни. Оставшись в одиночестве, Мэрилин роняет полотенце и без сил падает на кровать.

Но сон к ней не идет. Вместо этого она лежит, уставившись в потолок, и в голове у нее царит сумятица мыслей и чувств. Всего за минуту она сочиняет еще одно стихотворение и переворачивается, чтобы записать его на листе бумаги, но находит на прикроватном столике только воду и таблетки.

Таблетки помогут ей заглушить шум в голове. Она закидывает себе в рот целую пригоршню.

– Позвольте мне уснуть, – говорит она, ни к кому не обращаясь, и снова укладывается.

Потом тянется к телефону и набирает номер Эллы. Та не берет трубку.

Телефон звонит, заставляя ее вздрогнуть.

– Элла? – спрашивает она.

– Нет, Мэрилин, это Питер, – говорит он. Следующие пятнадцать минут она пытается не уснуть и совершенно не помнит, о чем они говорили. Она проваливается в сон и снова приходит в себя, прижимая к плечу телефонную трубку, из которой раздаются пронзительные гудки, еще более мерзкие, чем тиканье часов.

Мэрилин нашаривает на прикроватном столике один из пузырьков и вытряхивает в ладонь оставшиеся таблетки. Разом закидывает их себе поглубже в рот, запивает остатками воды и роняет стакан на пол.

Ее пальцы блуждают по телефонному диску, но, лишь услышав голос Эллы, она понимает, что действительно набрала номер.

– У меня хорошие новости, – выговаривает она, надеясь, что в трубке ее голос звучит внятней, чем у нее в ушах. – Миллион долларов.

– Чудесно. Тебя ждет много хорошего, – отзывается Элла. – Просто нужно взять себя в руки.

– Да. Уже взяла. – На самом деле нет. Мэрилин стыдится своей лжи. – Я справлюсь.

– Ты справишься. Ты взяла Голливуд за грудки. Если ты смогла добиться от них того, чего хочешь, то сможешь добиться и от себя. Надо только достаточно сильно захотеть.

– Я хочу. – Мэрилин улыбается в потолок, и они с Эллой прощаются. – Правда хочу.

Завтра будет пятое августа. Она проснется и постарается обойтись без таблеток. Составит список дел. Еще раз сверится с календарем, где указаны даты фотосессий и переговоров по поводу предстоящих фильмов. У нее много хлопот.

Все будет хорошо.

– Я – Мэрилин Монро, – говорит она пустой комнате так, будто обращается к многотысячной толпе. – И моя судьба в моих руках.

Но, пока завтра не настало, она принимает еще одну таблетку.

Будь счастлив

Элла

1962 год

Я люблю Чикаго, но только не летом, и тем более не в августе, и тем более не в первую субботу августа. Стоит невыносимая жара и духота, даже в нашем номере с кондиционером в отеле «Палмер Хаус». Надеюсь, что в клубе мистера Келли хватает вентиляторов на потолке. Как только Джорджиана уедет в аэропорт, чтобы успеть на ночной рейс (у нее назначена встреча с неким мужчиной, но она умна и никому не говорит, зачем так торопится в Лос-Анджелес), я сразу же отправлюсь послушать группу «Диззи». Я должна успеть на вторую половину концерта, которая начнется около полуночи.

– Такая страшная влажность, не продохнуть, – доносится из ванной комнаты голос Джорджианы.

– Почему мы вечно разговариваем через закрытые двери? – кричу я в ответ. – Даже в номере отеля беремся за старое. Нужно покончить с этой привычкой.

– Согласна. Но не прямо сейчас. Я пытаюсь натянуть компрессионное белье, оно меня вот-вот расплющит.

– Нужно будет взять Рэя-младшего на следующие гастроли «Джаза в филармонии», – кричу я, сидя перед трюмо и пытаясь выбрать парик. – Главное – не называть его малышом. Через девять дней ему исполнится тринадцать.

– Он уже два года просит так его не называть. – Джорджиана приоткрывает дверь в ванную, чтобы поберечь наши голосовые связки. – Но слово «малыш» намертво въелось в твой мозг.

– «Въелось в мозг», Джорджиана? Ты издеваешься?

– Может, подаришь ему ударную установку?

– У него уже есть ударная установка.

Дверь в ванную распахивается до упора.

– Даже две.

Я смотрю на отражение Джорджианы в трельяжном зеркале.

– Помнится, у него возник интерес к трубе. Может быть, ее и подарю.

– Что ты наденешь?

Я пристраиваю на голову парик с короткими, мелкими кудряшками.

– А ты?

– То, что уже надела. – Джорджиана медленно кружится на месте, демонстрируя черно-серое платье с короткими рукавами и круглым декольте. Она носила это платье уже сотню раз.

– Я надену темно-синее, – говорю я.

Джорджиана останавливается и поправляет на мне парик.

– Когда ты возвращаешься в Копенгаген?

Я улыбаюсь себе в зеркале.

– На следующей неделе.

– Уверена, что это хорошая идея?

Я хмурюсь, переводя взгляд на Джорджиану.

– Да. Почему нет?

– Ты рискуешь, так часто туда летая. – Она качает головой. – Честное слово, с каждым годом ты становишься все смелей и смелей.

– А разве смелость – это плохо? – Я посмеиваюсь.

Оставив вопрос без ответа, она берет одну из моих помад и красит губы.

– Мне послышалось или ты с кем-то говорила по телефону? Это была Мэрилин? Где она, в Лос-Анджелесе?

– Да. Она там.

– Я думала, вы поссорились.

– И да и нет. – Я ерзаю и поворачиваюсь на пуфе лицом к Джорджиане: – Она порой меня разочаровывает, но сейчас у нее все неплохо складывается.

– Как ты дипломатична. – Джорджиана промакивает помаду салфеткой.

– Она совершает ошибки, как и любой человек, но пытается их исправить. Дела у нее идут на лад.

– Почему ты так думаешь?

– Ты не читала? Ей удалось одержать победу. Она подписала контракт на два фильма за миллион долларов и скоро вернется к съемкам того фильма, откуда ее выгнали.

– «Что-то должно случиться»?

– Он самый. Ну вот. – Она стоит достаточно близко, и я тыкаю ее в бедро. – Ты все-таки следишь за голливудскими новостями.

Джорджиана закатывает глаза.

– Только ради тебя, мисс Начинающая Актриса.

– Не издевайся. Вот увидишь, я еще получу драматическую роль в хорошем фильме.

Пританцовывая, Джорджиана выходит из комнаты и направляется в главную спальню.

– Кто знает, может быть, вы с Мэрилин даже сыграете вместе.

С улыбкой на лице я поворачиваюсь обратно к зеркалу:

– Было бы неплохо.

Эпилог

Элла

Лос-Анджелес, 1972 год

Джорджиана заходит в дом, и спустя пару мгновений о порог спотыкается белая девчушка с веснушками и рыжими волосами того же оттенка, что и ее пылающие щеки. Ахнув, она выпрямляется, извиняется за свою неловкость и приглядывается к стулу напротив меня.

Ей не терпится сесть, но придется постоять, пока я не закончу ее рассматривать.

При виде молодого, симпатичного, растерянного лица я гадаю, почему именно ее послали взять у Эллы Фицджеральд интервью про Мэрилин Монро.

– Очень приятно познакомиться, мэм. Я ваша большая поклонница. – Она чуть не роняет записную книжку, прежде чем протянуть мне руку: – Ой, простите. Меня зовут Кэрри Уэллс, я нервничаю. – Она хихикает, отчего начинает казаться совсем ребенком.

Я приподнимаю бровь. Журналистка полна энтузиазма. Отвешивает мне комплименты. Улыбается.

– Какая ваша любимая песня? Из моих.

Она выпячивает подбородок и гордо говорит:

– «Летней порой».

– Какая версия?

– С Луи Армстронгом, студийная запись тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года.

Я морщу нос.

– Мне она тоже нравится больше всего. Вы прошли испытание. – Я достаю мятную пластинку Wrigley’s. – Хотите жвачку?

Она берет пластинку, разворачивает, скатывает в трубочку и закидывает в рот. Мы садимся.

– Мисс Генри сказала, у вас мало времени. Если хотите, можем начать прямо сейчас.

– Она права, но вы можете не торопиться. Джорджиана нас позовет, когда придет время.

– Следующий выпуск журнала Ms. выйдет в память о Мэрилин Монро, но еще мы хотим рассказать о том, как изменилась за последнее десятилетие жизнь американских женщин. Августовский номер поступит в продажу в июле. – Она бросает взгляд на кувшин с холодным чаем. – Вы не против?

– Пожалуйста.

Она наливает стакан чая и делает большой глоток. Ее руки дрожат, и она никак не прекратит хлопать ресницами. Заметно нервничает. Я жую жвачку и жду, пока она задаст мне вопрос.

– Вы и Мэрилин Монро. Как вы познакомились? Чем занимались вместе? Тем же, чем обычно занимаются друзья? Ужинали, смотрели фильмы, слушали музыку? Вы когда-нибудь делали вместе что-то по-настоящему безумное? – Она снова берет стакан и делает еще один глоток.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Если вы будете так быстро задавать вопросы, я ни один из них не запомню. Джорджиана разве не говорила, что я терпеть не могу интервью?

– Это много времени не займет, – отвечает журналистка. – Вы помните, когда последний раз говорили с Мэрилин? Где вы были в ночь, когда она умерла?

У меня пересыхает во рту.

– На такие вопросы я отвечать не стану. Скажу прямо, они бесчеловечные. Мы обе – женщины, посвятившие всю жизнь карьере. Мы знали, что нам удается лучше всего, и этим и занимались.

Она кладет локти на стол.

– И что вам с Мэрилин удавалось лучше всего десять лет назад?

Я бросаю взгляд на свои цветы.

– Мы познакомились двадцать лет назад. – Я показываю на розы. – Вы знаете этот сорт роз?

Она мотает головой и на миг улыбается.

– Они поразительны. Очень красивы.

– Не просто красивы. – Я говорю спокойным тоном, хотя меня переполняют воспоминания. – Они уникальны. Это элитный сорт роз, настоящее совершенство. Совершенный цветок. Они пахнут цитрусами. Вы заметили?

Она постукивает ручкой по записной книжке и делает глубокий вдох.

– Действительно. В воздухе стоит такой свежий, характерный запах, как будто кто-то нарезал апельсины, лимоны или лаймы.

Я следую ее примеру и полной грудью вдыхаю цветочный аромат.

– Я скажу вам про Мэрилин вот что.

Журналистка наклоняется ко мне всем телом. Хорошо, что между нами стол, а не то она залезла бы мне на колени.

– И что же?

– Мы обе любили розы. – Я хотела пошутить, но разочарование в ее глазах трогает меня.

– Это здорово, но ведь вы с Мэрилин были близкими подругами. Неужели вы не ответите ни на один вопрос?

Услышав ее подавленный голос, я сдаюсь:

– На один отвечу. Спрашивайте.

– Каково ваше любимое воспоминание о Мэрилин Монро?

Ответ приходит ко мне еще до того, как она успевает договорить. Я стараюсь сдержать смех.

– Мы с Мэрилин отличались отменным аппетитом. Мы вместе ели пастрами. Лазанью. Чайные сэндвичи. Запеченный окорок. Картофельный салат, который готовила Баффи. – Я все-таки смеюсь. – Как-то раз мы на двоих почти приговорили семилитровую миску картофельного салата.

Журналистка откашливается и старается не подать виду, что она встревожена.

– Вы хотите, чтобы я написала в статье об этом вашем воспоминании? Про еду?

Джорджиана открывает раздвижную дверь и выходит на террасу.

– Извините, что прерываю. У тебя назначена еще одна встреча, Элла.

– Спасибо. – Я встаю и смотрю на Кэрри Уэллс. – Нет, не пишите. Дайте Джорджиане свой адрес, и мы отправим вам рассказ о том, как Мэрилин помогла мне выступить в клубе «Мокамбо», владельцы которого не хотели пускать на сцену женщину с моей внешностью. Что скажете?

– Так эта история – правда? Как чудесно, мисс Фицджеральд. Именно то, что нужно. – Она вскакивает и начинает рассыпаться в благодарностях. – Спасибо. Спасибо вам огромное.

– Не за что. – Я жду, пока она не выйдет за дверь. – Ох, чуть не забыла – я знаю про Мэрилин кое-что, чего не знает почти никто. И если бы я об этом не рассказала, она бы меня ни за что не простила. – Я состраиваю гримасу.

Кэрри Уэллс вот-вот взорвется от восторга. Ей кружит голову мысль о том, чтобы узнать секрет о моей подруге, женщине, которая не могла измениться, хотя знала, что без этого она не выживет в безумном мире кинематографа и джаза.

Глаза журналистки сияют.

– Да, мисс Фицджеральд? Что вы хотите рассказать про Мэрилин?

Я вспоминаю счастливые деньки, дурацкие деньки, вспоминаю, как менялись наши жизни и как мы десять лет мечтали о переменах. Мы были неидеальны. Я и сейчас неидеальна. Но та девочка, моя подруга – как же она старалась.

– Мисс Фицджеральд?

Я улыбаюсь.

– Мэрилин обожала маринованные огурчики.

Журнал Ms

В выпуске журнала Ms. за август 1972 года была опубликована статья, в которой цитировались слова Эллы Фицджеральд о том, что Мэрилин была «необычной женщиной, намного опередившей свое время».

Достоверность некоторых деталей, приведенных в статье, оспаривается. Но Элла воспользовалась шансом отдать должное своей подруге. Этот факт не подлежит сомнению.

Благодарности

Денни С. Брайс

Я начала работать над этой книгой вместе с Элайзой в 2019 году. Во время одной из наших творческих встреч нам на глаза попалась статья о дружбе Эллы Фицджеральд и Мэрилин Монро. Эта история целиком завладела нашими умами. В течение следующих нескольких лет мы продолжали искать информацию, вместе и поодиночке, потому что история нас не отпускала. Потому в первую очередь я должна поблагодарить Элайзу, ведь без нее «Разве мы не можем быть подругами» никогда бы не была написана.

Но мы также нуждались в поддержке. Я хочу в первую очередь поблагодарить моего литературного агента Налини Аколекар, часто напоминавшую мне, что история ждет, пока мы с Элайзой ее напишем. Когда мы завершили работу над рукописью, Налини и Киван Лион, агент Элайзы, взялись за дело. Мы были в восторге от сотрудничества с издательским домом William Morrow and Company и нашими редакторами: Тессой Вудворд, Люсией Макро, Асанте Симонс и Мэделин Блейни, благодаря которым мы смогли преподнести читателям эту книгу.

Как и всегда, я не могу не поблагодарить моих родных и друзей за поддержку, теплые пожелания, ночные разговоры по телефону и бесконечные сообщения в процессе работы над книгой.

В моем городке живет группа прекрасных писателей, моих друзей, которые помогли мне составить слова в правильном порядке и не сойти с ума. В число этих замечательных людей входят Нина Креспо, Вероника Форан, Надин Монако, Нэнси Джонсон, Лесли Пенелопа, Пинтип Данн и мои дорогие Шэрон Кэмпбелл и Ванесса Райли. Я также хочу выразить благодарность семейству Стоуэлл, Регги, Лидии, Рэе Элизабет, моему братишке Лестеру-младшему и всем моим родственникам в Огайо, на Бермудах и на Ямайке.

Моим близким, моей семье и всем тем женщинам, которых я могу назвать подругами, – спасибо вам!

Элайза Найт

Как-то раз в пятницу днем в 2019 году мы с Денни сидели у меня на кухне, ели сэндвичи и обсуждали Голливуд, актеров, музыкантов и многочисленные драматичные события в истории шоу-бизнеса. Увлекшись поисками, мы с головой провалились в кроличью нору и наткнулись на историю о дружбе между Эллой Фицджеральд и Мэрилин Монро, историю, о которой мы тут же пожелали написать. Я признательна за наше открытие и за то, что Денни с энтузиазмом схватилась за эту идею вместе со мной!

Писательский труд никогда не бывает одиноким, особенно когда ты пишешь в соавторстве, но нами двоими дело не ограничилось. Множество людей поддерживали и подбадривали нас при работе над «Разве мы не можем быть подругами».

В первую очередь я хочу поблагодарить моего потрясающего литагента Киван Лион, которая больше десяти лет была моей наставницей и защитницей; без нее я бы не справилась. Я очень признательна нашим восхитительным редакторам в издательстве William Morrow and Company – Люсии Макро и Тессе Вудворд, которые разделили нашу страсть к этой истории, а также младшему редактору Асанте Симонс и помощнице редактора Мэделин Блейни. Я также благодарна всем сотрудникам отделов продаж, маркетинга, рекламы, оформления и печати. Отдельная благодарность всем чудесным людям из издательства William Morrow and Company, включая нашего издателя Лиат Штелик. Огромное спасибо Веронике Форан, Мэделин Мартин, Бренне Эш и Лори Энн Бэйли за комментарии и замечания к черновикам книги; я очень ценю ваши предложения и советы. Спасибо Хезер Уэбб и Софи Перино за помощь и советы по построению сюжета. Спасибо великолепным Лионессам за вашу сестринскую поддержку и Tall Poppy Writers за ваш энтузиазм.

И конечно, отдельное спасибо моему чудесному мужу Хоффу и нашим замечательным дочерям – Эш, Дэни и Лекси. Ваши любовь и поддержка поистине бесценны. Я люблю вас всем сердцем.

Послесловие

Денни С. Брайс

В работе над этой книгой мне больше всего нравилось слушать музыку Эллы. У меня ушло больше трех лет на то, чтобы полностью ознакомиться с ее дискографией. За это время, честное слово, я успела послушать и переслушать практически каждую сохранившуюся запись Эллы Фицджеральд. Пресловутая кроличья нора, в которую проваливаются писатели, исследуя определенную тему, еще никогда не приносила мне столько наслаждения – и познаний в музыке. Звучание джаза в тридцатые годы, его постепенная эволюция в свинг, бибоп, кул-джаз, а также скэт Эллы и ее импровизированное джазовое пение – в этой дискографии есть все. Не будем забывать также о рекламном ролике кассет Memorex, вышедшем в 1972 году. Он вдохнул новую жизнь в карьеру Эллы, представив ее новому поколению любителей джаза и напомнив людям постарше о талантливой певице, которая по-прежнему идеально выдерживала каждую ноту в каждом своем выступлении.

Мы с Элайзой впервые начали собирать материал для этой книги в 2019 году, во время одной из наших еженедельных творческих встреч у нее дома. Нас немедленно захватила идея узнать побольше об отношениях между Эллой и Мэрилин.

Про жизнь Мэрилин Монро мы знаем достаточно много, но вот про Эллу Фицджеральд, если не считать ее дискографию, информации меньше. Мне хотелось узнать как можно больше про эту вежливую женщину с идеальным слухом, гениальную джазовую певицу, которая не любила говорить с журналистами и оберегала свою частную жизнь настолько, насколько это возможно для звезды. Вот некоторые из использованных нами источников.

ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ:

Журнал Jet;

Журнал Essence;

Журнал DownBeat;

Информационное агентство Reuters;

New York Amsterdam News и другие газеты, ориентированные на чернокожее население.

ЭЛЕКТРОННЫЕ ИСТОЧНИКИ:

Интервью Канадской телерадиовещательной корпорации, архив Бобби Вайгант и др.

ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПРОЗА:

Nicholson S. Ella Fitzgerald: The Complete Biography

Mark G. Ella: A Biography of the Legendary Ella Fitzgerald

Hershorn T. Norman Granz: The Man Who Used Jazz for Justice

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ ФИЛЬМЫ:

«История Эллы Фицджеральд» (2019)

Это основные источники, из которых я почерпнула информацию о жизни Эллы Фицджеральд в те годы, которые охватывает повествование. Я также использовала новостные статьи и рассказы других членов группы о жизни Эллы до того, как она выиграла вокальный конкурс в театре «Аполло» в 1934 году.

Элайза Найт

Голливуд и его звезды завораживали меня с самого детства. Я с удовольствием вспоминаю, как ребенком смотрела старые фильмы, а потом изучала их в колледже на курсах по классическому кинематографу. В подростковом возрасте я играла в любительском театре и в массовке в фильмах – об этом мало кто знает. Одно время я даже подрабатывала, изображая Барби в торговом центре и фотографируясь с детьми. Кроме того, с шести лет я училась играть на фортепиано и нередко исполняла Гершвина – впоследствии я услышала некоторые из тех песен по радио в исполнении Эллы Фицджеральд. Я очень рада, что в моем детстве было место музыке, которую я люблю и сегодня. Для меня было большой честью работать над книгой, которая вместила в себя кое-что из того, чем я дорожу больше всего в жизни: кино, музыку, дружбу.

Несмотря на то что мы вложили много усилий в исследовательскую работу и старались оперировать фактами, наша книга – это исторический роман. Потому, будучи художественным произведением, он включает долю вымысла и, само собой, наших личных мнений относительно того, как могли разворачиваться те или иные события. Задача этого послесловия – поделиться с вами тем, что мы узнали, и тем, что нас удивило, а также рассказать о наших допущениях.

О дружбе Эллы и Мэрилин известно не так много, но все факты указывают на их близость: общие снимки, планировавшийся альбом «Подруги», то, что они говорили друг о друге в интервью и т. д. В этой книге мы попытались пролить свет на то, что могла представлять собой их дружба. Последние минуты жизни Мэрилин, как, впрочем, и ее жизнь в целом, окутаны завесой тайны. Существует множество рассказов, свидетельств и заявлений. Без конца множатся теории заговора. Но никто не знает наверняка, что же произошло той ночью. Убийство? Передоз? Суицид? Мы остановились на версии случайной передозировки, ведь Мэрилин злоупотребляла рецептурными препаратами, но при этом продолжала строить планы на будущее. Ее планы и одержанный прямо перед смертью крупный успех указывают на то, что ей было ради чего жить. Много актеров скончались из-за пагубного пристрастия к рецептурным лекарствам. Впрочем, цель нашей книги – не строить догадки о смерти Мэрилин, а отдать дань уважения ее жизни и всем, кого она любила и кем восхищалась.

Невозможно вместить в одну книгу бесчисленных друзей, знакомых и коллег Мэрилин, а также все события из ее жизни, так что многие из них были нами опущены ради того, чтобы сосредоточиться на основной сюжетной линии. Рассказывая о жизни реально существовавшего человека, трудно решить, какие детали необходимо включить в историю, а какие излишни или просто в нее не влезут. Мы руководствовались стремлением выявить те эпизоды биографий этих двух женщин, которые оказали на них наибольшее влияние и лучше всего подходили к создаваемым нами сюжетам и образам. Многие сцены в романе являются абсолютным вымыслом, вдохновленным тем не менее реальными событиями. К примеру, разговор про откровенные фотографии и интервью с Элин Мосби. Та действительно однажды освещала собрание на нудистском пляже, но в другое время.

Ходит немало догадок касательно отношений Джо и Мэрилин и жестокости, имевшей место в этих отношениях. Несомненно, между ними не все было гладко, и некоторые современники утверждали, что были свидетелями физического насилия. Мы никогда не узнаем все подробности того, что произошло во время их брака, но позднее Мэрилин, судя по всему, простила Джо, ведь она попросила его о помощи, когда оказалась заперта в клинике; ну а сам Джо оплатил ее похороны и еще много лет посылал цветы на ее могилу. Что касается Артура, он, несомненно, стремился контролировать Мэрилин и, вполне вероятно, подвергал ее эмоциональному насилию. Должна сказать, после знакомства с ее биографией мне было неприятно смотреть фильм «Неприкаянные», потому что история героини Розлин во многом напоминает жизнь самой Мэрилин. Сложно сказать, почему Артур решил включить в сценарий подобные эпизоды, но это кажется жестоким поступком с его стороны. Кроме того, из всей фильмографии Мэрилин смотреть этот фильм тяжелее всего еще и потому, что во время съемок она явно переживала не лучшие дни.

Текст песни из альбома «Подруги», а также все письма и стихи в книге были написаны нами. Мы не смогли найти никаких записей или дальнейших планов насчет альбома, только анонс в газете. Существует, однако, несколько песен, в том числе «Мое сердце принадлежит папочке», «Лениво» и «Хватит с меня любви», которые записывали по отдельности и Элла, и Мэрилин. Кстати говоря, их совместное выступление в клубе мы тоже выдумали, хотя они вполне могли петь для друзей в неформальной обстановке.

Собирая материалы для этой книги, мы прочли великое множество статей, биографий и мемуаров, включая те, которые написала сама Мэрилин. Мы читали письма и телеграммы, посмотрели много часов документальных фильмов и всю фильмографию Мэрилин, а также прослушали и посмотрели все интервью с Эллой и Мэрилин, находящиеся в открытом доступе. Мы часами слушали песни Эллы, мы посмотрели фильмы, в которых она снималась. Конечно, мы не могли вместить все в одну книгу и наверняка что-то упустили, как обычно и бывает при работе над столь масштабным проектом. Тем не менее мы с глубочайшим уважением написали историю, которая, как мы надеемся, отдает должное жизни и наследию двух женщин, навсегда изменивших шоу-бизнес и остающихся легендами до сих пор.

Notes

1

Перевод Я. Мышкиной.

2

«Крайслер империал» (англ. Crysler Imperial) – американский сорт роз, выведенный в 1952 году. Назван в честь одноименной модели автомобиля. – Здесь и далее примечания редактора.

3

Ms. (англ. «Мисс») – американский журнал, основанный в 1971 году журналисткой Глорией Стайнем.

4

«Джаз в филармонии» (англ. Jazz at the Philharmonic) – серия джазовых концертов, туров и записей, проходившая с 1944 по 1983 год. Организатором выступил джазовый продюсер и промоутер Норман Гранц.

5

Jet (англ. «Джет») – американский еженедельный журнал, основанный в 1951 году.

6

«А-Тискет, А-Таскет» (англ. «A-Tisket. A-Tasket») – детская песенка, впервые записанная в Америке в конце XIX века. Впоследствии Элла Фицджеральд переработала эту песню вместе с композитором Элом Фельманом, превратив ее в знаменитый джазовый сингл (1938).

7

«It’s the Girl» (англ. «Это девушка») – песня американского трио The Boswell Sisters (1931).

8

Pan Am (англ. Pan American World Airways) – одна из крупнейших американских авиакомпаний, была основана в 1927 году.

9

DownBeat (англ. «Сильная доля») – американский музыкальный журнал, посвященный джазу и блюзу. Впервые был выпущен в Чикаго в 1934 году.

10

Джим Кроу – театральный персонаж, собравший в себе стереотипы об афроамериканской культуре. Его имя стало нарицательным после того, как им назвали законы о расовой сегрегации в США («законы Джима Кроу»).

11

Дольщик – сотрудник киностудии или телецентра, отвечающий за операторскую тележку, движущуюся вместе с камерой по рельсам или просто на колёсах. Слово происходит от голливудского названия операторской тележки «долли» (англ. dolly).

12

«Девушка в свитере» (англ. sweater girl) – термин, ставший популярным в 1940-х и 1950-х годах для описания голливудских актрис, таких как Лана Тернер, Джейн Мэнсфилд и Джейн Рассел. Они переняли моду на ношение обтягивающих, облегающих свитеров, подчеркивающих грудь.

13

Строка из песни «Someone to Watch Over Me» (англ. «Кто-то, кто присмотрит за мной»). Эта композиция была написана Джорджем Гершвином в 1926 году для бродвейского мюзикла «Oh, Kay!». Впоследствии Элла Фицджеральд исполнила эту песню для своего альбома «Элла поет Гершвина» (англ. «Ella Sings Gershwin», 1950).

14

Бэйсин-стрит (англ. Basin Street) – знаменитая улица в Новом Орлеане. Город славится многолюдными ночными клубами, живыми выступлениями музыкантов и уникальной кухней, в которой сочетаются французские, африканские и американские кулинарные традиции.

15

Росемалинг (норв. Rosemåling) – скандинавская декоративная народная живопись.

16

Джек – прозвище Джона Кеннеди.

17

Жевательный табак был популярен среди бейсболистов на протяжении десятилетий. Но начиная с 2016 года Главная лига бейсбола (англ. Major League Baseball, MLB) запретила новым игрокам использовать любые бездымные табачные изделия.

18

Флойд Паттерсон (1935–2006) – американский боксер, олимпийский чемпион 1952 года, двукратный чемпион мира в супертяжелом весе.

Content

Денни С. Брайс, Элайза Найт
Разве мы не можем быть подругами

Пролог Элла

Часть первая Импровизация 1952–1954 годы

Неровная дорога Элла

Всё о Еве Мэрилин

Пока не придет настоящая Элла

Джентльмены предпочитают блондинок Мэрилин

Мужчина, который ушел Элла

Матерь Божья, смилуйся Мэрилин

Я плакал в церкви Элла

Нет такого бизнеса, как шоу-бизнес Мэрилин

Колыбельная «Бёрдлэнда» Элла

Часть вторая Ритм 1954–1955 годы

Кто будет меня оберегать Элла

Зуд седьмого года Мэрилин

Старая черная магия Элла

Река не течет вспять Мэрилин

Они скажут, что мы влюблены Элла

Обезьяньи проделки Мэрилин

Сладко и горячо Элла

Моложе себя и не почувствуешь Мэрилин

Асфальтовые джунгли Мэрилин

Блюз Пита Келли Элла

Часть третья Гармония 1956–1959 годы

Ниагара Мэрилин

Любимый мой Элла

Можешь не стучать Мэрилин

Хотта Чоколатта Элла

Пелена Элла

Автобусная остановка Мэрилин

Эта леди – бродяга Элла

Как выйти замуж за миллионера Мэрилин

Может быть, это не так Элла

Принц и танцовщица Мэрилин

Часть четвертая Мелодия 1960–1962 годы

Чертовски жарко Элла

Баллада о Мэкки-Ноже Элла

В джазе только девушки Мэрилин

Займемся любовью Мэрилин

Между дьяволом и морской пучиной Элла

Неприкаянные Мэрилин

Мое сердце принадлежит папочке Мэрилин

Кто-то любит меня Элла

Что-то должно случиться Мэрилин

Будь счастлив Элла

Эпилог

Элла

Журнал Ms

Благодарности

Послесловие

Notes