Джонатан Свифт

Сказка бочки. Памфлеты

© Перевод. Ю. Левин, наследники, 2024

© Перевод. А. Ливергант, 2024

© Перевод. Б. Томашевский, наследники, 2024

© Перевод. М. Шерешевская, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Сказка бочки

Diu multumque desideratum.

Basima eacabasa eanaa irraurista, diarba da caeotaba fobor camelanthi.

Iren. Lib I, c.18.

Juvatque novos decerpere flores,

Insignemque meo capiti petеrе inde coronam,

Unde prius nulli vеlarunt tempora Musae.

Lucret.

Труды того же автора, большая часть которых упоминается в настоящем сочинении; они будут изданы в самом непродолжительном времени.

Характер теперешнего поколения умников на нашем острове.

Панегирическое рассуждение о числе ТРИ.

Диссертация о главных предметах производства лондонской Граб-стрит.

Лекции о рассечении человеческой природы.

Панегирик человеческому роду.

Аналитическое рассуждение о рвении, рассмотренном истори-тео-физи-логически.

Всеобщая история ушей.

Скромная защита поведения черни во все времена.

Описание королевства нелепостей.

Путешествие в Англию высокопоставленной особы из Terra Australis incognita[1], переведенное с подлинника.

Критическое исследование искусства говорить нараспев, рассмотренного философски, физически и музыкально.

Апология автора

Если бы доброта и злоба оказывали на людей одинаковое влияние, я мог бы избавить себя от труда писать эту апологию, ибо прием, оказанный моему сочинению, ясно показывает, что огромное большинство людей со вкусом высказалось в его пользу. Все же появилось два или три трактата, написанные явно против него, не считая множества мимоходом брошенных колких замечаний по его адресу; в защиту же моего произведения не было напечатано ни одной строчки, и я не могу припомнить ни одного сочувственного отзыва о нем, если не считать недавно напечатанного одним образованным автором разговора между деистом и социнианцем.

Поэтому, раз моей книге суждено жить до тех пор, по крайней мере, покуда язык наш и наши вкусы не подвергнутся сколько-нибудь значительным изменениям, я готов привести несколько соображений в защиту ее.

Большая часть этой книги была написана лет тринадцать назад, в 1696 году, то есть за восемь лет до ее выхода в свет. Автор был тогда молод, горазд на выдумку, все прочитанное им было свежо в голове. При содействии собственных размышлений и многочисленных бесед он старался, насколько мог, освободиться от действительных предрассудков; я говорю действительных, ибо автору известно было, до каких опасных крайностей доходят иные люди под видом борьбы с предрассудками. Подготовленный таким образом, он пришел к мысли, что множество грубых извращений в религии и науке могут послужить материалом для сатиры, которая была бы и полезна, и забавна. Он решил пойти совершенно новым путем, так как публике давно уже опротивело читать одно и то же. Извращения в области религии он задумал изложить в форме аллегорического рассказа о кафтанах и трех братьях, который должен был составить основу повествования; извращения же в области науки предпочел изобразить в отступлениях. Был он тогда юношей, много вращавшимся в свете, и писал во вкусе подобных ему людей; и, чтоб им понравиться, он дал своему перу волю, не подобающую в более зрелом возрасте и при более серьезном складе ума; все это легко было бы исправить при помощи очень немногих помарок, будь рукопись в распоряжении автора год или два до ее опубликования.

Но в своих суждениях автор вовсе не хотел бы считаться с нелепыми придирками злобных, завистливых и лишенных вкуса глупцов, о которых упоминает с презрением. Автор признает, что в книге его содержится несколько юношеских выходок, заслуживающих порицания со стороны людей серьезных и умных. Однако он желает нести ответственность лишь в меру своей вины и возражает против того, чтобы его ошибки умножались невежественным, чрезмерным и недоброжелательным усердием людей, лишенных и беспристрастия, чтоб допустить добрые намерения, и чутья, чтоб распознать намерения истинные. Сделав эти оговорки, автор готов поплатиться жизнью, если из его книги будет добросовестно выведено хоть одно положение, противоречащее религии или нравственности.

С какой стати духовенству нашей церкви негодовать пo поводу изображения, хотя бы даже в самом смешном виде, нелепостей фанатизма и суеверия? Ведь это может быть самый верный путь излечиться от них или, по крайней мере, помешать их дальнейшему распространению. Кроме того, книга эта хоть и не предназначалась для священников, однако осмеивает лишь то, против чего сами они выступают в своих проповедях. В ней не содержится ничего, что задевало бы их, ни малейшей грубой выходки против их личности и их профессии. Она восхваляет англиканскую церковь как самую совершенную среди всех в отношении благочиния и догматики; не высказывает ни одного мнения, которое эта церковь отвергает, и не осуждает ничего, что она приемлет. Если духовенство искало, на кого излить свой гнев, то, по моему скромному мнению, оно могло найти для себя более подходящие объекты: nondum tibi defuit hostis[2]; я разумею тех тупых, невежественных писак, известных своей продажностью, ведущих порочный образ жизни и промотавших свое состояние, которых, к стыду здравого смысла и благочестия, жадно читают просто по причине дерзости, лживости и нечестивости их утверждений, перемешанных с грубыми оскорблениями по адресу духовенства и явно направленных против всякой религии; словом, полных тех принципов, что встречают самый радушный прием, так как ставят своей целью рассеять все ужасы, которые, как внушает людям религия, явятся возмездием за безнравственную жизнь. Ничего похожего нельзя встретить в настоящем сочинении, хотя некоторые из этих господ с величайшей охотой набрасываются на него. Желательно, чтобы представители этой почтенной корпорации тоньше разбирались в том, кто их враг и кто друг.

Если бы намерения автора встретили менее предвзятое отношение у лиц, которых он из уважения не хочет называть, это, может быть, поощрило бы его к разбору некоторых книг, сочиненных вышеупомянутыми писаками, ошибки, невежество, тупоумие и подлость которых он способен был бы, по его мнению, изобличить и выставить напоказ в таком виде, что лица, которые, по всей видимости, в наибольшей степени поражены ими, живо присмирели бы и устыдились; но теперь он отказался от этой мысли, ибо самым высоким особам на самых высоких постах угодно было высказать, что гораздо опаснее осмеивать те извращения в религии, которые и сами они должны порицать, чем подрывать ее основы, относительно которых согласны все христиане.

Он считает неблаговидным поступком разоблачение имени автора этого сочинения, все время таившегося даже от самых близких своих друзей. Однако некоторые пошли еще дальше, объявив и другую книгу произведением той же руки, что и настоящая; автор категорически утверждает, что это совершенная неправда, он даже не читал никогда приписываемого ему произведения: наглядный пример того, как мало истины во всякого рода предположениях или догадках, основанных на сходстве стиля или манеры мыслить.

Если бы автор написал книгу, подвергающую критике извращения в юриспруденции или медицине, то, наверно, профессора обоих факультетов не только не негодовали бы против него, но были бы ему благодарны за его старания, особенно если бы он воздал должное тому, что есть истинного в этих науках. Но религию, говорят нам, нельзя подвергать осмеянию, и это правда; однако извращения в религии, конечно, можно осмеивать, ибо избитое изречение учит нас, что если религия – наилучшее, что есть в мире, то извращения в ней должны быть наихудшим злом.

Рассудительный читатель не мог не обратить внимания на то, что некоторые места этой книги, вызывающие наибольшие возражения, являются так называемыми пародиями; в них автор подделывается под стиль и манеру других писателей, которых хочет изобразить. Приведу в качестве примера одно место на с. 63, где пародируются таким образом Драйден, Л’Эстрендж и другие, которых не стану называть; предаваясь всю жизнь политическим интригам, отступничеству и всевозможным порокам, писатели эти притворялись страдальцами за верность присяге и религии. Так, Драйден в одном из предисловий говорит нам о своих заслугах и страданиях и благодарит Бога за то, что терпением спасает душу свою; в том же роде он говорит и в других местах; Л’Эстрендж тоже часто прибегает к подобному стилю; и я думаю, что читатель найдет и других лиц, к которым можно применить это место из моей книги. Сказанного достаточно, чтобы разъяснить намерения автора тем, кто почему-либо проглядел их.

Предубежденные или невежественные читатели с великими усилиями раскопали еще три или четыре места, в которых будто бы задеваются религиозные догматы. В ответ на все это автор торжественно заявляет, что он совершенно неповинен; никогда ему и в голову не приходило, что что-нибудь из сказанного им может дать малейший повод для подобных измышлений, и он берется извлечь столь же предосудительные вещи из самой невинной книги на свете. Каждому читателю должно быть ясно, что это нисколько не входило в планы или намерения автора, ибо отмечаемые им извращения таковы, что их согласится признать любой представитель англиканской церкви; и его тема вовсе не требовала касаться каких-либо других вопросов, кроме тех, что постоянно служат предметом споров с начала реформации.

Возьмем для примера хотя бы то место из введения, где говорится о трех деревянных машинах: в оригинальной рукописи содержалось описание еще и четвертой, но оно было вымарано лицами, в распоряжении которых находились бумаги, вероятно, на том основании, что заключавшаяся там сатира показалась им слишком уж перегруженной частностями, вследствие этого им пришлось заменить число машин тремя, и кое-кто старался выжать из числа три опасный смысл, которого автор никогда и в мыслях не имел. Между тем от изменения чисел сильно пострадал замысел автора: ведь число четыре гораздо более каббалистично и, следовательно, лучше выражает мнимую силу чисел, которую автор намеревался осмеять как суеверие.

Следует обратить внимание еще и на то, что вся книга пронизана иронией, которую люди со вкусом легко подметят и различат. Она сильно ослабляет и обесценивает многие возражения.

Так как эта апология предназначается главным образом для будущих читателей, то, пожалуй, излишне считаться с тем, что написано против нижеследующего сочинения; ведь все эти писания уже успели угодить в мусорную корзинку и преданы забвению соответственно обычной судьбе заурядных критических отзывов о книгах, в которых находят какие-нибудь достоинства: они подобны однолеткам, что растут возле молодого дерева и соперничают с ним в течение лета, но осенью падают и гибнут вместе с листьями, и больше ничего о них не слышно. Когда доктор Ичард написал свою книгу о презрении к духовенству, немедленно появилось множество критиков, и, не оживи он память о них своими ответами, теперь никто бы и не знал, что на его книгу писали возражения. Бывают, правда, исключения, когда высокоодаренный человек не жалеет своего времени на разбор глупого сочинения; так мы до сих пор с удовольствием читаем ответ Марвела Паркеру, хотя книга, на которую он возражает, давно предана забвению; так Замечания графа Оррери будут читаться с наслаждением, когда критикуемую им Диссертацию никто не будет искать, да и найти ее будет невозможно; но такие предприятия не под силу рядовому уму, и ожидать их можно самое большее раз или два в поколение. Люди осмотрительнее тратили бы время на подобный труд, если бы принимали во внимание, что серьезная критика на книгу требует больше усилий и мастерства, больше остроумия, знаний и мыслительных способностей, чем их затрачивается на писание самой книги. И автор уверяет господ, которым причинил столько хлопот, что сочинение его – плод многолетних занятий, наблюдений и изобретательности; что часто он вымарывал гораздо больше, чем оставлял, и рукопись его подверглась бы еще более суровым исправлениям, если бы не попала надолго в чужие руки. И подобную постройку эти господа думают разрушить комьями грязи, изрыгаемыми из своих ядовитых ртов! Автор видел произведения только двух критиков; одно из них сначала вышло анонимно, но потом было признано лицом, обнаружившим в нескольких случаях недюжинное дарование юмориста. Жаль, что обстоятельства заставляли его так торопиться со своими работами, которые при других условиях могли бы быть занимательны. Но в настоящем случае его неудача, как это достаточно очевидно, была обусловлена другими причинами: он писал, насилуя свой талант и задавшись самой противоестественной задачей высмеять в течение недели произведение, на сочинение которого было потрачено так много времени и с таким успехом осмеявшее других; какую именно манеру избрал этот критик, я нынче позабыл, так как, подобно другим, просмотрел его статью, когда она только что вышла, просто ради заглавия.

Другое возражение написано человеком более серьезным и состоит наполовину из брани, наполовину из примечаний; в этой последней части критик, в общем, довольно удачно справился со своей задачей. И мысль привлечь таким образом читателей к своей статье была в то время неплоха, так как некоторым, по-видимому, хотелось получить разъяснение наиболее трудных мест. Нельзя также слишком упрекать критика за его брань, ибо всеми признано, что автор дал ему для этого достаточно поводов. Большого порицания заслуживает его манера изложения, столь несовместимая с одной из исполняемых им обязанностей. Весьма многими было признано, что этот критик совершенно непростительным образом обнажил свое перо против одного значительного лица, тогда еще живого и всеми уважаемого, за совмещение в себе всех хороших качеств, какие только может иметь совершеннейший человек; критику, конечно, было приятно и лестно иметь противником этого благородного писателя, и нужно признать, что острие сатиры было направлено метко, ибо, как мне говорили, сэр У. Т. был очень обижен. Все умные и учтивые люди тотчас же воспылали негодованием, одержавшим верх над презрением: так они испугались последствий столь дурного примера; создалось положение, сходное с тем, в которое попал Порсенна: idem trecenti juravimus[3]. Словом, готово было подняться всеобщее возмущение, если бы лорд Оррери не сдержал немного страсти и не утишил волнения. Но так как его сиятельство был занят главным образом другим противником, то в целях успокоения умов признано было необходимым дать должный отпор этому оппоненту, что частью и послужило причиной возникновения Битвы книг, а впоследствии автор постарался поместить несколько замечаний о нем в текст этой книги.

Критику, о котором идет речь, угодно было ополчиться против десятка мест настоящей книги; автор, однако, не станет утруждать себя их защитой, а лишь заверит читателя, что в большинстве случаев его хулитель совершенно не прав и дает такие натянутые толкования, которые никогда в голову не приходили писавшему и не придут, он уверен, ни одному непредубежденному читателю со вкусом; автор допускает самое большее два или три указанных там промаха, которые попали в книгу по недосмотру; он просит извинить их ему, ссылаясь на уже приводившиеся им доводы: свою молодость, прямоту речи и на то, что во время опубликования рукопись не находилась в его распоряжении.

Но этот критик настойчив: он говорит, что ему не нравится главным образом замысел. Я уже сказал, в чем он заключается, и думаю, что ни один человек в Англии, способный понять эту книгу, не усмотрит в ней ничего иного, кроме изображения злоупотреблений и извращений в науке и религии.

Но желательно было бы знать, каким замыслом руководится этот хулитель, в заключение памфлета предостерегающий читателей принимать остроумие автора всецело за его собственное. Здесь, несомненно, есть некоторая доза личного недоброжелательства, соединенного с замыслом услужить публике столь полезным открытием; и действительно, он попадает в больное место автора, который категорически утверждает, что на протяжении всей книги не заимствовал ни одной мысли ни у одного писателя и меньше всего на свете ожидал подобного рода упрека. Автор полагал, что, каковы бы ни были его промахи, никто не станет оспаривать его оригинальность. Однако наш критик приводит три примера в доказательство того, что остроумие разбираемого им автора во многих случаях не самостоятельно. Во-первых, имена Петр, Мартин и Джек заимствованы из письма покойного герцога Букингема. Автор готов поступиться всем остроумием, какое может заключаться в этих трех именах, и просит своих читателей скинуть с этого счета столько, сколько они на него поместили; однако он торжественно заявляет, что до прочтения статьи критика никогда даже не слышал об упоминаемом письме. Таким образом, имена не были заимствованы, как утверждает критик, хотя они и оказались случайно одинаковыми, что довольно странно, что же касается имени Джек, то здесь совпадение не столь очевидно, как в двух других именах. Второй пример, показывающий несамостоятельность остроумия автора, – издевка Петра (как он выражается на воровском жаргоне) над пресуществлением, взятая из беседы того же герцога с ирландским священником, где пробка обращается в лошадь. Автор признает, что видел эту беседу, но лет через десять после того, как написал свою книгу, и через год или два после ее опубликования. Больше того: критик сам себя опровергает, соглашаясь, что «Сказка» была написана в 1697 году, памфлет же, мне помнится, появился несколько лет спустя. Извращение, о котором идет речь, необходимо было изобразить в форме какой-нибудь аллегории, как и остальные, и автор придумал наиболее подходящую, не справляясь, что было написано другими; обычный читатель не найдет ни малейшего сходства между двумя рассказами. Третий пример выражен следующими словами: «Меня уверяли, что битва в Сент-Джеймсской библиотеке заимствована, mutatis mutandis[4], из одной французской книги, озаглавленной Combat des Livres[5], если мне не изменяет память». В этом отрывке бросаются в глаза две оговорки: «меня уверяли» и «если мне не изменяет память». Желал бы я знать, будут ли эти две оговорки достаточным оправданием для нашего достойного критика, если его предположение окажется совершенно ложным? Тут речь идет о пустяке; но не осмелится ли он высказаться таким же образом и по более важному поводу? Я не знаю ничего более презренного в писателе, чем плагиат, который критик устанавливает здесь наобум, и не для какого-нибудь отрывка, а по отношению к целому сочинению, будто бы заимствованному из другой книги, только mutatis mutandis. Автору вопрос этот так же темен, как и критику, и в подражание последнему он так же наобум скажет, что если в этой хуле есть хоть слово правды, то он жалкий подражатель-педант, а его критик – человек остроумный, обходительный и правдивый. Но ему придает смелости то обстоятельство, что никогда в жизни не видел он подобного сочинения и ничего о нем до сих пор не слышал; и он уверен, что у двух писателей разных эпох и стран невозможно такое совпадение мыслей, чтобы два пространных сочинения оказались одинаковыми, только mutatis mutandis. Он не будет также настаивать на заглавии; но пусть критик и его друг предъявят какую угодно книгу: он ручается, что им не найти ни единой частности, в которой здравомыслящий читатель согласился бы признать малейшее заимствование; можно допустить разве только случайное сходство отдельных мыслей, которое иногда наблюдается в книгах; однако автор ни разу еще не заметил его в этом сочинении и ни от кого не слышал упреков в нем.

Поэтому если уже чей-либо замысел был неудачно осуществлен, так это замысел нашего критика, который, желая показать, что остроумие автора заимствованное, мог в подтверждение привести только три примера, из коих два совершенно вздорны, и все три явно ложны. Если таковы приемы критики, применяемые этими господами, которых нам недосуг опровергать, то читателям нужно с большой осторожностью относиться к их словам; а насколько подобные приемы можно примирить с уважением к людям и правде, пусть определяют те, кому не жаль тратить на это время.

Несомненно, наш критик успел бы гораздо больше, если бы всецело отдался комментированию Сказки бочки, ибо нельзя отрицать, что в этом отношении он оказал известную услугу публике и представил весьма удачные догадки для прояснения некоторых трудных мест; но подобные люди (в других отношениях заслуживающие большой похвалы за свое трудолюбие) часто совершают ошибку, стараясь подняться выше своего дарования и своих обязанностей и беря на себя смелость указывать красоты и недостатки, что вовсе не их дело; тут они всегда терпят неудачу; никто не возлагает на них в этом отношении никаких ожиданий и не бывает им благодарен за их усердие. Критику была бы по плечу работа Минеллиуса или Фарнеби, и тогда он принес бы пользу многим читателям, которым не под силу проникнуть в более темные части этого сочинения. Но optat ephippia bos piger[6]. Тупой, громоздкий, неуклюжий бык непременно хочет напялить сбрую лошади, забывая, что он рожден для черной работы – пахать землю высшим существам – и что нет у него ни стати, ни огня, ни резвости благородного животного, которое он тщится изобразить.

Можно привести еще один образец благородного поведения этого критика: он намекает, что автор – покойник, и при этом направляет подозрение на какого-то неведомого мне нашего соотечественника. На это можно возразить лишь, что его догадки совершенно ошибочны; и голые догадки – слишком слабое основание, чтобы публично назвать чье-нибудь имя. Критик осуждает книгу, а следовательно, и автора, которого совершенно не знает, и высказывает в печати самые неблаговидные вещи о людях, которые вовсе этого не заслужили. Вполне понятно раздражение человека, получающего пощечину в темноте; но весьма странный способ мести бросаться с кулаками среди бела дня на первого встречного и взваливать на него вину за ночное оскорбление. Но довольно об этом сдержанном, нелицеприятном, благочестивом и остроумном критике.

Как автор лишился своих бумаг, об этом здесь не место рассказывать, да и мало пользы, так как это его частное дело, и читатель может верить или не верить – как ему заблагорассудится. Однако в распоряжении автора был черновик, который он намеревался переписать набело со множеством поправок, о чем проведали издатели, так как в предисловии книгопродавца высказано опасение, что существует подложный список, в который внесено много изменений и т. д. Замечание это, хотя читатели не обратили на него внимания, совершенно справедливо, только подложен, скорее, напечатанный список; он был опубликован с совершенно излишней торопливостью, так как автор вовсе ни о чем не подозревал. Ему говорили, однако, что книгопродавец очень обеспокоен, так как заплатил порядочную сумму за свой список.

В подлинной рукописи автора не было столько пропусков, как в книге, и ему непонятно, почему некоторые из них остались незаполненными. Если бы опубликование рукописи было доверено ему, он произвел бы кой-какие исправления в местах, не вызвавших никаких нападок; равным образом он изменил бы немногое из того, на что были сделаны, по-видимому, основательные возражения. Но признаться откровенно, значительнейшую часть книги он оставил бы нетронутой, ибо никогда бы ему в голову не пришло, что в ней что-нибудь может дать повод к неправильному истолкованию.

В конце книги автор находит статью, озаглавленную «Отрывок», появление которой в печати поразило его больше, чем все остальное. Это весьма несовершенный набросок, с прибавлением нескольких разрозненных мыслей, который автор дал когда-то одному господину, собиравшемуся писать на какую-то очень родственную тему; поэтому автор никогда не вспоминал о нем впоследствии и весьма был изумлен, увидя его пристегнутым к книге, совершенно вопреки задуманным им методу и плану, ибо названный отрывок являлся основой гораздо более обширного сочинения. Очень прискорбно видеть такое нелепое употребление материала.

Еще один упрек был сделан критиками этой книги и некоторыми другими лицами: Петр слишком часто божится и ругается. Каждый читатель понимает, что Петру необходимо клясться и изрыгать проклятия. Божба не напечатана и только подразумевается, а одно лишь понятие клятвы, как и понятие богохульной или бесстыдной речи, не заключает в себе ничего безнравственного. Мы вправе смеяться над глупостью папистов, посылающих людей к чертям, и представлять, как они клянутся, – ничего преступного в этом нет; но непристойные слова или опасные мнения, напечатанные хотя бы не полностью, вселяют в умы читателей дурные мысли, и уж в этом автора никак нельзя обвинить. Ибо рассудительный читатель найдет, что самые жестокие удары сатиры в его книге направлены против современного обычая изощряться в остроумии на эти темы; замечательный пример такового дан на с. 125, а также на некоторых других, хотя иногда, может быть, в слишком вольных выражениях, извинительных лишь в силу указанных причин. Книгопродавцу было сделано через третье лицо несколько предложений изменить те места, которые, по мнению автора, этого требуют. Но книгопродавец, по-видимому, не захотел им внять, опасаясь, что изменения могут повредить продаже книги.

Автор не может не заключить эту апологию следующим размышлением: если ум – благороднейший и полезнейший дар человека, то юмор – дар наиприятнейший, и, когда обе эти способности соучаствуют в создании какого-либо произведения, оно непременно придется по вкусу публике. Между тем значительная часть людей, лишенных этих способностей или не умеющих их ценить, но благодаря своему чванству, педантизму и дурным манерам представляющих собой весьма удобную мишень для стрел остроумия и иронии, считает удар слабым вследствие своей нечувствительности, а если к остроумию примешана некоторая доля насмешки, они обзывают его зубоскальством и считают, что дело сделано. Благозвучное это словечко впервые было пущено в ход молодцами из квартала Уайтфрайерс, потом перешло в лакейские и, наконец, прочно привилось у педантов, каковыми применяется к проявлениям остроумия так же кстати, как если бы я применил его к математике сэра Исаака Ньютона. Но если это зубоскальство, как они его называют, столь презренная вещь, то откуда у них самих постоянный зуд к нему? Взять для примера хотя бы только что упомянутого критика: больно видеть, как в своих писаниях он поминутно уклоняется от темы, чтоб рассказать нам о корове, задравшей хвост; и в своем возражении на настоящее сочинение он говорит, что все это ерунда всмятку, и другие столь же блестящие вещи. Об этих impedimenta litterarum[7]можно сказать, что они позорят ум; и самое мудрое для таких господ – держаться подальше от греха или, по крайней мере, не показываться, пока не будет уверенности, что в них нуждаются.

В заключение автор думает, что после сделанных оговорок в книге этой останется очень немногое, чего нельзя было бы извинить юному писателю. Автор писал лишь для людей умных и обладающих вкусом; и ему кажется, что он не ошибется, если скажет, что все они на его стороне; этого достаточно, чтобы внушить ему суетное желание открыть свое имя, относительно которого свет, со всеми его мудрыми догадками, до сих пор пребывает в полном неведении, – обстоятельство, доставляющее не лишенное приятности развлечение и публике, и самому автору.

До сведения автора дошло, что книгопродавец убедил нескольких господ написать пояснительные примечания; за их доброкачественность автор не может отвечать, ибо не видел ни одного из них и не желает видеть, пока они не появятся в печати; и нет ничего невероятного, что тогда он с удовольствием обнаружит десятка два мнений, никогда не приходивших ему в голову.

3 июня 1709 года.

Postscriptum

Почти через год после того, как были написаны эти строки, какой-то неразборчивый книгопродавец опубликовал дурацкую брошюру под заглавием: «Примечания к Сказке бочки с некоторыми сведениями об авторе» – и с наглостью, которая, мне кажется, должна караться законами, позволил себе назвать некоторые имена. Автор уверяет читателей, что сочинитель брошюры совершенно не прав во всех своих догадках по этому поводу. Автор утверждает далее, что вся книга с начала до конца написана одним лицом, как это легко обнаружит каждый рассудительный читатель. Господин, вручивший рукопись книгопродавцу, – друг автора; он не позволил себе никакого самовольства, кроме пропуска нескольких мест, где теперь пробелы, помеченные desiderata[8]. Но если кто-нибудь станет притязать хотя бы на три строки во всей книге, пусть не чинится, назовет свое имя и предъявит доказательства; на этот случай книгопродавцу отдано распоряжение напечатать их в ближайшем издании, после чего претендент будет признан бесспорным автором.

Достопочтенному Джону лорду Сомерсу

Милорд!

Хотя автор написал обширное посвящение, однако оно обращено к принцу, которого я, по-видимому, никогда не буду иметь чести знать, – особе, к тому же, насколько я могу судить, вовсе не пользующейся уважением или вниманием ни у кого из наших теперешних писателей. Так как я совершенно чужд рабской угодливости прихотям авторов, обычно свойственной книгопродавцам, то считаю актом мудрой самонадеянности посвятить эту книгу Вашему сиятельству и просить Ваше сиятельство взять ее под свою защиту. Богу и Вашему сиятельству ведомы ее недостатки и достоинства, сам же я ничего в таких делах не смыслю; но хотя бы все были столь же несведущи, нисколько не боюсь пустить книгу в продажу по этой причине. Имя Вашего сиятельства на фронтисписе, прописными буквами, во всякое время обеспечит одно издание; и я не желал бы никакой другой помощи, чтобы стать олдерменом, кроме как монопольного права на посвящения Вашему сиятельству.

Мне следовало бы, на правах посвящающего, представить Вашему сиятельству перечень Ваших достоинств, но при этом очень не хотелось бы оскорбить Вашу скромность; особенно я бы должен был прославлять Вашу щедрость к людям с большими дарованиями и малыми средствами, прозрачно Вам намекнув, что подразумеваю себя самого. И я уже собрался, по принятому обычаю, прочитать сотню или две посвящений, чтобы сделать оттуда выдержки в применении к Вашему сиятельству, но одна случайность отвлекла меня: на обложке этой рукописи я вдруг заметил два следующих слова, написанных крупными буквами: Detur dignissimo, которые, как мне показалось, имеют какой-то важный смысл. Но, к несчастью, обнаружилось, что никто из работающих у меня авторов не знает латыни (хотя я им часто платил деньги за переводы с этого языка). Мне пришлось поэтому прибегнуть к помощи младшего священника нашего прихода, который перевел это так: пусть будет дано достойнейшему; по толкованию священника, автор желал, чтобы его произведение посвящено было величайшему по уму, учености, рассудительности, красноречию и мудрости гению нашей эпохи. Я зашел к одному поэту (работающему для моей лавки) из соседнего переулка, показал ему перевод и спросил, кого, по его мнению, может подразумевать автор; после некоторого размышления он ответил, что тщеславие есть порок, к которому он питает крайнее отвращение; но, судя по содержанию надписи, полагает, что подразумеваемое лицо есть не кто иной, как он сам, и при этом крайне любезно предложил свои услуги gratis[9], чтобы настрочить посвящение себе самому. Я попросил его, однако, высказать еще какую-нибудь догадку. «Отчего же? – ответил он. – Если это не я, то лорд Сомерс». Потом я отправился еще к нескольким знакомым умникам, подвергая свою особу немалому риску и неприятностям, благодаря несметному числу темных винтовых лестниц, но все они в один голос указывали на Ваше сиятельство и себя самих. Да будет ведомо Вашему сиятельству, что этот образ действия не мое изобретение, ибо я где-то слышал афоризм, что люди, которым все предоставляют второе место, имеют несомненное право на первое.

После этого я окончательно убедился, что Ваше сиятельство есть именно то лицо, которое имел в виду автор. Но, будучи очень мало знаком со стилем и формой посвящений, я поручил только что упомянутым умникам снабдить меня указаниями и материалом для панегирика доблестям Вашего сиятельства.

Через два дня они принесли мне десять листов бумаги, исписанных с обеих сторон. Они поклялись, что подобрали все, что можно было найти в характерах Сократа, Аристида, Эпаминонда, Катона, Туллия, Аттика и других людей с такими же трудными именами, которых я не могу сейчас припомнить. Однако мне сильно сдается, что, воспользовавшись моим невежеством, они надули меня, так как когда я стал читать собранное ими, то не обнаружил ни одного слога, который бы не был мне и каждому так же хорошо известен, как и им. Поэтому я с горечью подозреваю обман: мои авторы украли и списали от слова до слова единодушное мнение о Вас современников. Так что, по-моему, зря я выкинул пятьдесят шиллингов из кармана.

Если бы, изменив заглавие, я мог воспользоваться этим самым материалом для другого посвящения (как делали лица, выше меня стоящие), это позволило бы мне возместить мои убытки; но я дал просмотреть написанное нескольким лицам, и все они, не прочитав и трех строчек, уверяли меня, что оно ни к кому больше не может быть применено, кроме Вашего сиятельства.

В самом деле, я ожидал услышать о храбрости Вашего сиятельства как полководца; о бесстрашии, с каким Вы бросаетесь в брешь или взбираетесь на стену крепости; или увидеть, как Ваша родословная нисходит по прямой линии от австрийского дома; или узнать об удивительном Вашем искусстве рядиться и танцевать; или о Ваших глубоких познаниях в алгебре, метафизике и восточных языках. Но докучать публике старым избитым рассказом о Вашем уме, красноречии, учености, мудрости, справедливости, учтивости, прямоте и уравновешенности характера во всех жизненных положениях, о Вашем великом уменье распознавать достойных людей и готовности оказывать им поддержку и четырьмя десятками других общих мест – признаюсь, я слишком для этого совестлив и застенчив. Ведь нет таких добродетелей ни в общественной, ни в частной жизни, какие при нужных обстоятельствах Вы не выказали бы публично, а те немногие, что, благодаря отсутствию поводов проявить их, могли бы остаться не замеченными Вашими друзьями, позаботились недавно вынести на свет Ваши враги.

Конечно, было бы искренне жаль, если бы блестящий пример доблестей Вашего сиятельства пропал для будущих поколений, потому что это урон и для них, и для Вас, но главным образом потому, что они так необходимы для украшения истории последнего царствования; и это служит мне другим основанием воздержаться от перечисления их здесь, ибо я слышал от мудрых людей, что ни один добросовестный историк не станет пользоваться посвящениями для своих характеристик, если их будут писать в принятом теперь духе.

Есть один пункт, в котором, мне кажется, нам, посвятителям, хорошо было бы изменить свои приемы: вместо того, чтобы так рассыпаться в похвалах щедрости наших патронов, нам следовало бы потратить несколько слов на восхищение их терпением. Давая сейчас Вашему сиятельству такой прекрасный повод проявить его, я считаю, что это будет высшей моей похвалой. Впрочем, может быть, мне и не следует вменять терпение в большую заслугу Вашему сиятельству, давно уже привыкшему выслушивать скучные речи, иногда по такому же пустому поводу; надеюсь поэтому, что Вы будете снисходительны и к настоящей речи, особенно приняв во внимание, что к Вам обращается со всяческим почтением и благоговением,

Милорд,

Вашего сиятельства покорнейший

и преданнейший слуга,

Книгопродавец.

Книгопродавец – читателю

Вот уже шесть лет, как в мои руки попала эта рукопись, написанная, по-видимому, за год до этого, ибо в предисловии к первому сочинению автор говорит, что рассчитывал выпустить его в 1697 году, да и по некоторым намекам, разбросанным как в этом произведении, так и во втором, видно, что они написаны около этого времени.

Что касается автора, то не могу сообщить о нем решительно ничего; однако, по заслуживающим доверия сведениям, это издание совершается без его ведома: он считает рукопись потерянной, так как дал ее лицу, теперь уже покойному, и обратно не получил. Таким образом, было ли произведение окончательно отделано автором и собирался ли он восполнить пропущенные строки, остается одинаково неизвестным.

Если бы я вздумал рассказать читателю, по какой случайности я стал хозяином этих бумаг, мой рассказ в наш недоверчивый век был бы сочтен чем-то вроде надувательства торгаша. Поэтому я с удовольствием избавляю и его, и себя от столь ненужного беспокойства. Остается еще один щекотливый вопрос: почему я не издавал рукописи раньше? Я воздерживался по двум соображениям: во‐первых, имел в виду более выгодное дело, а во‐вторых, питал некоторую надежду услышать об авторе и получить от него указания. Но недавно меня очень встревожило известие о подложном списке, который какой-то большой умник заново отшлифовал и приукрасил или, как выражаются наши теперешние писатели, приспособил к духу времени, что уже так удачно проделано с Дон Кихотом, Боккалини, Лабрюйером и другими писателями. Я счел за лучшее предложить публике произведение в неискаженном виде. Если кому-нибудь угодно будет снабдить меня ключом для объяснения более трудных частей, я буду весьма признателен за одолжение и напечатаю этот ключ отдельно.

Посвятительное послание его королевскому высочеству принцу Потомству [10]

Сэр!

Преподношу вашему высочеству плоды очень немногих часов досуга, украденных у коротких перерывов между множеством дел и обязанностей, весьма далеких от подобного рода развлечений. Это жалкий продукт урывков времени, сильно меня тяготивших в периоды долгих отсрочек сессий парламента, оскудения заграничных известий и затяжной дождливой погоды. По этой и другим причинам он не особенно заслуживает высокого покровительства вашего высочества, чьи неисчислимые добродетели в столь раннем возрасте побуждают мир смотреть на вас как на пример в будущем для всех принцев. Ибо хотя ваше высочество только что вышли из младенчества, однако весь ученый мир уже решил подчиниться вашим будущим предписаниям с нижайшей и безропотнейшей покорностью, в убеждении, что сама судьба поставила вас единственным судьею произведений человеческого ума в наш просвещенный и благовоспитанный век. Мне кажется, что число обращающихся к вашему решению способно было бы смутить и испугать более ограниченное дарование, чем у вашего высочества: но, чтоб помешать столь замечательному суду, особа, заботам которой поручено воспитание вашего высочества (по-видимому), решила (как мне передавали) держать вас почти в полном неведении относительно наших занятий, наблюдать за которыми прирожденное и неотъемлемое право ваше.

Меня удивляет смелость этой особы, которая вопреки очевидности пытается убедить ваше высочество в том, что наш век почти вовсе безграмотен и едва ли произвел хоть одного писателя в каком-нибудь жанре. Я прекрасно знаю, что, достигнув более зрелых лет и изучив древних писателей, ваше высочество будете настолько любознательны, что не пренебрежете изучением авторов непосредственно предшествующего вам времени. И подумать, что этот наглец в отчете, подготовляемом для вашего обозрения, собирается свести их к столь ничтожному числу, что мне стыдно его назвать! Гнев закипает во мне при этой мысли, я весь горю желанием вступиться за честь и интересы нашей обширной цветущей корпорации, а также моей собственной особы, к которой, как мне известно из долгого опыта, он относился и теперь относится с особенной злобой.

Вполне возможно, что, прочтя когда-нибудь эти строки, ваше высочество вступите в спор со своим воспитателем по поводу правильности моих утверждений и прикажете ему показать вам что-нибудь из наших произведений. В ответ на это ваш воспитатель (я хорошо осведомлен о его намерениях) спросит ваше высочество: «Где же они? Что с ними сталось?» – и выдаст это за доказательство, что их никогда не было, ибо в то время их невозможно будет сыскать. Невозможно сыскать! Кто же запрятал их? Канули они в пучину вещей? Но ведь по природе своей они были достаточно легковесны, чтобы плавать на поверхности веки вечные. Значит, виноват он сам, привязав им такой тяжелый груз, что они пошли ко дну. Неужели же они истреблены без остатка? Кто же уничтожил их? Воспользовались ли ими после принятия слабительного или же изорвали на раскурку? Кто пустил их для задницы? Но чтобы у вашего высочества не было больше никаких сомнений, кто виновник этого всеобщего разрушения, прошу вас взглянуть на большую страшную косу, которую ваш воспитатель любит постоянно носить с собой. Благоволите обратить внимание на длину, крепость, остроту и твердость его ногтей и зубов; присмотритесь к его ядовитому гнусному дыханию, врагу жизни и вещества, гнилому и тлетворному, и рассудите, возможно ли для каких-либо тленных чернил и бумаги нашего поколения оказать ему приличное сопротивление. О, если бы ваше высочество решились когда-нибудь обезоружить этого узурпировавшего власть maître du palais[11], отняв у него разрушительные орудия, и установить вашу власть – hors de page[12]!

Было бы слишком долго перечислять различные способы тирании и разрушения, какие позволил себе применить ваш воспитатель в этом случае. Его закоренелая злоба к писаниям нашего времени так велика, что из нескольких их тысяч, ежегодно производимых нашим славным городом, ни об одном не бывает слышно по прошествии нескольких месяцев. Несчастные дети! Многие варварски истребляются прежде, чем научатся просить пощады на родном языке. Иных он душит в колыбели, других запугивает до конвульсий, от которых они скоропостижно умирают; с иных сдирает кожу живьем, других разрывает на куски. Великое множество приносится в жертву Молоху, а прочие, отравленные его дыханием, чахнут от истощения сил.

Но больше всего заботит меня положение нашего цеха поэтов, от лица которых я готовлю прошение вашему высочеству, которое будет покрыто ста тридцатью шестью подписями первоклассных имен; впрочем, бессмертные произведения их носителей, вероятно, никогда не достигнут ваших очей, хотя каждый из них в настоящее время смиренно и ревностно домогается лавров и в подкрепление своих домогательств может предъявить большие, изящно изданные тома. Бессмертные творения этих знаменитых мужей ваш воспитатель, сэр, обрек на неминуемую гибель, уверив ваше высочество, что нашей эпохе не выпало чести произвести ни единого поэта.

По нашему убеждению, бессмертие – великая и могущественная богиня; но напрасны наши приношения ей и жертвы, если воспитатель вашего высочества, узурпировавший обязанности жреца, в беспримерном своем честолюбии и жадности будет перехватывать их и пожирать.

Утверждать, будто наш век совершенно необразован и вовсе лишен писателей, мне кажется такой дерзостью и такой ложью, что я часто собираюсь доказать противоположное почти что неопровержимым образом. Впрочем, хотя число писателей громадно и произведения их несметны, они, однако, так молниеносно исчезают со сцены, что память о них и их образ изглаживаются, прежде чем успеют запечатлеться в нас. Когда у меня впервые возникла мысль об этом обращении, я приготовил обширный список заглавий для представления его вашему высочеству в качестве бесспорного довода в мою пользу. Свежие экземпляры заглавных страниц были только что выставлены на всех воротах и углах улиц; но, когда через несколько часов я вернулся с целью рассмотреть их внимательнее, все они были сорваны, а на их месте красовались новые. Я стал справляться о них у читателей и книгопродавцев, но мои расспросы не привели ни к чему: всякая память о них изгладилась среди людей, невозможно было больше узнать, где они находятся. Меня подняли на смех как деревенщину и педанта, лишенного всякого вкуса и тонкости, мало осведомленного в текущих делах и ничего не знающего о том, что творится в лучших придворных и городских кругах. Таким образом, я могу лишь в самой общей форме заявить вашему высочеству, что мы преисполнены учености и остроумия, но привести какие-нибудь подробности – задача слишком щекотливая для моих слабых способностей. Если бы в ветреный день я вздумал утверждать вашему высочеству, что у горизонта плывет большое облако, похожее на медведя, в зените – другое, имеющее вид ослиной головы, а на западе – третье, с когтями дракона, и ваше высочество через несколько минут пожелали бы проверить, правду ли я говорю, то, наверное, все эти облака уже изменили бы форму и положение, появились бы новые, и вы могли бы согласиться со мной лишь в том, что на небе есть облака, но признали бы, что я грубо ошибся относительно их зоографии и топографии.

Однако ваш воспитатель, может быть, все еще будет упорствовать и задаст вопрос: что же сталось с громадными кипами бумаги, понадобившимися для такого количества книг? Разве можно уничтожить их целиком с такой молниеносной быстротой, как я утверждаю? Что мне ответить на столь возмутительное возражение? Расстояние между вашим высочеством и мной слишком велико для того, чтобы послать вас убедиться воочию в отхожие места, к кухонным печам, к окнам непотребных домов или к грязным фонарям. Книги, подобно своим авторам – людям, одним только путем появляются на свет, но у них есть десятки тысяч путей уйти и никогда больше не возвращаться.

С полным чистосердечием заявляю вашему высочеству, что все, о чем я собираюсь говорить, – чистейшая правда в настоящую минуту, когда я пишу. Но я ни в коем случае не могу поручиться, что, перед тем как эти строки дойдут до вас, не случится никаких переворотов. Все же прошу вас принять их как образец нашей учености, нашей учтивости и нашего остроумия. Итак, даю слово честного человека, что в настоящее время у нас есть в живых некий поэт, по имени Джон Драйден, чей перевод Вергилия недавно напечатан большим, прекрасно переплетенным томом in folio, и если тщательно поискать, то, насколько мне известно, его еще можно найти. Есть и другой, по имени Наум Тейт, готовый поклясться, что настрочил для выпуска в свет кучу стихов, подлинные экземпляры которых и сам он, и его издатель (если законно потребовать) еще могут представить, так что он очень удивлен, почему людям доставляет удовольствие делать из этого такую тайну. Есть и третий, известный под именем Тома Дерфи, поэт обширных знаний, разностороннего дарования и глубочайшей учености. Есть также некий мистер Раймер и некий мистер Деннис, глубокомысленные критики. Есть и особа, величаемая доктором Б-ли, с огромной эрудицией написавшая около тысячи страниц в качестве полного и точного отчета об одном удивительной важности споре между ним и издателем. Это писатель бесконечного ума и юмора; никто не умеет шутить с бо`льшим изяществом и веселостью. Далее, признаюсь вашему высочеству, что собственными глазами видел особу Уильяма У-на, бакалавра богословия, написавшего благороднейшим слогом внушительных размеров том против одного друга вашего воспитателя (от которого – увы! – он не может поэтому ожидать большой благосклонности), украшенный крайней учтивостью и любезностью, полный открытий, одинаково драгоценных и своей новизной, и полезностью, и уснащенный блестками такого колкого и меткого остроумия, что автор его является достойным соратником своего вышеупомянутого друга.

Зачем мне входить в дальнейшие частности, которые могли бы наполнить целый том панегириками моим собратьям-современникам? Этот акт справедливости я отложу до более объемистого труда, в котором собираюсь написать характеристику теперешнего поколения умников нашего народа. Личности их я опишу пространно и во всех подробностях; дарование же и умственные способности – в миниатюре.

А покамест осмеливаюсь преподнести вашему высочеству верное извлечение из общей сокровищницы всех искусств и наук, предназначенное вам в помощь и руководство. И я ни капельки не сомневаюсь, что ваше высочество прочтете его так же прилежно и почерпнете оттуда столько же полезных сведений, как и другие молодые принцы почерпнули их из множества томов, написанных в последние годы в помощь их занятиям.

Да преуспеет ваше высочество в мудрости и добродетели, достигнет зрелости и затмит своим блеском всех своих царственных предков – такова будет каждодневная молитва,

Сэр,

Вашего высочества преданнейший и т. д.

Декабрь 1697 г.

Предисловие

Умников в нынешний век так много, и так они проницательны, что сановники церкви и государства начинают, по-видимому, сильно опасаться, как бы эти господа не вздумали в периоды долгого мира выискивать на досуге слабые стороны религии и управления. Чтоб это предотвратить, в последнее время с большим усердием стали выдвигаться проекты отвлечения сил и рвения наших грозных исследователей от разбора и обсуждения столь щекотливых вопросов. В конце концов все остановились на одном проекте, выполнение которого потребует, однако, известного времени и больших издержек. Покуда же – благодаря ежечасно возрастающей опасности со стороны новых отрядов умников, снабженных (как есть основание опасаться) перьями, чернилами и бумагой, каковые в течение часа могут быть обращены в памфлеты и другое наступательное оружие, годное для немедленного употребления, – признано было совершенно необходимым безотлагательно придумать какое-нибудь временное средство – впредь до окончательной разработки главного плана. С этой целью один любознательный и тонкий наблюдатель сделал несколько дней назад в одной большой комиссии следующее важное сообщение: у моряков существует обычай, когда они встречают кита, бросать ему для забавы пустую бочку и тем отвлекать от нападения на корабль. Притча эта немедленно подверглась истолкованию: кит был объявлен Левиафаном Гоббса, забавляющимся швырянием всех систем религии и государственного строя, великое множество которых подточены, иссушены, шумны, пустопорожни, топорны и крайне неустойчивы. Таков левиафан, от которого бесстрашные умники нашего века, как говорят, заимствуют свое оружие. Корабль в опасности понять легко, ибо издавна он служит символом государства. Но разгадать смысл бочки оказалось делом трудным; после долгого обсуждения и прений было решено сохранить буквальное значение, и собрание постановило: дабы помешать оным левиафанам швыряться и забавляться государством (которое и само по себе очень склонно к качанию), их следует отвлечь от той игры Сказкой бочки. И так как мои дарования сочтены были весьма подходящими для этой цели, то я удостоен заказом на сочинение названной сказки.

Вот единственная цель опубликования нижеследующего трактата, который, надеюсь, займет на несколько месяцев названные беспокойные умы – впредь до осуществления грандиозного плана, тайну которого разумно будет немного приоткрыть благосклонному читателю.

Мы собираемся учредить большую академию, могущую вместить девять тысяч семьсот сорок три человека, каковая цифра, по скромному подсчету, приблизительно равна наличному количеству умников на нашем острове. Их предполагается разместить по различным школам академии, где они будут предаваться тем занятиям, к которым чувствуют наибольшую склонность. Сам учредитель в весьма скором времени опубликует свои планы, к которым я и отсылаю любопытного читателя для более подробного ознакомления; здесь же упомяну лишь о нескольких главных школах. Там предполагается, во‐первых, большая школа педерастов с учителями французами и итальянцами. Далее школа грамоты, весьма просторное здание; школа зеркал; школа ругани; школа критиков; школа слюнотечения; школа езды на палочке; школа поэзии; школа искусства пускать волчки[13]; школа хандры; игорная школа и множество других, перечислять которые было бы слишком скучно. Никто не принимается в члены этих школ без удостоверения, за подписью двух компетентных лиц, в том, что предъявитель его действительно умник.

Но вернемся к делу. Я хорошо знаю, каким требованиям должно удовлетворять предисловие; только бы у меня хватило способностей достигнуть идеала. Трижды понуждал я воображение пуститься в область вымысла, и трижды мои попытки кончались впустую; вся моя изобретательность была истощена сочинением самого трактата. Не то у моих более удачливых собратьев, современных писателей: никогда не выпускают они предисловия или посвящения без какой-нибудь эксцентрической выходки, чтоб с самого начала поразить читателя и разжечь его любопытство к тому, что будет дальше. Так, один весьма изобретательный поэт в погоне зa новизной сравнил себя в предисловии с палачом, а своего патрона – с приговоренным к смерти преступником; вот что было insigne, recens, indictum ore alio[14]. Когда я проходил курс этих необходимых и благородных занятий[15], мне посчастливилось слышать много отменных штучек в таком роде, но не стану обижать сочинителей пересадкой их сюда, ибо я заметил, что нет вещи более нежной и хуже выдерживающей переноску, чем современные остроты. Иные вещи необыкновенно остроумны сегодня, или натощак, или в этом месте, или в восемь часов вечера, или за бутылкой, или летним утром, или сказанные г-ном Как его звать; но стоит только произвести самую ничтожную перестановку или сказать их чуточку невпопад, и они совершенно пропадают. Таким образом, у остроумия есть свои дороги и участки, от которых оно не может отклониться ни на волос под страхом гибели. Современные остряки научились искусственно останавливать эту ртуть и связывать условиями времени, места и личности. Есть шутка, которая не может выйти за пределы Ковент-Гардена, и шутка, понятная только в уголке Гайд-парка. И вот, хоть мне подчас и больно бывает при мысли, что все остроумные места, которыми я уснащу задуманное произведение, устареют и утратят соль с первой же переменой нынешней обстановки, все же я не могу не признать справедливости такого положения вещей; в самом деле, зачем нам стараться о доставлении острот будущим поколениям, если наши предки ничего нам не оставили в этой области? Это не только мое мнение, так думают все новейшие и, следовательно, ортодоксальнейшие и утонченнейшие судьи. Однако, будучи крайне озабочен, чтобы каждый образованный человек, достигший того уровня вкуса, на который рассчитано остроумие текущего августа 1697 года, мог проникнуть до самого дна всех возвышенных мыслей, заключенных в настоящем трактате, я считаю нужным установить следующее общее правило: всякий читатель, желающий до конца понять мысли автора, сделает лучше всего, если мысленно перенесется в ту обстановку и поставит себя в то положение, в каком находился автор, когда то или иное значительное место стекало с его пера, ибо таким образом установятся равновесие и точное соответствие понятий у читателя с автором. И вот, чтобы помочь прилежному читателю в таком деликатном деле, насколько это позволяет ограниченность места, вспоминаю, что самые удачные части этого трактата были сочинены в постели, на чердаке; нередко также я считал нужным (по причинам, о которых не нахожу удобным рассказывать) изощрять свое воображение голодом; и вообще вся книга, от начала и до конца, была написана во время продолжительного лечения и большого безденежья. Вследствие этого я утверждаю, что добросовестному читателю будет совершенно невозможно понять многие блестящие места, если он не соблаговолит приготовиться к преодолению встречающихся трудностей при помощи преподанных указаний. Таков главный мой постулат.

Так как я объявил себя усерднейшим почитателем всех современных форм, то боюсь, как бы какой-нибудь придирчивый умник не стал меня упрекать за то, что, написав уже столько страниц предисловия, я еще не сделал, согласно обычаю, ни одного выпада против массы писателей, на каковую вся эта писательская масса вполне справедливо сетует. Я только что прочел несколько сот предисловий, авторы которых с первого же слова обращаются к благосклонному читателю с жалобой на это крайнее бесчинство. У меня сохранилось несколько образцов, которые привожу со всей точностью, какую позволяет мне память.

Одно из этих предисловий начинается так:

Выступать в качестве писателя в то время, когда пресса кишит и т. д.

Другое:

Налог на бумагу не уменьшает числа пачкунов, ежедневно отравляющих и т. д.

Третье:

Когда каждый мальчишка, мнящий себя умником, берется за перо, небольшая честь стоять в списках и т. д.

Четвертое:

Когда наблюдаешь, какая мразь наполняет прессу и т. д.

Пятое:

Только повинуясь вашему приказанию, милостивый государь, решаюсь я выступить перед публикой; ибо кто же по менее серьезному поводу стал бы мешаться в эту толпу бумагомарак и т. д.

Теперь скажу два слова в свою защиту против этого упрека. Во-первых, я далеко не согласен с тем, что многочисленность писателей причиняет вред нашему отечеству, и настойчиво утверждаю обратное в различных частях настоящего сочинения. Во-вторых, для меня несколько сомнительна справедливость такого образа действий, ибо я замечаю, что многие из этих учтивых предисловий написаны не только одной и той же рукой, но и людьми, наиболее плодовитыми в своей продукции. Расскажу читателю по этому поводу сказочку.

Один скоморох собрал вокруг себя на Лестерфилдсе огромную толпу зевак. Среди прочих там находился толстый неуклюжий парень, полузадушенный толпой, который то и дело орал: «Господи, какое грязное сборище! Ради Бога, добрые люди, потеснитесь немножко! Тьфу, пропасть! Кой черт собрал сюда эту сволочь? Вот чертова давка! Дружочек, прибери, пожалуйста, локоть!» В конце концов один стоявший рядом ткач не выдержал: «Чтоб тебе пусто было! Ишь какое пузо отрастил! Кто, спрашивается, черт тебя побери, устраивает здесь давку, как не ты? Разве ты не видишь, чума тебя разрази, что своей тушей ты занимаешь место за пятерых? Для тебя одного площадь, что ли? Подтяни-ка свое брюхо, чертов сын, и тогда, я ручаюсь, места хватит на всех».

Писатель пользуется известными привилегиями, в благодетельности которых, надеюсь, нет никаких оснований сомневаться. Так, встретив у меня непонятное место, читатель должен предположить, что под ним кроется нечто весьма полезное и глубокомысленное; а если какое-нибудь слово или предложение напечатано другим шрифтом, значит, оно непременно содержит нечто необыкновенно остроумное или возвышенное.

Что же касается свободы, с какой я позволил хвалить себя по всякому удобному и неудобному поводу, то, я убежден, она не нуждается ни в каком оправдании, если считать достаточно авторитетной вещью множество великих примеров. Ибо следует здесь заметить, что похвала была первоначально как бы пенсией, уплачиваемой обществом; однако современные писатели, находя, что собирать ее очень хлопотно и обременительно, приобрели недавно в полную собственность право распоряжаться ею; с тех пор оно принадлежит всецело нам самим. По этой причине автор, расхваливая себя самого, облекает свои притязания в определенную формулу; она обыкновенно выражается такими или подобными словами: говорю без тщеславия, – что, мне кажется, ясно доказывает правоту и справедливость этих притязаний. И я раз и навсегда заявляю, что в настоящем сочинении приведенная формула подразумевается во всех подобных случаях; упоминаю об этом во избежание слишком частых ее повторений.

Великое облегчение для моей совести – сознавать, что столь обстоятельный и полезный трактат не содержит ни единой крупинки сатирической соли; это единственный пункт, в котором я позволил себе отклониться от прославленных отечественных образцов нашего времени. Я заметил, что некоторые сатирики обходятся с публикой совсем как школьные учителя с шалуном-мальчуганом, разложенным на скамье для порки; сначала отчитывают за проступок, потом доказывают необходимость розги и заключают каждый период ударом. А по-моему, если я смыслю что-нибудь в людях, эти господа отлично могли бы обойтись без своих выговоров и порки, ибо во всей природе нет более загрубелой и нечувствительной вещи, чем задница публики, действуете ли вы на нее носком сапога или березовыми прутьями. Кроме того, большинство наших современных сатириков, по-видимому, совершают большой промах, полагая, что раз крапива жжется, то и все другие сорные травы должны обладать таким же свойством. Этим сравнением я нисколько не хочу унизить наших достойных писателей. Ведь мифологам хорошо известно, что сорные травы стоят выше всей прочей растительности, вследствие чего первый монарх нашего острова, отличавшийся таким тонким вкусом и острым умом, поступил весьма мудро, вырвав розы из цепи ордена и посадив на их место чертополох, как более благородный цветок. На этом основании лучшие наши знатоки древностей высказывают предположение, что сатирический зуд, так распространенный в этой части нашего острова, впервые был занесен к нам из-за Твида. Пусть же процветает он здесь и благоденствует долгие годы! Пусть смотрит на презрение света с таким же спокойным и пренебрежительным равнодушием, какое свет проявляет к его уколам! Пусть не приводят писателей в уныние ни собственная тупость, ни тупость их собратьев! Но пусть они помнят, что остроумие подобно бритве, которой легче всего порезаться, когда она притупилась. Кроме того, люди, у которых зубы слишком прогнили для того, чтобы кусать, как нельзя лучше вознаграждены за этот недостаток зловонием своего дыхания.

В противоположность другим людям, я чужд зависти и не умаляю талантов, которые мне недоступны; поэтому я преисполнен почтения к обширному и блестящему цеху наших британских писателей. И я надеюсь, что этот маленький панегирик не оскорбит их ушей, особенно если принять во внимание, что он предназначается только для них. В самом деле, сама природа позаботилась о том, чтобы слава и почет приобретались сатирой легче, чем какими-либо другими произведениями ума: побои – самое верное средство добиться от людей похвалы, как и любви. Один старый писатель задается вопросом, почему посвящения и другие ворохи лести вечно состоят из затасканных общих мест, без малейшего намека на что-нибудь новое, и тем не только вызывают досаду и отвращение у читателя-христианина, но также (если не принять безотлагательных мер) распространяют по всему нашему острову губительную болезнь – летаргический сон, между тем как очень немногие сатиры не содержат чего-нибудь свеженького. Несчастные свойства лести обыкновенно приписываются недостатку выдумки у людей, занимающихся этим жанром, но я думаю, что это крайне несправедливо; дело объясняется проще и естественнее. Тем для панегирика так мало, что они давно уже исчерпаны. Ведь здоровье одно и всегда было одинаково, между тем как болезней тысячи, не считая ежедневно прибавляющихся новых; так и добродетели, когда-либо украшавшие человечество, можно все по пальцам перечесть; сумасбродств же и пороков несметное множество, и время ежечасно прибавляет к куче. Таким образом, самое большее, на что способен бедный поэт, – это затвердить наизусть список главных добродетелей и с величайшей щедростью оделять ими своего героя или патрона. Однако, в каких бы сочетаниях он их ни преподносил, как бы ни менял свои фразы, читатель живо обнаружит, что ему подают все ту же свинину[16], только под разными соусами. Ведь мы в состоянии придумать ровно столько выражений, сколько у нас есть понятий, и, когда понятия исчерпаны, та же участь неизбежно постигает словесные обороты.

Но если бы даже материал для панегирика был так же обилен, как и темы для сатиры, все же нетрудно найти удовлетворительное объяснение, почему последняя всегда будет встречать лучший прием, чем первый. Панегирик обращен лишь к одному или нескольким лицам одновременно; поэтому он неизбежно вызывает зависть и недовольство со стороны тех, кто оказался обделенным похвалами. Сатира же, будучи направлена на всех, никем не воспринимается как оскорбление, ибо каждый смело относит ее к другим и весьма мудро перекладывает свою долю тяжести на плечи ближних, достаточно широкие, чтобы выдержать ее. С этой точки зрения я не раз размышлял о различии между Афинами и Англией. В аттической республике[17] каждый гражданин и поэт пользовались привилегией и правом открыто и всенародно бранить или выводить на сцене, называя по имени, любое самое видное лицо, будь то Креон, Гипербол, Алкивиад или Демосфен. Но, с другой стороны, малейшее предосудительное слово против народа вообще немедленно подхватывалось и вменялось в вину обронившим его людям, невзирая на их положение и заслуги. В Англии же дело обстоит как раз обратно. Здесь вы можете безопасно пустить в ход все свое красноречие против человеческого рода и говорить в глаза публике: «Все сбились с пути, нет делающего добро, нет ни одного. Мы живем в гнуснейшее время. Мошенничество и атеизм распространяются эпидемически, как сифилис. Честность покинула землю вместе с Астреей» — и множество других общих мест, в равной степени новых и красноречивых, какие только может внушить вам splendida bilis[18]. И когда вы кончили, ваши слушатели не только не оскорблены, но горячо вас поблагодарят как возвестителя драгоценных и полезных истин. Больше того: стоит вам только рискнуть своими легкими, и вы свободно можете проповедовать в Ковент-Гардене против щегольства, блуда и кой-чего еще; против чванства, лицемерия и взяточничества – в Уайтхолле; можете обрушиться на грабеж и беззаконие в капелле квартала юристов, а с кафедры городских церквей громить сколько вам угодно скупость, ханжество и лихоимство. Все это только мячик, пускаемый то туда, то сюда, и у каждого слушателя есть ракетка, которой можно отбросить его от себя на других слушателей. Но, с другой стороны, стоит только человеку, имеющему превратное представление о природе вещей, публично обронить самый отдаленный намек, что такой-то уморил с голода половину матросов, а другую почти отравил; что такой-то из высоких чувств любви и чести не платит никаких долгов, кроме карточных и проституткам; что такой-то схватил триппер и просаживает свое состояние; что Парис, подкупленный Юноной и Венерой, чтоб не обидеть ни одной из сторон, проспал весь процесс, восседая в судейском кресле[19]; или что такой-то оратор произносит в сенате длинные речи, весьма глубокомысленные, маловразумительные и совершенно не относящиеся к делу. Стоит только, говорю, кому-нибудь вдаться в подобные частности, и он должен ожидать тюрьмы за scandalum magnatum[20], вызова на дуэль, преследования за клевету и привлечения к суду.

Но я забыл, что распространяюсь на тему, к которой не имею никакого отношения, так как нет у меня ни дарования, ни склонности к сатире. С другой стороны, я вполне доволен теперешним положением вещей и уже несколько лет занят подготовкой материалов для Панегирика человеческому роду, к которому собирался прибавить вторую часть, под заглавием: Скромная защита поведения черни во все времена. Оба эти произведения я хотел издать в виде приложения к настоящему трактату, но, увидя, что моя записная книга наполняется гораздо медленнее, чем я ожидал, я предпочел приберечь их до другого случая. Вдобавок осуществлению этого намерения помешала одна домашняя неприятность, в подробности которой хотя было бы очень кстати и совершенно в современном духе посвятить благосклонного читателя, и это очень способствовало бы удлинению настоящего предисловия до принятых теперь размеров, согласно правилу, что предисловие должно быть тем больше, чем меньше самая книга, – однако я не стану больше томить нетерпеливого читателя у преддверия и, надлежаще подготовив ум его этим предварительным рассуждением, с удовольствием посвящу в высокие таинства, которые следуют дальше.

Раздел I

Введение

Кто одержим честолюбием заставить толпу слушать себя, должен изо всех сил нажимать, толкаться, протискиваться, карабкаться, пока ему не удастся сколько-нибудь возвыситься над ней. Ведь в каждом собрании, битком набитом людьми, можно наблюдать такую особенность: над головами собравшихся всегда есть достаточно места; вся трудность в том, как его достичь, ибо из массы выбраться так же нелегко, как из пекла.

Evadere ad auras

Hoc opus, hic labor est[21].

Чтобы помочь беде, философы испокон веков применяли свой способ – строили воздушные замки. Но, несмотря на распространенность такого рода построек и давно приобретенную ими прочную репутацию, которая сохраняется и поныне, я смиренно полагаю, что все они, не исключая даже сооружения Сократа, подвесившего себя в корзине, чтобы привольнее было предаваться умозрению, страдают двумя явными неудобствами. Во-первых, фундамент у них возводится слишком высокий, так что часто они оказываются недоступными для зрения и всегда для слуха. Во-вторых, материалы их, крайне непрочные, сильно страдают от суровой погоды, особенно в наших северо-западных областях.

Таким образом, для верного достижения указанной высокой цели остается, насколько я могу представить, только три способа.

Весьма заботливая в этом отношении мудрость наших предков придумала, в поощрение всех предприимчивых людей, три деревянных сооружения, которыми могли бы пользоваться ораторы, желающие без помехи произносить пространные речи. Сооружения эти: кафедра, лестница и странствующий театр. Ибо что касается перил, то, хотя они делаются из того же материала и предназначаются для того же употребления, их нельзя, однако, удостоить четвертого места вследствие их более низкого уровня, позволяющего соседям постоянно перебивать оратора. Сама трибуна, хоть она и достаточной высоты, тоже не имеет на это права, как бы ни настаивали ее защитники. Ибо если они соблаговолят рассмотреть ее первоначальное назначение, а также побочные обстоятельства и околичности, служащие этому назначению, то легко признают, что теперешняя практика в точности соответствует первоначальному замыслу, а то и другое – этимологии слова, которое на финикийском языке необыкновенно выразительно и буквально означает место для сна; в ходячем же употреблении под ним разумеют мягкое, обложенное подушками сиденье для отдохновения старого подагрического тела; senes ut in otia tuta recedant [22]. Что может быть справедливее такого возмездия? Так как прежде они пространно говорили, а другие в это время спали, то теперь могут спокойно спать, пока другие говорят.

Но если бы даже невозможно было привести никаких иных доводов для исключения трибуны и перил из списка ораторских сооружений, достаточно того, что допущение таковых опрокинуло бы число, которое я решил отстаивать во что бы то ни стало, в подражание мудрому методу многих других философов и великих ученых, в своем искусстве производить подразделения, облюбовывающих одно какое-нибудь мистическое число, которое их воображение делает до такой степени священным, что, вопреки здравому смыслу, они находят для него место в каждой части природы: сводят, включают и подгоняют к нему каждый род и вид, насильственно спаривая некоторые вещи и совершенно произвольно исключая другие. Итак, среди всех прочих чисел больше всего занимало меня, в самых возвышенных моих умозрениях, число три, всегда доставлявшее мне неизъяснимое наслаждение. Сейчас печатается (и в ближайшее время выйдет в свет) мое панегирическое рассуждение об этом числе, в котором я не только подвел под его знамя, при помощи самых убедительных доводов, чувства и элементы, но и переманил на его сторону немало перебежчиков от двух его великих соперников – семи и девяти.

Итак, первым из названных ораторских сооружений как по рангу, так и по достоинству является кафедра. Есть несколько видов кафедр на нашем острове, но я ценю только сделанные из дерева, срубленного в Sylva Caledonia[23]и вполне пригодного для нашего климата. Чем более ветхи эти кафедры, тем лучше как в отношении передачи звука, так и других свойств, о которых речь будет впереди. Наиболее совершенной по форме и величине я считаю кафедру узенькую, с самым малым числом украшений, и особенно без балдахина (ибо по старинному правилу кафедра должна быть единственным непокрытым сосудом в каждом собрании, где ею законно пользуются); при этих условиях, благодаря своему большому сходству с позорным столбом, она всегда будет производить могущественное влияние на человеческие уши.

О лестницах мне нет надобности говорить. К чести нашего отечества, иностранцы сами отметили, что мы превосходим все народы по части устройства и применения этого сооружения. Всходящие на него ораторы доставляют удовольствие не только своим слушателям приятной речью, но и всему свету предварительным опубликованием этих речей; я рассматриваю их как изысканнейшую сокровищницу нашего британского красноречия, и мне сообщили, что достойный гражданин и книгопродавец мистер Джон Донтон с большим трудом собрал достоверную коллекцию, которую вскоре собирается издать в двенадцати томах in folio, с гравюрами на меди. Высокополезный и редкий труд, вполне достойный такой руки.

Последней разновидностью ораторских машин является странствующий театр[24], с искусством водружаемый sub Jove pluvio, in triviis et quadriviis[25]. Это великий питомник первых двух, и его ораторов посылают иногда на первую, иногда на вторую машину, соответственно их заслугам, так что между всеми тремя машинами существует самое тесное и постоянное общение.

Из этого тщательного описания ясно, что для привлечения внимания публики необходимо требуется возвышенное место. Хотя это требование признается всеми, однако относительно причины его существует разногласие; и мне кажется, что очень немногие философы напали на правильное естественное разрешение указанного феномена. Самое глубокое и толковое объяснение из всех, какие мне попадались до сих пор, сводится к тому, что воздух, будучи тяжелым и, следовательно (согласно системе Эпикура[26]), постоянно опускающимся телом, должен еще сильнее устремляться вниз под тяжестью и давлением слов, тоже являющихся тяжелыми и увесистыми телами, как это видно из глубокого впечатления, которое они производят и оставляют в нас; поэтому их следует пускать с должной высоты, иначе они и не достигнут цели, и не упадут с достаточной силой.

Corpoream quoque enim vocem constare fatendum est,

Et sonitam, quoniam possunt impellere sensus[27].

Я тем охотнее готов принять эту гипотезу, что она подкрепляется распространенным наблюдением: в разных собраниях, где выступают эти ораторы, сама природа научила слушателей стоять с открытыми и направленными параллельно горизонту ртами, так что они пересекаются перпендикулярной линией, опущенной из зенита к центру земли. При таком положении слушателей, если они стоят густой толпой, каждый уносит домой некоторую долю, и ничего или почти ничего не пропадает.

Должен признать, что расположение и архитектура наших современных театров отличаются еще большим совершенством. Прежде всего партер, в должном соответствии с вышеописанным наблюдением, помещен ниже сцены, чтобы любая пущенная оттуда весомая материя (будь то свинец или золото) попадала прямо в пасть неким критикам (так будто бы называется эта порода), которые стоят наготове, чтобы слопать все, что подвернется. Далее, из внимания к дамам ложи построены полукругом и на одном уровне со сценой, ибо подмечено, что значительная доза остроумия, расточаемого для возбуждения своеобразного зуда, распространяется по определенной линии, всегда круговой. Слезливые чувства и жиденькие мысли, по крайней своей легковесности, мягко поднимаются к средней области зала, где застывают и замораживаются ледяными умами тамошних завсегдатаев. Галиматья и шутовство, от природы воздушные и легкие, поднимаются на самый верх и, наверное, терялись бы под крышей, если бы благоразумный архитектор не устроил для них с большой предусмотрительностью четвертый ярус, называемый двенадцатипенсовой галереей, и не заселил его подходящей публикой, жадно подхватывающей их на лету.

Предложенная здесь физико-логическая схема ораторских вместилищ или машин содержит великую тайну, являясь некоторым прообразом, знаком, эмблемой, тенью, символом, составляя аналогию обширной республике писателей и приемам, при помощи которых им приходится возноситься на известную высоту над низшими людьми. Кафедра знаменует собой писания наших современных великобританских святых, одухотворенные и очищенные от грязи и грубости внешних чувств и человеческого разума. Материал ее, как уже было сказано, – гнилое дерево, по двум соображениям: во‐первых, гнилое дерево обладает свойством светиться в темноте; во‐вторых, поры его полны червей, что служит двояким прообразом[28], поскольку имеет отношение к двум главным свойствам оратора и двоякой судьбе, постигающей его произведения.

Лестница является вполне подходящим символом политических интриг и поэзии, которым такое внушительное число писателей обязано своей славой. Политических интриг, потому что[29].

(Пропуск в рукописи.) .

поэзии, потому что ораторы этого рода заканчивают свою речь пением; потому что, когда они медленно взбираются по ступенькам, судьба низвергает их в петлю задолго до достижения ими вершины; и наконец потому, что высокое звание поэта достигается заимствованием чужой собственности и смешением моего с твоим.

Образом странствующего театра охватываются все произведения, предназначенные для потехи и услаждения смертных, как то: Шестипенсовые остроты, Вестминстерские проказы, Забавные рассказы, Универсальный весельчак и т. п., при помощи которых писатели с Граб-стрит и для Граб-стрит одержали в последние годы такую блестящую победу над временем, обрезали ему крылья, остригли ногти, выпилили зубы, перевернули его песочные часы, притупили косу, выдернули из сапог гвозди. К этому именно классу я позволяю отнести и настоящий трактат, будучи недавно удостоен чести избрания в члены столь славного братства.

Мне небезызвестны многочисленные нападки, которым в последние годы стала подвергаться продукция братства Граб-стрит, и постоянное обыкновение двух младших новоиспеченных обществ осмеивать наше братство и входящих в него писателей как недостойных занимать место в республике остроумия и учености. Собственная совесть без труда подскажет им, кого я имею в виду. Да и публика не такая уж невнимательная зрительница, чтобы не заметить постоянных усилий Грэшемского и Вилльского[30]обществ создать себе имя и репутацию на развалинах нашей славы. При нашей чувствительности и справедливости мы еще больше огорчаемся, когда видим в поведении этих обществ не только несправедливость, но также неблагодарность, непочтительность и бесчеловечность. В самом деле, как может публика и сами они (не говоря уже о том, что наши протоколы чрезвычайно обстоятельны и ясны в этом отношении) забыть, что оба эти общества суть питомники не только нашей посадки, но и нашей поливки? Мне сообщают, что оба наши соперника недавно задумали объединить свои силы и вызвать нас померяться с ними весом и числом выпускаемых книг. В ответ на этот вызов я почтительно предлагаю (с разрешения нашего президента) два возражения. Первое: мы утверждаем, что их предложение похоже на предложение Архимеда относительно менее трудного дела[31]: оно практически неосуществимо; в самом деле, где им найти достаточно поместительные для наших книг весы и где сыскать математика, способного их сосчитать? Второе: мы готовы принять вызов, но с условием, чтобы было назначено третье, незаинтересованное лицо и его беспристрастному суждению предоставлено было решить, какому обществу по справедливости принадлежит каждая книга, каждый трактат и памфлет. Богу ведомо, как этот вопрос в настоящее время далек от определенности. Мы готовы составить каталог нескольких тысяч книг, на которые наше братство имеет самые бесспорные права, однако мятежная кучка новомодных писателей самым бессовестным образом приписывает их нашим врагам. По этим соображениям мы считаем совершенно несовместимым с нашим благоразумием предоставить решение самим авторам, тем более что происки и козни наших противников вызвали широкое дезертирство в наших рядах и большая часть членов нашего общества уже перебежала на сторону врага; даже наши ближайшие друзья начинают держаться поодаль, словно бы стыдясь знаться с нами.

Вот все, что я уполномочен сказать на столь неблагодарную и прискорбную тему, ибо мы вовсе не хотим разжигать спор, продолжение которого может оказаться роковым для интересов обеих сторон, и нам было бы, напротив, гораздо желательнее по-дружески уладить наши разногласия. Со своей стороны, мы настолько уступчивы, что готовы принять с распростертыми объятиями обоих блудных сыновей, когда бы они ни надумали вернуться от своей шелухи и блудниц, – мне кажется, что это самое подходящее название для занятий[32], которыми они в настоящее время увлечены. Подобно снисходительному отцу, мы по-прежнему их любим и шлем им свое благословение.

Но величайший удар прежнему благожелательному отношению публики к писаниям нашего общества (если не считать, что нет ничего вечного под луной) нанесен был верхоглядством большинства нынешних читателей, которых никакими средствами невозможно убедить заглядывать под поверхность и оболочку вещей. Между тем мудрость – лисица, которую после долгой охоты нужно напоследок с большими усилиями доставать из норы; она – сыр, который тем лучше, чем толще, проще и грубее его корка, и для тонкого нёба самое лучшее в нем – черви; она – сладкий напиток, который тем вкуснее, чем больше вы отпиваете. Мудрость – курица, к кудахтанью которой мы должны прислушаться, потому что оно сопровождается яйцом; наконец, она – орех, который надо выбирать осмотрительно, иначе он может стоить вам зуба и вознаградить вас лишь червяком. В соответствии с этими важными истинами мои мудрые собратья всегда любили вывозить свои поучения и измышления в закрытых повозках образов и басен; но так как они украшали их, пожалуй, заботливее и диковиннее, чем нужно, то с их повозками случилось то же, что обыкновенно случается со слишком хитро расписанными и раззолоченными каретами: они так ослепляют глаза прохожих и так поражают их воображение внешним блеском, что те забывают посмотреть на сидящего внутри владельца. Некоторым утешением в несчастье служит нам то, что мы разделяем его с Пифагором, Эзопом, Сократом и другими нашими предшественниками.

Однако, чтобы впредь ни публика, ни мы не страдали от таких недоразумений, я внял настойчивым просьбам друзей и принялся за полное и кропотливое исследование главнейших произведений нашего общества, которые, помимо красивой внешности, способной привлекать поверхностных читателей, таят в темной своей глубине законченнейшие и утонченнейшие системы всех наук и искусств. Я не сомневаюсь, что мне удастся вскрыть эти богатства путем раскручивания или разматывания, извлечь при помощи выкачивания или обнажить при помощи надреза.

Великий этот труд был предпринят несколько лет тому назад одним из наиболее выдающихся членов нашего общества. Он начал с Истории Рейнеке-Лиса[33], но не дожил до выхода в свет своего исследования, и смерть помешала ему продолжить столь полезное начинание, что весьма прискорбно, так как сделанное им открытие, которым он поделился с друзьями, получило теперь всеобщее признание: я думаю, никто из ученых не станет оспаривать, что эта знаменитая История является полным сводом политических знаний и откровением, или, вернее, апокалипсисом, всех государственных тайн. Но я двинул предпринятый труд гораздо дальше: мной уже закончены примечания к нескольким дюжинам таких произведений. Некоторыми из своих наблюдений я поделюсь с беспристрастным читателем, насколько это необходимо для вывода, к которому я стремлюсь.

Первой вещью, с которой я имел дело, является Мальчик-с-пальчик: автор его – пифагорейский философ. Этот темный трактат содержит целую систему метемпсихоза и излагает странствование души по всем ее поприщам.

Дальше идет Доктор Фауст, написанный Артефием, автором bопае notae[34]и адептом. Он выпустил это сочинение на девятьсот восемьдесят четвертом году своей жизни[35]. Писатель этот следует все время путем реинкрудации или via humida[36], и бракосочетание Фауста и Елены прозрачно освещает ферментацию мужского и женского дракона.

Виттингтон и его кошка – произведение таинственного рабби Иегуды Ганасси, содержащее защиту Гемары и иерусалимской Мишны и доказательство ее превосходства над Мишной вавилонской вопреки общепринятому мнению.

Лань и пантера. Это шедевр знаменитого ныне[37] живущего писателя, в котором он дает сводку выдержек из шестнадцати тысяч схоластиков от Скотуса до Беллярмина.

Томми Потс. Другое произведение, приписываемое тому же автору и являющееся дополнением первого.

Набитый дурак, cum appendice[38]. Этот трактат блещет огромной эрудицией и может быть назван великим образцом и источником всех доводов, которые приводятся во Франции и Англии в справедливую защиту современной учености и остроумия против заносчивости, чванства и невежества древних. Неизвестный автор так полно исчерпал предмет, что все написанное с тех пор по поводу этого спора, как это легко обнаружит проницательный читатель, есть почти сплошное повторение. Извлечение из этого трактата недавно было опубликовано одним достойным членом нашего общества[39].

Приведенных образчиков, я думаю, достаточно, чтобы дать просвещенному читателю представление о характере всего произведения, которому посвящены теперь все мои мысли и занятия; и, если смерть не помешает мне окончательно подготовить его к печати, я буду считать, что жалкий остаток[40] несчастной жизни нашел благое употребление. Правда, труд этот почти непосилен для пера, изношенного до сердцевины на службе государству, когда им столько было написано за и против папистских заговоров, мучных бочек[41], билля об отводе, пассивного повиновения, предложений жизни и имущества, прерогатив, собственности, свободы совести и писем к другу; непосилен для ума и совести, изношенных и истрепанных в постоянном вращении; для головы, пробитой в сотне мест недоброжелателями из враждебных партий, и для тела, истощенного плохо вылеченными венерическими болезнями, которыми я обязан доверчивому отношению к сводням и коновалам, оказавшимся (как обнаружилось впоследствии) заклятыми моими и правительства врагами, выместившими свою партийную злобу на моем носе и моих ногах. Девяносто одну брошюру написал я при трех царствованиях к услугам тридцати шести политических группировок. Однако, видя, что государство не нуждается больше во мне и в моих чернилах, я добровольно удаляюсь проливать их на более подходящие философу размышления, несказанно удовлетворенный безупречностью всей долгой жизни моей.

Но вернемся к делу. Приведенных выше образцов, я уверен, достаточно, чтобы обелить в глазах беспристрастного читателя остальные произведения нашего общества от распространяемой, ясное дело, завистью и невежеством клеветы, будто нет от них людям никакой пользы и добра и годны они только на то, чтобы развлекать остроумием и слогом; ибо этих последних качеств, мне кажется, еще не оспаривал у нас самый крайний недоброжелатель. И вот на всем протяжении настоящего трактата я, как в отношении обоих названных качеств, так и в более глубоком и сокровенном смысле, наиближайшим образом следовал самым прославленным образцам. И чтобы все требования были выполнены, я, после долгих размышлений и с великим напряжением ума, добился в заглавии моего трактата (под каким я намерен пустить его в обращение при дворе и в городе) точного соответствия со своеобразной манерой нашего общества.

Признаюсь, я не поскупился на заглавия[42], ибо заметил все возрастающую склонность к их усложнению среди писателей, к которым я питаю величайшее уважение. И действительно, ничего нет неразумного в том, чтобы книги, дети мозга, бывали окрещены несколькими именами, подобно детям знатных особ. Наш знаменитый Драйден пошел еще дальше, попробовав ввести также многочисленных крестных отцов[43], что является значительным усовершенствованием по весьма понятной причине. Жаль, что это удивительное изобретение не привилось лучше и не распространилось с тех пор путем всеобщего подражания, – ведь пример подан таким высоким авторитетом. Сам я не щадил сил на поддержку столь полезного начинания. Однако с приглашением крестного отца сопряжены большие расходы, что, можете себе представить, совсем вылетело у меня из головы. В чем тут было дело, не могу сказать наверное; однако, после того как с величайшим трудом и крайним напряжением мысли удалось мне раздробить свой трактат на сорок разделов и я обратился к сорока знакомым лордам с просьбой удостоить меня чести быть крестными отцами, все они прислали мне вежливый отказ, сочтя выступление в этой роли несовместимым со своей совестью.

Раздел II

Сказка бочки

Жил когда-то человек, у которого было трое сыновей[44] от одной жены, родившихся одновременно, так что даже повивальная бабка не могла сказать наверное, кто из них старший. Отец умер, когда они были еще очень молоды; на смертном ложе, подозвав к себе юношей, он сказал так:

Сыновья! Так как не нажил я никакого имения и ничего не получил по наследству, то долго раздумывал, что бы хорошее завещать вам. Наконец, с большими хлопотами и затратами удалось мне справить каждому из вас по новому кафтану[45](вот они). Знайте же, что у кафтанов этих есть два замечательных свойства. Первое: если вы будете носить их бережно, они сохранятся свежими и исправными в течение всей вашей жизни. Второе: они сами собой будут удлиняться и расширяться соответственно вашему росту, так что всегда будут вам впору. Позвольте же мне перед смертью взглянуть, как они сидят на вас. Так, отлично! Прошу вас, дети, носите их опрятно и почаще чистите. Вы найдете в моем завещании[46](вот оно) подробнейшие наставления, как носить кафтаны и держать их в порядке; соблюдайте же эти наставления в точности, если хотите избежать наказаний, положенных мной за малейшее их нарушение или несоблюдение; все ваше будущее благополучие зависит от этого. В своем завещании я распорядился также, чтобы вы по-братски и по-дружески жили вместе в одном доме; если вы меня ослушаетесь, не будет вам счастья на свете.

Тут, гласит предание, добрый отец умер, и три сына пошли сообща искать себе счастья.

Не буду докучать вам рассказом о приключениях, выпавших на их долю в первые семь лет, скажу только, что они свято соблюдали отцовское завещание и держали кафтаны в отличном порядке; посетили разные страны, выдержали схватку со множеством великанов и одолели несколько драконов.

Достигнув возраста, когда им можно было показываться в свете, приехали они в город и стали волочиться за дамами, особенно за тремя, бывшими в то время в большой славе: герцогиней d’Argent, madame de Grands Titres и графиней d’Orgueil[47]. При первом своем появлении трое наших искателей приключений встретили очень дурной прием. Они быстро смекнули, чем это вызвано, и немедленно начали делать успехи в тонком городском обхождении: писали, зубоскалили, подбирали рифмы, пели; говорили, ничего не высказывая; пили, дрались, распутничали, спали, ругались и нюхали табак; ходили в театры на первые представления; слонялись по кондитерским, учинили драку с городской стражей, ночевали на улице и заражались дурными болезнями; обсчитывали извозчиков, должали лавочникам и спали с их женами; избивали до смерти судебных приставов, спускали с лестницы скрипачей; обедали у Локета, бездельничали у Вилля; говорили о гостиных, в которых никогда не бывали; обедали с лордами, которых в глаза не видели; шептали на ухо герцогине, которой никогда не сказали ни слова; выдавали каракули своей прачки за любовные записки знатных дам; то и дело приезжали прямо из дворца, где их никто не видел; бывали на утреннем приеме короля sub dio[48]; выучивали наизусть список пэров в одном обществе и болтали о них как о коротких знакомых – в другом. А больше всего любили бывать в собраниях сенаторов, которые безгласны в палате, но шумят в кофейнях, где пережевывают по вечерам политические темы, окруженные тесным кольцом учеников, жадно подбирающих роняемые ими крохи. Трое братьев приобрели еще сорок таких же высоких качеств, перечислять которые было бы скучно, и в результате стали вполне заслуженно пользоваться репутацией самых благовоспитанных людей в городе. Но даже всего этого оказалось недостаточно, и вышеупомянутые дамы по-прежнему оставались непреклонны. Чтобы пролить свет на лежавшее тут препятствие, я должен, с любезного разрешения читателя и злоупотребляя его терпением, остановиться на некоторых важных обстоятельствах, недостаточно разъясненных писателями нашей эпохи.

Около этого времени[49] возникла секта, учение которой распространилось очень широко, особенно в высшем свете и среди модников. Приверженцы ее поклонялись некоему идолу[50], который, согласно учению, ежедневно создает людей при помощи особых механических приемов. Этого идола они ставили на самом верхнем этаже дома, на алтаре в три фута вышиной. Там восседал он на плоскости в позе персидского шаха, подогнув под себя ноги. Эмблемой этого бога был гусь; вследствие чего некоторые ученые выводят его происхождение от Юпитера Капитолийского. По левую руку от алтаря как бы разверзался ад, который поглощал создаваемых идолом животных. Для предотвращения этого несчастья некоторые жрецы время от времени бросали туда куски неодушевленной материи или вещества, а иногда и целые уже оживленные члены, которые эта ужасная пасть ненасытно пожирала, так что страшно было смотреть. Гусь также почитался как подчиненное божество, или Deus minorum gentium[51], на алтарь которого приносилась в жертву та тварь, что постоянно питается человеческой кровью и повсюду пользуется большим почетом, так как является любимым лакомым блюдом египетского cerco-pithecus’a[52]. Миллионы этих животных жестоко истреблялись ежедневно, чтоб утолить голод прожорливого божества. Главный идол почитался также изобретателем ярда и иголки, в качестве ли бога моряков или по причине неких других таинственных свойств – вопрос этот не получил еще достаточного освещения.

У почитателей этого божества был также свой символ веры, основывавшийся, по-видимому, на следующих основных догматах. Они считали вселенную огромным платьем, облекающим каждую вещь. Так, платье земли – воздух; платье воздуха – звезды; платье звезд – первый двигатель. Взгляните на шар земной, и вы убедитесь, что это полный нарядный костюм. Что такое то, что иные называют сушей, как не изящный кафтан с зеленой оторочкой? Что такое море, как не жилет из волнистого муара? Обратитесь к отдельным творениям природы, и вы увидите, какой искусной портнихой была она, наряжая щеголей из растительного царства. Посмотрите, какой щегольской парик украшает верхушку бука, какой изящный камзол из белого атласа носит береза! Наконец, что такое сам человек, как не микрокафтан[53]или, вернее, полный костюм со всей отделкой? Что касается человеческого тела, то тут не может быть никаких споров. Но исследуйте также все душевные качества: вы найдете, что все они по порядку составляют части полного туалета. Возьмем несколько примеров. Разве религия не плащ, честность не пара сапог, изношенных в грязи, самолюбие не сюртук, тщеславие не рубашка и совесть не пара штанов, которые хотя и прикрывают похоть и срамоту, однако легко спускаются к услугам той и другой?

Исходя из такого допущения и рассуждая последовательно, мы необходимо придем к выводу, что те сущности, которые мы неточно называем платьями, в действительности являются наиболее утонченными видами животных и даже больше – разумными тварями или людьми. Ведь разве не ясно, что они живут, движутся, говорят и совершают все прочие отправления человека? Разве красота, ум, представительная наружность и хорошие манеры не неотъемлемые их свойства? Словом, мы только и видим, что их, только их и слышим. Разве не они гуляют по улицам, наполняют парламенты, кофейни, театры и публичные дома? И правда, эти живые существа, по невежеству называемые платьями или одеждой, получают различные наименования, смотря по тому, из чего они состоят. Так, сочетание золотой цепи, красной мантии, белого жезла и большой лошади называется лорд-мэром; сочетание в определенном порядке горностая и других мехов величается нами судьей, а подходящее соединение батиста с черным атласом титулуется епископом.

Другие последователи этой секты, принимая основные ее догматы, еще больше изощрили некоторые второстепенные пункты. Так, они утверждали, что человек есть животное, состоящее из двух платьев – природного и небесного, – под которыми подразумевали тело и душу: душа – верхняя одежда, тело – нижняя, причем последняя – ex traduce[54], но первая творится и облекается ежедневно. Они доказывали это при помощи Писания, так как в них мы живем и движемся и существуем, а также при помощи философии, потому что они все во всем и все в каждой части. Кроме того, говорили они, разделите эти две одежды, и вы обнаружите, что тело есть лишь бесчувственный отвратительный труп. Из всего этого явствует, что верхняя одежда необходимо должна быть душой.

С этой системой религиозных догматов связывались разные второстепенные теории, встречавшие в городе весьма благожелательный прием. Так, например, тамошние ученые следующим образом толковали душевные способности: вышивка – неистощимое остроумие; золотая бахрома – приятное обхождение; золотые галуны – находчивый ответ; большой парик – юмор; густо напудренный кафтан – балагурство. Умелое применение этих способностей требовало, однако, крайней изощренности и деликатности, а также своевременности и строгого соблюдения требований моды.

С большим трудом, при помощи ученых изысканий, удалось мне извлечь из древних авторов этот краткий очерк философской и богословской системы, являющейся, по-видимому, плодом весьма своеобразного склада мысли и в корне отличной от всех других систем, древних и новых. И я пустился в эти изыскания не столько для развлечения читателя или удовлетворения его любознательности, сколько желая пролить свет на некоторые подробности этой повести: я хочу, чтобы, зная умонастроение и взгляды столь отдаленной эпохи, читатель лучше понял великие события, которые проистекли из них. Поэтому советую благосклонному читателю с величайшим вниманием многократно перечитать все написанное мной на эту тему. Теперь же, заканчивая свое отступление, я заботливо подбираю главную нить моей повести и продолжаю.

Итак, эти взгляды и практическое их применение были настолько распространены в изысканных придворных и городских кругах, что трое наших братьев – искателей приключений – совсем растерялись, попав в очень щекотливое положение. С одной стороны, три названные нами дамы, за которыми они ухаживали, были отъявленными модницами и гнушались всего, что хоть на волосок отклонялось от требований последней моды. С другой стороны, завещание отца было совершенно недвусмысленно и, под страхом величайших наказаний, запрещало прибавлять к кафтанам или убавлять от них хотя бы нитку без прямого на то предписания. Правда, завещанные отцом кафтаны были из прекрасного сукна и сшиты так ладно, что положительно казались сделанными из цельных кусков, но в то же время были очень просты и с самыми малыми украшениями или вовсе без украшений[55]. И вот случилось, что не пробыли братья и месяца в городе, как вошли в моду большие аксельбанты[56]; немедленно все стали щеголять в аксельбантах; без пышных аксельбантов нельзя было проникнуть в дамские будуары. «У этого парня нет души! – восклицала одна. – Где его аксельбант?» Три брата на горьком опыте скоро убедились, какой недостаток в их туалете; каждое их появление на улице вызывало насмешки и оскорбления. Приходили они в театр, капельдинер посылал их на галерку; кликали лодку – лодочник отвечал: «Мой ялик только для господ»; хотели распить в Розе бутылочку – слуга кричал: «Здесь пива не подают, любезные!» Делали визит к даме, лакей встречал их на пороге словами: «Передайте мне ваше поручение». В этом бедственном положении братья немедленно обратились к отцовскому завещанию, читали его вдоль и поперек, но об аксельбантах не нашли ни слова. Что было делать? Как выйти из затруднения? И повиновение было необходимо, и аксельбантов до смерти хотелось. После долгих размышлений один из братьев, который был начитаннее двух других, заявил, что придумал выход. «Действительно, – сказал он, – в завещании нет никакого упоминания об аксельбантах totidem verbis[57], но я осмеливаюсь высказать предположение, что мы можем найти их там inclusive или totidem syllabis[58]». Это различение тотчас же было одобрено, и братья снова принялись внимательно перечитывать завещание. Но несчастная их звезда подстроила так, что первого слога не оказалось во всей бумаге. Неудача не смутила, однако, того из братьев, что придумал первую увертку. «Братья, – сказал он, – не теряйте надежды; хотя мы не находим то, чего ищем, ни totidem verbis, ни totidem syllabis, но ручаюсь, что мы разыщем нужное нам слово tertio modo или totidem litteris[59]». Эта замечательная мысль тоже была встречена горячим одобрением, и братья еще раз принялись за работу. В самое короткое время они выискали А, С, Е, Л, Ь, Б, А, Н, Т. Но их положительно преследовала враждебная планета: буква К ни разу не встречалась во всем завещании. Затруднение казалось непреодолимым! Но находчивый брат (мы вскоре придумаем для него имя) при помощи весьма веских доводов, с завещанием в руке, доказал, что К – новая незаконная буква, неизвестная в просвещенные времена и отсутствующая в древних рукописях. Правда, сказал он, слово calendae[60]писалось иногда в Q. V. С.[61] через К, но ошибочно, потому что в лучших списках всегда стоит С. Вследствие этого большая ошибка писать аксельбант с К, и в будущем он примет меры к тому, чтобы эта буква была выброшена. После этого все затруднения исчезли: аксельбанты были явно дозволены jure paterno[62], и три наших кавалера со спокойной совестью стали важно разгуливать с такими же огромными развевающимися аксельбантами на кафтанах, как у самых записных модников.

Но человеческое счастье непрочно; недолговечными оказались и тогдашние моды, от которых это счастье всецело зависит. Аксельбанты отжили свое время, и мы должны теперь представить, как они постепенно вышли из моды. Дело в том, что приехал из Парижа один вельможа с пятьюдесятью ярдами золотых галунов на кафтане, нашитых по последней придворной моде. Через два дня все нарядились в кафтаны, сверху донизу обшитые золотым галуном[63]; кто осмеливался показываться в обществе, не украсив себя золотым галуном, тот вызывал скандал и встречал дурной прием у женщин. Что было делать трем нашим рыцарям в столь важных обстоятельствах? Они уже допустили большую натяжку относительно аксельбантов; обратившись к завещанию, братья нашли лишь altum silentium[64]. Аксельбанты были внешним, болтающимся, несущественным привеском, галуны же казались слишком серьезным изменением, чтобы произвести его без достаточного полномочия; они aliquo modo essentiae adhaerere[65], и ношение их требовало поэтому прямого предписания. К счастью, как раз в это время упомянутый ученый брат прочел Диалектику Аристотеля и особенно его удивительный трактат об истолковании, обучающий нас искусству находить для каждой вещи любое значение, кроме правильного; так поступают комментаторы Откровений, которые объясняют пророков, не понимая ни одного слова текста. «Братья, – сказал он, – да будет вам известно[66], что duo sunt genera[67] завещаний: устные [68] и письменные. Что в этом письменном завещании, лежащем перед нами, нет предписания или упоминания о золотых галунах, conceditur[69], но si idem affirmetur de nuncupatorio, negatur [70], ибо, если вы помните, братья, мы слышали, когда были маленькими, как кто-то сказал, что он слышал, как слуга моего отца сказал, что он слышал, как отец сказал, что он советует сыновьям завести золотые галуны на кафтанах, как только средства позволят нам купить их». – «Ей-богу, это правда!» – воскликнул другой брат. «Как же, прекрасно помню!» – отозвался третий. Без дальнейших споров обзавелись они широчайшими галунами в приходе и стали разгуливать нарядные, как лорды.

Вскоре после этого вошел в большую моду очень изящный атлас огненного цвета[71] для подкладки, и тотчас же один купец принес нашим кавалерам образчик. «Не понравится ли вашей милости (сказал он)? Милорд Клиффорд и сэр Джон Уолтер[72] вчера только взяли себе на подкладку из этого куска; берут нарасхват, и завтра к десяти часам утра у меня не останется даже лоскутка на подушечку для булавок жене». Тут братья снова уткнулись в завещание, находя, что теперешний случай тоже требует прямого предписания, так как подкладка считалась ортодоксальными писателями сущностью кафтана. Долго искали, но ничего не могли найти, кроме коротенького совета отца остерегаться огня[73] и тушить свечи перед отходом ко сну. Совет этот, хотя и очень подходил к делу и сильно укреплял сложившееся у братьев убеждение, все же не обладал всей категоричностью прямого предписания; тогда, чтобы положить конец дальнейшим сомнениям и устранить в будущем поводы для соблазна, ученый брат заявил следующее: «Помнится, читал я в завещаниях об особых приписках, являющихся их составной частью; все, что содержится в этих приписках, имеет такую же силу, как и само завещание. И вот, внимательно осмотрев завещание нашего отца, я не могу признать его полным вследствие отсутствия в нем такого рода приписки. Поэтому я и хочу прикрепить ее поискуснее в подобающем месте; приписка эта давно у меня, она составлена псарем моего дедушки[74], и в ней, к счастью, очень обстоятельно говорится как раз об атласе огненного цвета». Оба других брата тотчас с ним согласились; кусок старого пергамента по всем правилам искусства был приклеен к завещанию; атлас куплен и пришит к кафтанам в качестве подкладки.

В следующую зиму один актер, подкупленный цехом бахромщиков, играл свою роль в новой комедии, весь покрытый серебряной бахромой[75], после чего, согласно похвальному обычаю, бахрома эта вошла в моду. Когда братья обратились за советом к завещанию, они, к великому своему изумлению, нашли там слова: а также строжайше запрещаю поименованным трем сыновьям моим носить какую-либо серебряную бахрому как на указанных кафтанах, так и кругом них – и т. д.; далее следовал перечень наказаний в случае ослушания: он слишком велик для того, чтобы приводить его здесь. Однако по прошествии некоторого времени брат, выдававшийся своей начитанностью и весьма искусный по части критики, нашел у некоего писателя, которого называть не захотел, что стоящее в завещании слово бахрома значит также метла и, несомненно, должно быть истолковано здесь в таком смысле. С этим не согласился один из остальных братьев, потому что, по его скромному мнению, эпитет серебряный едва ли мог быть применен к метле; но в ответ ему было заявлено, что эпитет этот следует понимать в мифологическом и аллегорическом смысле. Однако скептик не унимался и спросил, зачем отцу понадобилось запрещать им носить метлу на кафтанах – предостережение ненужное и нелепое; его резко оборвали за столь непочтительное отношение к тайне, которая, несомненно, весьма полезна и многозначительна, но не следует чересчур о ней умствовать и со слишком большим любопытством совать в нее нос. Словом, отцовский авторитет в то время уже настолько поколебался, что эта выдумка была принята как законное дозволение увешать себя серебряной бахромой с головы до пят.

Через некоторое время возродилась старинная, давно забытая мода на вышитые индийские фигурки[76]мужчин, женщин и детей. Тут им не было надобности обращаться к завещанию. Братья отлично помнили, какое отвращение питал всегда их отец к этой моде; завещание содержало даже несколько специальных оговорок, в которых он выражал свое крайнее порицание и грозил сыновьям вечным проклятием, если они вздумают носить упомянутые фигурки. Невзирая на это, через несколько дней они разрядились, как первейшие городские модники. Затруднения же разрешили, говоря, что теперешние фигурки вовсе не те самые, что носили когда-то и которые подразумеваются в завещании. Кроме того, братья носили их не в том смысле, в каком они были запрещены отцом, но следуя похвальному и весьма полезному для общества обычаю. Таким образом, по мнению братьев, эти строгие оговорки завещания требовали некоторого смягчения и благожелательного толкования; их следовало понимать cum grano salis[77].

Но так как моды в те времена менялись беспрестанно, то ученому брату надоело искать дальнейшие увертки и разрешать возникающие одно за другим противоречия. Решив во что бы то ни стало следовать светским модам, братья обсудили положение вещей и единогласно постановили запереть отцовское завещание в крепкий ящик[78], привезенный из Греции или Италии (я забыл, откуда именно), и больше не беспокоить себя обращением к нему, а только ссылаться на его авторитет, когда они сочтут нужным. Вследствие этого, когда вскоре широко распространилась мода носить бесчисленное количество шнурков, в большинстве случаев с серебряными наконечниками, ученый брат заявил ex cathedra[79], что шнурки вполне согласуются с jure paterno, как все они хорошо помнят. Правда, мода в своих требованиях шла немного дальше прямых предписаний завещания, однако в качестве полномочных наследников своего отца они вправе сочинять и прибавлять некоторые оговорки на общее благо, хотя бы их и невозможно было вывести totidem verbis из буквы завещания, так как иначе multa absurda sequerentur[80]. Это заявление было признано каноническим, и в следующее воскресенье братья пришли в церковь, с головы до пят покрытые шнурками.

Столь часто упоминаемый ученый брат прослыл с тех пор знатоком во всех такого рода вопросах; поэтому, когда дела его пошатнулись, он удостоился милости быть приглашенным в дом к одному вельможе[81]учить его детей. Спустя некоторое время вельможа умер, и ученый брат, набивший руку на отцовском завещании, ухитрился смастерить дарственную запись, отказывающую этот дом ему и его наследникам. Тотчас же он вступил во владение, выгнал детей покойника и вместо них поселил своих братьев[82].

Раздел III

Отступление касательно критиков

Хотя до сих пор я всячески старался точнейшим образом соблюдать в своих произведениях правила и методы, преподанные примером наших знаменитых современников, но несчастная слабость памяти привела меня к одной ошибке, из которой я должен теперь же выпутаться, чтобы подобающим образом продолжать рассказ. Со стыдом сознаюсь, что сделал непростительное упущение, зайдя уже так далеко и ни разу не обратившись к милостивым государям критикам с укоризненными, просительными или задабривающими речами. Чтобы несколько загладить этот прискорбный промах, почтительно позволяю себе преподнести им краткую характеристику их природы и их искусства, где я исследую происхождение и генеалогию слова в общепринятом его значении и даю самый беглый обзор состояния критики в древности и теперь.

Словом критик, столь употребительным в разговорах нашего времени, некогда обозначались три весьма различных рода смертных, насколько я могу судить по книгам и памфлетам древних авторов. Так назывались прежде всего люди, придумавшие и изложившие для себя и для публики правила, при помощи которых вдумчивый читатель способен судить о литературных произведениях, образовать свой вкус для правильного распознавания возвышенного и прекрасного и отличать подлинную красоту содержания или формы от бездарного обезьяньего подражания ей. При чтении книг такие критики отмечали ошибки и недочеты, пошлость, непристойность, глупость и нелепость с предосторожностями человека, проходящего утром по улицам Эдинбурга и прилежно разглядывающего грязь на дороге вовсе не потому, что его интересует цвет и состав навозной кучи и хочется определить ее количество, поваляться в ней или попробовать ее на вкус, а лишь с целью обойти ее так, чтобы не замараться. Такие люди, по-видимому, впадали в большое заблуждение, понимая слово критик в буквальном смысле и считая, что главнейшими его обязанностями являются похвала и воздаяние должного и что критик, читающий книгу только с целью обругать ее и подвергнуть порицанию, такой же варвар, как судья, принимающий решение вешать без разбора всех, кого ему доведется судить.

Далее, словом критик обозначали тех, кто возрождал древнюю литературу, очищал ее от червей, плесени могил и пыли рукописей.

Но вот уже несколько веков, как обе эти породы совершенно вымерли, и, кроме того, рассуждать о них вовсе не входит в мои намерения.

Третьим и благороднейшим видом является истинный критик, род которого гораздо древнее, чем предыдущих. Каждый истинный критик – полубог от рождения, происходящий по прямой линии от небесного племени Мома и Гибриды, которые родили Зоила, который родил Тигеллия, который родил Ипрочая старших, которые родили Бентли, Раймера, Уоттона, Перро и Денниса, которые родили Ипрочая младших.

От этих критиков республика просвещения получала испокон веков столько благодеяний, что благодарные почитатели приписали им небесное происхождение, подобно Геркулесу, Тезею, Персею и другим великим благодетелям человечества. Но даже добродетель героев не была пощажена злыми языками. Этим полубогам, прославившимся победами над столькими великанами, драконами и разбойниками, был брошен упрек, что сами они причинили больше вреда человечеству, чем любое из поверженных ими чудовищ; таким образом, для завершения своих благодеяний им бы следовало, по истреблении всех прочих паразитов, с такой же решимостью расправиться и с собой – поступил же так с большим благородством Геркулес, заслужив себе вследствие этого больше храмов и приношений, чем прославленнейшие из его собратьев. Вот почему, мне кажется, возникла мысль, что великое будет благо для просвещения, если каждый истинный критик тотчас по окончании взятой на себя работы примет яд, накинет на шею веревку или бросится в пропасть с приличной высоты и если ничьи притязания на столь почетное звание ни в коем случае не будут удовлетворяться до завершения этой операции.

Из этого небесного происхождения критики и тесного ее родства с героической добродетелью легко вывести, в чем назначение всамделишного древнего истинного критика. Он должен странствовать по обширному книжному царству; преследовать и гнать встречающиеся там чудовищные глупости, извлекать на свет скрытые ошибки, как Какуса из пещеры; умножать их, как головы Гидры, и сгребать в кучу, как навоз авгиевых конюшен. Или же прогонять особую породу опасных птиц, имеющих дурную наклонность объедать лучшие ветви древа познания, подобно тому как стимфалийские птицы истребляли плоды.

Эти рассуждения приводят к точному определению истинного критика: истинный критик есть искатель и собиратель писательских промахов. Бесспорность этого определения станет ясной при помощи следующего довода: если исследовать все виды произведений, которыми эта древняя секта удостоила мир, из общего их направления и характера сразу обнаружится, что мысли их авторов устремляются исключительно на ошибки, промахи, недосмотры и оплошности других писателей. Их воображение до такой степени поглощено и наполнено этими чужими недостатками, что, с чем бы они ни имели дело, в их собственные писания всегда просачивается квинтэссенция дурных качеств, и в целом они кажутся лишь экстрактом того, что послужило материалом для их критики.

Рассмотрев таким образом происхождение и занятия критика, в самом общепринятом и благородном смысле этого слова, перехожу к опровержению возражений тех, кто ссылается на молчание древних писателей; таким способом будто бы можно доказать, что практикуемый сейчас и мной описанный метод критики насквозь современный и что, следовательно, критики Великобритании и Франции не вправе притязать на столь древнее и знатное происхождение, какое я им приписал. Но если я ясно покажу, напротив, что описание личности и назначения истинного критика, данное древнейшими писателями, согласно с предложенным мной определением, то возражение, построенное на умолчании авторов, тотчас же рушится.

Признаюсь, я сам долго разделял это общее заблуждение и никогда бы не освободился от него без помощи благородных наших современников, назидательные сочинения которых я неутомимо перечитываю днем и ночью для усовершенствования своего ума и на благо родной страны. С великим усердием произвели они полезные разыскания слабых сторон древних и представили нам объемистый их перечень[83]. Кроме того, они неопровержимо доказали, что лучшее из доставшегося нам от древности сочинено и произведено на свет значительно позже и что все величайшие открытия, приписываемые древним в области искусства и природы, совершены также несравненным гением нашего времени. Отсюда ясно видно, как невелики действительные заслуги древних и как слепы и неосновательны восторги, расточаемые им книжными червями, на свое несчастье весьма мало осведомленными о теперешнем положении вещей. Зрело обсудив предмет и учтя существенные свойства человеческой природы, я пришел к выводу, что, наверное, все эти древние живо сознавали свои многочисленные несовершенства и по примеру своих учителей, новых писателей, старались в своих произведениях смягчить или развлечь придирчивого читателя при помощи панегирика или сатиры на истинных критиков. Но я как раз весьма сведущ по части избитых приемов этих двух литературных жанров[84], благодаря долгому и плодотворному изучению предисловий и прологов; поэтому я решил, не откладывая, попробовать, могу ли я открыть следы того и другого при помощи прилежного чтения самых древних писателей, особенно тех, что повествуют о самых отдаленных эпохах. К крайнему своему изумлению, я нашел, что хотя все они, руководясь страхом или надеждой, дают при случае подробные описания истинного критика, но касаются этой темы с крайней осторожностью, облекая ее в покровы мифологии или иероглифов. Этим, я думаю, объясняется, почему поверхностные читатели считают молчание писателей доводом против древности истинного критика, хотя образы этих писателей так удачны и выведены так естественно, что трудно понять, как могли их проглядеть читатели с современным зрением и вкусом. Из огромного числа таких образов приведу несколько, в полной уверенности, что они положат конец всяким спорам по этому поводу.

Замечательно, что все древние писатели, трактуя иносказательно этот предмет, прибегали обыкновенно к одной и той же аллегории, меняя лишь изложение, соответственно своим склонностям или особенностям своего ума. Так, прежде всего Павсаний держится того мнения, что совершенством своим литературное искусство всецело обязано институту критиков; а то, что он подразумевает не иных каких-нибудь, а только истинных критиков, достаточно ясно, мне кажется, из следующего описания. Это, по его словам, порода людей, любящих лакомиться наростами и излишествами книг; заметив это, писатели по собственному почину стали из предосторожности обрезывать в своих произведениях слишком пышные, гнилые, сухие, хилые и чересчур разросшиеся ветви. Но все это он весьма искусно прикрывает следующей аллегорией: Жители города Навплии[85] в Арголиде научились от ослов искусству подрезать виноградные кусты, заметив, что они растут лучше и дают лучшие ягоды, когда их объедает осел. Геродот[86], прибегая к той же аллегории, говорит, однако, гораздо яснее, называя вещи почти что своими именами. Он имел смелость обвинить истинных критиков в невежестве и злобе; в самом деле, Геродот как нельзя более ясно говорит, что в западной части Ливии водятся рогатые ослы. Это сведение Геродота дополняет Ктесий[87], рассказывая о таких же животных в Индии. Тогда как у всех остальных ослов, говорит он, нет желчи, эти рогачи наделены ею в таком изобилии, что мясо их несъедобно по причине крайней горечи.

Причина, почему древние писатели говорили об этом предмете только образно и аллегорически, заключается в том, что они не смели открыто нападать на столь могущественную и грозную корпорацию, какую представляли в те времена критики. Самый голос критиков способен был повергнуть в трепет легион авторов, от ужаса ронявших перья. Так, Геродот[88]красочно рассказывает нам в другом месте, что большая армия скифов была обращена в паническое бегство ревом осла. Некоторые глубокомысленные филологи строят на этом догадку, что великое благоговение и почтение британских писателей к истинному критику унаследованы нами от наших скифских предков. Словом, страх был таким всеобщим, что с течением времени писатели, желавшие выразить более свободно свои чувства по отношению к истинным критикам различных эпох, принуждены были отказаться от прежней аллегории, как слишком приближающейся к прототипу, и придумать вместо нее другие, более осторожные и туманные.

Так, Диодор, касаясь того же предмета, решается сказать лишь, что на горах Геликона растет сорная трава, у цветов которой такой пагубный запах, что каждый понюхавший их отравляется. Лукреций дает точно такие же сведения:

Est etiam in magnis Heliconis montibus arbor,

Floris odore hominem taetro consueta necare. Lib. 6[89].

Но Ктесий, которого мы только что цитировали, проявил гораздо большую смелость. Истинные критики его времени обращались с ним крайне сурово, поэтому он не мог удержаться от того, чтобы хоть раз не отомстить по-свойски всему этому племени. Намерения его так прозрачны, что я удивляюсь, как могли их проглядеть люди, отрицающие древнее происхождение истинных критиков. В самом деле, под предлогом описания разных диковинных животных Индии он говорит следующие замечательные слова: среди других пород здесь водятся змеи беззубые и, следовательно, неспособные кусать; но их блевотина (которую они извергают очень часто), куда бы она ни попала, повсюду вызывает гниение и порчу. Змей этих обыкновенно находят в горах, где залегают драгоценные камни, и они часто выпускают ядовитую жидкость; у каждого, кто напьется ею, вылезают носом мозги.

Был у древних еще один род критиков, отличавшийся от предыдущего не по существу, а только по росту или по степени развития. С виду люди эти казались новичками или учениками первых, хотя вследствие деятельности иного характера их часто выделяют в самостоятельную группу. Обычным занятием этих практикантов было постоянное посещение театров и вынюхивание худших частей спектакля, которые они обязаны были тщательно отмечать и давать о них точный отчет своим наставникам. Остервенившись, подобно волчатам, на этих мелких охотах, они с возрастом приобретали такое проворство и силу, что могли бросаться и на более крупную дичь. Ведь давно уже замечено, что истинный критик как древности, так и Нового времени, подобно проститутке и олдермену, никогда не меняет своего звания и своей природы; седобородый критик, наверное, был в свое время критиком желторотым, он лишь усовершенствовал и обогатил с возрастом юношеские дарования; его можно уподобить конопле, которая, по утверждению натуралистов, годится для удушения уже в семенах. Мне кажется, мы обязаны изобретением или, по крайней мере, усовершенствованием прологов именно этим юным специалистам, которых Теренций так часто с похвалой поминает под именем Malevoli[90].

Нет никакого сомнения в том, что институт истинных критиков был совершенно необходим для республики наук и искусств. Ибо все человеческие дела, по-видимому, можно разделить так, как их делил Фемистокл и его друзья: один пиликает на скрипке, другой обращает маленькие деревни в большие города, а кто не умеет ни того, ни другого, того нужно попросту вышвырнуть вон со света. Желание избежать подобной кары послужило, несомненно, первым толчком к появлению на свет племени критиков, а также дало повод их тайным хулителям пустить клевету, будто истинный критик есть нечто вроде ремесленника, которому обзаведение нужными инструментами обходится так же дешево, как портному, и будто существует большое сходство между орудиями и способностями обоих: ад портного есть прообраз записной книжки критика, а его остроумие и ученость играют роль утюга; чтобы составился законченный ученый, требуется, по крайней мере, столько критиков, сколько нужно портных, чтобы получился человек; наконец, они не уступают друг другу в храбрости, и оружие их почти одинаково. Многое можно возразить на эти возмутительные инсинуации, и я категорически утверждаю, что все эти уподобления – совершенная ложь; напротив, для того чтобы вырваться из лап критиков, надо выложить куда больше наличными, чем спасаясь от любой другой корпорации. Как первый богач, желая стать истинным нищим, должен отдать за эту честь все до последнего гроша, так и звание истинного критика достается претендующему ценой всех его добрых душевных качеств, и сделку можно было бы назвать невыгодной, если бы речь шла о менее важном приобретении.

Приведя подробные доказательства древности критики и описав ее первоначальное положение, займусь теперь нынешним состоянием этой державы и покажу, как мало оно отличается от прежнего. Некий автор[91], все произведения которого потеряны много веков тому назад, говоря о критиках в восьмой главе пятой книги, называет их сочинения зеркалом образованности. Я понимаю эти слова в буквальном смысле, то есть считаю, что, по мнению нашего автора, всякий стремящийся к совершенству писатель должен смотреться в книги критиков, как в зеркало, и исправлять по ним свои произведения. Но если принять во внимание, что зеркала древних делались из меди и sine Mercurio[92], то можно будет тотчас же применить эти особенности к двум главным свойствам современного истинного критика и заключить отсюда, что тут все осталось и навсегда останется без перемен. Ибо медь есть эмблема долговечности и, если ее искусно отполировать, будет отбрасывать отражения от своей поверхности без помощи подложенной изнутри ртути. На прочих талантах критика не стоит подробно останавливаться, так как все они заключаются в названных и легко могут быть из них выведены. Приведу в заключение три правила, которые могут послужить и характеристикой современного истинного критика, позволяющей отличить его от самозванца, и прекрасным руководством для достойных умов, посвящающих себя столь полезному и почетному искусству.

Первое: в противоположность всякой иной умственной деятельности, критика бывает самой правильной и удачной, когда она результат первого впечатления критика. Так охотники считают первый прицел самым верным, и дело редко обходится без промаха, если они не ограничиваются одним выстрелом.

Второе: истинных критиков узнают по их манере увиваться вокруг самых благородных писателей, к которым они влекутся инстинктивно, как крыса к старому сыру или оса к сочному плоду. Так и король, выезжая верхом, наверняка оказывается самым грязным всадником всей кавалькады, потому что увивающиеся за ним царедворцы сильнее всех забрызгивают его грязью.

Третье: истинный критик, читая книгу, подобен собаке у стола пирующих, все помыслы которой устремлены на бросаемые объедки и которая поэтому тем больше рычит, чем меньше костей в кушаньях.

Думаю, что покровители мои, современные истинные критики, удовлетворятся этим моим обращением к ним и сочтут себя вполне вознагражденными за молчание, которое я до тех пор хранил по отношению к ним и, вероятно, буду хранить впредь. Надеюсь, я оказал всему их легиону такие услуги, что встречу великодушное и нежное обращение их рук. Ободренный этими упованиями, смело берусь за продолжение так счастливо начатых приключений.

Раздел IV

Сказка бочки

С большими усилиями и старанием довел я читателя до периода, когда ему придется услышать о великих переворотах. Не успел наш ученый брат, так часто упоминавшийся в этом рассказе, обжиться в собственном доме, как начал задирать нос и страшно важничать; поэтому, если благосклонный читатель, по великому своему беспристрастию, не соблаговолит несколько возвысить свои представления, боюсь, он с трудом узнает героя нашей повести при встрече с ним: настолько переменились его поведение, костюм и манеры.

Прежде всего он пожелал поставить своих братьев в известность, что он старший и поэтому единственный наследник отца. Больше того: через некоторое время запретил им звать его братом и потребовал, чтобы его величали господин Петр; потом – отец Петр и даже милостивый государь Петр. Вскоре он увидел, что для поддержания этого величия нужны более крупные средства, чем те, что были в его распоряжении; после долгих размышлений решил он стать прожектером и мастером на все руки и так преуспел на этом поприще, что много знаменитых открытий, проектов и машин, которые теперь в таком ходу повсюду, всецело обязаны своим возникновением изобретательности господина Петра. Приведу главнейшие из них на основании лучших сведений, какие мне удалось собрать, не заботясь о соблюдении хронологического порядка, потому что, насколько мне известно, среди ученых нет полного согласия на этот счет.

Льщу себя надеждой, что после перевода этого трактата на иностранные языки (без тщеславия могу утверждать, что он вполне заслуживает этой чести вследствие трудов, положенных мной на собирание материала, точности повествования и великой общественной назидательности предмета) достойные члены разных европейских академий, особенно французской и итальянской, благосклонно примут мою скромную лепту для развития человеческого знания. Оповещаю также преподобных отцов восточных миссионеров, что исключительно в их интересах я употреблял такие слова и обороты, которые легче поддаются переводу на восточные языки, особенно на китайский. Итак, продолжаю рассказ, удовлетворенный мыслью о неисчислимых выгодах, которые пожнут от моих трудов все обитатели земного шара.

Первым предприятием господина Петра была покупка обширного материка, по слухам, недавно открытого в terra australis incognita[93]. Этот кусок земли он приобрел за бесценок у открывших его людей (хотя есть скептики, сомневающиеся, что те когда-нибудь были там) и затем по частям перепродал разным предпринимателям, которые отправились туда вместе с колонистами, но все погибли в пути от кораблекрушения. После этого господин Петр снова продал упомянутый материк другим покупателям, потом снова, и снова, и снова, все с такой же выгодой.

Вторым его изобретением, заслуживающим упоминания, было радикальное средство от глистов[94], особенно тех, что водятся в селезенке[95]. Пациенту воспрещалось в течение трех ночей принимать какую-либо пищу после ужина; в постели он должен был непременно лежать на одном боку, а когда устанет – перевернуться на другой; он должен был также смотреть обоими глазами на один и тот же предмет и ни в каком случае, без настоятельной нужды, не пускать ветров сверху и снизу одновременно. При тщательном соблюдении этих предписаний глисты незаметно выйдут при помощи испарины, поднявшись через мозг.

Третьим изобретением было учреждение шептальни[96] для блага всех, и особенно людей, подверженных ипохондрии или страдающих коликами, подобно, например, соглядатаям, врачам, повивальным бабкам, мелким политикам, рассорившимся друзьям, поэтам, декламирующим собственные стихи, счастливым или отчаявшимся любовникам, сводням, членам тайного совета, пажам, тунеядцам и шутам – словом, всем подверженным опасности лопнуть от изобилия ветров. В этой шептальне так ловко помещалась ослиная голова, что больной легко мог приблизить свой рот к любому ее уху; если он держал его в таком положении некоторое время, то благодаря особой силе, свойственной ослиным ушам, получал немедленно облегчение посредством отрыжки, испарины или рвоты.

Другим весьма благодетельным проектом господина Петра было страхование трубок, мучениц современной страсти к курению; сборников стихов, теней…. и рек, чтобы охранить их от повреждений со стороны огня[97]. Отсюда ясно, что наши дружеские общества есть лишь копии с этого оригинала; впрочем, и те и другие были весьма выгодны как для предпринимателей, так равно и для публики.

Господин Петр считался также изобретателем марионеток и диковинок[98], великая польза которых настолько общепризнана, что мне нет надобности вдаваться в подробности.

Но особенно он прославился открытием знаменитого универсального рассола[99]. Заметив, что наш обыкновенный рассол[100], употребляемый домашними хозяйками, годится только для сохранения мяса битых животных и некоторых овощей, Петр, не щадя трудов и затрат, изобрел рассол, годный для домов, садов, городов, мужчин, женщин, детей и скота; все это он мог сохранять в нем в такой же неприкосновенности, как насекомых в янтаре. На вкус, на запах и на вид рассол этот казался совершенно таким же, как и тот, в котором мы обычно храним мясо, масло и селедку, и часто с большим успехом применялся для этой цели, но благодаря многим своим превосходным качествам в корне отличался от обыкновенного рассола. Петр клал в него щепотку особого порошка пимперлимпимп[101], после чего успех его действия был обеспечен. Операция производилась при помощи окропления в определенные фазы луны. Если рассолом окроплялся дом, то окропление вполне охраняло его от пауков, крыс и хорьков; если окроплялась собака, это оберегало ее от коросты, бешенства и голода. Рассол Петра был также верным средством против лишаев, вшей и паршей у детей и никогда не мешал исполнению окропляемым его обязанностей ни в постели, ни за столом.

Но из всех своих диковинок больше всего дорожил Петр одной породой быков[102], в силу счастливой случайности оказавшихся прямыми потомками тех, что охраняли когда-то золотое руно. Впрочем, некоторые знатоки, внимательно их осматривавшие, сомневались в совершенной чистокровности породы, потому что быки утратили некоторые из качеств своих предков и приобрели совершенно необыкновенные новые, чуждого происхождения. Предание говорит, что у колхидских быков были медные ноги, но от дурных ли пастбищ, от прелюбодеяния ли и примеси чужой крови, от слабости ли предков, ухудшившей качество семени, или же от естественного за столь продолжительный период времени упадка, благодаря которому вообще вся природа выродилась за последние грешные столетия, – словом, от той или иной причины быки господина Петра, несомненно, сильно сдали, и ржавчина времени превратила благородный металл их ног в обыкновенный свинец. Зато они в неприкосновенности сохранили свойственный их предкам страшный рев, а также способность извергать из ноздрей пламя; впрочем, некоторые клеветники уверяли, что это простой фокус и совсем не так страшно, как кажется; все объясняется пищей этих быков, которых обыкновенно кормят петардами и хлопушками[103]. Однако были у них две особенности, которые резко их отличали от быков Ясона и которых я не встречал в таком сочетании ни в одном описании других чудовищ, кроме как у Горация:

Varias inducere plumas,

и

Atrum desinit in piscem[104].

Действительно, у них были рыбьи хвосты, но при случае они могли летать быстрее любой птицы. Петр пользовался этими быками для самых различных целей. Иногда заставлял их реветь, чтобы напугать расшалившихся детей[105]и утихомирить их. Иногда посылал их с важными поручениями. И удивительнее всего – трезвый читатель, пожалуй, даже не поверит – то, что через все поколения перешел к ним от благородных предков, хранителей золотого руна, некий appetitus sensibilis[106] – быки обнаруживали такую алчность к золоту, что, когда Петр посылал их куда-нибудь, хотя бы только с простым приветствием, они принимались реветь, плевать, рыгать, мочиться, пердеть, пускать огонь и не переставали шуметь, пока им не бросали кусочек золота; зато потом, pulveris exigui jactu[107], становились спокойными и смирными, как ягнята. Словом, вследствие ли тайного потакания и поощрения их хозяина или от собственной жадности к золоту, а может быть, от обеих этих причин разом быки Петра стали какими-то навязчивыми и наглыми попрошайками и там, где им отказывали в милостыне, начинали такую музыку, что женщины преждевременно выкидывали, а у детей делался родимчик и они до сих пор обыкновенно называют привидения и домовых буками. Наконец, быки так всем опостылели кругом, что некоторые господа с северо-запада спустили на них свору добрых английских бульдогов, и те здорово искусали попрошаек – наверное, и до сих пор бока у них болят.

Нужно упомянуть еще об одном весьма необычайном проекте господина Петра, показывающем, насколько это был искусный и находчивый человек. Как только какого-нибудь мошенника из Ньюгейта приговаривали к повешению, Петр предлагал выхлопотать ему, за определенную сумму, помилование, и, когда бедняге удавалось наскрести денег и послать их Петру, он получал в ответ от его сиятельства бумагу[108] следующего содержания:

Всем мэрам, шерифам, тюремщикам, полицейским приставам, палачам и т. д. Получив известие, что имярек, приговоренный к смерти, находится в настоящее время в вашей власти или во власти подчиненных вам, желаем и приказываем вам по получении сего освободить упомянутого заключенного, за какое бы преступление он ни был осужден: убийство, содомию, изнасилование, святотатство, кровосмешение, предательство, богохульство и т. д. Эта бумага будет служить вам достаточным полномочием. И если вы ослушаетесь, да проклянет Бог вас и род ваш во веки веков. Шлем вам наилучшие пожелания.

Смиреннейший слуга слуг Ваших,

император Петр

Доверившиеся этой бумаге несчастные теряли и жизнь, и деньги.

Прошу всех, кому ученые наши потомки поручат комментировать этот глубокомысленный трактат, подходить с крайней осторожностью к некоторым темным пунктам, ибо, не принадлежа к vere adepti[109], легко сделать опрометчивые и поспешные заключения, особенно в мистических местах, куда, ради краткости, включены arcana[110], подлежащие расшифровке в процессе комментирования. Я убежден, что все будущие сыновья Искусства будут благословлять мою память за столь приятное и полезное предуведомление.

Легко себе представить, какой огромный успех в обществе имели все вышеперечисленные замечательные открытия; но уверяю читателя, что я привел самое ничтожное их число; моим намерением было изложить лишь наиболее заслуживающие подражания и дающие наиболее выпуклое представление о находчивости и остроумии изобретателя. Поэтому неудивительно, что господин Петр в короткое время баснословно разбогател. Но увы, наш прожектер так жестоко натрудил себе мозги, что в заключение они пришли в расстройство и по малейшему поводу начинали ходить кругом. Словом, от спеси, прожектерства и плутней бедный Петр совсем с ума спятил и стал предаваться самым диким фантазиям. В припадках безумия (как это обычно случается с людьми, у которых спесь повреждает рассудок) он называл себя всемогущим Богом и подчас даже повелителем вселенной[111]. Я видел его (рассказывает автор этой повести) в трех старых высоких шляпах[112], напяленных одна на другую, с огромной связкой ключей[113] за поясом и удочкой в руке. В таком наряде он показывался, и, если кто-нибудь подходил к нему поздороваться и подавал руку, Петр с большим изяществом, подобно хорошо выдрессированной болонке, протягивал свою ногу[114], а на отказ гостя принять эту любезность задирал ногу до самого его носа и награждал основательной зуботычиной; с тех пор эта зуботычина стала называться приветствием. Если кто проходил мимо, не отвесив ему поклона, Петр, отличавшийся большой силой легких, сдувал с невежи шляпу в грязь. Тем временем все у него в доме пошло вверх дном, и братьям его приходилось туго. Первой его бутадой[115]по отношению к ним было вытолкать в одно прекрасное утро за дверь их жен[116], а заодно и свою собственную; на место же их велел привести с улицы первых встречных потаскушек. Вскоре после этого Петр заколотил дверь в погреб и не давал братьям ни капли[117]вина к еде. Обедая однажды у одного именитого горожанина, Петр слушал, как тот, по примеру его братьев, усердно расхваливал говяжий филей. «Говядина, – говорил умный горожанин, – царь всех кушаний. Она содержит в себе квинтэссенцию куропатки, перепелки, оленины, фазана, пудинга с изюмом и паштета». Когда Петр вернулся домой, ему пришло на ум воспользоваться этим рассуждением, приложив его, за отсутствием филея, к черному хлебу. «Хлеб, дорогие братья, – сказал он, – есть главная поддержка жизни; в нем содержится квинтэссенция говядины, баранины, телятины, оленины, куропатки, пудинга с изюмом и паштета; в довершение всего туда подмешано должное количество воды, жесткость которой, в свою очередь, смягчена закваской или дрожжами, вследствие чего она превращается в полезную перебродившую жидкость, разлитую по всей массе хлеба». В строгом соответствии с этим рассуждением на другой день к обеду с большой торжественностью подан был каравай хлеба. «Пожалуйста, братья, – сказал Петр, – кушайте, не стесняйтесь; это великолепная баранина[118]; или постойте: я уже почал и сам положу вам». С этими словами он с большой важностью взял нож и вилку, отрезал два больших ломтя от каравая и положил братьям на тарелки. Старший брат, не сразу проникнув в намерения господина Петра, начал весьма вежливо допытываться до смысла этой мистерии. «Почтительнейше осмеливаюсь заметить вашей милости, – сказал он, – тут, должно быть, какое-то недоразумение». – «О, да ты большой забавник! – вскричал Петр. – Выкладывай-ка свою шутку, у тебя ведь голова всегда полна шуточками». – «Нисколько, ваша милость! Если слух меня не обманывает, вашему сиятельству угодно было сейчас обронить словечко о баранине, и я от всего сердца был бы рад увидеть ее». – «Что ты мелешь? – воскликнул Петр, прикидываясь крайне удивленным. – Ровнехонько ничего не понимаю». Тут вмешался младший брат – с целью внести ясность в положение. «Мне кажется, ваша милость, – сказал он, – брат мой голоден и хочет барашка, которого ваше сиятельство обещали нам к обеду». – «Что это за дурачество? Или вы оба с ума сошли, или очень вам сегодня весело, а вы знаете: веселья я не люблю. Если тебе, капризнику, не нравится твой кусок, я отрежу другой, хотя, по-моему, я положил тебе самую лакомую часть лопатки». – «Неужели, ваша милость, – воскликнул первый брат, – это, по-вашему, лопатка барашка?» – «Прошу вас, сударь, – оборвал его Петр, – кушайте, что вам положено, и прекратите, пожалуйста, ваши дерзости, так как я сейчас совсем не расположен терпеть их». Тут младший брат, выведенный из себя напускной серьезностью Петра, не выдержал: «Черт возьми, сударь! Право же, для моих глаз, пальцев, зyбов и носа это только корка хлеба!» Вмешался и другой брат: «Никогда в жизни не видел я куска баранины, до такой степени похожего на ломоть двенадцатипенсового хлеба». – «Послушайте, господа, – в бешенстве закричал Петр, – вы просто слепые, непроходимо глупые, упрямые щенки; вот вам один простой довод, который убедит вас в этом; ей-же-ей, это самый настоящий добротный, натуральный барашек, не хуже, чем с рынка Леден-Холл; черт вас побери совсем, если вы посмеете думать иначе!» Такое громовое доказательство не допускало дальнейших возражений; маловеры поспешили загладить свой промах. «В самом деле, – сказал первый, – по более зрелом размышлении…» – «Да, да, – перебил второй, – тщательно все взвесив и обдумав, я нахожу, что ваше сиятельство вполне правы». – «Вот то-то же! – сказал Петр. – Эй, любезный, налей-ка мне кружку красного вина! От всего сердца выпью за вас». Очень обрадовавшись, что Петр так скоро успокоился, братья почтительно его поблагодарили и сказали, что сами с удовольствием выпили бы за его здоровье. «Отчего же, – сказал Петр. – Я никому не отказываю в разумных просьбах. Вино в умеренном количестве подкрепляет. Вот вам по стакану. Это натуральный виноградный сок, а не бурда от ваших проклятых кабатчиков». Произнеся это, он снова положил братьям по большой сухой корке, приглашая их выпить, не церемонясь, так как вреда от этого не будет. В этом щекотливом положении братья лишь пристально посмотрели на господина Петра да переглянулись между собой; увидя, какой оборот приняло дело, они решили не вступать больше в пререкания и предоставить Петру делать что ему вздумается: он явно был в припадке безумия, и продолжать с ним спор или укорять его значило бы сделать его в сто раз более несговорчивым.

Я счел нужным так обстоятельно изложить это важное событие, потому что оно послужило главной причиной знаменитого великого разрыва[119], происшедшего вскоре между братьями, после которого они так и не примирились. Но об этом разрыве я буду говорить подробно в одном из дальнейших разделов.

Следует заметить, что господин Петр, даже в минуты просветления, был крайне невоздержан на язык, упрям и самоуверен и скорее проспорил бы до смерти, чем согласился бы признать в чем-нибудь свою неправоту. Кроме того, он обладал отвратительной привычкой говорить заведомую чудовищную ложь по всякому поводу и при этом не только клялся, что говорит правду, но посылал к черту всякого, кто выражал малейшее сомнение в его правдивости. Однажды он поклялся, будто у него есть корова[120], которая дает столько молока зараз, что им можно наполнить три тысячи церквей и – что еще более удивительно – молоко это никогда не киснет. Другой раз Петр рассказывал, будто ему достался от отца старый указательный столб [121], в котором столько гвоздей и дерева, что из него можно построить шестнадцать больших военных кораблей. Когда однажды зашла речь о китайских тележках, настолько легких, что они могли идти на парусах по горам, Петр пренебрежительно воскликнул: «Эка невидаль! Что же тут удивительного? Я собственными глазами видел, как большой каменный дом[122] сделал по морю и по суше (правда, с остановками в пути, чтобы подкрепиться) около двух тысяч германских лиг!» Всего замечательнее, что Петр уснащал эти рассказы отчаянными клятвами, будто ни разу в своей жизни он не солгал. После каждого слова он приговаривал: «Ей-богу, господа, говорю вам святую правду. А всех, кто не поверит мне, черт будет жарить до скончания века!»

Словом, поведение Петра стало таким скандальным, что все соседи называли его не иначе как мошенником. Братья долго терпели дурное обращение, но наконец оно им надоело, и они решили покинуть Петра. Однако сначала они обратились к нему с почтительной просьбой выдать им копию отцовского завещания, которое давным-давно лежало заброшенное. Вместо того чтобы исполнить законную просьбу, Петр обозвал их сукиными сынами, мерзавцами, предателями – в общем, самыми последними словами, какие только мог припомнить. Но однажды, когда он отлучился из дому из-за своих проектов, братья воспользовались случаем, отыскали завещание и сняли с него copia vera[123]; они убедились при этом, как грубо были обмануты: отец сделал их наследниками в равной доле и строго наказал владеть сообща всем, что они наживут. В исполнение отцовской воли они первым делом взломали дверь погреба и основательно выпили[124], чтобы ублажить себя и приободриться. Переписывая завещание, они нашли там запрещение развратничать, разводиться и содержать наложниц, после чего тотчас же спровадили[125] своих сожительниц и вернули жен. В разгар этих событий вдруг входит стряпчий из Ньюгейта с целью выхлопотать у господина Петра помилование для одного вора, которого завтра должны были повесить. Но братья сказали ему, что только простофиля может просить помилования у человека, гораздо больше заслуживающего виселицы, чем его клиент; и открыли все проделки мошенника в тех самых словах, как они были сейчас мною изложены, посоветовав стряпчему побудить своего друга обратиться за помилованием к королю[126]. Среди этой суматохи и волнения является Петр со взводом драгун[127]. Проведав, что у него в доме неладно, он вместе со своей шайкой разразился потоками непристойной брани и проклятий, которых нет большой надобности приводить здесь, и пинками вытолкал братьев[128] за дверь; с тех пор он не пускает их к себе на порог.

Раздел V

Отступление в современном роде

Мы, удостоенные чести называться современными писателями, никогда не могли бы лелеять сладкую мысль о бессмертии и неувядаемой славе, если бы не были убеждены в великой пользе наших стараний для общего блага человечества. Таково, о вселенная, смелое притязание твоего секретаря; оно

__________________ Quemvis perferre laborem

Suadet, et inducit noctes vigilare serenas[129].

С этой целью несколько времени тому назад разъял я на части, с невероятными усилиями и искусством, труп человеческого естества и прочел цикл назидательных лекций о разных частях его – как содержащих, так и содержащихся, пока этот труп не провонял до такой степени, что нельзя было его дольше держать. Тогда я, не жалея средств, привел все кости в строгий порядок и расположил их в должной симметрии, так что могу сейчас показать полный скелет всем любопытным – как из господ, так и из прочих. Но чтобы не делать посреди отступления дальнейших отступлений, по примеру некоторых писателей, вставляющих одно отступление в другое, как коробка в коробку, скажу лишь, что при тщательном вскрытии человеческого естества я совершил одно необыкновенное, новое и важное открытие, а именно: есть только два способа работать на благо человечества – наставлять и развлекать его. И в упомянутых своих лекциях (которые, может быть, когда-нибудь выйдут в свет, если мне удастся уговорить какого-нибудь доброго друга украсть у меня их список или кто-нибудь из моих почитателей слишком навязчиво станет упрашивать меня издать их) я доказал далее, что при теперешнем умонастроении человечества ему гораздо нужнее развлечения, чем наставления, ибо самые распространенные его болезни – привередливость, равнодушие и сонливость, между тем как наставлять нечему, ибо обширная область ума и учености в настоящее время почти вся исследована. Тем не менее, памятуя одно доброе старое правило, я пытался держаться на высоте и на всем протяжении настоящего божественного трактата искусно перемешиваю слой полезного со слоем приятного.

Когда я размышляю, до какой степени современные наши знаменитости затмили слабенький, еле мерцающий свет древних, совсем вытеснив последних из светского обихода, так что самый цвет изысканнейших умов[130] нашего города серьезно спорит, существовали ли вообще древние или нет, – проблема, которая, наверно, будет авторитетно разрешена плодотворными усидчивыми и кропотливыми трудами достойного представителя современной науки д-ра Бентли; когда, повторяю, я размышляю обо всем этом, то мне бывает искренно жаль, что никому из наших современных ученых не пришло до сих пор в голову дать в небольшом портативном томе универсальную систему всего, что нужно знать, предполагать, воображать и делать в жизни. Не могу, однако, умолчать, что такая попытка была недавно предпринята одним великим философом с острова Бразиль[131]. То, что он предлагает, изложено в форме весьма любопытного рецепта Nostrum, который после безвременной его кончины был мною найден в бумагах покойного. Рецепт этот я и преподношу современным ученым из великой любви к ним, не сомневаюсь, что когда-нибудь он явится поощрением для человека предприимчивого.

Возьмите исправные красивые, хорошо переплетенные в телячью кожу и с тиснением на корешке издания всевозможных современных сводов разных наук и искусств на любых языках. Перегоните все это в balnea Mariae[132], подлив туда квинтэссенции мака Q. S. с тремя пинтами Леты, которую можно достать в аптеке.

Отцедите тщательно нечистоты и caput mortuum[133]и выпарьте все летучее. Сохраните только первый отстой, который снова перегоните семнадцать раз, пока не останется только две драхмы. Держите этот остаток в герметически закупоренном стеклянном флаконе в течение двадцати одного дня. После этого приступите к вашему универсальному трактату, принимая каждое утро натощак (предварительно взболтав флакон) по три капли этого эликсира; принимать следует носом, при помощи сильного всасывания. В четырнадцать минут эликсир распространится по всему мозгу (если только у вас есть таковой), и ваша голова тотчас же наполнится бесчисленным множеством сводок, перечней, компендиев, извлечений, собраний, медулей, всяческих эксцерптов, флорилегий и т. п., располагающихся в отличном порядке и легко переносимых на бумагу.

Должен признаться, что лишь благодаря этому секретному средству я, неспособный к наукам, решился на такую смелую попытку, никем еще не предпринимавшуюся, за исключением одного писателя по имени Гомер; но и у него, человека, в общем, не без способностей и даже довольно даровитого для древних, обнаружил я множество грубых ошибок, непростительных для его праха, если таковой сохранился. Правда, нас уверяют, будто его произведение задумано было как полный свод всех человеческих, божественных, политических и механических знаний[134], однако очевидно, что некоторых знаний он вовсе даже не касается, остальные же излагает крайне несовершенно. Так, прежде всего сведения Гомера об opus magnum[135]крайне скудны и недостаточны, хотя ученики и выдают его за великого каббалиста; по-видимому, он лишь крайне поверхностно читал Сендивогиуса, Бёме и Теомагическую антропософию[136]. Он допускает также крайне грубую ошибку относительно sphaera pyro-plastica[137] – промах совершенно непростительный, и (да позволит мне читатель это суровое осуждение) vix crederem autorem hunc unquam audivisse ignis vocem[138]. He менее значительны ошибки Гомера в разных частях механики. В самом деле, прочтя его произведения с величайшим вниманием, так свойственным современным ученым, я не мог открыть там ни малейшего указания на устройство такой полезной вещи, как подставка для огарков. За отсутствием ее мы бы и до сих пор блуждали во тьме, не приди нам на помощь современные ученые. Но я приберег еще более крупный промах, в котором повинен этот писатель; я имею в виду его грубое невежество[139] относительно законов нашего государства, а также относительно учения и обрядов английской церкви. Действительно, огромное упущение, за которое и Гомеру, и всем древним справедливо достается от моего достойного и глубокомысленного друга, господина Уоттона, бакалавра богословия, в его несравненном трактате О древней и современной образованности – книге, которой нельзя нахвалиться, с какой стороны к ней ни подойдешь: блестящая игра ума и потоки остроумия, полезнейшие и величайшие открытия о мухах и слюне, тщательно выработанное красноречие! Не могу не выразить публично своей благодарности этому писателю за большую помощь и поддержку, оказанные мне его несравненным произведением при писании этого трактата.

Однако, кроме отмеченных упущений, пытливый читатель найдет у Гомера еще немало недостатков, которые, впрочем, нельзя ставить в вину автору. Ведь каждая ветвь знания так пышно разрослась с тех пор, особенно за последние три года, что он, конечно, не мог быть посвящен в современные открытия в той мере, как уверяют его защитники. Мы охотно признаем его изобретателем компаса, пороха и кровообращения; но пусть его поклонники укажут мне где-нибудь в его произведениях подробное описание сплина; и разве не предоставил он всецело нам самим создавать искусство политических склок? Что может быть ошибочнее и неудовлетворительнее его длинного рассуждения о чае? А что касается его метода вызывать слюнотечение без ртути, так прославленного в последнее время, то, на основании собственного опыта и знаний, думаю, что на него полагаться нельзя.

Вот для того-то, чтобы восполнить столь важные недостатки, я и решил, после долгих упрашиваний, взяться за перо; и смею уверить рассудительного читателя, мной не будет упущено ничего, что может оказаться полезным в разных жизненных положениях. Я уверен, что включил в свое произведение и исчерпал все, до чего может подняться или опуститься человеческое воображение. Особенно рекомендую вниманию ученых некоторые открытия, никому еще не приходившие в голову; из множества их назову следующие: мое новое пособие для недоучек, или искусство стать глубоко ученым при помощи поверхностного чтения; замечательное усовершенствование мышеловок; универсальное правило рассуждать, или каждый сам кузнец своего счастья, и весьма полезное приспособление для ловли сов. Все это любознательный читатель найдет подробно изложенным в различных частях этой книги.

Считаю себя обязанным как можно ярче подчеркнуть красоты и совершенства моих писаний, ведь теперь в большом обычае у излюбленнейших и виднейших писателей нашего утонченного и просвещенного века смягчать дурное расположение придирчивого читателя и приходить на помощь читателю благосклонному. К тому же в последнее время было выпущено несколько произведений, в стихах и в прозе, в которых – ставлю тысячу против одного – никто не обнаружил бы ни малейших следов возвышенного и прекрасного, если бы авторы, движимые любовью и участием к публике, не дали нам обстоятельных указаний на этот счет. Касаясь себя самого, не могу не признать, что все только что сказанное мной удобнее было бы поместить в предисловии, тем более что этого требует и мода, которая обыкновенно направляет такие вещи туда. Но разрешите мне воспользоваться почетной привилегией вступить на литературном поприще последним. На правах самого свежеиспеченного современного писателя я притязаю на деспотическую власть над всеми писателями, выступавшими до меня, и решительно протестую против пагубного обычая обращать предисловие в меню книги. Мне всегда казалось, что содержатели балаганов и всякого рода фокусники совершают большую оплошность, прибивая над входом большую вывеску с натуральным изображением совершаемых ими чудес и широковещательной надписью; благодаря этому обычаю у меня уцелело немало трехпенсовых монет, так как мое любопытство получало полное удовлетворение, и я никогда не заходил внутрь, несмотря на настойчивые зазывания оратора, пускающего в ход самые испытанные фигуры риторики: «Сударь, честное слово, мы сейчас начинаем». Именно такова судьба теперешних предисловий, посланий, предуведомлений, введений, пролегомен и обращений к читателю. Прием этот сначала действовал великолепно; наш великий Драйден широко им пользовался с невероятным успехом. Он сам часто признавался мне по секрету, что мир никогда бы не догадался о его замечательном даровании, если бы он не твердил о нем в своих предисловиях так упорно, что нельзя было больше ни сомневаться в этом, ни забыть об этом. Может быть, он и прав; однако я очень боюсь, как бы его наставления не просветили читателей в некоторых отношениях больше, чем он сам того желал: больно смотреть, с каким ленивым пренебрежением множество зевающих читателей нашего времени перелистывает сейчас сорок или пятьдесят страниц (средняя длина предисловий и посвящений современных писателей), точно они написаны по-латыни. Впрочем, с другой стороны, невозможно отрицать, что весьма многие не читают ничего другого: это самый верный путь сделаться критиком или остроумным человеком. Мне кажется, что на эти две группы можно разбить всех вообще современных читателей. Сам я, должен признаться, принадлежу к первой группе – не читаю предисловий; поэтому, разделяя свойственную нашим современникам наклонность распространяться о красотах собственного творчества и щеголять самыми удачными его частями, я счел более подходящим сделать это в самом произведении, тем более что, как всякий понимает, это сильно увеличивает толщину книги — обстоятельство, которым ни в коем случае не должен пренебрегать опытный писатель.

Это длинное непрошеное отступление и огульное незаслуженное осуждение, а также усердное и искусное выставление напоказ моих собственных совершенств и чужих недостатков, с полным беспристрастием и к себе, и к другим, есть лишь моя почтительная дань принятому у наших новейших писателей обычаю. Исполнив свой долг, возобновляю прерванный рассказ, к великому удовлетворению и читателя, и автора.

Раздел VI

Сказка бочки

Мы покинули господина Петра тотчас после его открытого разрыва с братьями. Оба они навсегда были изгнаны из его дома и пущены по свету сиротами беспризорными. Печальные обстоятельства эти делают их подходящим предметом для сострадательного пера; сцены бедствий всегда дают богатый материал для всевозможных приключений. Тут-то и сказывается разница между поведением великодушного писателя и обыкновенного друга. Последний крепко привязан к вам во времена благоденствия, но, как только счастье вам изменило, вдруг мгновенно поворачивается к вам спиной. Великодушный писатель, наоборот, отыскивает своего героя в навозной куче, извлекает оттуда, после ряда перипетий возводит на трон и потом скрывается, не дожидаясь благодарности за свои труды. Так и я поселил господина Петра в великолепном доме, пожаловал его титулом и дал денег вволю. Теперь я на время его покину и, движимый чувством милосердия, поспешу на помощь к его братьям, попавшим в беду. Но я ни на минуту не буду забывать об обязанностях историка, следующего по пятам за правдой, что бы ни случилось и куда бы она ни завела меня.

Изгнанники, тесно связанные несчастьем и общей участью, поселились вместе и стали на досуге размышлять о бесчисленных невзгодах и неприятностях своей прошлой жизни. Не сразу могли они сообразить, какой проступок навлек на них все эти бедствия. Наконец, поломав голову, вспомнили о копии отцовского завещания, которую им посчастливилось раздобыть. Тотчас же они достали ее и твердо порешили между собой исправить все допущенные ошибки и принять в будущем все меры к строжайшему исполнению отцовских предписаний. Большая часть завещания (читатель, наверное, еще не забыл этого) состояла из ряда замечательных правил, как следует носить кафтаны. Прочтя завещание и тщательно сравнив, пункт за пунктом, наставления с практикой, братья были поражены: чудовищные, очевидные нарушения открывались на каждом шагу. Тогда они решили немедленно приступить к переделке кафтанов по указаниям отца.

Здесь уместно остановить нетерпеливого читателя, которому всегда хочется поскорее узнать, чем кончилось приключение, прежде чем мы, писатели, подготовили его должным образом к развязке. Надо заметить, что братья начали к этому времени различаться особыми именами. Один пожелал называться Мартином[140], а другой выбрал себе имя Джек[141]. Под тиранической властью брата Петра оба они жили в большой дружбе и согласии, как и свойственно товарищам по несчастью. В несчастье, как и в темноте, все цвета кажутся одинаковыми. Но едва братья стали жить самостоятельно и поступать по своей воле, как тотчас обнаружилось резкое различие их характеров. Теперешнее положение дел скоро дало им случай убедиться в этом.

Но здесь строгий читатель может справедливо упрекнуть меня в короткой памяти – недостатке, которому необходимо подвержены все современные писатели. Ведь память – способность души направляться на прошлое; следовательно, в наш славный век она вовсе не нужна ученым, которые имеют дело только с вымыслом и высасывают все из пальца или, самое большее, оплодотворяют свои мысли столкновением друг с другом. Вследствие этого мы считаем вполне справедливым смотреть на свою большую забывчивость как на неопровержимое доказательство большого ума. Если бы я был человеком методичным, мне следовало бы уже на пятьдесят страниц раньше сообщить читателю о прихоти господина Петра нацеплять на кафтан всевозможные модные украшения – он и братьев убедил следовать своему примеру; при этом украшения, вышедшие из моды, никогда не снимались, так что в заключение получился самый шутовской наряд, какой только можно представить. Украшения были налеплены так густо, что ко времени разрыва между братьями не было видно ни одной нитки наследственных кафтанов, сверху донизу увешанных галунами, лентами, бахромой, кружевами и шнурками (я имею в виду только шнурки с серебряными наконечниками[142], потому что остальные мало-помалу оборвались). Это существенное обстоятельство, о котором я забыл упомянуть в свое время, к счастью, пришлось здесь весьма к месту, потому что два брата как раз собрались реформировать свою одежду по отцовским предписаниям, приведя ее в первоначальный вид.

Братья дружно принялись за это великое дело, поглядывая то на свои кафтаны, то на завещание. Мартин первым приложил руку; в один прием сорвал он целую горсть шнурков, после чего та же участь постигла сотню ярдов бахромы. Но после этих энергичных движений он приостановился. Он прекрасно понимал, что ему предстоит немало потрудиться. Однако, когда первый порыв прошел, его рвение начало остывать, и он решил в дальнейшем действовать осмотрительнее; и был прав, так как чуть не продырявил кафтан, срывая шнурки с серебряными наконечниками (как уже было отмечено выше), которые добросовестный портной пришил двойным швом, чтобы они не отвалились. Поэтому, решив убрать с кафтана кучу золотых галунов, он стал их осторожно отпарывать, тщательно выдергивая из сукна все торчавшие нитки, что потребовало немало времени. Потом Мартин взялся за вышитые индийские фигурки мужчин, женщин и детей; по отношению к этим фигуркам, как уже известно читателю, отцовское завещание высказывалось необыкновенно ясно и сурово; поэтому он с большой ловкостью и тщательностью их выпорол или сделал неузнаваемыми. Что касается остальных украшений, то в тех случаях, когда видно было, что они пришиты слишком прочно и сорвать их невозможно, не повреждая сукна, или когда они прикрывали дыры в кафтане, получившиеся от постоянной возни с ним портных, Мартин благоразумно оставлял их в покое, решив ни в коем случае не допускать порчи кафтана; по его мнению, это больше всего соответствовало духу и смыслу отцовского завещания. Вот самые точные, какие мне удалось собрать, сведения о поведении Мартина во время этого великого переворота.

Но братец его Джек, необыкновенные приключения которого займут большую часть остающихся страниц этой книги, подошел к делу с другими мыслями и совершенно иными чувствами. Память об оскорблениях, нанесенных господином Петром, наполняла Джека ненавистью и злобой, которые влияли на него гораздо больше, чем уважение к отцовским приказаниям, которые имели для него в лучшем случае второстепенное и подчиненное значение. Для смеси обуревавших его чувств Джек придумал весьма подходящее название: он стал величать ее рвением — пожалуй, самое выразительное слово, какое когда-либо создавал язык. Думаю, что я исчерпывающе доказал это в своем великолепном аналитическом рассуждении, где мной дан истори-тео-физи-логический разбор рвения и показано, как оно сначала из понятия превратилось в слово и как потом в одно жаркое лето созрело в весьма осязательную сущность. Произведение это составляет три больших фолианта, и в самом непродолжительном времени я собираюсь выпустить его по подписке, как принято в Новейшее время, в твердой надежде, что благородное английское дворянство, уже вошедшее во вкус моего творчества, окажет мне всяческую поддержку.

Итак, брат Джек, переполненный до краев этим чудесным рвением, с негодованием размышлял о тирании Петра; флегматичность Мартина совсем взбесила его, и свои решения он начал с отборной брани: «Как! Мошенник запирал от нас вино, выгнал вон наших жен, обирал нас, навязывал нам дрянные хлебные корки под видом баранины, вытолкал нас в шею, и мы должны одеваться по модам такой сволочи! Все вокруг кричат, что это негодяй и мерзавец!» Разъярившись и воспламенившись до самой последней степени – самое подходящее настроение, чтоб приступить к реформации, – он тотчас же принялся за работу и в три минуты успел натворить больше, чем Мартин за много часов. Ибо надо вам знать, любезный читатель, что ничем нельзя так разодолжить рвения, как давши ему что-нибудь рвать; и Джек, без памяти любивший это свое качество, обрадовался удобному случаю дать ему полную волю. Неудивительно, что, отхватывая чересчур торопливо кусок золотого галуна, он разорвал весь свой кафтан сверху донизу, и так как не отличался большим искусством по части штопания, то мог только заметать прореху бечевкой и рогожной иглой. Но еще гораздо хуже вышло (не могу рассказывать об этом без слез), когда он перешел к вышивкам. Парень от природы неуклюжий и нрава нетерпеливого, как взглянул Джек на миллионы стежков, распутывание которых требовало ловкой руки и хладнокровия, сразу в бешенстве оторвал целый кусок, вместе с сукном, и швырнул его на улицу в сточную канаву, завопив: «Милый брат Мартин, ради бога, делай, как я: снимай, рви, тащи, кромсай, сдирай всю эту гадость, чтобы у нас было как можно меньше сходства с треклятым Петром! За сто фунтов не стану я носить ни одной вещицы, которая может внушить соседям подозрение, что я в родстве с таким негодяем!» Однако Мартин был тогда в самом спокойном и благодушном настроении и стал упрашивать брата из любви к нему не портить кафтана, потому что другого такого ему никогда не достать. Он указал Джеку на то, что в своих поступках им следует руководиться не злобой на Петра, но предписаниями отцовского завещания. Не нужно забывать, что Петр все же их брат, несмотря на все его обиды и несправедливости; поэтому они должны всячески остерегаться брать мерилом добра и зла только противоположность ему во всех отношениях. Правда, завещание их доброго батюшки отличается большой точностью во всем, что касается ношения кафтанов, но не менее строго предписывает оно братьям блюсти между собою дружбу, согласие и любовь. Следовательно, если вообще позволительно какое-либо нарушение отцовской воли, то, конечно, скорее в сторону укрепления согласия, чем усугубления вражды.

Мартин собирался продолжать и дальше с такой же рассудительностью и, несомненно, оставил бы нам великолепное поучение, весьма способное содействовать душевному и телесному покою моего читателя (истинной цели этики), но тут терпение Джека лопнуло. И как в схоластических диспутах ничто так не раздражает желчь защищающего тезис, как напускное педантическое спокойствие оппонента, – диспутанты по большей части похожи на две неодинаково нагруженные чашки весов, где тяжесть одной увеличивает легкость другой и подбрасывает ее вверх, пока она не стукнется о коромысло, – так и здесь веские доводы Мартина лишь увеличивали легкомыслие Джека, заставляя его выходить из себя и обрушиваться на сдержанность брата. Словом, невозмутимость Мартина приводила Джека в бешенство. Больше всего раздражало его то, что кафтан брата был аккуратно приведен в состояние невинности, тогда как его собственный в одних местах был разорван в клочья, в других же, избежавших его свирепых когтей, украшения Петра сохранились в неприкосновенности, так что Джек смотрел пьяным франтом, потрепанным драчунами, или новым постояльцем Ньюгейта, отказавшимся дать тюремщикам и товарищам на чай, или пойманным вором, отданным на милость лавочниц, или сводней в старой бархатной юбке, попавшей в цепкие руки толпы. Покрытый лоскутьями, галунами, прорехами и бахромой, несчастный Джек похож был теперь на любого из этих типов или на всех их вместе. Он был бы очень доволен, если бы его кафтан находился в том же состоянии, что и кафтан Мартина, но еще с бесконечно большим удовольствием увидел бы он кафтан Мартина в таких же лохмотьях, как собственный. Но так как ни того, ни другого в действительности не было, то Джек решил придать всему делу другой оборот, обратив печальную необходимость в высокую добродетель. И вот он пустил в ход все лисьи доводы, какие только мог придумать, чтоб, по его выражению, образумить Мартина, то есть убедить брата обкорнать свой кафтан и разорвать его в клочки. Увы, все красноречие Джека пропало даром! Что ему, бедняге, оставалось делать, как не обрушиться на брата с потоками ругани, задыхаясь от раздражения, злобы и желания перечить ему? Короче говоря, с этих пор загорелась между братьями смертельная вражда. Джек немедленно переселился на новую квартиру, и через несколько дней пронесся упорный слух, что он совсем спятил. Вскоре он стал показываться на улице, подтвердив слух самыми дикими причудами, какие когда-либо рождались в больном мозгу.

С этих пор уличные мальчишки стали давать ему разные прозвища. Его обзывали то Джеком Лысым[143], то Джеком с фонарем[144], то Голландцем Джеком[145], то Французом Гугом[146], то Нищим Томом[147], то Шумным Северным Джеком[148]. Под одним из этих прозвищ, или под некоторыми, или под всеми (предоставляю решать ученому читателю) он положил начало самой прославленной и самой эпидемической секте эолистов, которые чтут память знаменитого Джека как своего главы и основателя. Теперь я собираюсь осчастливить мир подробным повествованием об их происхождении и учении.

Melloeo contingens cuncta lepore[149].

Раздел VII

Отступление в похвалу отступлений

Мне приходилось слышать об Илиаде, заключенной в ореховой скорлупе, но гораздо чаще я видел ореховую скорлупу в Илиаде. Нет сомнения, что человечество получило величайшие выгоды от обоих сочетаний, но какому из них мир обязан больше – это задача, решение которой предоставляю пытливым умам: она вполне достойна тщательного исследования. Изобретением последнего просвещенное общество, мне кажется, обязано главным образом современной большой моде на отступления: ведь новейшие усовершенствования в области знания идут параллельно усовершенствованиям нашей национальной кухни, которые, по мнению гастрономов, выражаются в разнообразии составных частей, входящих в супы, ольи, фрикасе и рагу.

Правда, есть угрюмые, ворчливые, плохо воспитанные люди, которые относятся презрительно к этим утонченным нововведениям; что же касается сравнения с кухней, то они хотя и допускают тут некоторое сходство, но осмеливаются утверждать, что самый пример свидетельствует о порче и вырождении нашего вкуса. Они говорят нам, что обычай смешения пятидесяти веществ в одном блюде появился в угоду развращенному и пресыщенному аппетиту и болезненному организму; и если мы видим человека, вылавливающего в олье голову и мозги гуся, дикой утки или вальдшнепа, то это верный признак, что его желудок не способен переварить более существенную пищу. Они утверждают далее, что отступления в книге подобны иностранным войскам в государстве, которые наводят на мысль, что у населения не хватает собственной храбрости и силы; войска эти часто порабощают туземцев или загоняют их в самые бесплодные углы.

Но что бы ни говорили эти высокомерные блюстители нравов, ясно, что общество писателей быстро уменьшилось бы до ничтожного числа, если бы они были связаны тяжелым ограничением не выходить за пределы своей темы. Понятно, если бы у нас дело обстояло так же, как у греков и римлян, когда знание лежало еще в колыбели, нуждаясь в том, чтобы его растили, кормили и одевали вымыслом, нам было бы нетрудно писать толстые книги о чем угодно, допуская лишь небольшие уклонения от темы, с целью развития или разъяснения главной мысли. Но с наукой вышло так, как с многочисленной армией, расквартированной в плодородной стране. В течение нескольких дней она питается плодами земли, на которой стоит, а потом, истребив их, посылает за фуражом за много миль, не делая различия между друзьями и врагами. Тем временем окрестные опустошенные и вытоптанные поля становятся голыми и сухими и производят лишь облака пыли.

Таким образом, положение дел у нас по сравнению с древними в корне изменилось, и перемена эта не укрылась от острого взгляда современников; вот почему наш просвещенный век изобрел более краткий и верный способ стать ученым и остроумным, не утомляя себя чтением и размышлением. В настоящее время существует два усовершенствованных способа пользоваться книгами: либо поступать по отношению к ним, как некоторые поступают по отношению к вельможам: затвердить их титулы и потом хвастать знакомством с ними; либо – и это лучший, более основательный и приличный способ – подробно изучать оглавление, которым вся книга управляется, как рыба хвостом. Ведь для того чтобы войти во дворец знания по парадной лестнице, требуется много времени и формальностей; поэтому кто спешит и мало считается с этикетом, тот довольствуется черным ходом. И в самом деле, вся армия наук движется таким форсированным маршем, что одолеть ее легче всего при нападении с тыла. Так, врачи определяют состояние всего тела через исследование того, что выходит сзади, так, читатели ловят знания, бросая свой ум на зады книг, вроде того как мальчишки ловят воробьев, посыпая им соли на хвост; так, человеческую жизнь лучше всего оценивать по правилам мудреца: взирай на конец; так, мы овладеваем знаниями, как Геркулес овладел своими быками, идя по их следам задом наперед. Так, старые науки распутываются подобно старым чулкам, начиная со ступни.

Вдобавок армия наук построена в последнее время, при помощи строгой военной дисциплины, такими сомкнутыми рядами, что смотр ее может быть произведен с молниеносной быстротой. Этим великим благодеянием мы всецело обязаны системам и извлечениям, над которыми современные отцы знания, подобно расчетливым ростовщикам, потрудились в поте лица для облегчения нас, детей своих. Ведь труд есть семя лени, и нашему благородному веку выпал счастливый удел собирать плоды.

Так как способ достигать возвышенной мудрости и учености весьма усовершенствовался и разработан во всех подробностях, то число писателей должно соответственно увеличиться до такой степени, что им никак не обойтись без постоянных столкновений друг с другом. Кроме того, подсчитано, что к настоящему времени в природе не осталось достаточного количества нового материала для наполнения книги нормальной величины по какому угодно предмету. Я слышал это от одного очень искусного счетчика, представившего мне точное доказательство по всем правилам арифметики.

Сказанное мной, может быть, вызовет возражение со стороны всех, кто отстаивает бесконечность материи и, следовательно, не допускает, чтобы какой-нибудь вид ее мог истощиться. В ответ на это исследуем благороднейшую отрасль современного остроумия или изобретательности, насаженную и взращенную в наш счастливый век и принесшую самые обильные и пышные плоды. Правда, и древние оставили нам несколько образцов в таком же роде, однако, насколько мне известно, они не были переведены или собраны вместе для современного употребления. Таким образом, к чести нашей, мы можем утверждать, что мы изобрели этот жанр и мы же довели его до совершенства. Я имею в виду прославленный талант передовых современных умов черпать поразительные, приятные и удачные уподобления и намеки из сферы срамных частей обоих полов, а также из свойственных им отправлений. И точно, наблюдая, как мало успеха имеет выдумка, если она не проводится по этим каналам, я не раз думал, что счастливое дарование нашей эпохи и нашего отечества было пророчески изображено в одном образном древнем[150] описании индийских пигмеев, которые ростом были не больше двух футов, sed quorum pudenda crassa et ad talos usque pertingentia[151]. Мне было очень любопытно ближе познакомиться с новейшими произведениями, в которых красоты этого рода блистают особенно ярко. И хотя оказалось, что жила эта течет обильной струей и пущены в ход все доступные человеку средства, чтобы растянуть ее, расширить и держать открытой, по способу скифов, у которых было в обычае надувать при помощи особого прибора детородные части кобыл, чтобы те давали больше молока[152], однако я очень боюсь, что она иссякает и никакой надежды на ее оживление нет. Таким образом, если не будут открыты новые залежи остроумия, нам и здесь придется довольствоваться повторениями, как и во всех других областях.

Это бесспорное доказательство, что нашим передовым умам нельзя рассчитывать на бесконечность материи как на неиссякаемый источник тем. Что же нам остается в таком случае в качестве последнего прибежища, как не пространные оглавления и краткие компендиумы? Нужно набирать побольше цитат, располагая их в алфавитном порядке. Если для этой цели нет надобности советоваться с авторами, зато крайне необходимо обращаться к критикам, комментаторам и словарям. Особенно же полезно знаться с собирателями блестящих изречений, цветов красноречия и замечательных мыслей, которых иногда называют ситами и решетами знаний, хотя остается неясным, имеют ли они дело с перлами или с мукой, и поэтому ценить ли нам больше то, что проходит сквозь них, или же то, что в них остается.

При помощи этих методов можно в несколько недель изготовить писателя, способного справляться с самыми глубокими и всеобъемлющими темами. Неважно, что голова у него пустая, – была бы полна записная книжка. Не придирайтесь к таким мелочам, как метод, слог, грамматика и выдумка, и предоставьте ему право списывать у других и делать отступления от своей темы каждый раз, когда он сочтет это удобным. Ничего больше ему и не потребуется для изготовления книги, которая будет иметь очень приятный вид на полке книгопродавца, где и будет храниться в чистоте и опрятности веки вечные, украшенная изящно написанным на ярлычке заглавием. Никогда ее не засалят и не захватают грязные руки студентов, и не грозит ей опасность быть прикованной крепкими цепями к столу сумрачной библиотеки; но, когда придет положенный срок, она счастливо погрузится в огонь чистилища, чтобы вознестись потом на небеса. Без этих поблажек разве могли бы когда-нибудь мы, нынешние писатели, выпустить в свет свои сочинения, понадерганные из стольких тысяч разнородных голов? Не будь их, какого богатого и поучительного развлечения лишился бы ученый мир, а сами мы навсегда погрузились бы в бесславное забвение, как самые заурядные смертные!

Эти основные истины исполняют меня надеждой дожить до дня, когда корпорация писателей затмит все братские корпорации. Великий дар наш, наряду со многими другими, унаследован нами от наших предков скифов, у которых было такое изобилие перьев, что греческое[153] красноречие могло выразить его только в следующих словах: «В далеких северных областях почти невозможно путешествовать – до такой степени воздух там наполнен перьями». Необходимость этого отступления служит достаточным извинением его длины, и я выбрал для него самое подходящее место, какое только мог найти. Если основательный читатель укажет более удобное, я даю право перенести его в какой угодно угол, а сам с большим рвением возвращаюсь к более важному делу.

Раздел VIII

Сказка бочки

Ученые-эолисты[154]утверждают, что первопричиной всех вещей является ветер, что из этого начала создана была вселенная, в него же в заключение должна перейти и что то самое дыхание, которое зажгло и раздуло пламя природы, в положенный срок задует его.

Quod procul a nobis flectat fortuna gubernans[155].

Это и подразумевают адепты под своей anima mundi[156], иными словами, духом, дыханием или ветром мира; проверьте всю эту систему на отдельных явлениях природы, и вы убедитесь, что она неопровержима. В самом деле, как бы вы ни назвали forma informans[157]человека: spiritus, animus, afflatus или anima[158], – что все это, как не различные наименования ветра? Ветер есть господствующее начало каждого состава, и в ветер все превращается при своем разрушении. Далее, что такое сама жизнь, как не дыхание наших ноздрей, согласно общепринятому выражению? Поэтому справедливо подмечено натуралистами, что в некоторых неудобоназываемых мистериях ветер оказывает существенную подмогу и дает повод к таким удачным эпитетам, как turgidus и inflatus[159], приложимым и к извергающим, и к воспринимающим органам.

Из материалов, собранных мной в древних летописях, явствует, что круг учения эолистов делится на тридцать два пункта, подробное изложение которых было бы слишком скучно. Однако несколько важнейших положений, вытекающих из этого учения, ни в коем случае невозможно обойти молчанием. Особенное значение имеет следующее: так как ветру принадлежит господствующая роль как в составе, так и в отправлениях каждого сложного тела, то превосходство должно принадлежать тем существам, в которых это первоначало участвует наиболее изобильно; следовательно, человек является наиболее совершенным из всех творений, как наделенный, по великой благости философов, тремя различными anima, или ветрами, к которым мудрые эолисты с большой щедростью прибавили четвертую, не менее необходимую и украшающую человека, чем остальные три, и при помощи этого quartum principium[160]приравняли их к числу стран света, что дало повод знаменитому каббалисту Бомбасту[161]поместить человеческое тело в должное положение по отношению к четырем основным точкам горизонта.

Рассуждая последовательно, они утверждают далее, что человек приносит с собой на свет некоторую частицу или крупинку ветра, которая может быть названа quinta essentia[162], извлекаемая из четырех прочих. Эта квинтэссенция очень полезна при всех житейских обстоятельствах, применяется во всех искусствах и науках, и может быть удивительно усовершенствована и распространена при помощи особых методов воспитания. Как только эта частица ветра в достаточной степени раздута, ее нельзя скаредно прятать, глушить или держать под спудом, а, напротив, следует щедро расточать человечеству. По этим и другим столь же веским основаниям мудрые эолисты утверждают, что дар отрыжки есть благороднейшая способность разумного существа. Для усовершенствования этого искусства и лучшего употребления его на пользу человечества они применяют разные способы. В некоторые времена года вы можете видеть большие сборища их жрецов, стоящих против вихря с широко разинутыми ртами[163]. В другое время вы видите целые сотни эолистов, выстроившихся в круг, причем каждый вооружен мехами, вставленными в зад соседа, при помощи которых они надувают друг друга, пока все не примут форму и величину пивных бочек; по этой причине они с большой меткостью называют обыкновенно свои тела сосудами. Достаточно наполнившись при помощи этой и подобных ей операций, они тотчас удаляются и для общественного блага разгружают добрую часть своего прибытка в челюсти учеников. Должно заметить, что всякое знание слагается, по их мнению, из того же первоначала, так как, во‐первых, общепризнано и бесспорно, что знание надмевает, а во‐вторых, они доказывают это при помощи следующего силлогизма: слова только ветер; знание же не что иное, как слова; следовательно, знание есть не что иное, как ветер. По этой причине их философы преподают в школах все свои положения и мнения при помощи отрыжки, в каковом искусстве добились они изумительного красноречия и невероятного разнообразия. Но первые мудрецы эолистов славятся главным образом выразительностью своей мимики, которая самым недвусмысленным образом показывает, в какой мере или степени дух всколыхнул их внутреннюю массу. В самом деле, после некоторых схваток, причинив предварительно своим неистовством и буйством как бы землетрясение в микрокосме мудреца, ветер и пары выходят вон, судорожно искривляя рот, раздувая щеки, страшно выкатывая глаза. При таких обстоятельствах все их отрыжки считаются священными, особенно самые кислые, и с безграничным благоговением поглощаются преданными им сухопарыми святошами. А так как дыхание нашей жизни в ноздрях наших, то, желая разодолжить своих поклонников, они переправляют отборнейшие, назидательнейшие и живительнейшие отрыжки через этот проводник, придавая им особенно густой привкус.

Их боги – четыре ветра, которым они поклоняются как духам, проникающим и оживляющим вселенную; лишь от этих богов, строго говоря, проистекает всякое вдохновение. Однако главным из них, которому они воздают наибольшие почести, является всемогущий Норд, древнее божество, высоко почитавшееся также жителями Мегалополиса в Греции: omnium deorum Boream maxime celebrant[164]. Хотя божество это вездесуще, однако, по мнению самых глубокомысленных эолистов, есть у него также свое особенное жилище, или (выражаясь точнее) coelum empyraeum[165], где он царит безраздельно. Этот эмпирей расположен в одной хорошо известной древним грекам области, которую они называли Σοτια[166], или страна мрака. Хотя по этому поводу было много споров, однако несомненно, что утонченнейшие эолисты ведут свое происхождение из страны того же названия и оттуда же наиболее ревностные из их жречества приносили во все времена самое высокое свое вдохновение, черпая его собственными руками из главного источника в особые пузыри и опорожняя их потом среди своих приверженцев всех наций, которые ежедневно разевали, разевают и будут разевать рты, чтобы с жадностью поглощать божественную пищу.

Таинства их и обряды совершаются следующим образом. Ученым хорошо известно, что изобретательные люди прежних времен придумали способ переносить и сохранять ветры в кадках или бочонках, что оказывает большую подмогу при дальних морских путешествиях. Ужасно жаль утраты столь полезного искусства, впрочем, не упоминаемого Панцироллусом[167], не понимаю, как он мог совершить такой большой промах. Это изобретение приписывалось самому Эолу, по имени которого называется вся секта. В память своего основателя эолисты и до сих пор сохраняют большое число упомянутых бочек: они расставлены по одной в их храмах, с вышибленным верхним днищем. В такую бочку по праздничным дням входит жрец, предварительно должным образом приготовившись по описанному выше способу; от его зада ко дну бочки проводится замаскированная труба, по которой ему притекает добавочное вдохновение из одной северной расщелины или щели. И вот вы видите, как он тотчас же раздувается до величины и формы своего сосуда. В таком положении он мечет на своих слушателей целые бури, по мере того как дух снизу развязывает ему язык; так как вещания эти исходят ex adytis et penetralibus[168], то совершаются не без великого труда и схваток. Вырываясь наружу, ветер оказывает на лицо жреца такое же действие, как на поверхность моря: сначала оно чернеет, потом хмурится и наконец обливается пеной[169]. Именно в этом виде священный эолист оделяет пророческими отрыжками своих задыхающихся учеников; при этом одни из них жадно разевают рты, чтобы не проворонить священного дыхания, другие же несмолкаемыми гимнами прославляют ветры и, мягко раскачиваясь в такт своему гудению, изображают нежное веяние умиротворенных богов.

На основании этого обычая жрецов некоторые авторы утверждают, будто эолисты весьма древнего происхождения. В самом деле, только что описанное мной откровение их тайн в точности совпадает с откровениями других древних оракулов. Вдохновение последних тоже ведь шло от некоторых подземных притоков ветра, вызывало те же мучительные схватки у жреца и имело то же влияние на народ. Правда, оракулы эти часто управлялись и руководились жрицами, органы которых удобнее расположены для доступа упомянутых пророческих вихрей: входя и поднимаясь по более емким каналам, вихри эти причиняли по пути своеобразный зуд, сопровождающийся телесным возбуждением, которое при помощи умелых приемов легко превращалось в духовный экстаз. Эта глубокомысленная гипотеза находит себе дальнейшее подтверждение в обычае поручать жреческие обязанности женщинам[170], до сих пор удержавшемся у наиболее утонченных групп наших современных эолистов, которым угодно принимать вдохновение через вышеупомянутые каналы, подобно тому как их предки принимали его от сивилл.

Когда человеческий дух пришпорит и разнуздает свои мысли, он уже не способен остановиться, а естественно устремляется от одной крайности к другой, от высокого к низкому, от добра к злу; в первоначальном полете воображения он обыкновенно уносится к совершеннейшим и возвышеннейшим идеям, но, занесясь в такие области, откуда уже невозможно различить границы, отделяющие высоту от глубины, он, в том же порыве и держась того же курса, падает стремглав вниз на самое дно пропасти, подобно путешественнику, взявшему дорогу на восток и приезжающему на запад, или подобно прямой линии, которая при бесконечном продолжении переходит в круг. Зло ли, заложенное в нашем естестве, склоняет нас находить у каждой светлой мысли темную изнанку; разум ли наш так устроен, что, размышляя о совокупности вещей, может, подобно солнцу, освещать только одну половину шара, неизбежно оставляя другую половину в тени и во мраке; воображение ли, взлетев к возвышеннейшему и прекраснейшему, оскудевает, истощается, устает и, подобно мертвой райской птице, камнем падает наземь; или же по какой другой, упущенной мной среди всех этих метафизических догадок, причине – во всяком случае, положение, доставившее мне столько хлопот, совершенно правильно, именно: если самые некультурные народы поднимаются тем или иным способом до идеи бога или верховного существа, то они редко забывают дать своим страхам пищу в виде мрачных понятий, которые, за недостатком лучшего применения, вполне удовлетворительно служат им дьяволом. Это движение их мысли как нельзя более естественно. В самом деле, с людьми, воображение которых занеслось слишком высоко, бывает так же, как и с теми, которые вскарабкались на слишком большую крутизну: чем больше они упиваются созерцанием находящихся наверху предметов, тем больше устрашает их мрачное зрелище разверзающейся под ними пропасти. Таким образом, выбирая себе дьявола, человек всегда действует одним и тем же способом: останавливается на каком-нибудь действительном или воображаемом существе, составляющем диаметральную противоположность выдуманного им бога. Так и секта эолистов обзавелась двумя злобными существами, к которым питает страх, отвращение и ненависть; между этими существами и богами эолистов идет извечная вражда. Первое из этих существ – Хамелеон[171], заклятый враг вдохновения, который бесцеремонно пожирает большие порции вдохновения, посылаемого им богом, не возвращая ни кусочка его путем отрыжки. Второе – огромное страшное чудовище по имени Муленаван; четырьмя мощными руками оно ведет неустанный бой со всеми божествами эолистов, ловко увертываясь от их ударов и отплачивая им с лихвой.

Обзаведясь, таким образом, богами и дьяволами, знаменитая секта эолистов до сих пор блистательно подвизается на свете, и нет никакого сомнения, что одной из главных ее ветвей является просвещенная лапландская нация. Было бы поэтому несправедливо не сделать здесь о ней почетного упоминания, тем более что она тесно связана общностью интересов и наклонностей со своими братьями-эолистами, живущими среди нас: лапландцы не только покупают себе ветры оптом от тех же самых купцов, но и продают их в розницу по той же цене и в той же упаковке мелким покупателям.

Была ли изложенная здесь система целиком сочинена Джеком или, как думают некоторые писатели, списана им с дельфийского оригинала с небольшими добавлениями и исправлениями, соответственно времени и обстоятельствам, не могу сказать наверное. Знаю только, что Джек, во всяком случае, переделал ее по-новому, придав ей тот вид и форму, в каких она здесь описана.

Давно искал я случая воздать должное обществу людей, к которым питаю особенное почтение; я тем более обязан был сделать это, что их мнения и образ действия были выставлены в совершенно искаженном виде и обесславлены злобой или невежеством их противников. Ибо, по-моему, нет более высоких и благородных поступков, чем искоренение предрассудков и изображение вещей в самом истинном и выгодном свете; и я смело беру на себя эту задачу, не преследуя никакой корысти, а лишь исполняя требования совести, чести и справедливости.

Раздел IX

Отступление касательно происхождения, пользы и успехов безумия в человеческом обществе

Заслуженная репутация славной секты ничуть не роняется оттого, что возникновением и уставом своим секта эта обязана такому учредителю, как описанный мной Джек – человек, у которого зашел ум за разум и мозги свихнулись, каковое состояние мы считаем обыкновенно болезнью и называем ее безумием или умопомешательством. В самом деле, если мы рассмотрим величайшие деяния, совершенные в истории отдельными личностями, например основание новых государств силою оружия, развитие новых философских систем, создание и распространение новых религий, то найдем, что виновниками всего этого были люди, здравый смысл которых сильно потерпел от пищи, воспитания, преобладания какой-нибудь наклонности, а также под влиянием особенного воздуха и климата. Кроме того, в некоторых человеческих душах заложено горючее вещество, легко воспламеняющееся при случайном соприкосновении с некоторыми обстоятельствами, с виду хотя и ничтожными, однако часто разрастающимися в крупные события. Великие перевороты не всегда производятся сильными руками: иногда достаточно бывает счастливого случая и подходящего момента; и не важно, где был зажжен огонь, лишь бы дым от него поднялся до мозга. Верхняя область человека подобна средней области атмосферы: питающая ее материя бывает самого различного происхождения, однако в конце концов производит одинаковое вещество и одинаковое действие. С земли поднимаются туманы, с моря – испарения, от навозных куч – удушливые газы, от огня – дым; однако облака все одинаковы по составу и приводят к одинаковым следствиям; густой дух, выходящий из нужника, дает такие же доброкачественные и полезные пары, как и фимиам, возносящийся над алтарем. Полагаю, что все с этим согласны; но отсюда же вытекает, что как небо дает дождь, лишь когда помрачено и обложено тучами, так и человеческий рассудок, пребывающий в мозгу, должен быть помрачен и отягчен парами, поднимающимися от низших способностей, чтобы оросить воображение и оплодотворить его. И хотя пары эти (как уже было сказано) столь же различного происхождения, как и те, что сгущаются на небе, однако производимые ими урожаи различаются между собой по роду и степени лишь в зависимости от почвы, на которую падает влага. Приведу два примера для доказательства и пояснения сказанного.

Один могущественный государь[172] собрал большую армию, наполнил сундуки несметными сокровищами, снарядил непобедимый флот, ни словом не обмолвившись о своих намерениях ни первым своим министрам, ни самым близким фаворитам. Весь мир пришел в беспокойство: соседние венценосцы с трепетом ждали, в какую сторону разразится гроза; мелкие политиканы строили глубокомысленные предположения. Одни думали, что он составил план вселенской монархии; другие, после долгих размышлений, заключили, что речь идет о низложении папы и введении реформатской религии, которую этот государь сам раньше исповедовал. Третьи, еще более проницательные, посылали его в Азию – сокрушить турок и отвоевать Палестину. В разгар всех этих планов и приготовлений один государственный хирург[173], определив по симптомам природу болезни, попытался ее вылечить: одним ударом произвел операцию, вскрыл опухоль и выпустил пары; после этого ничто не препятствовало полному выздоровлению государя, если бы по несчастной случайности он не умер во время операции. Читатель, наверное, сгорает от любопытства узнать, откуда же поднялись эти пары, так долго державшие мир в напряженном ожидании? Какое тайное колесо, какая скрытая пружина могли пустить в ход такую удивительную машину? Впоследствии обнаружилось, что весь этот сложный аппарат управлялся одной находившейся вдали женщиной, глаза которой вызвали у бедного государя известного рода опухоль; не дожидаясь, пока нарыв прорвет, женщина эта скрылась во вражескую страну. Что было делать несчастному в столь щекотливых обстоятельствах? Напрасно прибегал он к рекомендованному поэтом испытанному лекарству – corpora quaeque[174]; ибо

Idque petit corpus mens unde est saucia amore;

Unde feritur, eo tendit, gestitque coire[175].

Все успокоительные средства оказались безрезультатными; накопившееся семя бурлило и пылало, разгорелось, обратилось в желчь, поднялось по спинному каналу и бросилось в мозг. Та самая причина, под влиянием которой буян бьет окна у обманувшей его потаскушки, естественно побуждает могущественного государя собирать огромные армии и думать лишь об осадах, сражениях и победах.

teterrima belli Causa[176].

Другой пример нашел я у одного очень древнего писателя. Некий могущественный король[177] в течение свыше тридцати лет забавлялся тем, что брал и терял города; разбивал неприятельские армии и сам бывал бит; выгонял государей из их владений; пугал детей, так что те роняли из рук куски хлеба; жег, опустошал, грабил, устраивал драгонады, избивал подданных и чужеземцев, друзей и врагов, мужчин и женщин. Говорят, философы всех стран долго ломали голову, какими физическими, моральными и политическими причинами следует объяснить возникновение столь странного феномена. Наконец, пар или дух, оживлявший мозг героя, в своем непрестанном круговращении забрался в ту область человеческого тела, что так славится производством так назы-ваемой zibeta occidentalis[178], и сгустился там в опухоль, вследствие чего народы получили на некоторое время передышку. Вот какое большое значение имеет место, где собираются упомянутые пары, и сколь несущественно, откуда они происходят, те самые пары, которые при движении кверху завоевывают государства, опускаясь к заднему проходу, разрешаются фистулой.

Рассмотрим теперь великих создателей новых философских систем и будем искать, пока не найдем, из какого душевного свойства рождается у смертного наклонность с таким горячим рвением предлагать новые системы относительно вещей, которые, по общему признанию, непознаваемы; из какого семени вырастает названная наклонность и какому свойству человеческой природы эти великие новаторы обязаны многочисленностью своих учеников. Ведь несомненно, что виднейшие из них, как в древности, так и в Новое время, большей частью принимались их противниками, да, пожалуй, и всеми, исключая своих приверженцев, за людей свихнувшихся, находящихся не в своем уме, поскольку в повседневных своих речах и поступках они совсем не считались с пошлыми предписаниями непросвещенного разума и во всем похожи были на теперешних общепризнанных последователей своих из Академии нового Бедлама (заслуги и принципы которых будут разобраны мной в своем месте). Такими были Эпикур, Диоген, Аполлоний, Лукреций, Парацельс, Декарт и другие; если бы они сейчас были на свете, то оказались бы крепко связанными, разлученными со своими последователями и подверглись бы в наш неразборчивый век явной опасности кровопускания, плетей, цепей, темниц и соломенной подстилки. В самом деле, может ли человек в здравом уме и твердой памяти когда-нибудь забрать себе в голову, будто он в силах перекроить понятия всего человечества по длине, ширине и высоте своих собственных? Между тем таково именно скромное и почтительное притязание всех новаторов в царстве разума. Эпикур робко надеялся, что после непрестанных столкновений остроконечного и гладкого, легкого и тяжелого, круглого и угловатого всечеловеческие мнения рано или поздно объединятся, благодаря еле заметным сlinamina[179], в понятия атомов и пустоты, как эти последние объединились при возникновении всех вещей. Картезий рассчитывал дожить до той поры, когда мнения всех философов, подобно звездам меньшей величины в его фантастической системе, будут подхвачены и вовлечены в выдуманный им вихрь. И вот желал бы я знать, как можно объяснить подобные фантазии некоторых людей без помощи моего феномена паров, поднимающихся от низших способностей, застилающих мозг и выделяющихся оттуда в виде теорий, для которых бедность нашего родного языка не придумала еще иных названий, кроме безумия или умопомешательства? Выскажем теперь свое предположение, каким образом случается, что ни один из этих изобретателей новых систем не терпел недостатка в беззаветно преданных учениках. Причину этого, мне кажется, открыть нетрудно: в гармонии человеческого рассудка есть некая особая струна, которая бывает настроена у многих индивидов совершенно одинаково. Подтяните ее поискуснее и тихонько ударьте по ней; если по счастливой случайности вы находитесь в это время среди созвучных вам людей, тотчас же, в силу тайной неодолимой симпатии, они вам откликнутся. Этим одним обстоятельством и объясняется все искусство или вся удача в данном деле; ибо если вам случится коснуться своей струны в присутствии людей, настроенных выше или ниже вашего тона, то они не только не согласятся с вашим учением, но и крепко вас свяжут, назовут сумасшедшим и посадят на хлеб и воду. Таким образом, задача весьма деликатная, надо применять этот благородный талант с разбором – вовремя и в должной обстановке. Цицерон очень хорошо это понимал, когда писал одному другу в Англию, предостерегая его, между прочим, против плутней наших возниц (которые, по-видимому, в то время были такими же отъявленными мошенниками, как и сейчас), следующие замечательные слова: Est quod gaudeas te in ista loca venisse, ubi aliquid sapere viderere[180]. Ибо, говоря начистоту, мы совершаем фатальный промах, неудачно выбирая себе компанию, в которой слывем дураками, тогда как в другой компании могли бы стяжать репутацию философов. Я очень просил бы некоторых добрых моих знакомых хорошенько это запомнить как весьма своевременное предупреждение.

Такую роковую ошибку действительно совершил мой достойнейший и остроумнейший друг, мистер Уоттон – человек, как бы предназначенный для великих замыслов и великих дел, если судить по его идеям и его внешности. Право, никто еще не выступал на общественном поприще с более подходящими для проповедника новой религии телесными и душевными качествами. О, если бы его счастливые дарования, так неудачно примененные к суетной философии, направились по более подходящим для них путям грез и видений, на которых открывается такой широкий простор для судорожных корч души и лица! Никогда бы низкий и падкий на клевету свет не посмел сказать, что с ним творится неладное, что ум его помутился; а теперь даже его неблагодарные братья, поклонники современности, шепчутся о постигшей его беде так громко, что слова их доносятся до чердака, на котором я пишу эти строки.

Наконец, кому угодно будет заглянуть в источники исступления, откуда во все века непрестанно лились такие изобильные струи, тот обнаружит, что родник так же мутен и грязен, как и поток. Этот отстой паров, который свет называет бешенством, действует так сильно, что без его помощи мир не только лишился бы двух великих благодеяний: философских систем и насильственных захватов, – но и все человечество обречено было бы несчастной участи иметь одну и ту же веру относительно вещей, недоступных нашему восприятию. После того как мной был выставлен постулат, что происхождение паров не имеет существенного значения, а важно лишь, какие уголки рассудка они поражают и заволакивают или какова природа мозга, к которому они поднимаются, перехожу теперь к чрезвычайно деликатному и тонкому пункту – хочу обстоятельно показать взыскательному и любопытному читателю, каким образом одни и те же пары могут производить столь разнообразные действия в различных мозгах и создавать такие индивидуальности, как Александр Великий, Иоанн Лейденский и господин Декарт. Это самое абстрактное рассуждение, в какое я когда-либо пускался, и оно требует величайшего напряжения умственных способностей; поэтому я прошу читателя уделить мне все свое внимание: ведь я собираюсь распутать очень туго затянутый узел.

В человеческой природе содержится некоторый[181] Hic multa desiderantur[182] Вот, по-моему, самое ясное решение этого вопроса.

Выпутавшись с таким трудом из этого лабиринта, читатель, я уверен, согласится со следующим моим заключением: если современные мыслители считают безумием потрясение или помрачение мозга под действием некоторых паров, поднимающихся от низших способностей, в таком случае это безумие породило все великие перевороты в государственном строе, философии и религии. В самом деле, в своем естественном положении и спокойном состоянии мозг располагает своего владельца проводить жизнь в установленных формах, нисколько не помышляя о подчинении масс своей власти, своим мнениям и своим химерам; и чем больше человек лепит свой ум в соответствии с выработанными людьми понятиями, тем менее у него склонности вербовать приверженцев своих собственных теорий, ибо это открывает ему глаза на ограниченность его сил и убеждает в тупом невежестве толпы. Но если у кого-нибудь фантазия оседлала разум, если воображение вступило в драку с внешними чувствами, а бедный здравый смысл выставлен за двери, то такой фантазер сам делается своим первым прозелитом; а когда это совершилось, то уже нетрудно привлечь других, ибо извне действует не менее могущественная иллюзия, чем изнутри. Ведь гнусавая пророческая речь и химерические видения являются для уха и для глаза тем же, чем щекотка для осязания. Больше всего ценим мы в жизни те удовольствия и развлечения, которые морочат и обманывают наши чувства. В самом деле, если мы разберем, что обыкновенно понимается под счастьем как в отношении ума, так и в отношении чувств, то найдем, что все его свойства и признаки можно охватить следующим коротеньким определением: быть счастливым – значит вечно находиться в состоянии человека, ловко околпаченного. Так, во‐первых, что касается ума, то всякому очевидны огромные преимущества вымысла над правдой. Нам не нужно далеко ходить за объяснениями: ведь воображение может создавать такие роскошные зрелища и производить такие удивительные перевороты, каких никогда не осуществить самому счастливому стечению естественных обстоятельств. И людей нельзя слишком порицать за подобный выбор, если принять во внимание, что спор тут идет лишь между воспоминанием и выдумкой; поэтому вопрос ставится только так: нельзя ли считать то, что находится в нашем воображении, таким же реально существующим, как и то, что запечатлено в нашей памяти? Мы с полным правом можем ответить утвердительно, к великому преимуществу воображения, поскольку оно признается как бы маткой вещей, тогда как память есть не более чем их могила. Далее, если мы исследуем, насколько правильно наше определение счастья по отношению к чувствам, то оно окажется удивительно подходящим. Какими тусклыми и пресными кажутся нам предметы, если их не облекает наряд иллюзии! Как неказисто все, что мы видим в зеркале природы! Так что если не прибегать к помощи искусственных средств, вроде фальшивого освещения, отраженных лучей, лака и мишуры, то все радости и развлечения смертных станут крайне однообразными. Если бы свет серьезно поразмыслил над этим – хотя у меня есть основание думать, что он едва ли это сделает, – он перестал бы считать проявлением высочайшей мудрости искусство вскрывать недостатки и выставлять напоказ слабости – занятие, по-моему, ни дать ни взять такое же, как срывание маски, что всегда считалось неприличным – и в обществе, и на маскарадах.

Поскольку легковерие является более спокойным душевным состоянием, чем любопытство, постольку мудрость, вращающаяся на поверхности, предпочтительнее мнимой философии, которая проникает в глубину вещей и возвращается с важным открытием, что ничего путного там нет. Два чувства, к которым прежде всего обращаются предметы, суть зрение и осязание. Чувства эти никогда не идут дальше цвета, формы, величины и других качеств, помещенных природой или искусством на поверхности тел; потом является разум – с инструментами для разрезывания, вскрытия, прокалывания, раздробления – и услужливо предлагает доказать, что вещи внутри совсем не такие, как снаружи. Все это я считаю последней степенью извращения природы, один из вечных законов которой предписывает носить наилучшие украшения сверху. Вот почему, чтобы избавить на будущее время людей от всей этой разорительной анатомии, считаю своим долгом уведомить читателя, что в подобных своих выводах разум совершенно прав и что у большинства телесных сущностей, попадавшихся мне под руку, наружность несравненно привлекательнее того, что у них внутри. Несколько недавних наблюдений еще больше укрепили меня в этом убеждении. На прошлой неделе я видел женщину с содранной кожей, и вы не можете себе представить, до какой степени ее наружность от этого проиграла. Вчера я распорядился, чтобы в моем присутствии обнажили труп одного франта, и был крайне удивлен, убедившись, сколько недостатков, о коих я и не подозревал, скрывается под богатым и нарядным костюмом. Потом я велел вскрыть его мозг, сердце и селезенку и с каждой операцией убеждался, что по мере углубления внутрь недостатки все больше умножаются как по числу, так и по величине; отсюда я сделал справедливое умозаключение, что тот философ или прожектер, которому удастся открыть способ запаивать и замазывать трещины и изъяны природы, окажет человечеству гораздо большую услугу и научит вас более полезному искусству, чем так высоко ценимое в настоящее время искусство вскрывать эти изъяны и выставлять их напоказ. (Есть же такие люди, которые считают анатомию конечной целью медицины!) Поэтому человек, поставленный судьбою и обстоятельствами в благоприятное положение для того, чтобы наслаждаться плодами этого благородного искусства; человек, способный вместе с Эпикуром довольствоваться представлениями, основанными на отражениях и образах, идущих от поверхности вещей к нашим чувствам, – такой человек подобен истинному мудрецу, снимающему с природы сливки, предоставляя философии и разуму лакать жидкое пойло. Это и есть высший предел утонченного блаженства, называемый состоянием человека ловко околпаченного; благостно-спокойное состояние дурака среди плутов.

Но вернемся к безумию. Соответственно развитой мною выше системе ясно, что каждый его вид проистекает от избытка паров. И если некоторые роды бешенства удваивают силу мышц, то есть и другие виды, повышающие энергию, деятельность и живость мозга. Обыкновенно эти деятельные духи, завладев мозгом, уподобляются тем, что водятся в других обширных и пустых жилищах: от нечего делать они либо исчезают, унося с собой часть дома, а если остаются – то разбирают его целиком и по кускам вышвыривают в окна. Это мистическое подобие двух главных ветвей безумия, которое иные философы, не вникнув в дело так глубоко, как я, ошибочно объясняют двумя разными причинами, слишком поспешно приписывая первую ветвь недостатку, а вторую – избытку.

Из приведенных мной соображений, мне кажется, ясно вытекает, что все искусство и ловкость состоят главным образом в том, чтобы найти применение избытку паров, осмотрительно выбрав для этого подходящий момент; при этих условиях они, несомненно, принесут обществу всестороннюю и капитальную пользу. Так один человек, прыгнувший в пропасть в подходящий для этого момент, становится героем и объявляется спасителем отечества, а другой, совершивший такой же прыжок не вовремя, клеймится безумцем, и это клеймо навсегда остается на его памяти. Таково тонкое различие между гибелью Курция, имя которого нас учат произносить с уважением и любовью, и Эмпедокла, которого мы поминаем с ненавистью и презрением. Точно так же обыкновенно считается, что старший Брут только притворялся безумцем и сумасшедшим ради общественного блага. В сущности, он страдал не чем иным, как избытком все тех же паров, которые долгое время использовал не по назначению; римляне называли это ingenium par nego-tiis[183], что (если перевести как можно точнее) означало род бешенства, попадающего в свою стихию, только когда вы обращаете его на государственные дела.

По всем этим и многим другим, столь же веским, но менее любопытным основаниям я с удовольствием пользуюсь настоящим случаем, которого давно уже искал, чтобы сделать сэру Э_ду С_ру, сэру К_ру М_ву, сэру Дж_ну Б_зу, эсквайру Дж_ну Г_у и другим патриотам одно весьма благородное предложение, а именно внести билль о назначении над Бедламом и соседними местами особых инспекторов, снабженных полномочиями требовать к себе лиц, бумаги и протоколы, исследовать достоинства и способности всех питомцев и наставников этого учреждения и наблюдать с величайшей тщательностью за разными их наклонностями и поведением. Этим способом, после должного различения и целесообразного применения их дарований, могут быть созданы замечательные орудия для исполнения различных государственных должностей. . . . . гражданских и военных, для чего нужно только пользоваться скромно предлагаемыми мной методами. И я надеюсь, что благосклонный читатель отнесется сочувственно к усердным моим стараниям в этом важном деле, приняв во внимание всегдашнее мое уважение к почтенному бедламскому обществу, коего я одно время имел счастье состоять недостойным членом.

Нет ли в этом заведении питомца, который бы рвал в клочки соломенную подстилку, ругался и богохульствовал, грыз железную решетку с пеной у рта и выплескивал свой ночной горшок в физиономию зрителей? Пусть достопочтенные господа инспекторы дадут ему драгунский полк и пошлют во Фландрию вместе с прочими. Нет ли там другого питомца, который бы трещал без умолку, брызгал слюнями и кипятился – все в одном тоне, не расчленяя своей речи на фразы и периоды? Какие замечательные дарования гибнут здесь! Немедленно снабдите его зеленой папкой с бумагами, суньте ему в карман три пенса[184] и отправьте в Вестминстер-Холл. Есть там и третий, сосредоточенно вымеряющий свою конуру, человек проницательный и глубокомысленный, хотя и обреченный на пребывание в темноте, вследствие чего, как у Моисея, ессе cornuta[185] erat ejus facies[186]. Он прохаживается чинным шагом, степенно и церемонно выпрашивает у вас монетку; много говорит о трудных временах, налогах и вавилонской блуднице; запирает деревянное окошечко своей камеры аккуратно в восемь часов; видит во сне пожары, ограбление лавок, придворных заказчиков и привилегированные места. Какую же великолепную фигуру составят все эти выдающиеся качества, если их обладатель будет послан в Сити к своим собратьям? Взгляните на четвертого, погруженного в беседу с самим собой и по временам грызущего ногти; на лице его застыло выражение деловитости и озабоченности, иногда он начинает носиться по камере, вперив глаза в бумагу, которую держит в руках; он времени зря не теряет, немного туг на ухо, сильно близорук и начисто лишен памяти; он вечно спешит, завален делами и неподражаем в искусстве с важной миной шептать на ухо пустяки; обожает междометия и любит откладывать неотложные дела; так охоч давать свое слово каждому, что никогда его не держит; позабыл значение самых обыкновенных слов, хотя отлично помнит их звучание; очень подвержен поносу – вследствие чего ему то и дело надо отлучаться. Если вы подойдете к его решетке в минуту, когда он бывает благодушен: «Сударь, – обращается он к вам, – подайте пенс, а я спою вам песенку; только прежде подайте пенс». (Отсюда распространенная поговорка и еще более распространенный обычай – выбросить деньги за песенку.) Чем не описание полной системы придворного искусства во всех его разветвлениях? И такие богатые задатки пропадают даром, не находя должного применения! Подойдите теперь к отверстию другой камеры, предварительно закрыв нос, и вы увидите угрюмого, мрачного, грязного и неопрятного человека, копающегося в своем кале и полощущегося в своей моче. Лучшая часть его пищи – вещество, извлеченное из собственных экскрементов, которые, испаряясь, совершают непрерывный круговорот и в заключение возвращаются в первоначальное состояние. Цвет лица его грязно-желтый, жиденькая бороденка точь-в-точь как его пища, когда она впервые из него извергается; он похож на тех насекомых, которые, родившись в навозе и будучи им вскормлены, заимствуют у него цвет и запах. Питомец этого отделения очень скуп на слова, но зато очень щедро угощает своим дыханием; он протягивает руку за подаянием и, получив его, тотчас же возвращается к прежним занятиям. Разве не удивительно, что общество Варвик-Лейна приложило так мало стараний для приобретения столь полезного члена, который, если судить по этой его деятельности, мог бы стать величайшим украшением знаменитой корпорации? Другой питомец пыжится перед вами, фыркает, таращит на вас глаза и весьма благосклонно протягивает вам руку для поцелуя. Смотритель просит вас не пугаться этого профессора, уверяя, что он не причинит никакого вреда; ему одному разрешено выходить в переднюю, и местный оратор разъясняет вам, что эта напыщенная персона – портной, который так заважничал, что ума лишился. Этот выдающийся ученый украшен еще множеством редких качеств, но сейчас я не буду о них распространяться Насторожите ваши уши[187] Я совсем попал впросак, если бы оказалось, что его тогдашние манеры и вид не были совершенно естественны и персона эта не чувствовала себя в родной стихии. Не стану подробно распространяться о том, какое огромное число щеголей, скрипачей, поэтов и политиков приобрел бы свет при помощи предложенной мной реформы. Я вижу здесь не только чистый барыш для государства, дающего работу стольким людям, таланты и познания которых, если позволительно так выразиться, нынче зарыты или, во всяком случае, применены неудачно; гораздо существеннее огромная выгода от этого дела для общества: ведь все эти люди отличились бы и достигли высокого совершенства в различных своих искусствах, что, мне кажется, ясно уже из сказанного мною, но станет еще более очевидно при помощи следующего простого довода. Я сам, автор этих важных истин, обладаю пылким воображением, которое нелегко обуздать и которое очень склонно понести разум, а из долгого опыта мне известно, что это весьма легковесный всадник и сбросить его нетрудно. Поэтому мои друзья на меня не полагаются и никогда не пускают одного, не взяв торжественного обещания изливать свои умозрения, тем или другим способом, на общее благо человечества; хотя благосклонный, любезный и беспристрастный читатель, исполненный современной доброты и снисходительности, обычно связанных с его должностью, пожалуй, с трудом этому поверит.

Раздел X

Сказка бочки

Отменная вежливость, установившаяся в последние годы между племенем писателей и племенем читателей, служит неопровержимым доказательством крайней утонченности нашего века. Не появляется почти ни одной комедии, ни одного памфлета, ни одного стихотворения без предисловия, наполненного благодарностями публике за одобрение и благосклонный прием[188], оказанный бог ведает где, когда, как и кем. В уважение к столь похвальному обычаю приношу здесь мою нижайшую благодарность его величеству и обеим палатам парламента; членам высокого королевского тайного совета, достопочтенным судьям, духовенству, дворянству и всем землевладельцам нашего отечества; но преимущественно – достойным моим собратьям и приятелям из кофейни Билля, Грешемского колледжа, Варвик-Лейна, Мурфилдса, Скотленд-Ярда, Вестминстер-Холла и Гилд-Холла; словом, всем жителям Великобритании, состоящим при дворе, при церкви, в армии, городе или деревне, за единогласный великодушный прием, оказанный этому несравненному трактату. С величайшей благодарностью принимаю это одобрение и доброе мнение и, по мере скромных моих способностей, буду пользоваться всяким случаем вернуть им долг.

Я счастлив также, что мне даровано судьбой жить в столь счастливое для книгопродавцев и авторов время; могу смело утверждать, что в наши дни это две единственные группы людей в Англии, довольных своей участью. Спросите любого автора, как было принято его последнее произведение, и вы услышите ответ: неплохо, он благодарен своей звезде, публика была очень благосклонна, у него нет ни малейшего повода жаловаться; а ведь, черт побери, он написал эту вещь в одну неделю, по кусочкам, урывками, в промежутках между неотложными делами. Сто против одного, что вы найдете то же самое в предисловии, к которому он отсылает вас; за остальными же сведениями предлагает обратиться к книгопродавцу. Вы идете к последнему как покупатель и задаете тот же самый вопрос. «Благодарение Богу, – раздается вам в ответ, – вещь раскупается великолепно; он уже печатает второе издание, в лавке осталось всего три экземпляра». – «Сбавьте немного цену». – «Cэp, мы столкуемся; в надежде на ваши будущие заказы делаю вам какую хотите скидку. Присылайте мне, пожалуйста, побольше своих знакомых: из уважения к вам я и им отпущу по той же цене».

Мне кажется, еще не было достаточно исследовано, каким причинам и каким случайностям публика обязана большинством замечательных произведений, которые ежечасно выпускаются в свет для ее развлечения. Дождливой погоде, ночному кутежу, припадку хандры, лечебному режиму, скучному воскресному дню, проигрышу в кости, длинному счету портного, тощему кошельку; голове, одурманенной партийной склокой; чрезмерной жаре, запору, недостатку книг или справедливому презрению к науке? Не будь этих поводов и подобных им других, которые слишком долго перечислять (особенно благоразумного забвения принять внутрь серу), боюсь, как бы число авторов и печатных произведений не сократилось настолько, что на них жалко было бы смотреть. В подтверждение этого мнения послушайте, что говорит один знаменитый философ Троглодит: «Несомненно, что в состав человеческой природы подмешано несколько крупинок глупости и мы можем либо прятать их внутрь, либо выставлять наружу: другого выбора у нас нет. Не нужно долго гадать, чем обыкновенно определяется этот выбор – стоит лишь вспомнить, что с человеческими способностями дело обстоит так же, как с жидкостями: самые легкие всегда всплывают на поверхность».

Есть на нашем славном острове Британии жалкий писака, весьма плодовитый, нрав которого, наверное, известен читателю. Он занимается пагубным родом сочинительства, называемым вторыми частями, которые обыкновенно выпускаются от имени автора первой части. Ясно предвижу, что, не успею я положить перо, как этот ловкач мигом подхватит его и поступит со мной так же бесчеловечно, как поступил с доктором Б-ом, Л’Эст-ем и многими другими, которых не стану называть здесь. Молю поэтому великого выправителя седел и друга человечества доктора Бентли оказать мне справедливость и поддержку и отнестись с самой современной отзывчивостью к этой жалобе на большую обиду; и, если случится, что по грехам моим на меня будет надета по недоразумению ослиная сбруя в виде второй части, пусть он соблаговолит тотчас же публично снять с меня эту обузу и спрятать ее у себя дома, пока настоящая скотина не сочтет нужным обратиться за ней.

Я же публично здесь заявляю о своем решении исчерпать в этой книге полностью весь накопленный мной за много лет материал. Раз уж мой фонтан открылся, я с радостью вылью его до последней капли на общее благо всего человечества и на пользу моей дорогой родины в особенности. Гости мои многочисленны, и, как радушный хозяин, я выкладываю им все свое угощение; не в моих обычаях прятать остатки в буфет: что останется после гостей, будет отдано бедным, а кости можно будет бросить собакам под стол[189] – пусть и те погложут. По-моему, поступать таким образом благороднее, чем вызывать у гостей тошноту, угощая их на другой день жалкими объедками.

Если читатель оценит по достоинству силу сказанного мной в предыдущем разделе, то, я убежден, во всех его мнениях и понятиях произойдет поразительный переворот, и он будет гораздо лучше подготовлен к восприятию и прочувствованию заключительной части этого чудесного трактата. Читателей можно разделить на три класса: на поверхностных, невежественных и просвещенных, – и я с великим удовольствием приспособил свое перо к склонностям и пользе каждого из них. Поверхностный читатель найдет у меня обильный материал для смеха, который очищает грудь и легкие, является превосходным средством против хандры и самым безвредным из всех мочегонных. Невежественный читатель (а различие между ним и поверхностным читателем крайне тонко) почувствует большую склонность вытаращить глаза, что весьма для глаз полезно, особенно если они больные; кроме того, это очень приподымает и оживляет дух и служит прекрасным потогонным. Но читатель подлинно просвещенный, ради блага которого я преимущественно бодрствую, когда другие спят, и сплю, когда другие бодрствуют, найдет здесь достаточно материала для умозрений на весь остаток своей жизни. Было бы крайне желательно, и я скромно предлагаю здесь в виде опыта, чтобы каждый христианский государь отобрал в своих владениях по семь самых прославленных ученых и наглухо запер их на семь лет в семи комнатах с приказанием написать семь обширных комментариев на мое всеобъемлющее рассуждение. Осмелюсь утверждать, что, какие бы различия ни обнаружились в их догадках, все они без малейшей натяжки могут быть выведены из текста. Я убедительно прошу, чтобы к исполнению столь полезного предложения (если это будет угодно их величествам) было приступлено как можно скорее, потому что мне очень хочется еще до того, как я покину этот мир, насладиться счастьем, которое нам, мистическим писателям, обыкновенно выпадает, когда мы уже лежим в гробу – оттого ли, что слава, будучи плодом, привитым к человеческому телу, не может расти, а тем более созревать, пока ствол не посажен в землю; оттого ли, что эта слава – хищная птица, которая летит лишь на трупный запах; или, наконец, оттого, что ей кажется, будто труба ее звучит всего лучше и громче, когда раздается с могильного холма и подкрепляется эхом пустого склепа.

Действительно, республике темных авторов, после изобретения ими великолепного средства – смерти, – чрезвычайно повезло по части стяжания богатой и громкой репутации. Ведь ночь – мать всех вещей, и потому мудрые философы считают, что книга тем полезнее, чем она темнее. По той же причине подлинно просветленные[190](иными словами, самые темные из всех) нашли несметное число комментаторов, и те, вооруженные своим схоластическим повивальным искусством, помогли им разрешиться мнениями, которых сами авторы никогда, может быть, и не зачинали[191], что, однако, не мешает справедливо считать этих авторов их законными отцами. Ведь их слова подобны брошенному наудачу семени, которое, падая на плодородную почву, дает гораздо больший урожай, чем надеялся или воображал сеятель.

Итак, для содействия успеху столь полезного произведения, позволю себе бросить здесь несколько намеков, что окажет большую помощь возвышенным умам, которым будет поручено составление универсального комментария к этому выдающемуся трактату. Во-первых, я вложил глубочайшую тайну[192] в число 0, помноженное на семь и деленное на девять. Следовательно, если набожный брат розового креста горячо и с живой верой помолится шестьдесят три утра подряд, а потом переставит во втором и пятом разделе некоторые буквы и слоги, соответственно преподанным правилам, ему, несомненно, откроется полный рецепт opus magnum[193].

Наконец, кто возьмет на себя труд сосчитать, сколько раз повторяется в настоящем трактате каждая буква, и точно определит разность между всеми этими числами, уясняя себе истинную естественную причину для каждой такой разности, тот с избытком будет вознагражден за свой труд полученными в результате открытиями. Но ему следует остерегаться Bytus’a и Sige[194]и тщательно помнить о свойствах Acamoth’a, a cujus lacrymis humecta prodit substantia, a risu lucida, a tristitia solida et a timore mobilis[195]; по этому поводу Eugenius Philalethes[196]допустил непростительную ошибку.

Раздел XI

Сказка бочки

После этих долгих блужданий в сторону я с удовольствием возвращаюсь к своему рассказу и буду впредь идти с ним нога в ногу до самого конца путешествия, разве только по дороге мне откроется очень уж красивый пейзаж. Хотя в настоящее время я не предвижу и не ожидаю таких вещей, однако, если что-нибудь подобное случится, я наперед прошу читателя любезно сопровождать меня и позволить мне вести его по всем извилинам боковой дорожки. Ибо с писанием книг дело обстоит так же, как с путешествиями: если человек спешит домой (чего о себе не могу сказать, так как нигде нет у меня так мало дела, как дома), если его лошадь утомилась от долгой езды и дурных дорог или попросту она кляча, я без обиняков советую ему взять самый прямой и самый проторенный путь, как бы ни был он грязен. Но, конечно, мы должны признать такого ездока плохим спутником: на каждом шагу обдает он грязью и себя, и своих товарищей; все помыслы, желания и разговоры путешественников направлены лишь на то, как бы поскорее доехать; и при каждых брызгах, при каждой луже и при каждом ухабе они от всего сердца посылают друг друга к черту.

Иное дело, когда путешественник и его лошадь свежи и бодры, когда кошелек его полон и когда перед ним целый день: он выбирает дорогу почище и поудобнее, занимает своих спутников приятными разговорами и пользуется первым случаем, чтобы увлечь их к лежащим по пути красивым пейзажам, созданным искусством, или природой, или обоими вместе; если же по глупости или от усталости те отказываются, он, обрушив на них проклятия, предоставляет им плестись дальше, в уверенности, что догонит их в ближайшем городе. Приехав туда, он бешено мчится по улицам, все жители, oт мала до велика, выбегают посмотреть на него, сотня голосистых дворняжек с лаем[197]бросается за ним, и если он удостаивает самую дерзкую ударом хлыста, то скорее для потехи, чем по злобе; а когда какой-нибудь озорной ублюдок осмеливается подбежать слишком близко, то получает от скакуна такое приветствие копытом в зубы (нисколько не замедляющее бега лошади), что с визгом ковыляет в свою подворотню.

Перехожу теперь к рассказу о замечательных приключениях моего достославного Джека. Внимательный читатель, наверное, отлично помнит, в каких чувствах и в каком состоянии покинул я своего героя в конце одной из предшествующих глав. Поэтому читателю необходимо прежде всего извлечь суть из двух последних разделов, если он хочет приготовить свой разум к тому, чтобы как следует насладиться дальнейшей моей повестью.

Джек не только расчетливо воспользовался первым расстройством своего мозга, чтобы положить основание эпидемической секте эолистов, но и, благодаря необычайно деятельной работе воображения, пришел еще к некоторым странным понятиям, с виду, правда, весьма бессвязным, но не лишенным какого-то таинственного смысла, и нашлось немало людей, готовых принять их и усовершенствовать. Я буду поэтому крайне осторожен и точен, излагая такого рода события, о которых мне удалось узнать или из расспросов заслуживающих доверия людей, или при помощи усердного чтения; я опишу их как можно нагляднее, насколько вообще доступны перу понятия такой высоты и такого значения. И я нисколько не сомневаюсь в том, что они дадут богатейший материал для всех, кто способен в горниле воображения переливать вещи в прообразы, кто и без солнца умеет создавать тени и без помощи философии лепить из них субстанции, – словом, для всех, кто обладает счастливым даром присоединять к букве тропы и аллегории и утончать буквальный смысл в иносказательный и загадочный.

Джек обзавелся прекрасной копией отцовского завещания, переписанной по форме на большом листе пергамента, и, решив играть роль почтительного сына, привязался к этому пергаменту свыше всякой меры. Хотя завещание, как я уже неоднократно говорил читателю, состояло лишь из ряда ясных, легко выполнимых предписаний, как сохранять и носить кафтаны, с перечислением наград и наказаний в случае соблюдения или несоблюдения этих предписаний, однако Джек забрал себе в голову, что они заключают более глубокий и темный смысл и под ними непременно кроется какая-то великая тайна. «Господа, – говорил он, – я докажу вам, что этот кусок пергамента является пищей, питьем и одеждой, философским камнем и всеисцеляющим средством». Преисполнясь восторга, он решил пользоваться завещанием как в важнейших, так и в ничтожнейших обстоятельствах жизни[198]. Джек научился придавать ему какую угодно форму: завещание служило ему ночным колпаком, когда он ложился спать, и зонтиком в дождливую погоду. Оторвав от него кусок, он обвязывал пораненный палец на ноге, а в случае припадков сжигал два дюйма пергамента у себя под носом; почувствовав тяжесть в желудке, скоблил его и глотал щепотку порошка, сколько помещалось на серебряном пенни, – все такие лекарства действовали отлично. В соответствии с этими ухищрениями он иначе и не разговаривал, как текстами завещания; в пределах завещания было заключено все его красноречие; он не осмеливался проронить ни единого звука, который не подкреплялся бы завещанием[199]. Однажды в чужом доме он вдруг почувствовал одну неотложную нужду, о которой неудобно слишком подробно распространяться; в этой крайности он не мог с должной быстротой припомнить точный текст завещания, чтобы спросить дорогу в нужник, и поэтому счел более благоразумным подвергнуться обычной в таких случаях неприятности. И все красноречие общества не могло убедить его почиститься, потому что, справившись с завещанием по поводу этого приключения, он наткнулся на одно место[200] в самом конце его (может быть, даже вставленное переписчиком), по-видимому воспрещавшее чистоплотность.

Он поставил себе также священным правилом никогда не молиться перед едой и после еды[201], и весь свет не мог бы убедить его принимать пищу, как говорится, по-христиански[202].

Он чувствовал необыкновенное пристрастие к вылавливанию изюма из горящего спирта[203] и к зажженным огаркам, которые хватал и глотал с непостижимым проворством; таким образом Джек поддерживал в своем брюхе неугасимое пламя, которое, вырываясь раскаленными парами из его глаз, ноздрей и рта, придавало ему в темноте сходство с ослиным черепом, в который озорной мальчишка вставил грошовую свечку, чтобы пугать верноподданных его величества. Поэтому он не пользовался никакими другими средствами, чтобы освещать себе путь домой, говоря обыкновенно, что мудрец сам себе светоч.

Джек ходил по улицам с закрытыми глазами, и, если ему случалось удариться головой о столб или угодить в канаву (что случалось с ним частенько), он говорил с насмешкой глазевшим на него подмастерьям, что безропотно переносит свое несчастье как подшиб или удар судьбы, с которой, по его убеждению, вынесенному из долгого опыта, бесполезно спорить или бороться; кто на это решается, тот, наверное, выходит из борьбы со сломанной ногой или расквашенным носом. «За несколько дней до сотворения мира, – говорил он, – определено было, чтобы мой нос и этот столб столкнулись, и поэтому Провидение сочло нужным послать нас в мир одновременно и сделать соотечественниками и согражданами. Если бы глаза мои были открыты, то, по всей вероятности, дело кончилось бы гораздо хуже. Разве не оступаются ежедневно люди, несмотря на всю свою предусмотрительность? Кроме того, глаза разума видят лучше, когда глаза чувств не препятствуют им; вот почему замечено, что слепые размеряют свои шаги с большей осторожностью, осмотрительностью и благоразумием, чем те, кто слишком полагается на силу зрительного нерва, который ничтожнейшая случайность сбивает с толку, а какая-нибудь капелька или пленка приводят в полное замешательство; наш глаз похож на фонарь, вокруг которого собралась банда шатающихся по улицам шумных буянов: он навлекает и на себя, и на своего владельца пинки и затрещины, которых легко можно было бы избежать, если бы тщеславие позволило им ходить в темноте. Больше того: если мы исследуем поведение этих хваленых светочей, то окажется, что они заслуживают еще худшей участи, чем та, что им досталась. Да, я разбил себе нос об этот столб, потому что Провидение позабыло или не сочло нужным толкнуть меня под локоть и предупредить об опасности. Но пусть мое несчастье не поощряет ни теперешнее поколение, ни потомков доверять свои носы руководству глаз, ибо это вернейший способ лишиться их навсегда. О глаза! О слепые поводыри! Жалкие вы стражи наших хрупких носов! Вы устремляетесь к первой завиденной вами пропасти и тащите за собой наши несчастные покорные тела на самый край гибели; но, увы, край этот подгнил, наши ноги скользят, и мы кубарем катимся прямо в бездну, не встречая на пути ни одного спасительного кустика, который задержал бы наше падение – падение, в котором не устоит ни один смертный нос, разве только нос великана Лауркалька[204], повелителя Серебряного моста. Поэтому самым подходящим и самым правильным будет сравнить вас, о глаза, с блуждающими огнями, которые водят человека по болоту и во тьме, пока он не попадет в глубокую яму или в зловонную трясину».

Я привел эту речь как образец замечательного красноречия Джека и убедительности его рассуждений на такие сокровенные материи.

Кроме того, был он человек очень широких замыслов в делах благочестия. Он ввел новое божество, которое с тех пор приобрело огромное число почитателей. Иные называли его Вавилоном, другие Хаосом. Был у этого божества древний храм готической архитектуры на солсберийской равнине, славный своими реликвиями и привлекавший много паломников.

Когда Джек затевал какую-нибудь гнусность, он становился на колени, иногда прямо в канаву, закатывал глаза и начинал молиться[205]. Люди, знавшие его выходки, старались подальше обходить его в таких случаях; но, если кто-нибудь чужой подходил из любопытства послушать, что он бормочет, или смеялся над его ужимками, он моментально вытаскивал одной рукой свой аппарат и пускал струю прямо в глаза любопытного, а другой закидывал его с ног до головы грязью.

Зимой он всегда ходил незастегнутый, нараспашку и одевался как можно легче, чтобы впускать окружающий его жар; летом же закрывался как можно теплее, чтобы не допускать его к себе[206].

При всех государственных переворотах он домогался должности главного палача[207]и в исправлении этих благородных обязанностей обнаруживал большую ловкость, пользуясь вместо маски длинной молитвой[208].

Язык у него был такой мускулистый и тонкий, что он мог просовывать его в нос и держать таким образом весьма странные речи. Он первый также в наших королевствах стал совершенствовать испанскую способность реветь по-ослиному; и при длинных ушах, постоянно настороженных и стоявших торчком, он довел свое искусство до такого совершенства, что при помощи зрения или слуха было крайне трудно отличить копию от оригинала.

Он страдал болезнью, прямо противоположной той, что вызывается укусом тарантула, и приходил в бешенство при звуках музыки, особенно волынки[209]. От этих припадков он лечился тем, что прохаживался несколько раз по Вестминстер-Холлу, Биллингсгейту, по двору частного духовного пансиона, по королевской бирже или в какой-нибудь благопристойной кофейне.

Джек хотя и не боялся красок, но смертельно их ненавидел и вследствие этого питал лютое отвращение к живописцам[210], настолько, что, проходя во время своих припадков по улицам, набивал карманы камнями и швырял их в вывески.

Так как при описанном образе жизни ему часто приходилось мыться, то он окунался с головой в воду даже среди зимы; но было замечено, что всегда выходил из воды еще грязнее, чем погружался в нее.

Он первый открыл секрет составления снотворного средства, вводимого через уши[211]; оно состояло из серы, галаадского бальзама и небольшой дозы мази пилигримов.

Он носил на животе большой пластырь из прижигающих веществ, жар которого вызывал у него стоны, как у знаменитой доски, когда к ней прикладывают раскаленное докрасна железо.

Остановившись на углу какой-нибудь улицы, он обращался к прохожим с такими просьбами: «Достоуважаемый, сделайте одолжение, двиньте меня хорошенько в зубы»[212]. Или: «Почтеннейший, прошу вас, удостойте меня пинком в зад»; «Сударыня, могу я попросить вас смазать меня в ухо вашей изящной ручкой?»; «Благородный капитан, ради Создателя, огрейте меня вашей палкой по этим жалким плечам». Добившись при помощи столь настойчивых упрашиваний основательной трепки, он возвращался домой с припухшими боками и разогретым воображением, но очень довольный и напичканный устрашающими россказнями о том, как пострадал он за общее благо. «Взгляните на этот подтек, – говорил он, обнажая плечи: – Уж и огрел меня сегодня, в семь часов утра, один проклятый янычар, когда я, не щадя сил, отбивался от турецкого султана. Дорогие соседи, право, эта разбитая голова заслуживает пластыря; если бы бедный Джек жалел свою башку, ваши жены и кладовые давно бы уже стали добычей папы и французского короля. Дорогие христиане, великий могол был уже в Уайтчепеле, благодарите же мои несчастные бока, что он (помилуй нас Боже) не слопал еще нас всех с женами и детьми!»

В высшей степени замечательны были выражения взаимного отвращения между Джеком и братом его Петром, которое они всячески подчеркивали[213]. Петр совершил в последнее время несколько мошенничеств, вследствие чего вынужден был прятаться и, опасаясь судебных приставов, редко отваживался выходить на улицу до наступления ночи. Братья жили в двух противоположных концах города, и, если им случалось почему-либо выходить из дому, они выбирали для этого самое необычное время и направлялись самыми глухими закоулками, чтобы наверняка избежать встречи друг с другом. Но, несмотря на все эти предосторожности, судьба постоянно сталкивала их. Причину этого понять нетрудно. Причуды и сумасбродство обоих имели одну и ту же основу, так что мы можем уподобить их двум циркулям, раскрытым на одинаковый радиус: если укрепить такие циркули одной ножкой в том же центре и вращать в противоположные стороны, они непременно встретятся на какой-нибудь точке окружности. Вдобавок, на свою беду, Джек обладал поразительным внешним сходством со своим братом Петром. У братьев были не только одинаковые наклонности и нрав, они не различались между собой ни фигурой, ни ростом, ни наружностью. Так что судебный пристав то и дело хватал Джека за шиворот, крича: «Господин Петр, именем короля вы арестованы!» Или же кто-нибудь из закадычных друзей Петра бросался к Джеку с распростертыми объятиями: «Дорогой Петр, я так рад тебя видеть, пришли мне, пожалуйста, своего превосходного средства от глистов». Можете себе представить, как обидно было Джеку получить такую награду за долголетние труды и хлопоты – видеть, что результаты всех его стараний прямо противоположны единственной преследуемой им цели. Могло ли это обойтись без ужасающих последствий для его разума и сердца? За все платили жалкие остатки наследственного кафтана. Утреннее солнце, начиная свой дневной путь, всегда бывало свидетелем какой-нибудь новой его порчи. Призвав портного, Джек велел ему так сузить воротник, что почти задыхался в нем и глаза его лезли на лоб. Жалкие лохмотья кафтана он ежедневно тер по два часа о грубо оштукатуренную стену, чтобы удалить остатки галунов и шитья, и делал это с таким неистовством, что похож был на языческого философа. Но, несмотря на все свои старания, никак не мог добиться желанной цели. Лохмотья всегда имеют какое-то забавное сходство с роскошью: в обоих есть что-то броское, так что издали, в темноте или при близорукости легко впасть в ошибку. Вот почему рубище Джека с первого взгляда казалось щегольским нарядом; это обстоятельство, в соединении с большим внешним сходством, губило все его планы обособиться от Петра и так усиливало родственные черты братьев, что даже ученики и последователи часто их смешивали…………………………………………….Desunt……………….. nonnulla[214]……………………….

Старая славянская пословица правильно говорит, что с людьми обстоит так же, как с ослами: кто хочет крепко держать их, должен умело хватать их за уши. Все же, мне кажется, мы можем на основании долгого опыта утверждать, что

Effugiet tamen haec sceleratus vincula Proteus[215].

Поэтому, читая изречения наших предков, мы должны принимать во внимание, о каком времени и людях идет речь; в самом деле, из древнейших летописей мы узнаем, что ничто не подвергалось таким великим и частым изменениям, как человеческие уши. В прежние времена существовало любопытное изобретение, чтобы хватать и держать их; но, мне кажется, его следует причислить к так называемым artes perditae[216]. Да и могло ли быть иначе, если за последние столетия не только этот орган уменьшился до плачевных размеров, но и жалкие его остатки настолько выродились, что издеваются над самыми хитрыми нашими попытками схватить их? Ведь если достаточно было рассечь ухо одного оленя, чтобы этот недостаток распространился на весь лес, то можно ли удивляться огромным последствиям обрезывания и увечья, которым так часто подвергались в последнее время уши отцов наших и наши собственные? Правда, покуда наш остров находился под властью благодати, было затрачено много усилий на то, чтобы содействовать росту наших ушей. Крупные размеры этого органа рассматривались тогда не только как украшение внешнего человека, но и как символ благодати, осенившей человека внутреннего. Кроме того, натуралисты считают, что буйному росту органов верхней области тела, таких как уши и нос, всегда соответствует буйный рост органов его нижней области. Поэтому в те истинно благочестивые времена было принято, чтобы в каждом собрании одаренные в этом отношении самцы как можно больше выставляли напоказ свои уши и прилегающие к ним части кожи, так как, по словам Гиппократа, если перерезать мужчине жилу за ухом, он делается скопцом[217]. И самки с неменьшим усердием созерцали эту выставку и поучались. При этом те из них, что уже были в деле, смотрели на самцов с большим вниманием, в надежде зачать, при помощи открывавшегося им зрелища, красивого ребенка. Другие, только еще добивавшиеся благосклонности, находили кругом богатый материал для выбора и уверенно останавливались на обладателе наибольших ушей, чтобы не угас их род. Наконец, более набожные сестры, считавшие всякое необычное расширение этого органа прорвавшимся наружу избытком духовного рвения, не колеблясь почитали каждую главу, наделенную такими придатками, как если бы они были огненными языками; но особенно преклонялись благочестивые сестры перед главой проповедника, у которого обычно были самые большие уши; пользуясь этим, сам проповедник в припадках красноречия неуклонно выставлял их напоказ в самом выгодном виде, поворачиваясь к народу то одним ухом, то другим. От этой привычки приверженцы их и до сих пор называют проповедь вывертом.

Таковы были заботы святых по части увеличения размеров этого органа, и, по всей вероятности, они увенчались бы соответственным успехом, если бы в конце концов не воцарился жестокий король[218], воздвигший кровавое гонение против всех ушей, превышающих установленную меру. Тогда одни рады были прикрыть свои пышные отростки черной повязкой, другие совсем спрятались под парик; иные были рассечены, иные обрезаны, иные вырваны с корнем. Но об этом я расскажу подробнее в моей Всеобщей истории ушей, которой в самом скором времени собираюсь одарить публику.

Из этого краткого обозрения упадка ушей в последнее время и малых забот моих современников о восстановлении их былого величия ясно видно, как мало у нас оснований полагаться на такую коротенькую, слабую и скользкую зацепку; так что кто желает крепко схватить человека, должен прибегнуть к каким-либо другим способам. Но если мы тщательно исследуем человеческую природу, то обнаружим достаточное количество крючков, на которые его можно поддеть, – достаточно назвать каждое из шести[219]его чувств, не считая большого числа крючков, привинченных к страстям, и нескольких, прикрепленных к рассудку. Среди этих последних крепче всего можно ухватиться за любопытство. Любопытство – шпора в бок, узда в рот, кольцо в нос ленивому, нетерпеливому и брюзгливому читателю. За эту-то рукоятку писатель и должен хватать своих читателей; если ему это удалось, вся их борьба и сопротивление напрасны; они становятся его пленниками, и он их ведет куда хочет, пока усталость или глупость не заставят его разжать кулак.

Поэтому и я, автор этого дивного трактата, свыше всякого ожидания крепко державший до сих пор благосклонных своих читателей за упомянутый крючок, с великой неохотой вынужден под конец выпустить его, и пусть сами решают, дочитывать ли им остальное, в зависимости от унаследованной ими от природы лености. Могу лишь уверить тебя, любезный читатель, в утешение нас обоих, что меня ничуть не меньше, чем тебя, огорчает постигшее меня несчастье: я потерял или засунул куда-то в бумаги остающуюся часть этих записок, полную случайностей, превратностей и приключений, новых, приятных и удивительных, следовательно, во всех отношениях соответствующих деликатному вкусу нашего благородного века. Но увы, несмотря на все усилия, могу припомнить лишь очень немногое. Так, там подробно рассказывалось, как Петр добился охранной грамоты от королевского суда и как он примирился с братом Джеком[220], сговорившись одной дождливой ночью заманить брата Мартина в участок и там обобрать его до нитки; как Мартин с большим трудом вырвался от них и дал стрекача; как вышел новый приказ о взятии Петра под стражу и как Джек покинул его в беде, украл у него охранную грамоту и сам воспользовался ею; как лохмотья Джека вошли в моду при дворе и среди горожан, как он сел верхом на большого коня[221]и кушал драчену[222]. Но подробности всех этих и многих других событий выскочили у меня из головы и безнадежно потеряны. Пусть в этом несчастье мои читатели утешают друг друга как умеют, соответственно складу своего характера; но заклинаю их всей дружбой, установившейся между нами от заглавного листа и до настоящего, не очень усердствовать и не надрывать своего здоровья, потому что беда непоправима. Я же, как подобает благовоспитанному писателю, приступаю теперь к исполнению акта вежливости, которым менее всего на свете может пренебрегать человек, идущий в ногу с современностью.

Заключение

Запоздалые роды дают таких же ублюдков, как и преждевременные, хотя случаются они не так часто; это особенно верно по отношению к родовым мукам мозга. Спасибо благородному иезуиту[223], который первым решился признаться в печати, что книги, подобно платьям, кушаньям и развлечениям, хороши в свое время; и еще большее спасибо – нашей славной нации за то, что она довела до тонкости эту и другие французские моды. Надеюсь, что доживу до тех времен, когда книга, вышедшая не вовремя, будет в таком же пренебрежении, как луна днем или макрель спустя неделю после окончания сезона. Никто не изучил нашего климата лучше, чем книгопродавец, купивший рукопись этого произведения. Ему до мелочей известно, какие сюжеты будут самыми ходкими в засушливый год и что нужно выставлять на прилавке, когда барометр показывает проливной дождь. Просмотрев этот трактат и справившись со своим настольным календарем, он дал мне понять, что, по зрелом обсуждении двух главных вещей, объема и сюжета, находит, что книга моя может пойти лишь после длинных парламентских каникул, и то только в случае неурожая репы. Будучи тогда в крайне стесненном положении, я пожелал узнать, что же, по его мнению, может найти спрос в текущем месяце. Книгопродавец посмотрел на запад и сказал: «Боюсь, что мы вступаем в полосу дурной погоды; все же, если бы вы могли изготовить небольшую юмористическую вещицу (но не в стихах) или коротенький трактат о –, это мигом бы разошлось. Но если погода прояснится, то я уже сговорился с одним автором, чтобы он написал мне что-нибудь против доктора Бентли, и думаю, что на этом деле не прогадаю».

Наконец мы сошлись на следующем: если какой-нибудь покупатель спросит у него экземпляр моей книги и пожелает конфиденциально узнать имя автора, он назовет ему под величайшим секретом, как другу, кого-нибудь из модных в ту неделю писателей; если, например, будет пользоваться успехом последняя комедия Дерфи, то я с такой же охотой соглашусь сойти за Дерфи, как за Конгрива. Я упоминаю об этом потому, что мне прекрасно известны вкусы теперешних читателей и часто с большим удовольствием случалось наблюдать, как муха, которую прогнали с горшка с медом, немедленно садится на навозную кучу и с большим аппетитом кончает там свой обед.

Есть у меня словечко о глубокомысленных писателях, которых столько расплодилось в последнее время; проницательная публика, наверное, и меня отнесет к их числу. Я думаю, что по части глубины писатель тот же колодец: человек с хорошим зрением увидит дно самого глубокого колодца, лишь бы там была вода; если же на дне нет ровно ничего, кроме сухой земли или грязи, то, хотя бы колодец был всего в два аршина, его будут считать удивительно глубоким лишь на том основании, что он совершенно темный.

Попробую теперь произвести один очень распространенный среди современных авторов эксперимент: писать ни о чем; продолжать двигать пером, когда тема уже совершенно исчерпана. Это как бы призрак остроумия, появляющийся после смерти своего тела. Правду говоря, ни одна отрасль знания так слабо не разработана, как искусство уметь кончать вовремя. Пока автор писал свою книгу, он и его читатели стали старыми знакомыми, которые никак не могут расстаться. Я не раз замечал, что с писанием дело обстоит так же, как с визитами, когда церемония прощания отнимает больше времени, чем все посещение. Заключение книги похоже на заключение человеческой жизни, которое иногда сравнивали с концом пиршества, откуда немногие уходят, утолив голод, ut plenus vitae conviva[224]; ведь после обильнейшей еды гости все сидят да сидят за столом, часто для того только, чтобы дремать или спать весь остаток дня. Но в этом отношении я резко отличаюсь от других писателей и буду чрезвычайно польщен, если окажется, что мои труды посодействовали покою человечества в нынешние бурные и беспокойные времена[225]. И я не думаю, чтобы подобное достижение было так уж чуждо целям остроумного писателя, как полагают некоторые. Посвящал же один очень просвещенный народ в Греции[226]те же самые храмы Сну и Музам, в убеждении, что оба эти божества связаны самыми тесными узами дружбы.

На прощанье прошу у читателя еще об одном одолжении – не ожидать назидания или развлечения от каждой строки или каждой страницы этого трактата и отнестись снисходительно к припадкам сплина автора, а также к полосам или периодам отупения, которые ведь находят и на читателя. Пусть он скажет по совести, хорошо ли будет, по его мнению, критиковать, спокойно сидя у окна, его походку и насмехаться над его платьем, когда он на улице шлепает по грязи в проливной дождь.

Распределяя работу своего мозга, я счел наиболее правильным сделать господином вымысел, а методу и рассудку поручить обязанности лакеев. Основанием для такого распределения была одна подмеченная мной у себя особенность, а именно: я часто испытываю искушение быть остроумным, когда не могу быть ни благоразумным, ни здравомыслящим, ни вообще сколько-нибудь дельным. И я слишком усердный поклонник современных привычек, чтобы упустить удобный случай блеснуть остроумием, каких бы трудов оно мне ни стоило и как бы ни казалось оно неуместным. Между тем я заметил, что из трудолюбиво собранной коллекции семисот тридцати восьми цветочков и метких словечек лучших современных авторов, хорошо переваренных внимательным чтением и внесенных в записную книжку, я за пять лет мог выудить и втиснуть в разговор не больше дюжины. Из этой дюжины половина пропала даром, так как я расточил их в неподходящем обществе. Что же касается второй половины, то мне стоило стольких усилий, изворотливости и красноречия вернуть их в разговор, что я в конце концов решил вовсе отказаться от своей затеи. Эта неудача, должен признаться (открою свой секрет), подала мне первую мысль сделаться писателем. Впрочем, от нескольких своих добрых друзей я узнал, что все теперь жалуются на такую же неудачу и что она оказала то же действие на многих других. В самом деле, я заметил, что много метких словечек, остающихся совершенно не замеченными или не оцененными в разговоре, привлекают к себе внимание и встречаются с некоторым уважением и почтением, удостоившись чести быть напечатанными. Но с тех пор как, благодаря свободе и поощрению печати, я получил неограниченную возможность блистать приобретенными мною дарованиями, я начал обнаруживать, что поток моих размышлений становится чересчур обильным и читатель не в состоянии их переварить. Поэтому я делаю здесь временную остановку, пока не найду, пощупав пульс публики и свой собственный, что для нашего общего блага мне совершенно необходимо снова взяться за перо.

Конец

Памфлеты

Полное и правдивое известие о разразившейся в прошлую пятницу битве древних и новых книг в Сент-Джеймсской библиотеке

Книгопродавец – читателю

Следующее ниже рассуждение принадлежит, несомненно, тому же автору, что и предыдущее, а посему, можно полагать, оно было написано примерно в то же время, а именно в 1697 году, когда бушевала известная распря по поводу древней и новой учености. Спор возник после появления опыта на эту тему сэра Уильяма Темпла. Далее последовал ответ У. Уоттона, бакалавра богословия, с приложением, написанным д-ром Бентли, где тот пытался опорочить сочинителей Эзопа и Фаларида, которых сэр Уильям Темпл немало восхвалял в своем вышеупомянутом опыте. В этом приложении доктор свирепо напал на новое издание Фаларида, выпущенное достопочтенным Чарлзом Бойлом (ныне графом Оррери), на что г-н Бойл отвечал обстоятельно со всею ученостью и остроумием, а доктор пространно ему возражал. В ходе спора публика была крайне возмущена, видя, что два вышеозначенных почтенных джентльмена без каких-либо оснований грубо обращаются со столь достойной и заслуженной особой, как сэр Уильям Темпл. Раздору не было конца, и тогда, повествует наш автор, КНИГИ в Сент-Джеймсской библиотеке, причисляя себя к наипаче заинтересованным сторонам, включились в спор, и завязалась решительная битва. Однако рукопись, пострадавшая от непогоды или какой иной случайности, повреждена в некоторых местах, и мы так и не можем узнать, которая же из сторон одержала победу.

Должен остеречь читателя, дабы он не прилагал к людям то, что здесь говорится в буквальном смысле лишь о книгах. Например, если упомянут Вергилий, мы должны понимать, что речь идет не об особе славного поэта, носившего это имя, но всего лишь о неких бумажных листах, переплетенных в кожу, на которых напечатаны творения названного поэта, и то же относится к остальным.

Предисловие автора

Сатира – род зеркала, где каждый, кто в него глядится, находит обыкновенно все лица, кроме собственного; и поэтому, главным образом, она встречает в свете благосклонный прием и мало кого оскорбляет. Но и в противном случае опасность была бы невелика: многолетний опыт научил меня не опасаться неприятностей со стороны тех, кого мне удавалось раздразнить. Ибо хотя телесные силы напрягаются под действием гнева и ярости, силы умственные в то же время расслабляются, и все старания ума становятся тщетными и бесплодными.

С иного мозга можно лишь единожды снять сливки; так пусть же обладатель осторожно собирает их и расходует свой небольшой запас экономно, а пуще всего да остережется он ударов сильнейших противников, которые могут взбить их до состояния дерзкого безрассудства, а новых ему уже неоткуда будет набраться. Разум без знаний – это род сливок, которые за ночь скопляются наверху, и искусная рука сумеет их взбить; но коль скоро они сняты, то, что осталось внизу, никуда не годится, разве что на пойло для свиней.

Полное и правдивое известие о разразившейся в прошлую пятницу битве и т. д

Каждый, кому приходится изучать с должной обстоятельностью годичные альманахи, не раз прочтет, что «война есть дитя гордыни, а гордыня – дщерь богатства»[227]. Первое из этих утверждений может быть признано без труда, но едва ли кто согласится с последним; ибо гордыня состоит в ближайшем родстве по отцу или по матери, а иногда и по обоим с нищенством и нуждою, и, говоря по правде, людям редко случается ссориться, когда у них всего вдоволь, а набеги обычно совершаются с севера на юг, то есть от скудости к изобилию. Древнейшие и наиболее естественные основания раздоров: суть, вожделение и алчность, которые хотя, пожалуй, и состоят в близком или отдаленном родстве с гордыней, но являются прямыми потомками нужды. Ибо, если говорить языком политических сочинителей, то, наблюдая республику собак (которая в исходном состоянии представляется объединением многих), мы обнаружим, что при достатке пищи вся держава находится в состоянии полнейшего мира, а гражданские свары возникают тогда лишь, когда некий собачий вождь захватит большую кость, которую либо делит с немногими, что приводит к олигархии, либо оставляет себе, и тогда устанавливается тирания. То же положение имеет место при несогласиях, какие наблюдаются, когда среди них объявится сука в течке. Ибо, поскольку право обладания принадлежит всем (а в столь деликатном случае невозможно утвердить собственность), ревность и подозрительность распространяются с такою силой, что все собачье государство данной улицы ввергается в состояние открытой войны всех против всех, пока некто один, более храбрый, умелый или удачливый, чем прочие, не захватит добычу и не насладится ею вполне, после чего вся злость и рычание остальных обращаются против счастливого пса. Точно так же если мы станем рассматривать одну из таких республик, находящихся в состоянии войны, все равно – наступательной или оборонительной, то обнаружим, что основанием и причиною раздора служат те же самые соображения и что действия зачинщика распри во многом обусловлены тою или иною степенью бедности или нужды (не важно, действительной или мнимой), равно как и гордыней.

Итак, тот, кому будет угодно принять это построение и приложить его к государству ума, или ученой республике, легко обнаружит первичные основания разногласий между нынешними двумя великими воюющими партиями и выведет справедливые заключения о достоинствах каждой из них. Однако не так-то просто предугадать события и исход этой войны; ибо горячие головы с той и с другой стороны разжигают нынешний раздор с такою силой, а всевозможные их притязания столь непомерны, что не допускают ни малейшей попытки достичь соглашения. Раздор этот впервые возник (как мне довелось слышать от одного старика, проживавшего по соседству) по поводу крохотного клочка земли, лежащего и находящегося на одной из двух вершин горы Парнас, из которых более высокой и обширной, видимо, с незапамятных времен спокойно владели некие жители, именуемые древними, а другою владели новые. Эти последние, недовольные своим положением, направили к древним посланцев с жалобой на чрезвычайное неудобство, причиняемое высокой частью Парнаса, которая заслоняет им вид, особенно на восток, а потому, во избежание войны, предлагали следующий выбор: либо древние соблаговолят переместиться со всем своим достоянием на более низкую вершину, которую новые милостиво им уступят, а сами перейдут на их место, либо же реченные древние разрешат новым прибыть с лопатами и мотыгами и срыть реченную вершину до того уровня, какой те сочтут удобным. На это древние ответили, что никак не ожидали получить подобное послание от колонии, которой сами же милостиво разрешили расположиться в столь близком соседстве. Что же касается их собственного местопребывания, они здесь коренные жители, и всякие разговоры об их переселении или какой-либо иной уступке им попросту непонятны. А если высота горы с их стороны заслоняет новым вид, то они этого устранить не в силах, но предлагают тем подумать, не вознаграждается ли с лихвою данный недостаток (буде таковой существует) тенью и укрытием, какие он доставляет. Предложить же сровнять или срыть их вершину можно лишь по глупости или невежеству: разве новым не ведомо, что эта сторона горы – сплошная скала, о которую разобьются их орудия и сердца, не причинив ей ни малейшего изъяна. А потому они советуют новым не мечтать о том, как бы унизить вершину древних, но постараться возвысить собственную, на что они, древние, не только дадут свое согласие, но и будут изрядно тому поспешествовать. Все это с великим негодованием было отвергнуто новыми, которые продолжали настаивать на удовлетворении одного из двух своих требований, и в итоге разногласий вспыхнула продолжительная и упорная война, поддерживаемая, с одной стороны, решимостью и бесстрашием некоторых вождей и их союзников, а с другой – многочисленностью войска, непрерывно пополняемого при всяком поражении новобранцами. В ходе этой распри были исчерпаны целые реки чернил, и злоба обеих партий неизмеримо возросла. Здесь следует заметить, что во всех битвах ученых мужей главным метательным средством служат чернила, переносимые особым снарядом, именуемым пером, и доблестные воины с каждой стороны с равным умением и свирепостью мечут в противника бесконечное число этих перьев, словно сражаются дикобразы. Пагубная эта жидкость была составлена ее изобретателем из двух снадобий, а именно из желчи и купороса, дабы они своими горечью и ядом не только отвечали в какой-то мере духу сражающихся, но и разжигали бы его. А коль скоро греки, когда после битвы они никак не могли решить, кто же все-таки победил, имели обыкновение воздвигать трофеи с обеих сторон, и побежденные бывали довольны тем, что несут равные издержки и тем самым сохраняют свое достоинство (похвальный древний обычай, успешно возрожденный недавно в военном искусстве), то и ученые мужи после жестокого и кровавого спора также вывешивают с обеих сторон свои трофеи, сколь бы худо ни обернулась для них распря. На этих трофеях пространно начертаны обстоятельства дела: полное и беспристрастное описание битвы, из чего явствует, что победа досталась той самой партии, которая их водрузила. Трофеи эти известны свету под разными названиями, а именно споры, доказательства, частные соображения, ответы, возражения, замечания, размышления, протесты, опровержения. Они сами или их представители[228] вывешиваются на несколько дней во всех общественных местах для всеобщего обозрения, а затем самые важные и большие переносятся в особые хранилища, именуемые библиотеками, где они и остаются в помещениях, нарочно им предназначенных, и с того времени начинают именоваться полемическими книгами.

В эти книги чудесным образом исподволь проникает и там хранится дух каждого воина, пока тот жив, а после смерти сама душа его туда переселяется и вдохновляет их. Таково, по крайней мере, распространенное мнение; но я считаю, что библиотеки подобны другим кладбищам, где, как утверждают иные философы, некий дух, которого они называют brutum hominis[229], витает над памятником до той поры, покуда тело не разложится и не обратится в прах или станет добычей червей, после чего он исчезает или распадается. Точно так же, можно сказать, беспокойный дух обитает и в каждой книге, покуда она не станет прахом или ею не завладеют черви, что с одними случается через несколько дней, а с другими – позднее; а поскольку в полемических книгах обитают самые бесчинные духи, их обычно заключают в особое жилье, отдельно от остальных, и, опасаясь их междоусобной свары, наши предки для поддержания мира предусмотрительно решили приковывать их железными цепями. Такой способ был придуман по следующему случаю. Когда творения Дунса Скота впервые вышли в свет, их доставили в одну большую библиотеку, где отвели им особое помещение; но едва лишь этот автор там обосновался, как отправился навестить своего учителя Аристотеля, и оба они сговорились захватить силою Платона и стащить его со старинного места среди богословов, где он мирно обитал почти восемьсот лет. Попытка их удалась, и два захватчика воцарились с тех пор вместо него; но тогда же для соблюдения в будущем спокойствия и порядка было установлено, что все полемисты большого формата должны содержаться на цепи.

Благодаря этой предосторожности в библиотеках мог бы, конечно, сохраняться мир, если бы в последние годы не появились особые виды полемических книг, преисполненные крайне зловредным духом вышеупомянутой войны между учеными мужами за более возвышенную вершину Парнаса.

Когда такие книги были впервые допущены в публичные библиотеки, я, помнится, сказал по этому поводу некоторым заинтересованным лицам, что они непременно учинят беспорядки везде, где бы ни очутились, если только не будут приняты самые строгие меры предосторожности; а потому я советовал, чтобы сильнейшие воины с каждой стороны были расставлены попарно или как-либо иначе перемешаны, и тогда, подобно смешению противоположных ядов, их зловредные свойства взаимно друг друга поглотят. И, по-видимому, не был я дурным провидцем или дурным советчиком, ибо только из-за небрежения этой предосторожностью в прошедшую пятницу представился случай разразиться жестокому сражению между древними и новыми книгами в королевской библиотеке. Теперь же, коль скоро разговор об этой битве у всех на устах и город с нетерпением жаждет услышать подробности, я, обладая всеми необходимыми качествами историка и не принадлежа ни к одной из заинтересованных партий, решил уступить настоятельным просьбам моих друзей и написать полный и беспристрастный отчет о происшедшем.

Хранитель королевской библиотеки – особа весьма доблестная, но прославленная главным образом своим человеколюбием[230] – был ярым борцом за новых и в одном из сражений на Парнасе поклялся повергнуть наземь собственными руками двух древних вождей, которые охраняли узкий проход в более высокой скале. Однако, когда он пытался вскарабкаться наверх, ему жестоко мешали его злополучный вес и тяготение к своему центру – свойство, в высшей степени присущее представителям новых; ибо легкость в мыслях позволяет им проявлять чрезвычайную живость в умозрительных построениях, и они воображают, что нет высоты для них недосягаемой, однако, когда переходят к делу, обнаруживают, что увесистый зад и пятки тянут их вниз. Итак, потерпев неудачу, обескураженный борец затаил жестокую злобу против древних и решил утолить ее, выказывая все знаки расположения к книгам их противников и предоставляя последним лучшие помещения, тогда как всякая книга, дерзнувшая признать себя защитницей древних, была заживо погребена в каком-нибудь темном углу под угрозой быть выброшенной за дверь при малейшем проявлении неудовольствия. Кроме того, случилось так, что примерно в то же время книги в библиотеке странным образом перемешались, чему приводились различные объяснения. Одни приписывали это огромному облаку ученой пыли, которую резкий порыв ветра сдул с полки новых в глаза библиотекарю. Другие утверждали, что он имел прихоть выискивать в ученых сочинениях червей и заглатывать их живьем и натощак, причем одни из них падали ему в селезенку, а другие лезли наверх, в голову, причиняя обеим большое расстройство. Наконец, третьи придерживались того мнения, что, долго блуждая по библиотеке в потемках, он совершенно позабыл ее расположение, а потому, расставляя книги, вполне мог ошибиться и запихнуть Декарта рядом с Аристотелем; бедный Платон оказался между Гоббсом и «Семью мудрецами», а Вергилий был стиснут Драйденом с одной стороны и Уитером с другой.

Между тем книги – защитники новых – избрали из своей среды один том и поручили ему обойти всю библиотеку, выяснить численность и силы их войска и согласовать действия. Этот посланник выполнил все на совесть и воротился с перечнем наличных сил, которые насчитывали всего пятьдесят тысяч, состоявших главным образом из легкой кавалерии, тяжело вооруженной пехоты и наемников; однако большая часть пехоты была весьма скверно вооружена и еще хуже экипирована, у кавалеристов лошади были большие, но тощие и пугливые, и лишь немногие воины, которым доводилось торговать с древними, имели довольно сносное снаряжение.

Тем временем волнение достигло крайних пределов и повлекло за собою явный раздор; пылкие речи раздавались с обеих сторон и еще больше горячили дурную кровь. Тогда некий древний, жестоко стиснутый посреди целой полки новых, предложил открыто обсудить предмет спора и доказать со всей очевидностью, что первенство принадлежит древним как по праву долгого владения, так и на основании их благоразумия, возраста и, что важнее всего, огромных заслуг перед новыми. Но последние отвергли все доводы и, казалось, были весьма поражены, как это древние смеют настаивать на своем старшинстве, когда совершенно ясно (если уж на то пошло), что новые являются несравненно более древними[231], нежели их противники. Далее они категорически отрицали, будто чем-либо обязаны древним. «Правда, – говорили они, – кое-кто из нас, как известно, оказался столь ничтожным, что заимствовался у вас; но остальные, составляющие несравненное большинство (и особенно мы, французы и англичане), так далеки от столь гнусного унижения, что до сего времени не обменялись с вами и полудюжиной слов. Мы сами взрастили своих коней, сами выковали себе оружие, сами скроили и сшили себе платье». Платон случайно находился на соседней полке и, оглядев ораторов, имевших весьма жалкий вид, о чем сказано выше, их одров, отощалых, с разбитыми ногами, их оружие из гнилого дерева, их проржавевшие доспехи, надетые прямо на тряпье, расхохотался и с присущей ему веселостью поклялся богами, что вполне им верит.

Итак, новые вели свои переговоры, нимало не соблюдая тайны, и тем самым привлекли внимание противника. Те их защитники, что начали распрю, заведя спор о старшинстве, так громко вопили о предстоящей битве, что Темплу довелось их услышать, о чем он немедленно известил древних, а те, собрав тотчас свои рассредоточенные войска, решили занять оборону; после чего на их сторону перебежали некоторые из новых, и Темпл в том числе. Этот Темпл, воспитанный среди древних и долгое время общавшийся с ними, был ими любим более, чем кто-либо из новых, и он стал их лучшим бойцом.

Положение было критическим, когда случилось одно немаловажное происшествие. Дело в том, что в самом высоком углу большого окна обитал паук, который раздулся до огромных размеров, уничтожив несметное множество мух, чьи останки валялись перед воротами его дворца, подобно человеческим костям перед пещерой великана. Дороги к его замку, согласно новым приемам фортификации, были преграждены рогатками и палисадами. Миновав несколько дворов, вы попадали в центр, откуда могли видеть самого владельца в его жилище с окнами, выходившими каждое на одну из дорог, и дверями, служившими для вылазок за добычей и для обороны. В этих хоромах он прожил уже немалый срок в мире и довольстве, не страшась опасности ни для своей особы от ласточек сверху, ни для своего дворца от метлы снизу, когда судьбе было угодно привести туда бродячую пчелу и ее любопытству открылось разбитое стекло в окне; она влетела внутрь, полетала туда-сюда, а затем случайно села на одну из наружных стен паучьей крепости, которая, не выдержав необычной тяжести, опустилась до самого основания. Трижды пыталась пчела пробиться дальше, и трижды все сооружение сотряслось. Паук, сидевший внутри, ощутив ужасное содрогание, решил поначалу, что наступила конечная гибель естества или что Вельзевул со всеми своими легионами пришел отомстить за смерть многих тысяч подданных, коих убил и пожрал его супостат. Все же напоследок, набравшись храбрости, он решил вылезти наружу, навстречу своей судьбе. Между тем пчела выпросталась из тенет и, расположившись в безопасности на некотором расстоянии, принялась чистить крылья, освобождая их от клочьев паутины. Тогда паук отважился выглянуть; увидав пробоины, развал и разрушения в своей крепости, он чуть было не помешался; бушевал и бранился как сумасшедший и так раздулся, что едва не лопнул. Наконец, разглядев пчелу (а они знали друг друга в лицо), он рассудительно вывел причины из следствий. «Разрази тебя чума, – сказал он, – беспутная шлюха! Ты, что ли, учинила эту дьявольскую кутерьму? Ослепла ты, что ли, будь ты проклята? Уж не думаешь ли ты, что мне нечего делать (черт бы тебя побрал!), кроме как чинить да прибирать после твоей задницы?» – «Славно сказано, приятель, – ответствовала пчела, которая уже успела очиститься и была расположена шутить. – Даю тебе честное слово, что вовек не приближусь к твоему жилью; отродясь не влезала в такую мерзость». – «Негодная, – отвечал паук, – кабы не древний обычай нашего рода, запрещающий выходить навстречу врагу, я б тебя выучил правилам приличия». – «Успокойся, прошу тебя, – сказала пчела, – не то ты израсходуешь свои внутренности, а они, насколько могу судить, тебе еще весьма понадобятся при починке дома». – «Ах ты дрянь! – возразил паук. – Полагаю, тебе следовало бы относиться с большим почтением к особе, которую весь свет ставит не в пример выше тебя». – «Поистине, – сказала пчела, – такое сравнение весьма похоже на шутку; не будешь ли ты столь любезен, чтобы поведать мне, какие доводы угодно приводить всему свету в столь многообещающем споре?» Тогда паук, раздувшись, принял позу диспутанта и начал спор в подлинно полемическом духе, с твердым намерением быть грубым и злым, настаивать на собственных доводах, не обращая ни малейшего внимания на ответы или возражения противной стороны и оставаясь решительно предубежденным против всяких уступок.

«Я не унижусь настолько, – сказал он, – чтобы сравнивать себя с таким негодным созданием. Что ты такое, как не бродяга без очага и крова, без роду и племени, кому от рождения достались лишь пара крыльев да жужжалка! Чтобы существовать, ты повсеместно грабишь природу – разбойница полей и садов – и готова обокрасть и крапиву, и фиалку, лишь бы поживиться. Тогда как я существо домашнее, с природным достоянием, сокрытым внутри меня. Этот прекрасный замок (свидетельство моих успехов в математике) я целиком построил своими руками и все материалы извлек из собственной особы».

«Я рада, – ответила пчела, – слышать твое признание, что, по крайней мере, мои крылья и голос достались мне честным путем; ибо тогда, очевидно, своими полетами и музыкой я обязана одним лишь небесам; а Провидение никогда бы не наградило меня двумя такими дарами, если бы не назначило их для благороднейших целей. В самом деле, я навещаю все полевые и садовые цветы, но та дань, какую я взимаю с них, обогащает меня, не нанося никакого ущерба ни их красоте, ни аромату, ни вкусу. Что же касается тебя и твоих способностей к архитектуре и математике, то тут много не скажешь. В это здание, сколько мне известно, ты, конечно, вложил немало труда и умения, но печальный опыт показал нам обоим, что сам материал ничтожен, и я надеюсь, ты впредь учтешь полученный урок и будешь принимать в расчет материал и его прочность не меньше, чем систему и искусство. Ты, правда, похваляешься, что ничем никому не обязан, а все вытягиваешь и выпрядаешь из самого себя; стало быть (если можно судить о содержимом сосуда по тому, что из него вытекает), в твоем нутре скопился изрядный запас отравы и нечистот. И хотя я ни в коей мере не собираюсь умалять или подвергать сомнению твою собственную долю в том и другом, все же подозреваю, что, приумножая их, ты прибегал-таки к посторонней помощи. Присущая тебе часть нечистот неизменно пополняется за счет смрадных испарений, вздымающихся снизу, а каждое пожранное насекомое отдает тебе свой яд, чтобы ты убил другое. Короче говоря, вопрос сводится к следующему: какое существо благороднее: то ли, которое в ленивом созерцании четырех дюймов в окружности, преисполненное спеси и целиком поглощенное собою, превращает все в испражнения и отраву, не производя ничего, кроме мушиного яда и паутины, или же то, которое, скитаясь по необозримым просторам, благодаря неутомимым поискам, изрядному прилежанию, здравому смыслу и умению распознавать суть вещей, приносит в дом мед и воск?»

Этот диспут велся с таким рвением, шумом и пылом, что обе партии вооруженных книг стояли на полках некоторое время молча, в нерешительности ожидая исхода, каковой вскоре определился; ибо пчела, раздраженная такой потерей времени, полетела на розовый куст, не дожидаясь ответа, и оставила паука, который, подобно оратору, погрузился в себя, готовый разразиться новой речью.

И тогда Эзоп первым нарушил молчание. Последнее время он терпел весьма варварское обращение, ибо хранитель библиотеки, довольно странно понимавший человеколюбие, вырвал из него титульный лист, жестоко изуродовал половину страниц и накрепко приковал его цепью к полке новых. Находясь среди оных и обнаружив вскоре, что распря разгорается, Эзоп призвал на помощь все свое искусство и начал преображаться, принимая тысячу обличий. Наконец, когда он принял образ осла, хранитель решил, что он новый; благодаря такой хитрости Эзоп получил возможность проскользнуть к древним как раз тогда, когда паук и пчела вступали в прение, которое он прослушал внимательно и с огромным удовольствием; а когда оно окончилось, громогласно поклялся, что за всю свою жизнь не встречал двух тяжб, столь похожих и близких одна другой, как те, что разыгрались на окне и на книжных полках. «Спорщики, – сказал он, – превосходно провели диспут, они высказали в полную силу все, что должны были сказать обе стороны, и исчерпали суть каждого довода за и против. Остается только приложить их рассуждения к нашей распре, затем сопоставить труды и плоды каждого, как их мудро определила пчела, и мы обнаружим, что конечный вывод прямо и непосредственно относится к новым и к нам. Ибо скажите, господа, есть ли что-либо более новое, нежели паук с его обличьем, ухватками и парадоксами? Он приводит доводы в пользу своих братьев – новых – и в свою собственную, неумеренно кичась природным достоянием и великим талантом, тем, что он выпрядает и вытягивает все из своего нутра, и гнушается признать какое-либо одолжение или помощь извне. Далее он похвалялся перед вами своими великими способностями к архитектуре и успехами в математике. На все это пчела, словно защитник, нанятый нами, древними, сочла уместным ответить, что если судить о великих талантах и изобретательности новых по тому, что они производят, то едва ли кто не посмеется над их похвальбой. Составьте свои планы с каким угодно искусством и умением, но если ваш материал всего лишь нечистоты, извлеченные из собственных кишок (нутра новых умов), то воздвигнутое сооружение в конечном счете окажется паутиной, чья долговечность, как и любых паучьих сетей, зависит от того лишь, сколько времени удастся ей оставаться забытой, незамеченной или сокрытой в темном углу. Каковы бы ни были претензии новых, никакого своего искусства, насколько помню, они не создали, если только не считать их большой способности к сатире и сваре, весьма близким по своей природе и сути к паучьему яду; и, как бы они ни уверяли, будто извлекают ядовитую слюну исключительно из самих себя, в действительности они пополняют свой яд, пожирая паразитов и гадов нынешнего века. Что же касается нас, древних, то мы вместе с пчелой довольствуемся тем, что считаем своими только крылья и голос, то есть наш полет и язык. Все же остальное, чем мы владеем, добыто бесконечными трудами, поисками и проникновением во все уголки природы; разница же состоит в том, что вместо нечистот и яда мы предпочитаем наполнять наши ульи медом и воском и тем самым одаряем человечество двумя сокровищами: сладостью и светом».

Невозможно даже вообразить, какое смятение возникло среди книг, когда Эзоп завершил пространное свое рассуждение. Обе стороны поняли намек, и их вражда сразу возросла настолько, что они решили сражаться. Немедленно оба войска отошли под своими знаменами в отдаленные места библиотеки и там начали тайные переговоры и совещания по поводу создавшегося положения. Среди новых при избрании вождей разгорелись жаркие споры, и только страх перед противником удержал их от мятежных схваток. Особенно силен был разлад в тяжелой кавалерии, где каждый конник от Тассо и Мильтона вплоть до Драйдена и Уитера притязал на пост главнокомандующего. Легкой кавалерией командовали Каули и Буало. Далее следовали лучники во главе с доблестными вождями: Декартом, Гассенди и Гоббсом, чья сила была такова, что они могли послать свои стрелы за пределы атмосферы, откуда те уже не падали вниз, но, как стрелы Эвандра, обращались в метеоры или, подобно пушечным ядрам, – в звезды. Парацельс вел эскадрон метателей ночных горшков, сошедших со снежных гор Ретии. Далее следовал огромный отряд разноплеменных драгун под водительством их великого аги Гарвея: одни были вооружены косами, орудием смерти, другие – копьями и длинными ножами, смазанными ядом, третьи стреляли пулями крайне зловредного свойства и использовали белый порошок, который умерщвлял беззвучно и наповал. Далее следовали несколько отрядов тяжеловооруженной пехоты; все это были наемники под знаменами Гвиччардини, Давилы, Полидора Вергилия, Бьюкенена, Марианы, Кэмдена и других. Саперов возглавляли Региомонтанус и Уилкинс. Остальную часть войска, которую вели Дунс Скот, Фома Аквинский и Беллармин, составляло разнородное скопище молодчиков могучего телосложения, у которых, однако, не было ни оружия, ни храбрости, ни порядка. И, наконец, следовали бессчетные ватаги обозников с Лестренджем во главе – беспорядочная толпа мошенников и попрошаек, которые сопровождали войско токмо ради грабежа; у них не было даже одежки прикрыть свою наготу[232].

Армия древних была не в пример малочисленнее. Гомер вел тяжелую кавалерию, а Пиндар – легкую; Евклид был главным сапером; Платон и Аристотель возглавляли лучников, Геродот и Ливий – пехоту, а Гиппократ – драгун. Арьергард составляли союзники, руководимые Фоссием и Темплом.

Стремительное развитие событий близилось уже к решающей битве, когда Молва, которая часто посещала королевскую библиотеку и владела здесь обширным отделом, издавна для нее предназначенным, полетела прямо к Юпитеру и дала ему полный и правдивый отчет во всем, что произошло внизу между двумя партиями, ибо богам она всегда говорит только правду. Юпитер, весьма тем обеспокоенный, созывает совет на Млечном Пути. И когда сенат собирается, объявляет причину созыва: кровавая битва, готовая с минуты на минуту разразиться между двумя могучими армиями древних и новых творений, именуемых книгами, слишком глубоко затрагивает интересы небес. Мом – заступник новых – произнес превосходную речь в их защиту; ему отвечала Паллада – покровительница древних. Мнения собравшихся разделились; тогда Юпитер приказал положить перед собой Книгу судеб. Тотчас же Меркурий принес три огромных фолианта, содержащих записи обо всем, что было, есть и будет. Застежки сих томов из серебра с двойной позолотой, переплет из небесного сафьяна, а бумага такая, что здесь, на земле, ее почти наверное сочли бы за тончайший пергамент. Юпитер, прочтя про себя приговор судьбы, не пожелал никому сообщить его смысл и тотчас же захлопнул книгу.

Снаружи у дверей совета ожидало великое множество легких, проворных богов, прислужников Юпитера: с их помощью он управляет делами мира внизу. Они странствуют более или менее тесными караванами и прикованы друг к другу, подобно галерным рабам, легкой цепью, которая тянется от них к большому пальцу на ноге Юпитера. Однако, получая или передавая поручение, они не имеют права подняться выше нижней ступени его трона, и он переговаривается с ними шепотом через большую трубу. У смертных эти божества зовутся случаями, или происшествиями, боги же называют их вторичными причинами. Едва лишь Юпитер передал нескольким из них свое повеление, как те незамедлительно слетели на башенку над королевской библиотекой и, недолго посовещавшись, вошли внутрь, никому не видимые, и расположили воюющие стороны согласно полученным приказаниям.

Тем временем Мом, опасаясь худшего и памятуя к тому же одно древнее пророчество, которое не сулило ничего хорошего его детям – новым, – направил свой полет в страну злокозненной богини по имени Критика. Она обитала на вершине снежной горы на Новой Земле; там и нашел ее Мом в пещере, простертую на своей добыче – несметной груде изодранных книг. По правую руку от нее восседало Невежество – ее отец и супруг, слепой от старости; по левую – Гордыня, ее мать, одевавшая милую дщерь в клочья бумаги, которые сама нарвала. Еще была там ее сестра – Мнение, с завязанными глазами, быстроногая и упрямая, да притом еще и капризная и постоянно переменчивая. Рядом играли ее чада: Бахвальство и Бесстыдство, Глупость и Тщеславие, Самоуверенность, Педантство и Грубость. На пальцах богини были когти, как у кошки; строением головы, ушами и голосом она напоминала осла; зубы у нее давно уже выпали, а глаза были повернуты внутрь, будто она смотрела только на самое себя; питалась она избытком собственной желчи; ее селезенка была столь велика, что выпирала вперед, словно огромное вымя, с которого свисали наросты в виде сосцов, а к ним жадно припала толпа отвратительных чудищ, и, что замечательнее всего, объем селезенки увеличивался быстрее, чем высасывание могло его уменьшить. «Богиня, – сказал Мом, – как ты можешь праздно покоиться здесь, когда сию минуту наши верные почитатели, новые, вступают в жестокую битву и, быть может, уже ложатся под мечами противников? Кто же станет впредь приносить жертвы и воздвигать алтари нашим божествам? Поспеши к Британскому острову и, коли сможешь, отврати их разгром; а я меж тем посею распри среди богов и постараюсь привлечь их на нашу сторону».

Произнеся сию речь, Мом не стал дожидаться ответа и исчез, оставив богиню во власти собственной злобы. В ярости поднялась она и, как подобает в таких случаях, произнесла монолог. «Это я, – промолвила она, – дарую мудрость младенцам и идиотам; благодаря мне дети перемудрят своих родителей, вертопрахи станут политиками, а школьники – философами; благодаря мне ведут свои споры студенты, достигая глубин познания, а умники из кофеен, подвигнутые мною, умудряются править стиль автора и выставлять напоказ малейшие его ошибки, не понимая ни слова ни в самом предмете, ни в языке. Благодаря мне юнцы растрачивают свой разум, как и состояние, не успев обрести его. Это я упразднила власть разума и знания над поэзией и сама заняла их место. Так смеют ли несколько выскочек – древних – мне противиться? Идемте же, мои почтенные родители, и вы, мои драгие чада, и ты, прекрасная моя сестрица; воссядем на колесницу и поспешим на подмогу нашим верным новым, которые уже приносят нам гекатомбу, как я это чувствую по благовонному духу, что, поднимаясь снизу, достигает моих ноздрей».

Богиня со своей свитой взобралась на колесницу, влекомую домашними гусями, и полетела над необъятными пространствами, проливая свои милости в нужных местах, пока, наконец, не добралась до милого ее сердцу острова Британии. А паря над его метрополией, каких только благословений не посылала она своим питомникам: Грешемскому и Ковент-Гарденскому! Но вот наконец она достигла роковой равнины Сент-Джеймсской библиотеки – как раз в то время, когда две армии были уже готовы вступить в дело. Войдя туда незаметно со всем своим караваном и разместившись в шкафу на полках, теперь опустевших, но некогда населенных колонией ученых мужей, она принялась осматривать расположение обеих армий.

Но тут нежные материнские заботы овладели ее мыслями и стеснили грудь. Ибо в первом ряду отряда новых лучников она узрела своего сына Уоттона, которому парки даровали весьма короткую нить жизни. Уоттон, младой герой, был некогда зачат безвестным отцом из рода смертных в тайных объятиях сей богини. Он был любимейшим из всех ее детищ, и она решила приободрить его. Но прежде, согласно доброму старому обычаю богов, она сочла за лучшее изменить свой образ, опасаясь, как бы божественные черты ее лика не ослепили его смертного взора и не отягчили прочих чувств. А потому она сжала свою особу до размеров октаво, тело ее стало белым, сухим и от сухости распалось на лоскутья; толстые обратились в картон, а тонкие – в бумагу, на которую ее родители и дети искусно нанесли черный сок, то есть отвар желчи и сажи, придав ему форму букв; голова ее, голос и селезенка сохранили первичную форму, и то, что прежде служило ей кожным покровом, осталось неизменным. В таком обличье она предстала перед новыми, не отличимая ни видом своим, ни одеянием от божественного Бентли, дражайшего друга Уоттона. «Храбрый Уоттон, – сказала богиня, – почему наши войска праздно медлят, понапрасну утрачивая свой пыл и упуская удобный случай? Поспешим же к полководцам и присоветуем им немедля идти на приступ». С этими словами она незаметно засунула ему в рот мерзейшее из своих чудищ, дополна налитое ее злобою, которое, влетев прямо в голову, выпучило ему глаза, перекосило взор и наполовину перевернуло мозги. Затем богиня тайно повелела двум любимым своим чадам, Глупости и Грубости, неотступно сопровождать его особу во всех схватках. Снарядив героя таким образом, она исчезла в тумане, и тогда-то он уразумел, что то была богиня, его матушка.

Час, назначенный судьбою, настал, и сражение началось. Но прежде чем я отважусь начертать подробное его описание, мне надобно, по примеру других сочинителей, испросить себе сотню языков, и уст, и рук, и перьев, каковых тем не менее все равно не хватит для исполнения столь непомерного труда. Ныне поведай, богиня, ты, что царишь над историей, кто же первый вступил на поле брани? Парацельс, возглавлявший драгун, заметив на противной стороне Галена, метнул со страшной силою дрот, но отважный древний принял его своим щитом, и острие сломалось на втором слое кожи

Hiс pauca desunt[233].

.

Они несли на щитах раненого агу к его колеснице

.

Desunt nonnulla[234].

.

Тогда Аристотель, заметив наступающего со свирепым видом Бэкона, поднял лук и выпустил стрелу, которая, не попав в доблестного нового, пролетела со свистом над его головой; но Декарта она поразила: стальной наконечник быстро отыскал изъян в его шлеме и, пробив кожу, а затем картон, вонзился в правый глаз. Доблестный лучник завертелся от мучительной боли, и смерть, подобно светилу высшего воздействия, вовлекла его в свой вихрь.

Ingens hiatus hiс in MS[235]

.

.

когда Гомер явился во главе кавалерии, верхом на свирепом коне, которым и сам-то всадник с трудом правил, а прочие смертные и подступиться к нему не дерзали; он поскакал между рядами противника, повергая всех на своем пути. Поведай, богиня, кто же был первым и кто был последним, кого он сразил? Первым выступил против него Гондиберт, облаченный в тяжкие доспехи, верхом на степенном, смирном мерине, который славился не столько быстротою, сколько готовностью вставать на колени, стоило лишь всаднику пожелать сесть верхом либо спешиться. Гондиберт еще раньше поклялся Палладе, что не оставит поля битвы, пока не завладеет доспехами Гомера[236], – безумец, которому ни разу не доводилось видеть их владельца и испытать его силу. Гомер поверг наземь коня и всадника, и, втоптанные в слякоть, они захлебнулись. Затем длинным копьем он заколол Денема, отважного нового, что по отцовской линии вел свое происхождение от Аполлона, но мать его была простою смертной[237]. Тот свалился и стал грызть землю. Духовную его часть взял Аполлон, превратив в звезду, плотская же так и осталась валяться в грязи. Затем Гомер убил Уэсли копытом своего коня. Со страшною силой исторг он из седла Перро и, швырнув его в Фонтенеля, одним ударом вышиб мозги у обоих.

На левом крыле конницы появился Вергилий в сверкающих доспехах под стать своему сложению; он ехал верхом на сером в яблоках коне, чья спокойная поступь выражала ретивость и силу. Он обратил взор на противную сторону, желая отыскать предмет, достойный его доблести, и увидал, как на гнедом мерине чудовищного размера явился противник, выехавший из гущи вражеских эскадронов; шум, который он производил, намного превышал его скорость, ибо его старая и тощая лошадь, стараясь из последних сил скакнуть повыше, едва продвигалась вперед, сопровождаемая ужасающим оглушительным грохотом доспехов. Оба всадника сблизились на расстояние броска копья, и тогда незнакомец пожелал начать переговоры; он поднял забрало шлема, но разглядеть его лицо было почти невозможно, только спустя некоторое время удалось разобрать, что оно принадлежит знаменитому Драйдену. Отважный древний невольно вздрогнул, охваченный изумлением и разочарованием, ибо шлем в девять раз превышал размеры головы, которая терялась в глубине задней его части, подобно мышке под пышным балдахином или отощалому щеголю под навесом модного парика; и глас соответствовал лику: он звучал слабо и отдаленно. Драйден в пространной речи тщился польстить доброму древнему, называя его отцом, и посредством сложных заключений из генеалогий доказывал со всей очевидностью их ближайшее родство. Затем он смиренно предложил обменяться оружием в знак взаимного радушия. Вергилий согласился (ибо богиня Застенчивость незримо подошла и застлала его очи туманом), хотя оружие у него было из золота и ценилось в сто тельцов[238], а у Драйдена – из ржавого железа. Однако сие сверкающее оружие приличествовало новому еще меньше, чем его собственное. Затем они согласились обменяться конями, но, едва дошло до дела, Драйден так перетрусил, что никак не мог усесться верхом.

.

Alter hiatus in MS [239].

.

явился Лукан на горячей лошади поразительной стати, но упрямой и носившей всадника по полю, куда ей вздумается; он учинил страшное побоище среди вражеской кавалерии. Блэкмор, прославленный новый (но из наемников), стремясь прекратить это смертоубийство, дерзновенно выступил навстречу и могучею рукою метнул дрот, который, не долетев до цели, вонзился глубоко в землю. Тогда Лукан пустил в него копье, но незримо явился Эскулап и отвел острие в сторону. «Отважный новый, – сказал Лукан, – я разумею, что некое божество защищает тебя, ибо никогда доселе десница моя мне не изменяла. Но какой же смертный может тягаться с богом? А потому перестанем биться и обменяемся дарами». Лукан подарил тогда новому пару шпор, а Блэкмор дал Лукану узду.

Раиса desunt [240].

.

Крич; но богиня Глупость явила перед ним облако в образе Горация, вооруженного и на коне. Рад был витязь начать сражение с летучим противником, и с громкими воплями он преследовал тень, пока та наконец не привела его к мирному приюту отца его Оглби, который снял с него доспехи и предоставил ему отдохновение.

Затем Пиндар заколол …, и …, и Олдема, и …, и Афру, легконогую амазонку; всячески избегая прямого пути, но кружась с невероятным проворством и прытью, он учинил ужасное побоище среди вражеской легкой кавалерии. Но тут его заметил Каули, чье великодушное сердце воспылало, и он устремился на лютого древнего, перенимая его умение, приемы и скачку, насколько это позволяли проворство коня и собственная сноровка. И когда оба витязя сблизились на расстояние трех дротов, Каули первый пустил копье, которое миновало Пиндара и, пролетев сквозь вражеские ряды, бессильно упало наземь. Тогда Пиндар метнул дрот столь великий и тяжкий, что едва ли дюжина витязей, какими они стали в наш развращенный век, смогла бы поднять его с земли; он же с легкостью пустил его своею верною десницей, и тот со свистом полетел по воздуху; едва ли новый избежал бы верной погибели, если, по счастью, не выставил бы щита, дарованного ему Венерой. И теперь оба героя обнажили свои мечи, однако новый был так поражен и расстроен, что даже не разумел, где находится. Щит выпал из его рук, трижды пускался он в бегство и трижды не мог убежать; наконец, обернулся и, подняв руки, принял позу просителя. «Богоподобный Пиндар, – молвил несчастный, – пощади мою жизнь и прими от меня коня со всем оружием, помимо выкупа, какой дадут мои друзья, проведав, что я жив и пленен тобою». – «Пес, – ответствовал Пиндар, – да останется выкуп у твоих друзей, а тело твое станет добычею птиц небесных и зверей полевых». С этими словами он поднял меч свой и могучим ударом, которому меч подчинился, рассек надвое беднягу нового. Одна половина пала, содрогаясь, на землю, где в клочья ее разнесли конские копыта, другую же испуганный скакун понес по полю. Ее взяла Венера, семикратно омыла амброзией, затем трижды ударила веточкой амаранта, отчего кожа смягчилась и облекла плоть, а листы обратились в перья, сохранив притом былую позолоту; так явился голубь, которого она впрягла в свою колесницу[241].

Hiatus valde deflendus in MS [242].

Эпизод Бентли и Уоттона

День клонился к закату, и многочисленные силы новых подумывали уже об отступлении, когда из эскадрона тяжеловооруженной пехоты выступил вперед полководец по имени Бентли, безобразнейший из всех новых, высокий, но неказистый и непригожий, широкоплечий, но немощный и нескладный. Доспехи его были составлены из тысячи несообразных кусков и, когда он шел, сухо громыхали, словно падали свинцовые листы, внезапно сорванные порывом ветра с крыши колокольни. Шлем его был из ржавого железа, а забрало – из меди, которая под действием его ядовитого дыхания обратилась в купорос с добавлением желчи, явившейся из того же источника, так что, когда он гневался или трудился, видно было, как с его уст сочится чернильная жижа самого зловредного свойства. Правой рукой он сжимал цеп, а левой (дабы наверняка поразить противника) ухватил горшок, полный нечистот[243]; вот так, вооруженный до зубов, проследовал он медленной и тяжкой поступью туда, где предводители новых держали совет о важнейших делах; но едва он появился, как они начали хохотать над его кривою ногой и обвислым плечом, которых не только не скрывали его сапоги и доспехи, но и, напротив, выставляли напоказ. Военачальники порешили воспользоваться его умением поносить всех и вся – даром, который, будучи управляем, нередко служил их делу великую службу, однако иной раз приносил больше вреда, чем пользы; ибо при малейшем оскорблении, а подчас и без оного, он мог, подобно раненому слону, обратиться против своих же вождей. Именно так в нынешних обстоятельствах был расположен Бентли, скорбевший, видя, как противник берет верх, и недовольный ничьим поведением, кроме своего собственного. И он кротко дал понять военачальникам новых, что с величайшим смирением считает их шайкой мошенников, и дурней, и сукиных детей, и проклятых трусов, и окаянных олухов, и невежественных щенков, и вздорных негодяев, что будь он назначен военачальником, то давно бы уж разогнал этих наглых псов древних. «Вы, – сказал Бентли, – расселись тут, бездельники, но, стоит мне или другому какому доблестному новому сразить врага, вы уже тут как тут – хватаете добычу. И я ни на шаг не сдвинусь навстречу противнику, пока вы не поклянетесь, что, кого бы я ни захватил или убил, его оружие, бесспорно, достанется мне»[244]. Едва лишь Бентли окончил речь, как Скалигер обратил на него сердитый взгляд. «Гнусный пустомеля, вообразивший себя витией, – сказал он, – в сквернословии твоем нет ни смысла, ни правды, ни разумения; зловредный твой нрав извращает природу; обретая познания, ты становишься дикарем, изучая человечество – бесчеловечным, общаясь с поэтами – низкопоклонником, неряхой и тупицей. Все искусства, просвещающие других людей, тебя делают грубым и упрямым; при дворе ты стал невежею, а светские беседы довершили обращение тебя в педанта. К тому же больший трус не отягчал еще армии. Но не унывай, даю тебе слово: что бы ты ни захватил, добыча твоя останется за тобою, хотя надеюсь, что прежде твой гнусный труп станет поживой коршунов и червей».

Бентли не посмел отвечать, но, задыхаясь от злобы и ярости, удалился в твердой решимости совершить необыкновенный, великий подвиг. Помощником и спутником он избрал своего любимца Уоттона, и они решили хитростью или исподтишка вторгнуться в какой-нибудь незащищенный край армии древних. Поход свой они начали по трупам убитых друзей, затем обошли справа свои войска, затем поворотили на север, пока не достигли могилы Альдрованди, которую миновали со стороны заходящего солнца. И так, объятые страхом, приблизились они к передовой страже противника, озираясь в поисках лагеря раненых или отставших воинов, спящих без оружия вдали от остальных. Так две дворняги, побуждаемые врожденным прожорством и домашней нуждой, сходятся парой, хотя и с опаской, чтобы ночью забраться в овчарню богатого скотовода; поджав хвосты и высунув языки, крадутся они тихо и медленно, а тем временем бдящая луна в зените изливает на их виновные головы отвесные лучи; и не смеют они залаять, хоть и дразнит их ее сияющий лик, то отраженный в луже, то стоящий на небосводе, но одна из них озирает окрестность, а другая рыщет по равнине, не найдется ли неподалеку от стада какая-нибудь полуободранная туша, оставленная пресытившимися волками или зловещими воронами. Вот так, с неменьшим страхом и предосторожностью, продвигалась вперед эта любезная пара любящих друзей, когда вдруг они приметили вдали свисающие с дуба блестящие доспехи двух воинов и рядом на земле – самих владельцев, объятых глубоким сном. Друзья бросили жребий, и осуществлять это предприятие выпало на долю Бентли; он двинулся вперед, имея в авангарде Смятение и Изумление, тогда как Ужас и Боязнь сопровождали его с тыла. Приблизившись, он узрел крепко спящих двух героев армии древних, Фаларида и Эзопа. Бентли охотно разделался бы с обоими и, подкравшись поближе, уже было нацелил свой цеп в грудь Фаларида; но тут вмешалась богиня Боязнь: она схватила ледяными руками нового и оттащила его от опасности, каковую предвидела; ибо обоим уснувшим героям случилось в тот самый миг повернуться, хоть крепко они спали и видели сны. Фалариду как раз в эту минуту снилось, что некий дряннейший поэтишка сочинил на него пасквиль, а он засунул его в раскаленного быка, где тот ревел благим матом[245]; а Эзопу снилось, что он и другие вожди древних лежат на земле и дикий осел, сорвавшись с привязи, скачет вокруг, топча их и лягая, и гадит им на лица. Бентли же, оставив спящих героев, схватил доспехи обоих и ретировался в поисках своего милого Уоттона.

Тем временем тот давно уже блуждал, стараясь отыскать какое-нибудь дело, пока, наконец, не достиг небольшого ручейка, который струился из близлежащего родника, именуемого на языке смертных Геликоном. Тут он остановился и, терзаемый жаждою, вознамерился утолить ее этой прозрачною влагой. Трижды пытался он зачерпнуть воду своими нечестивыми дланями и поднести ее ко рту, и трижды протекала она сквозь пальцы. Тогда он лег ничком, но едва лишь уста его лобызнули кристальную влагу, как явился Аполлон и перегородил щитом русло, так что новый лакал одну лишь грязь. Ибо, хотя ни один родник на земле не сравнится чистотою своей с Геликоном, дно его покрыто толстым слоем ила и грязи; так испросил Аполлон у Юпитера в наказание тем, кто смеет коснуться его нечистыми губами, а всем другим в поучение, дабы не черпали слишком глубоко или вдали от верховья.

У истоков родника Уоттон углядел двух героев; один был ему неизвестен, зато в другом он сразу же узнал Темпла – военачальника союзного отряда в войске древних. Он стоял спиной к Уоттону и, зачерпнув шлемом, пил большими глотками воду из родника, куда пришел отдохнуть от бранных трудов. Заметив его, Уоттон, у которого затряслись колени и задрожали руки, сказал себе: «Эх, кабы мне прикончить этого губителя нашей армии, какую бы славу стяжал я средь наших вождей! Но кто же из нас, новых, отважится выйти с ним один на один, щит со щитом, копье с копьем?[246] Ведь он же дерется, словно бог, а Паллада иль Аполлон всегда у него под рукою. О матушка! если правду вещает Молва, что я отпрыск столь великой богини, дай мне сразить Темпла этим копьем, и да пошлет мой удар его в ад, я же вернусь невредим и со славой, отягченный добычей». На первую часть сей мольбы боги согласились, вняв неотступному ходатайству его матери и Мома, но вторую часть развеял противный ветер, посланный Судьбою. Тогда Уоттон схватил копье и, трижды взмахнув им над головою, метнул его во всю мочь, а богиня-мать придала крепость его деснице. Свистя, полетело копье и даже достигло ремня стоявшего спиной древнего, но, слегка лишь задев его, упало на землю. Темпл даже не почувствовал толчка от оружия и не слыхал, как оно пало; а Уоттон уже было побежал к своей армии, гордясь, что сумел послать копье в столь великого вождя, как тут Аполлон, взбешенный тем, что дрот, запущенный с подмогой столь гнусной богини, осквернил его родник, принял образ… и тихо подошел к молодому Бойлу, сопровождавшему Темпла. Он указал сперва на копье, а затем – на бежавшего вдалеке нового, который его метнул, и повелел юному герою немедленно отомстить. Бойл, облаченный в доспехи, пожалованные ему всеми богами, немедля устремился вослед дрожащему противнику, удиравшему со всех ног. Так на ливийской равнине или в аравийской пустыне младой лев, посланный престарелым родителем на охоту за добычей или для упражнения сил, рыщет повсюду в поисках тигра с гор или свирепого вепря, и, если случайно дикий осел оскорбит его слух докучливым ревом, благородный зверь, хотя и гнушается запятнать когти столь мерзкою кровью, однако, побуждаемый поносным звуком, которому Эхо, глупая нимфа, по обыкновению неблагоразумного пола, вторит еще громче и с большею усладой, чем песне Филомелы, вступается за честь леса и бросается на крикливого длинноухого скота. Так удирал Уоттон – так преследовал Бойл. Но Уоттон, обремененный доспехами и тяжелый на ногу, стал уже замедлять бег, как вдруг появился его любимец Бентли, возвращавшийся с добычею, похищенной у двух спящих древних. Бойл заметил его и тут же усмотрел шлем и щит друга своего Фаларида, которые недавно собственноручно заново вычистил и позолотил; яростью сверкнули его очи, и, перестав преследовать Уоттона, он свирепо кинулся к новопришельцу. Он охотно отомстил бы обоим, но они бросились в разные стороны, и, словно жена, что в хижине тесной добывает за прялкой скудное пропитание, завидя, как гуси ее разбрелись по общинному выгону, бегает по полю туда-сюда, сгоняя отставших в стаю, а те громко гогочут и машут крылами над равниной[247], так Бойл преследовал, и так удирала пара друзей, а под конец, убедившись, что бегство напрасно, они храбро встали плечом к плечу, образуя фалангу. Первым Бентли метнул копье изо всех сил, надеясь пронзить грудь неприятеля, но незримо подошла Паллада, оторвала в воздухе острие и прицепила взамен свинцовое, которое громыхнуло о вражеский щит и, сплющенное, упало наземь. Тогда Бойл, точно рассчитав время, взял копье дивной длины и остроты, и, так как оба друга стояли, тесно сомкнувшись плечом к плечу, он развернулся вправо и метнул его с невероятною силой. Бентли узрел, что судьба его близится, и, прижав руки к ребрам, тщился прикрыть тело, но острие копья, пройдя сквозь руку его и бок, не остановилось и не потеряло силы, пока не пронзило и доблестного Уоттона, который, желая поддержать гибнущего друга, разделил его участь. Как искусный повар, когда ему надо зажарить пару куликов, насаживает на железный вертел нежные тушки обоих и тесно прижимает к ребрам их ножки и крылышки – вот так была пронзена насквозь чета друзей, и они пали вместе, единые в жизни и единые в смерти, настолько единые, что Харон ошибся бы, приняв обоих за одного, и переправил через Стикс за полцены. Прощай же, возлюбленная любящая пара; мало равных себе оставили вы, покинув свет, и вы будете счастливы и бессмертны, если только мой разум и красноречие сумеют добиться этого.

И теперь.

Desunt caetera[248].

Размышления о палке от метлы

Эту одинокую палку, что ныне видите вы бесславно лежащей в забытом углу, я некогда знавал цветущим деревом в лесу. Была она полной соков, убрана листьями и украшена ветвями. А ныне тщетно хлопотливое искусство человека пытается соперничать с природой, привязывая пучок увядших прутьев к высохшему обломку. В лучшем случае она являет собою лишь полную противоположность тому, чем была прежде: выкорчеванное дерево – ветви на земле, корни – в воздухе.

Ныне пользуется ею каждая замызганная девка для своей черной работы; и по капризу судьбы она обречена содержать в чистоте другие вещи, сама оставаясь в грязи. А затем, изношенную дотла на службе у горничных, выбрасывают ее вон либо употребляют ее в последний раз на растопку. И когда я смотрел на нее, то вздохнул и промолвил: «Истинно, и человек – это палка от метлы». Природа послала его в мир крепким и сильным, был он цветущим, и голова его была покрыта густыми волосами (сей прирожденной порослью этого мыслящего растения). И вот топор излишеств отсек его зеленые ветви, и стал он поблекшим обломком. Тогда он прибегает к искусству и надевает парик, тщеславясь противоестественной копной густо напудренных волос, которые никогда не росли на его голове. Но право, если бы наша метла возымела желание выступить перед нами, гордясь похищенным у березы убором, который никогда не украшал ее прежде, вся в пыли, даже если то сор из покоев прелестнейшей дамы, как бы смеялись мы над ней и презирали ее тщеславие, мы – пристрастные судьи собственных достоинств и чужих недостатков!

Но, пожалуй, скажете вы, палка метлы лишь символ дерева, повернутого вниз головою. Подождите, что же такое человек, как не существо, стоящее на голове? Его животные наклонности постоянно одерживают верх над разумными, а голова его пресмыкается во прахе – там, где надлежит быть его каблукам. И все же, при всех своих недостатках, он провозглашает себя великим преобразователем мира и исправителем зла, устранителем всех обид; он копается в каждой грязной дыре естества, извлекая на свет открытые им пороки, и вздымает облака пыли там, где ее прежде не было, вбирая в себя те самые скверны, от которых он мнит очистить мир.

Свои последние дни растрачивает он в рабстве у женщин, и притом наименее достойных. И когда износит себя дотла, то, подобно брату своему, венику, выбрасывается вон либо употребляется на то, чтобы разжечь пламя, у которого могли бы погреться другие.

Когда я состарюсь, то обязуюсь…

Не жениться на молодой.

Не водить дружбы с молодежью, не заручившись предварительно ее согласием.

Не быть сварливым, угрюмым или подозрительным.

Не критиковать современные нравы, обычаи, а также политиков, войны и т. д.

Не любить детей, не подпускать их к себе.

Не рассказывать одну и ту же историю по многу раз одним и тем же людям.

Не скупиться.

Не пренебрегать приличиями.

Не относиться к молодежи с пристрастием, делать скидку на юность и неопытность.

Не прислушиваться к глупым сплетням, болтовне прислуги и т. д.

Не навязывать свое мнение, давать советы лишь тем, кто в них нуждается.

Не болтать помногу, в том числе и с самим собой.

Не хвастаться былой красотой, силой, успехом у женщин и т. д.

Не прислушиваться к лести, не верить, будто меня, старика, может полюбить прелестная юная особа.

Не быть самоуверенным или самодовольным.

Не браться за выполнение всех этих обетов из страха, что выполнить их не удастся.

Рассуждение

в доказательство того, что уничтожение христианства в Англии при настоящем положении вещей может быть сопряжено с некоторыми неудобствами и не приведет к столь многочисленным и благотворным результатам, как того ожидают

Я прекрасно сознаю, какой жалкой и самонадеянной выглядит всякая попытка рассуждать вопреки настроениям и склонностям света. Я помню, как весьма справедливо и с должной заботой о свободе народа и печати было запрещено, под страхом различных по своей суровости наказаний, писать, рассуждать или биться об заклад против объединения Шотландии с Англией даже до того, как оно было утверждено парламентом. Ибо это рассматривалось как намеренное противодействие народным стремлениям, а это не только безумие, но и явное нарушение основного закона, гласящего, что мнение большинства есть глас божий. Таким же образом и по тем же самым причинам, вероятно, было бы неосторожным и неблагоразумным возражать против уничтожения христианства как раз в то время, когда все пришли в этом вопросе к совершенно единодушному решению, или по крайней мере так заставляют нас предполагать их поступки, речи и сочинения.

Однако не знаю почему – под влиянием ли личных склонностей или в результате извращенности человеческой природы, – но так уж, к несчастью, получилось, что я не могу полностью согласиться с этим мнением. Мало того, если бы я даже знал, что генеральный прокурор издал приказ о немедленном привлечении меня к суду, я все-таки продолжал бы утверждать, что при настоящем положении вещей в Англии и за границей я пока не вижу, чтобы было совершенно необходимо искоренить у нас христианскую религию.

Это, пожалуй, может показаться слишком парадоксальным даже для нашего мудрого и парадоксального века. Поэтому я буду обращаться с этим вопросом весьма осторожно и соблюдать полнейшее уважение к великому и мудрому большинству, которое придерживается иных воззрений.

Любознательные люди, однако, с удовольствием заметят, как сильно может измениться духовная жизнь нации за полвека. Я слышал, как некоторые старики утверждали весьма определенно, что мнение, противоположное ныне распространенному взгляду, еще на их памяти пользовалось таким же всеобщим признанием, каким нынешняя точка зрения пользуется сейчас; и что проект уничтожения христианства показался бы тогда таким же необычайным и считался бы таким же нелепым, как необычайно и нелепо было бы в наше время писать или выступать в защиту христианства.

Поэтому я открыто признаю, что все обстоятельства против меня. Евангельское учение, в полном соответствии с судьбой других учений, устарело и подорвано, и основная масса простого народа, среди которого оно удерживалось дольше всего, теперь стала стыдиться ему верить, так же как и люди более высокого положения. Мнения, как моды, всегда опускаются вниз от высших слоев к средним, а затем – к низшим, где, наконец, они утрачивают свое значение и исчезают.

Но здесь я не хочу, чтобы меня поняли превратно, и потому возьму на себя смелость заимствовать разграничение, применяемое писателями – сторонниками противоположной точки зрения, когда они проводят различие между номинальными и настоящими тринитариями. Я надеюсь, что ни один читатель не сочтет меня столь недалеким, чтобы полагать, что я встал на защиту настоящего христианства, которое в первобытные времена (если мы можем доверять авторам той эпохи) действительно влияло на веру и поступки людей. Предлагать восстановить этот вид христианства было бы действительно безумным проектом. Это значило бы подорвать основу всех основ: уничтожить одним ударом всю мудрость и половину учености нашего королевства, нарушить весь ход и порядок вещей, нанести вред торговле, погубить искусство и науку вместе с теми, кто ими занимается, – короче говоря, обратить двор, биржи и лавки в пустыни. Это было бы совершенно так же нелепо, как предложение Горация, когда он советует римлянам всем сразу покинуть свой город и искать новое пристанище в какой-нибудь отдаленной части света для того, чтобы этим способом излечить свои нравы от пороков.

Поэтому я считаю, что эта оговорка была сама по себе совершенно ненужной (и я прибегнул к ней только для того, чтобы предотвратить возможность придирок), поскольку каждый непредубежденный читатель легко поймет, что мой трактат имеет в виду защиту только номинального христианства, ибо другая его разновидность уже в течение некоторого времени оказалась, по общему согласию, совершенно отвергнутой как полностью не соответствующая нашим современным представлениям о богатстве и власти.

Но почему мы должны из-за этого расстаться с наименованием и званием христиан, я, признаюсь (со всем смирением), понять не могу, да и вовсе не вижу необходимости приходить к такому заключению, хотя общее мнение так решительно и так яростно его поддерживает. Однако, поскольку могильщики христианства обещают удивительные выгоды всей нации в результате осуществления своего проекта и выдвигают много убедительных возражений против христианского учения, я вкратце рассмотрю обе стороны вопроса, справедливо их взвешу и дам на них такой ответ, какой я сам считаю наиболее разумным. После этого я возьму на себя смелость показать, какие неудобства могут возникнуть при настоящем положении вещей в результате предложенных нововведений.

Во-первых, предполагают, что одними из больших преимуществ, связанных с отменой христианства, явятся значительное расширение и прочное утверждение свободы совести (этого великого оплота нашей страны и протестантской религии). До сих пор она слишком сильно ограничивается властью духовных лиц, несмотря на все лучшие намерения наших законодателей, как мы недавно убедились на одном горьком опыте. По достоверным слухам, два молодых, подающих большие надежды джентльмена, отличающиеся блестящим умом и глубиной суждений, после основательного философского исследования всех причин и следствий, опираясь лишь на свои природные способности, без малейшей примеси учености, открыли, что бога нет, и великодушно поделились своими мыслями с другими, стремясь ко благу общества. Эти два молодых джентльмена некоторое время тому назад были, вследствие неслыханной строгости и в соответствии с не знаю каким устаревшим законом, привлечены к ответственности за богохульство. Но, как было кем-то тонко замечено, если преследование началось, то ни одному смертному не дано знать, как далеко оно может зайти и где оно закончится.

В ответ на все это и с полным уважением к более мудрым суждениям я полагаю, что это как раз, скорее, указывает на необходимость для нас номинальной религии. Глубокие умы любят чувствовать себя свободно, рассуждая о самых высоких материях; и, если им не разрешат осуждать бога и не признавать его, они начнут злословить о важных лицах, оскорблять правительство и размышлять о том, каковы у нас министры. Я уверен, что вряд ли кто-нибудь будет отрицать, что это может вызвать весьма нежелательные последствия. Вспомним слова Тиберия: deorum offensa diis curae[249]. Что же касается вышеприведенного факта, то я полагаю, что недостаточно основываться только на одном примере, а другого, может быть, и нельзя привести. Однако (к утешению всех тех, кто может опасаться преследования) мы знаем, что богохульства свободно произносятся миллионы раз в каждой кофейне и таверне или вообще там, где собираются вместе несколько друзей или знакомых. И действительно, следует признать, что, например, посадить английского свободнорожденного офицера за одно только богохульство было, выражаясь самым мягким образом, весьма большой натяжкой в применении прав абсолютной власти. Мало что можно сказать и в оправдание генерала, который так поступил; возможно, он боялся, что это обидит союзников, у которых (почем нам знать?) вера в бога, может быть, входит в обычаи их страны. Но если этот генерал рассуждал подобно некоторым, руководствуясь ошибочным принципом, а именно предполагая, что офицер, виновный в богохульстве, рано или поздно может дойти до того, что поднимет мятеж, то с подобным выводом согласиться ни в коем случае нельзя. Ибо несомненно, что полководец английской армии, которого его собственные солдаты боятся и уважают так же мало, как бога, вряд ли сможет заставить их повиноваться.

Далее возражают против евангельского учения в том отношении, что оно принуждает верить в такие вещи, в которые свободомыслящим людям поверить трудно, а также тем, кто отбросил прочь предрассудки, обычно связанные с ограниченным образованием. На это я отвечу, что следует быть осторожным в возражениях, которые бросают неблагоприятный свет на разум всей нации в целом. Разве любой человек не волен свободно верить в то, что ему нравится, и обнародовать свои взгляды тогда, когда он найдет это нужным, особенно если это служит делу поддержки той партии, которая стоит у власти? Неужели любой беспристрастный иностранец, который прочтет всю чепуху, написанную недавно Эсгилом, Тиндалем, Толандом и Кауэрдом и еще сорока различными авторами, вообразит, что Евангелие – основа нашей веры, да еще утвержденная парламентом? Разве кто-нибудь верит, или говорит, что он верит, или хочет, чтобы все думали, что он говорит, что верит хотя бы одному евангельскому слову? И разве на кого-нибудь начинают из-за этого косо посматривать или разве ему приходится убеждаться в том, что отсутствие у него номинальной веры ставит его в невыгодное положение в любой гражданской или военной деятельности? А что, если нашлись бы даже один-два старых, ныне дремлющих закона, направленные против него? Разве они теперь не устарели до такой степени, что даже сами Эмпсон и Дадлей, будь они сейчас живы, не смогли бы привести их в действие?

Равным образом утверждают, что, по произведенным подсчетам, в нашем королевстве имеется свыше десяти тысяч священников, чьи доходы, вместе с доходами милордов епископов, были бы достаточными по крайней мере для двухсот умных, приятных и свободомыслящих молодых джентльменов, врагов духовной власти, узких принципов, педантизма и предрассудков, джентльменов, которые могли бы быть украшением двора и города. Помимо этого, такое большое число здоровых телом духовных лиц могло бы дать пополнение нашему флоту и армии. Это действительно соображение, имеющее некоторый вес, но все же заслуживает рассмотрения и кое-что другое. Во-первых, не следует ли считать необходимым, чтобы в некоторых участках страны, каковые мы называем приходами, был бы по крайней мере один человек, способный читать и писать? Затем мне представляется неверным вычисление, согласно которому доходы церкви на нашем острове являются достаточными, чтобы обеспечить существование двухсот молодых джентльменов или даже половины этого числа, учитывая нынешний утонченный образ жизни, то есть предоставить каждому из них такую ренту, которая, выражаясь современным языком, даст ему возможность жить припеваючи. Но, кроме того, в этом проекте скрывается и еще более важный недостаток, и мы должны остерегаться безрассудства той женщины, которая убила курицу, приносившую ей каждое утро золотое яйцо. Действительно, что сталось бы с родом людским в следующем веке, если бы у нас не было никого, кому мы могли бы доверять, и если бы нам не на что было положиться, кроме золотушных, чахоточных произведений наших умников и прожигателей жизни, созданных тогда, когда, растратив всю свою силу и здоровье и промотав свои имения, они вынуждены вступить в брак вопреки своим склонностям, чтобы с грехом пополам восстановить свое расстроенное состояние и по наследству передать своему потомству гниль да благовоспитанность. А вот десять тысяч людей, которые, благодаря мудрым указам Генриха Восьмого, были вынуждены плохо питаться и скромно трудиться, – они-то как раз и являются великими оздоровителями нашей породы. Без них вся наша страна в течение одного или двух столетий превратилась бы в сплошную больницу.

Другое преимущество, к которому привело бы уничтожение христианства, заключается в том, что мы выгадываем лишний день в неделю, тогда как сейчас этот день пропадает совершенно бесплодно, и в результате наше королевство оказывается на одну седьмую менее могущественным в торговле, делах и развлечениях; не говоря уже о том, что общество лишается множества величественных зданий, находящихся ныне в распоряжении духовенства. А ведь они могли бы быть превращены в театры, биржи, рынки, ночлежные дома и другие общественные здания.

Я надеюсь, что меня простят за резкость, если я назову это самой настоящей придиркой. Я охотно признаю, что с незапамятных времен у людей существует обычай каждое воскресенье собираться в церкви и что лавки в этот день до сих пор часто бывают закрыты – как полагают, для того чтобы сохранить память об этом старинном обычае. Но трудно представить себе, как это может служить препятствием для дела или для развлечений? Что из того, если бездельники будут вынуждены раз в неделю играть в карты дома, а не в кондитерской? А разве таверны и кофейни не открыты в воскресенье? Да и можно ли найти более удобное время для того, чтобы принять необходимую дозу лекарства? Разве по воскресеньям меньше, чем в другие дни, заболевают гонореей? Разве это не самый подходящий день для торговцев, чтобы подсчитать свои доходы за неделю, и для адвокатов – чтобы подготовить свои выступления? Я хотел бы знать, как можно говорить о том, что церкви используются не по назначению? А где же назначается больше всего встреч и любовных свиданий? Где удобнее всего появиться на передней скамье и щегольнуть своими нарядами? Где происходит больше деловых встреч? Где заключается самое большое количество разнообразных торговых сделок? И где, наконец, так много удобных и уютных уголков для того, чтобы спокойно поспать?

Есть еще одна выгода, более серьезная, чем все предыдущие. Она заключается в том, что с уничтожением христианства у нас совершенно исчезнут различные партии, ибо отпадут все раздоры и противоречия между высокой и низкой церковью, между вигами и тори, между пресвитерианской и англиканской церковью – противоречия, которые являются сейчас такими страшными тормозами для общественного прогресса и заставляют людей ублажать самих себя или угнетать своих противников, пренебрегая главнейшими и важнейшими интересами – интересами государства.

Признаюсь, если бы я был уверен, что нация действительно получит эту огромную выгоду, то я бы смирился и замолчал. Но неужели кто-нибудь согласится, что если слова разврат, пьянство, мошенничество, ложь, воровство были бы изъяты из английского языка и английских словарей парламентским актом, то мы на следующее утро проснулись бы целомудренными, трезвенниками, честными и справедливыми и, вдобавок ко всему, поборниками истины? Разве это справедливое заключение? Или если бы врачи запретили нам произносить слова сифилис, подагра, ревматизм и печеночные камни, разве это средство могло бы послужить талисманом и уничтожить все эти болезни? Разве идеи партий и сущность партийных споров не коренятся в людских сердцах глубже, чем заимствованные из религии фразы? Разве они не основаны на более твердых принципах? И разве наш язык так беден, что мы не можем найти других слов, чтобы выразить эти понятия? Разве зависть, гордость, скупость и тщеславие такие уж плохие обозначения, что они не могут пригодиться в качестве наименований для понятий, к которым они относятся? Разве гайдуки и мамлюки, мандарины и паши или другие слова, образованные произвольно, не могут служить для того, чтобы отличить тех, кто заседает в министерствах, от прочих, которые заседали бы там, если бы только могли? Что может быть легче, например, чем изменить какое-нибудь выражение и вместо вопроса о церкви поставить в политических дебатах вопрос: не подвергается ли опасности монумент? Конечно, религия всегда была под рукой, и из нее легче всего было заимствовать подходящие выражения, но разве наша изобретательность столь бедна, что мы не можем найти другие удобные слова? Ради доказательства предположим, что у тори пользовалась успехом Маргарита, у вигов – миссис Тофтс, а у промежуточной партии – Валентини; так неужели же слова маргаритинцы, тофтианцы и валентинианцы не были бы подходящими словами для различения их между собой? Насколько я помню, Празини и Венети, самые неистовые партии в Италии, начали с того, что стали различать друг друга по цвету своих лент. Мы тоже могли бы спорить с неменьшим изяществом о достоинствах синего и зеленого цвета; эти цвета могли бы с успехом применяться для того, чтобы отделять друг от друга двор, парламент и королевство совершенно так же, как любой искусственный термин, заимствованный из области религии. Поэтому я считаю это возражение против христианства малоубедительным, а перспективу больших выгод, которые ожидаются от его уничтожения, – маловероятной.

Возражают еще, что это очень нелепый и смешной обычай – позволять определенным людям, да еще нарочно для этого нанятым, вопить в течение одного дня из семи против законности способов, наиболее употребительных для достижения величия, богатства и наслаждений, хотя все смертные постоянно пользуются ими в продолжение остальных шести дней. Но я думаю, что это возражение несколько недостойно такого утонченного века, как наш. Давайте обсудим этот вопрос спокойно. Я обращаюсь к совести каждого благовоспитанного вольнодумца: разве в стремлении удовлетворить свою господствующую страсть он не испытывал всегда чудесного возбуждения, вспоминая о том, что стремится к запретному? Мы видим поэтому, что для того, чтобы развить эти утонченные вкусы, мудрость нации проявила особую заботу о том, чтобы дамы снабжались запрещенными к ввозу шелками, а мужчины – запрещенными сортами вин. И право, было бы желательно, чтобы были наложены еще и другие запреты, дабы умножить число удовольствий в нашем городе. Из-за отсутствия подобных мер эти удовольствия, как мне говорили, начинают уже тускнеть и приедаться, с каждым днем все более и более уступая место жестоким приступам сплина.

Большую выгоду для общества усматривают еще и в том, что, если мы откажемся от евангельского учения, всякая религия, конечно, будет изгнана навеки и вместе с нею – все те печальные предрассудки, связанные с воспитанием, которые, под названием добродетели, совести, чести, справедливости и т. п., столь губительно действуют на спокойствие человеческого ума и представление о которых так трудно искоренить здравым смыслом и свободомыслием иногда даже на протяжении всей жизни.

Здесь, во‐первых, я вижу, как трудно отделаться от выражения, которое когда-то очень всем полюбилось, хотя причина, в силу которой оно возникло, теперь совершенно исчезла. В течение ряда последних лет, если у человека был некрасивый нос, ученые нашего века пытались тем или иным способом найти причину этого в предрассудках, связанных с его воспитанием. Говорят, что именно из этого источника заимствованы все наши нелепые представления о справедливости, благочестии, любви к родной стране; все наши представления о боге и загробной жизни, рае, об аде и т. п. Раньше, может быть, и были основания для подобных обвинений. Но с тех пор были приняты такие решительные меры для того, чтобы уничтожить эти предрассудки путем радикального изменения методов воспитания, что теперь (я имею честь сообщить это нашим благовоспитанным новаторам) молодые джентльмены, которые сейчас вступили в жизнь, по-видимому, не несут в себе уже ни капли этой примеси, ни соломинки этих сорных трав, и, вследствие этого, причина для уничтожения номинального христианства под этим предлогом полностью отпадает.

Что же касается остальных аргументов, то может, пожалуй, возникнуть спор, явится ли уничтожение всех религиозных понятий благодеянием для простого народа или нет. Не то чтобы я был согласен с мнением тех, кто считает, что религия была изобретена политиками, чтобы держать в повиновении простой народ, внушая ему страх перед невидимыми силами. Это весьма маловероятно, если только человечество с тех пор не слишком сильно изменилось. Ибо я смотрю на основную массу нашего народа в Англии как на свободомыслящих, то есть считаю, что они такие же убежденные неверующие, как и любой аристократ. Но я полагаю, что кое-какие отрывочные понятия о высших силах были бы весьма полезны для простого народа: они давали бы превосходный материал для острастки капризничающих детей и служили бы приятным развлечением в скучные зимние вечера.

Наконец считают особым преимуществом еще и то обстоятельство, что уничтожение христианства будет весьма способствовать объединению протестантов. Понятие «вероисповедание» при этих условиях настолько расширится в своем значении, что сможет включить в себя все разновидности диссидентов, находящихся сейчас вне официальной церкви из-за отдельных обрядов, которые все одинаково признают совершенно несущественными. Уже одно это будет реально отвечать великой цели взаимопонимания, ибо откроет большие, величественные ворота, куда смогут войти все, тогда как мелкие сделки с диссидентами и хитрые уловки в спорах о том или об ином обряде есть не что иное, как лишь маленькие приоткрытые калиточки, куда сразу может войти только один человек, да и то ему придется входить согнувшись, боком и протискиваться с трудом.

На все это я отвечу, что у человечества есть одна заветная склонность, которая обычно заставляет нас оставаться приверженцами религии, хотя последняя не является для нас ни отцом, ни крестной матерью, ни другом. Я имею в виду дух противоречия, который появился на свет задолго до христианства и может прекрасно без него обойтись. Рассмотрим, например, вопрос о том, в чем заключается сейчас сущность оппозиции сектантов, и мы обнаружим, что христианство не имеет к этому ни малейшего отношения. Разве где-нибудь в Евангелии предписывается хранить чопорное, надутое выражение лица, шествовать чванной, церемонной походкой, носить особую одежду, соблюдать особые манеры, привычки или особые формы речи, отличающиеся от тех, которыми пользуется разумная часть человеческого рода? Однако если бы христианство не предоставило своего имени, чтобы заполнить пробел в понятиях, использовать и отвлечь в сторону эти настроения, они, конечно, привели бы к нарушению законов и возмущению общественного спокойствия.

У каждой нации есть своя доля энтузиазма, и если его не направлять в надлежащее русло, то он взорвется, и вся страна будет объята пламенем. Если спокойствие государства может быть обеспечено только тем, что людям швырнут некоторые обряды, которые они могут растерзать в клочки, то ни один умный человек не откажется от такой сделки. Пусть псы развлекаются тем, что треплют овечью шкуру, набитую соломой, – лишь бы они не набрасывались на стадо. Монастыри, существующие за границей, с известной точки зрения, по-видимому, оказываются весьма мудрым институтом, ибо почти все ненормальности человеческих страстей получают возможность найти себе выход и излиться в уединении монашеских орденов. Эти ордены представляют собою убежища для философа, меланхолика, гордеца, молчальника, политика и брюзги. Там они могут полноценно проявить себя и избавиться от вредных флюидов. А у нас, на острове, мы вынуждены создавать для каждого из них отдельную религиозную секту, чтобы хоть их успокоить. Если же христианство будет отменено, то законодательная власть должна будет изыскать какое-нибудь иное средство, чтобы занять и развлечь этих людей. Разве важно, насколько широко вы откроете ворота, если всегда найдутся люди, которые, ссылаясь на свои заслуги, гордо и надменно откажутся в них войти?

Рассмотрев, таким образом, наиболее важные возражения против христианства и главные выгоды, ожидаемые от его уничтожения, я теперь позволю себе с той же почтительностью и покорностью перед более авторитетными суждениями, как и прежде, перейти к изложению некоторых неудобств, которые могут возникнуть, если будет отменено Евангелие, и которые, возможно, не были в достаточной степени оценены авторами этого проекта.

Прежде всего я очень ясно представляю себе, как эти остряки, прожигатели жизни, что-то бормочут про себя и давятся от смеха, встречая на своем пути столько обтрепанных священников, оскорбляющих взоры. Но в то же время эти мудрые реформаторы не понимают, какое преимущество и какое наслаждение для больших умов – всегда иметь в своем распоряжении подходящие объекты для презрения и насмешек, для того чтобы можно было упражнять и совершенствовать свои таланты за их счет, вместо того чтобы изливать свою желчь друг на друга или даже на самих себя, особенно когда все это можно сделать без малейшей опасности для собственной персоны.

Приведу еще один аргумент подобного же рода: если бы христианство в один прекрасный день было отменено, то каким образом свободомыслящие серьезные мыслители и мудрые ученые могли бы найти другую тему, столь подходящую со всех точек зрения для проявления их способностей? Каких лишились бы мы чудесных и удивительных произведений человеческой мысли, созданных теми гениальными умами, которые, в силу привычки, полностью посвятили себя пасквилям на церковь и насмешкам над религией и поэтому уже никогда не смогут блеснуть или отличиться в какой-либо другой области? Каждый день мы жалуемся на упадок остроумия среди наших писателей, и неужели мы теперь откажемся от величайшей, может быть единственной, темы, которая у нас осталась? Да кому бы могло когда-нибудь прийти в голову, что Эсгил – столь остроумный писатель, а Толанд – философ, если бы у них под рукой не было неистощимой темы христианства, которая обеспечила их материалом? Какая другая тема из области искусства или природы могла бы создать Тиндалю славу глубокого мыслителя и привлечь внимание читателей к его сочинениям? Нет, только продуманный выбор темы возвышает и отличает подлинного писателя. Если бы сотня таких писателей, как они, выступила на стороне религии, они немедленно навеки канули бы в безмолвие и забвение.

Я не считаю также призрачными и безосновательными опасения, что, уничтожив христианство, мы тем самым можем подвергнуть угрозе церковь или по крайней мере обеспокоим сенат: чтобы поддержать ее, ему снова придется голосовать. Прошу не понять меня превратно: я далек от того, чтобы утверждать или полагать, что церковь находится в опасности в настоящее время при нынешнем положении вещей, но мы не знаем, как скоро такая опасность может возникнуть, если отменить христианскую религию. Проект отмены представляется вполне осуществимым, но он может быть чреват опасными последствиями. Самое скверное во всем этом – то, что атеисты, деисты, социнианцы, антитринитарии и прочие разновидности вольнодумцев – люди, весьма прохладно относящиеся к установленной церкви. Они открыто выражают мнение о необходимости отмены таинства исповеди, они равнодушны ко всем обрядам и не признают даже jus divinum[250] епископата. Поэтому все это может рассматриваться как тонкая политика, имеющая целью изменить конституцию существующей церкви и установить вместо нее пресвитерианство. Предоставляю тем, кто находится у кормила правления, продолжить эти размышления.

Наконец, я полагаю, совершенно ясно, что в результате этой меры нас постигнет то самое зло, которого мы как будто больше всего стараемся избежать, и уничтожение христианской религии явится самым верным средством подчинить нас всех папе. Я тем более склоняюсь к этому мнению, что иезуиты, как мы хорошо знаем, постоянно засылают к нам своих эмиссаров с инструкцией прикидываться членами наших самых распространенных сект. Уже было отмечено, что в разное время они появились под маской пресвитериан, анабаптистов, индепендентов и квакеров, в зависимости от того, какая секта в данное время пользовалась наибольшим успехом. Так, например, когда стремление взорвать основы религии стало модным, папские посланцы не замедлили примкнуть к рядам вольнодумцев. Среди них – Толанд, великий оракул противников христианства, сам ирландский священник и сын ирландского священника; а в высшей степени ученый и остроумный автор книги под заглавием «Права христианской церкви» был в надлежащий момент обращен в римско-католическую веру, послушным сыном которой он и продолжает пребывать до сих пор, как это явствует из сотни мест его трактата. Я мог бы добавить к этому числу еще ряд лиц, но факт является совершенно бесспорным, и весь ход их рассуждений весьма логичен. Ибо предположим, что христианство уничтожено – тогда люди не успокоятся, пока не найдут какой-нибудь другой системы поклонения божеству. Это неминуемо повлечет за собой суеверие, а оно приведет к установлению папской власти.

И поэтому, если, несмотря на все, что я изложил, все же будет признано необходимым провести в парламенте билль, отменяющий христианство, я со всей скромностью позволил бы себе внести одну поправку: пусть вместо слова христианство будет сказано религия вообще. Я полагаю, что это будет гораздо лучше соответствовать всем благим целям, которые имели в виду авторы этого проекта. Ибо до тех пор, пока мы сохраняем существование бога и Божественного провидения, со всеми вытекающими отсюда по необходимости последствиями, которые дотошные и любознательные люди легко сумеют вывести из этих предпосылок, мы не устраним самого корня зла, даже если уничтожим все основы существующей евангельской догмы. Ибо какая польза нам от свободы мысли, если она не влечет за собою свободы действий? А это – единственная цель, хотя, по видимости, и весьма далекая, всех возражений против христианства. Поэтому-то вольнодумцы и сравнивают христианство со зданием, в котором все части настолько взаимосвязаны друг с другом, что, стоит только вытащить один-единственный гвоздь, все сооружение сразу рухнет. Это удачно выразил человек, который слышал, что в одной старинной рукописи есть разночтение в тексте, доказывающее существование Троицы. Он сразу воспользовался этим и из внезапно возникшей в его уме цепи силлогизмов сделал следующий весьма логичный вывод: «Ну, если все это так, как вы говорите, я могу смело развратничать, пьянствовать и посылать попов ко всем чертям!» Ввиду этого, а также целого ряда аналогичных примеров, которые легко было бы привести, я считаю совершенно очевидным, что спор идет не о каких-то трудно усваиваемых частностях христианского учения, а обо всей религии в целом. Налагающая ограничения на человеческую природу, религия считается, по-видимому, величайшим врагом свободы мысли и действий.

В целом, если для блага Церкви и государства все же будет признано необходимым, чтобы христианство было уничтожено, я полагаю, однако, что удобнее было бы отсрочить осуществление этого проекта до мирного времени и не рисковать возможностью навлечь на себя неудовольствие наших союзников, которые, по случайному стечению обстоятельств, все – христиане, а многие из них, вследствие предрассудков, внушенных им воспитанием, доходят до такого ханжества, что даже с какой-то гордостью называют себя христианами. Если, отвергнутые ими, мы будем вынуждены доверить свою судьбу союзу с турецким султаном, то мы увидим, как жестоко мы обманулись. Поскольку он находится от нас очень далеко и обычно занят ведением войны против персидского императора, то его народ будет гораздо больше смущен нашим неверием, чем наши соседи – христиане. Ведь турки не только строгие последователи религиозных обрядов, но и, что хуже, верят в бога. Это больше, чем требуется от нас, даже пока мы продолжаем именоваться христианами.

Итак, в итоге: какие бы большие выгоды для торговли ни ожидались некоторыми от претворения в жизнь их излюбленного проекта, я очень опасаюсь, что через шесть месяцев после того, как в парламенте будет проведен закон об уничтожении Евангелия, стоимость акций Английского банка и Ост-Индской компании упадет по крайней мере на один процент. А так как это в пятьдесят раз больше того, чем мы в наш мудрый век осмелились бы рискнуть ради сохранения христианства, то у нас нет никаких разумных оснований нести такие огромные убытки только ради того, чтобы его уничтожить.

Бумаги Бикерстаффа

I. Предсказания на 1708 год,

в которых указаны месяцы и дни, названы лица и особо отмечены значительные происшествия и события будущего года в том порядке, в каком они произойдут. Написано с целью в дальнейшем спасти английский народ от обмана и лжи невежественных составителей календарей. Сочинение Исаака Бикерстаффа, эсквайра

Размышляя над тем, как грубо злоупотребляют астрологией в нашем королевстве, и тщательно рассмотрев этот вопрос, я пришел к заключению, что вина ни в коем случае не ложится на самое искусство астрологии, а на тех отвратительных обманщиков, которые выдают себя за его представителей. Я знаю, что некоторые ученые заявляют, что все это – сплошное надувательство; что нелепо и смешно воображать, что звезды могут оказывать хотя бы малейшее влияние на поступки, мысли или склонности людей, и всякому, кто астрологией не занимался, позволительно так думать при виде жалкого способа, каким используется это благородное искусство подлыми и безграмотными торгашами, которые становятся посредниками между нами и звездами, чтобы ежегодно поставлять нам целый ворох чепухи, вранья, глупости и дерзости, и все это они предлагают миру в качестве откровения, полученного непосредственно от планет, тогда как их источник всего лишь высота их собственных мозгов.

Я предполагаю вскоре опубликовать большую и обоснованную защиту этого искусства и поэтому сейчас не буду больше ничего говорить в его оправдание, кроме того что оно на протяжении всей истории находило защитников в лице ученых и философов, и в том числе – в лице самого Сократа, которого я считаю несомненно самым мудрым из всех смертных, не получивших божественного откровения. Если учесть, что хулители этого искусства хотя и были людьми сведущими в различных областях, но или не занимались углубленно этими вопросами, или занимались безуспешно, их свидетельства невыгодны для него: большого веса они иметь не могут; и этих людей можно обвинить в том, что они осуждают то, чего сами не понимают.

Я нисколько не чувствую себя обиженным и не считаю оскорбительным для этого искусства, когда вижу, с каким пренебрежением и глубоким презрением относятся ученые и мудрые люди к его обычным представителям – лицам, изучающим астрологию, филоматам и другим специалистам в этой области, но меня несколько удивляет, когда я наблюдаю, как провинциальные джентльмены, достаточно богатые, чтобы служить своей стране в парламенте, копаются в календаре Партриджа, чтобы узнать, какие события произойдут в этом году в Англии и за границей, не решаясь даже отправиться на охоту, пока он или Гэдбюри не предскажут погоды.

Я готов буду признать обоих упомянутых мною лиц, а также любого другого члена этого братства не только астрологами, но и даже волшебниками, если мне не удастся привести сотню примеров из их календарей, которые убедят каждого разумного человека, что они не имеют ни малейшего представления даже о грамматике и синтаксисе; что они не в состоянии правильно написать ни одного более или менее редко встречающегося слова и что даже свои предисловия они не способны составить здраво и грамотно. Что же касается их замечаний и предсказаний, то они в равной мере подойдут к любой эпохе и к любой стране в мире, например: «В этом месяце некоему значительному лицу будут угрожать смерть или болезнь». Но ведь это могут рассказать им газеты, ибо в конце года мы видим, что ни один месяц не проходит без того, чтобы не умер какой-нибудь выдающийся человек; было бы странно, если бы это было иначе, так как в Англии по крайней мере две тысячи выдающихся личностей, среди которых – много стариков, да к тому же составитель календарей имеет неограниченную возможность выбрать для своих предсказаний самое нездоровое время года.

Или: «В этом месяце известное духовное лицо получит новое назначение». Но священников может быть много сотен, причем половина из них одной ногой уже стоит в могиле. Затем: «Такая-то планета в таком-то месте неба предвещает великие козни и заговоры, которые со временем будут обнаружены», после чего, если мы узнаём, что какой-нибудь заговор действительно обнаружен, астрологу принадлежит вся честь открытия; если же нет, то все-таки его предсказание не утрачивает своего значения. И наконец: «Сохрани, Боже, короля Вильгельма от всех его явных и тайных врагов. Аминь!» После этого, если королю случится умереть, оказывается, что астролог точно предсказал это событие; в противном случае это воспринимается всеми лишь как благочестивое восклицание верноподданного. Впрочем, к несчастью, получилось так, что в некоторых календарях за здоровье бедного короля Вильгельма молились еще несколько месяцев после его смерти, потому что он умер в самом начале года.

Не стоит больше останавливаться на их нелепых предсказаниях. Но что нам делать с их объявлениями о «пилюлях и микстурах от венерической болезни»; или с перебранками вигов и тори в стихах и прозе, к чему звезды уже не имеют совершенно никакого отношения?

В течение долгого времени наблюдая и сожалея об этих и о сотнях других злоупотреблений этим искусством, перечислять которые было бы весьма утомительно, я решил избрать новый путь, и я не сомневаюсь, что он будет одобрен всей страной. В этом году я могу дать только образец того, что я предполагаю создать в будущем, так как большая часть времени у меня ушла на проверку и исправление вычислений, которые я производил в течение ряда лет. Ибо я не хочу выпускать в свет ничего, в чем бы я не был сам уверен так же твердо, как в своем собственном существовании.

За последние два года я ошибся только один или два раза, да и то в незначительных мелочах. Я точно предсказал неудачу осады Тулона во всех подробностях и катастрофу с флотом адмирала Шовеля. Я ошибся только в дне, предсказав, что это событие произойдет на тридцать шесть часов раньше, чем оно произошло в действительности; но, пересматривая свои вычисления, я быстро нашел причину ошибки. Я предсказал также сражение при Альмансе, точно указав день и час, потери обеих сторон и последствия этой битвы. Все это я показал некоторым из своих друзей за несколько месяцев до этих событий, то есть я дал им запечатанные конверты, которые надлежало вскрыть в назначенное время, и тогда, получив возможность ознакомиться с их содержанием, они нашли мои предсказания верными во всем, за исключением одной или двух несущественных деталей.

Что же касается до нижеследующих предсказаний, которые я теперь предлагаю на суд общества, то я воздерживался от их опубликования, пока не прочел несколько календарей на текущий год. Я нашел, что все они написаны обычным образом, и прошу читателя сравнить метод их составителей с моим. Здесь я беру на себя смелость сказать всему свету, что я готов ручаться за истинность своих предсказаний; и я позволю Партриджу и всему его клану назвать меня обманщиком и мошенником, если я допущу хотя бы самую незначительную ошибку. Я полагаю, что каждый, кто прочтет это произведение, признает, что у меня не меньше честности и ума, чем у обычных составителей календарей. Я не скрываюсь во тьме; я пользуюсь некоторой известностью; я подписал свое имя полностью, чтобы меня могли предать позору, если выяснится, что я всех обманул.

В одном только я должен просить извинить меня – в осторожности, с которой я буду говорить о внутренних делах государства, так как было бы неблагоразумно разоблачать государственные тайны и это может оказаться опасным для моей особы. Но что касается более мелких вопросов или таких, которые не имеют большого общественного значения, я буду высказываться очень свободно, и справедливость моих предсказаний обнаружится как в этих вопросах, так и в других, более важных. Что же касается наиболее значительных событий за границей – во Франции, Фландрии, в Италии и Испании, – я позволю себе высказаться очень ясно: некоторые из них являются весьма важными, и я надеюсь, что я редко допущу ошибку, определяя день, в который они произойдут. Поэтому я считаю нужным уведомить читателя, что я буду все время пользоваться старинным стилем, применяемым в Англии, и я хотел бы, чтобы читатель сравнил его со стилем газетных статей тогда, когда они будут описывать события, о которых я говорю.

Я должен добавить еще одно слово. Я знаю, что есть ученые, которые положительно относятся к истинному искусству астрологии: они считают, что звезды только влияют на поступки и волю людей, но не насилуют их, и поэтому, хотя я буду действовать в соответствии с верными правилами, я все же не могу полностью ручаться, что события будут происходить в точности так, как я их предсказываю.

Надеюсь, что я зрело взвесил это возражение, которое в отдельных случаях может сыграть немалую роль. Например, человек, под влиянием управляющей им планеты, может оказаться склонным к разврату, гневу или скупости и тем не менее, благодаря силе разума, преодолеть это зловредное влияние. Так именно обстояло дело с Сократом. Но поскольку крупные мировые события обычно зависят от многих людей, то нельзя ожидать, что все эти люди объединятся, в противовес своим склонностям, для единодушного стремления к общей цели. Кроме того, влияние звезд обнаруживается и в таких делах и событиях, над которыми разум совершенно не властен, как, например, болезнь, смерть и то, что мы обычно называем несчастными случаями, а также во многих других, которые здесь нет смысла перечислять.

Но теперь пора приступить к моим предсказаниям, для которых я начал вести вычисления с того времени, как солнце вошло в созвездие Овна. Я рассматриваю этот период как естественное начало года. Я продолжаю их до того времени, как оно войдет в созвездие Весов, или даже несколько дольше. Это – самый оживленный период года. Остальное я еще не привел в порядок вследствие различных причин, о которых здесь упоминать не стоит. Кроме того, я должен еще раз напомнить читателю, что это – лишь образец того, о чем я предполагаю говорить значительно более подробно в последующие годы, если смогу говорить свободно и получу признание читателей.

Мое первое предсказание – совершенный пустяк, однако я приведу его, чтобы показать, до какой степени эти глупцы, выдающие себя за астрологов, невежественны в том, что касается их самих. Оно относится к Партриджу, составителю календарей. Я составил его гороскоп своим собственным методом и нашел, что он обязательно умрет 29 марта будущего года, около одиннадцати часов вечера, от горячки. Поэтому я советую ему обратить внимание на это обстоятельство и своевременно привести в порядок все свои дела.

Апрель будет ознаменован смертью многих выдающихся лиц: 4-го умрет кардинал де Ноайль, архиепископ Парижский; 11-го – молодой принц Астурийский, сын герцога Анжуйского; 14-го знатный пэр нашего королевства умрет в своей летней резиденции; 19-го – старый любитель науки, прославленный своими знаниями; 23-го – известный золотых дел мастер на Ломбард-стрит. Я мог бы назвать и других, как у нас, так и за границей, если бы не считал подобные события слишком незначительными и не заслуживающими внимания читателей и вообще всего света.

Что же касается политических событий, то 7-го числа этого месяца в Дофинэ произойдет восстание, вызванное угнетением народа, которое нельзя будет подавить в течение нескольких месяцев; 15-го у юго-восточного побережья Франции произойдет сильная буря, которая уничтожит много французских кораблей, причем некоторые из них даже в портах; 19-е ознаменуется восстанием целой провинции или даже королевства, за исключением одного города, благодаря чему значительно улучшатся дела одного принца, принадлежащего к союзу.

Май, вопреки всеобщим догадкам, будет в Европе не очень деятельным месяцем, но ознаменуется смертью дофина, которая произойдет 7-го, после короткой, но мучительной болезни, вызванной воспалением мочевого пузыря. Двор будет оплакивать его смерть меньше, чем вся страна.

9-го один из маршалов Франции получит перелом ноги при падении с лошади. Я не смог установить, умрет он от этого или нет.

11-го начнется весьма важная осада, к которой будет приковано внимание всей Европы. Я не могу больше ничего прибавить, ибо, говоря о делах, столь близко касающихся союзников, а следовательно, и Англии, я вынужден быть осторожным в своих высказываниях по причинам, совершенно ясным для читателя.

15-го появится сообщение о событии, столь удивительном, что вряд ли что-нибудь другое может быть более неожиданным.

19-го три благородные английские дамы окажутся совершенно неожиданно беременными, к великой радости их мужей.

23-го знаменитый комик драматического театра умрет забавной смертью, вполне соответствующей его призванию.

Июнь. Этот месяц ознаменуется у нас в стране окончательным разгромом нелепых и заблуждающихся фанатиков, обычно именуемых пророками; это произойдет главным образом потому, что, когда наступит время исполнения их пророчеств, события докажут лживость их предсказаний.

Действительно, можно только поражаться, как находятся такие обманщики, которые предсказывают очень близкие события, хотя через несколько месяцев их обман становится ясен всему миру. В этом отношении они гораздо менее осторожны, чем обычные составители календарей, которые настолько умны, что отделываются общими фразами, говорят намеками и предоставляют толковать их тем или иным образом самому читателю.

1-го числа этого месяца французский генерал будет убит случайным выстрелом из пушки.

6-го в окрестностях Парижа вспыхнет пожар, который уничтожит свыше тысячи зданий и, по-видимому, будет предвестьем того, что произойдет, к удивлению всей Европы, в конце следующего месяца.

10-го произойдет большое сражение, которое начнется в четыре часа дня и будет продолжаться до девяти часов вечера с большим упорством, но не приведет к решающим результатам. Я не буду называть места битвы по уже упомянутым причинам; но укажу только, что будут убиты командиры на обоих левых флангах. Я уже вижу иллюминацию и слышу пушечные выстрелы в честь победы.

14-го распространится ложное известие о смерти французского короля.

20-го кардинал Портокареро умрет от дизентерии, причем будут подозревать, что он отравлен. Однако слух о его намерении восстать против короля Карла окажется ложным.

Июль: 6-го числа этого месяца некий генерал геройским подвигом восстановит свою репутацию, утраченную из-за прежних неудач.

12-го один великий полководец умрет пленником в руках своих врагов.

14-го будет обнаружено позорное преступление: французский иезуит отравит крупного иностранного генерала; подвергнутый пытке, он сделает удивительные признания.

Короче говоря, этот месяц окажется весьма богатым событиями, но я не могу свободно говорить обо всех подробностях.

В Англии 15-го на своей даче умрет знаменитый старый сенатор, истощенный преклонным возрастом и болезнями.

Но этот месяц останется в памяти потомства главным образом вследствие смерти французского короля Людовика XIV после болезни, которая будет продолжаться неделю. Он умрет в Марли 29-го, около шести часов вечера. По-видимому, смерть произойдет от подагры в желудке, сопровождаемой дизентерией. Через три дня за своим повелителем последует и г-н Шамильяр, смерть которого произойдет от апоплексического удара.

В этом же месяце в Лондоне умрет один из иностранных послов, но я не могу точно назвать день его смерти.

Август. В делах Франции, под управлением герцога Бургундского, в течение некоторого времени, по-видимому, не произойдет никаких изменений. Но утрата гения, воодушевлявшего всю страну, повлечет за собою в будущем году значительные перемены и даже революции. Новый король не произведет особых изменений ни в армии, ни в министерствах; но пасквили на его деда, которые будут быстро распространяться даже при дворе, сильно его встревожат.

Я вижу курьера, который мчится с радостным взором и прибудет на рассвете 26-го числа этого месяца, проделав в три дня удивительное путешествие по суше и по морю. Вечером я слышу колокола и пушечную пальбу и вижу пламя тысячи праздничных костров.

В этом же месяце молодой адмирал знатного происхождения великим подвигом стяжает бессмертную славу.

Дела Польши в этом месяце окончательно придут в порядок: Август откажется от своих притязаний, которые он возобновил было в последнее время; Станислав будет мирно царствовать, а король Швеции выскажется за императора.

Я не могу умолчать об одном несчастном случае, который произойдет в Англии: в конце этого месяца обрушится балаган на Варфоломеевской ярмарке, что приведет к весьма печальным последствиям.

Сентябрь. Этот месяц начнется необычайными для этого времени морозами, которые продлятся около двенадцати дней.

Опухоли на ногах Папы Римского, причинив ему долгие страдания в предыдущем месяце, вскроются, образовав язвы и омертвение тканей; он умрет 11-го числа.

Через три недели, после ожесточенной борьбы, на смену ему придет кардинал императорской партии, уроженец Тосканы, которому сейчас около шестидесяти одного года.

Французская армия перейдет полностью к обороне, укрепившись в своих траншеях; и молодой король Франции пошлет с герцогом Мантуанским предложение о заключении мира. Но так как это дело государственной важности, касающееся Англии, то я больше ничего не скажу.

Я добавлю только еще одно предсказание, изложив его в таинственных выражениях и пользуясь для этой цели стихом Вергилия: Alter erit jam Tethys, et altera, quae vehat, Argo, Delectos heroas[251].

25-го числа этого месяца для всех станет ясно, что это предсказание исполнилось.

Вот до этого момента я и дошел в своих вычислениях на предстоящий год. Я не гарантирую, что данный период ограничится только значительными событиями, указанными мною, но утверждаю, что все они непременно произойдут. Может быть, кто-нибудь будет недоволен тем, что я не говорил достаточно подробно о внутренних делах или об успехах нашей армии за границей, хотя я мог сделать это очень обстоятельно; но наши власти весьма умно отучили людей от привычки вмешиваться в общественные дела, а я решил ни в коем случае не давать повода для малейших нареканий. Я осмелюсь только сообщить, что для союзников это будет удачная кампания, в которой английские силы, как на море, так и на суше, завоюют большую славу; что ее величество королева Анна будет продолжать царствовать в добром здравии, а государство ее будет благоденствовать и что ни с одним из главных министров не произойдет никакой неприятности.

Что же касается частных событий, о которых я упоминал, то читатель будет в состоянии судить сам после их осуществления – можно ли равнять меня с обычными астрологами, которым, по моему мнению, слишком долго позволяли обманывать людей устаревшим жалким жаргоном и астрологическими иероглифами, изображающими движение планет на забаву черни. Ведь нельзя же презирать честного врача только потому, что на свете существуют шарлатаны. Я надеюсь, что я уже завоевал себе определенную репутацию, которую не хотел бы потерять из-за шалости или шутки, и я полагаю, что каждый, прочитавший это сочинение, поймет, что оно не имеет ничего общего с теми изделиями жалких писак, которые с выкриками продают уличные торговцы. Я состоятельный человек, и мне не нужно писать ради нескольких жалких пенсов, которые я нисколько не ценю и в которых совершенно не нуждаюсь.

Пусть же благоразумные люди не торопятся осуждать этот труд, написанный с благим намерением поддержать и улучшить старинное искусство астрологии, уже давно находящееся в опале из-за того, что оно попало в презренные, неумелые руки. Скоро выяснится, обманул ли я других или обманул себя самого, и я полагаю, что с моей стороны будет вполне разумно попросить всех отложить свое окончательное суждение до этого времени. Когда-то и я разделял мнение людей, которые не верят астрологическим предсказаниям. Так продолжалось до тех пор, пока в 1686 году один знатный человек не показал мне в своем альбоме записи, сделанной ученейшим астрономом, капитаном Галлеем. В этих строках Галлей уверял его, что он никогда больше не поверит в возможность влияния звезд на земные события, если в Англии в 1688 году не произойдет великая революция. С тех пор я изменил свое мнение, и после восемнадцати лет прилежания и упорства я полагаю, что у меня нет оснований сожалеть о моих трудах. Я не буду больше задерживать внимание читателя – замечу только, что в обзор будущего года, который я предполагаю дать, войдут основные события в Европе. И если мне не дадут возможности преподнести его в дар своей родной стране, я буду апеллировать к ученому миру и отдам распоряжение напечатать мой обзор на латинском языке в Голландии.

II. Исполнение первого из пророчеств мистера Бикерстаффа,

или Отчет о смерти мистера Партриджа, составителя календарей, последовавшей 29-го числа текущего месяца, в письме к одному знатному лицу

Милорд! Исполняя приказание вашей светлости, а также желая удовлетворить собственную любознательность, я в течение нескольких дней постоянно справлялся о здоровье мистера Партриджа, составителя календарей, о близкой смерти которого было объявлено в «Предсказаниях мистера Бикерстаффа», вышедших около месяца тому назад. В этих «Предсказаниях» говорилось, что Партридж умрет 29-го числа текущего месяца, в одиннадцать часов вечера, от горячки. Я был немного знаком с ним, когда работал в департаменте государственных сборов, так как он обычно каждый год дарил мне свой календарь, равно как и другим джентльменам, в благодарность за небольшую мзду, которую получал от нас. Раза два я случайно встретился с ним дней за десять до его смерти и заметил, что он начал довольно явственно слабеть и хиреть, хотя, насколько мне известно, его друзья вовсе не считали, что ему грозит опасность. Дня два или три тому назад он заболел, сначала не выходил из дому, а затем через несколько часов слег в постель, причем для лечения его были приглашены доктор Кэйс и миссис Кэрлюс. Узнав об этом, я стал три раза в день посылать слугу справляться о его здоровье, а вчера около четырех часов дня мне сообщили, что надежды на спасение нет. Тогда я решил сам отправиться повидать его, отчасти из сочувствия, отчасти, признаюсь, из любопытства. Он сразу узнал меня, по-видимому, был немного удивлен таким снисхождением с моей стороны и благодарил меня как мог. Присутствующие сообщили, что в течение некоторого времени он находился в бреду, но, когда я увидел его, он был в полном сознании и говорил энергично и пылко, по-видимому без малейшего затруднения и стеснения. После того как я сказал ему, что весьма сожалею, что вижу его в таком печальном состоянии, и добавил еще несколько слов вежливого сочувствия, приличествующих случаю, я попросил его сообщить мне откровенно и чистосердечно, не оказали ли сильного влияния на его воображение предсказания мистера Бикерстаффа, касающиеся его смерти. Он признался, что они не выходили у него из головы, хотя особых опасений сначала ему не внушали. Но уже примерно около двух недель эти предсказания не дают ему покоя, и он теперь совершенно убежден в том, что они являются действительной причиной его теперешней болезни. «Ибо, – сказал он, – у меня есть весьма серьезные основания быть уверенным в том, что мистер Бикерстафф говорил лишь наугад и не больше меня знал, что произойдет в этом году».

Я сказал ему, что его слова удивляют меня и что я был бы рад, если бы состояние его здоровья позволило ему сообщить мне, по каким причинам он убежден в невежестве мистера Бикерстаффа. Он ответил: «Я жалкий, несчастный невежда, обученный только подлому ремеслу, однако я обладаю здравым смыслом в достаточной степени, чтобы сознавать, что все претензии на предсказание будущего с помощью астрологии – обман. Причина этого совершенно ясна: ведь умные и ученые люди единственные, способные судить о том, есть ли истина в этой науке, и все они единодушно смеются над ней и презирают ее. И только бедные невежественные люди еще немного верят в нее, полагаясь на слова жалких глупцов вроде меня и мне подобных, едва умеющих писать и читать». Тогда я спросил, почему он не произвел вычислений, основываясь на дате своего собственного рождения, чтобы убедиться, не совпадут ли они с предсказаниями Бикерстаффа. На это он покачал головой и сказал: «О сэр, теперь не время шутить, а пора раскаиваться во всех своих глупостях, что я и делаю от всего сердца». «Насколько я понимаю из ваших слов, – сказал я, – все наблюдения и предсказания, напечатанные в ваших календарях, были просто-напросто обманом людей». Он ответил: «Будь это иначе, я бы меньше был в ответе. Все мы поступаем совершенно одинаково. Что касается предсказаний погоды, то мы никогда в них не вмешиваемся, а предоставляем это издателю, который извлекает то, что найдет нужным, из старых календарей. Все остальное я изобретал сам, чтобы мой календарь лучше раскупался. Ведь нужно прокормить жену, а других средств к существованию у меня не было. Починкой старой обуви много не заработаешь. Кроме того, – добавил он, вздыхая, – надеюсь, что я моими медицинскими советами причинил не больше вреда, чем астрологией, хотя у меня и было несколько хороших рецептов от моей бабушки, а составленные мной микстуры были, как я полагаю, безвредными».

Мы еще немного поговорили, уж не помню о чем, но я боюсь утомить вашу светлость. Я добавлю еще только одно: перед смертью он заявил, что принадлежит к секте нонконформистов и что один фанатически настроенный проповедник был его духовным наставником. После получасовой беседы я простился с ним, почти задыхаясь от тяжелого воздуха в его комнате. Я считал, что он долго не протянет, и поэтому отправился в небольшую кофейню поблизости, оставив в его доме слугу, которому приказал немедленно явиться и доложить мне, по возможности с точностью до минуты, когда Партридж испустит дух. Это произошло не позднее чем через два часа, и, взглянув на свои часы, я увидел, что было около пяти минут восьмого. Из этого явствует, что мистер Бикерстафф ошибся в своих вычислениях почти на четыре часа. Остальные подробности он предсказал довольно точно. Но был ли он, как предсказатель, причиной смерти этого бедняги – вопрос, конечно, спорный. Как бы то ни было, надо сознаться, что дело тут довольно странное, независимо от того, будем ли мы пытаться объяснить его простой случайностью или результатом игры воображения. Что же касается меня самого, то хотя, я полагаю, никто меньше меня не верит в астрологические предсказания, однако я все же с нетерпением и не без некоторой надежды буду ждать исполнения второго предсказания мистера Бикерстаффа, а именно смерти кардинала де Ноайля 4 апреля. И если оно подтвердится с такой же точностью, как предсказание относительно бедняги Партриджа, то, признаюсь, я буду весьма удивлен и даже ошеломлен и стану с большим доверием ожидать исполнения всех остальных его предсказаний.

III. Мистер Бикерстафф разоблачен,

или Астролог-обманщик изобличен. Сочинение Джона Партриджа, ученого-медика и астролога

Прискорбно, мои дорогие соотечественники, живущие в нашем объединенном королевстве, весьма прискорбно, что уроженец Британии, протестантский астролог, человек революционных принципов, защитник свободы и собственности народа, вынужден тщетно взывать к правосудию против француза, паписта, безграмотного обманщика в науке, который стремится опорочить мою репутацию, самым бесчеловечным образом похоронить меня заживо и лишить мою родину тех услуг, которые я по обоим видам своих занятий ежедневно оказываю обществу.

Пусть беспристрастный читатель судит сам, как велики нанесенные мне оскорбления и как неохотно выступаю я на арену борьбы против лжи, невежества и зависти, даже ради собственной защиты. Но, доведенный до белого каления, я, наконец, решил вытащить этого Какуса из темного логова, где он скрывается, разоблачить его при свете звезд, которые он так нагло оклеветал, и доказать, что нет во всем мире чудовища более злобного и более вредного для человечества, чем невежественный обманщик, выдающий себя за врача и астролога. Я не буду сразу же вскрывать его многочисленные грубые ошибки, не начну разоблачать позорные нелепости этого продажного клеветника, пока ясно не изложу перед ученым миром сущность нашего спора, а затем уж предоставлю людям непредубежденным судить о правоте и справедливости моего дела.

В конце 1707 года появился наглый пасквиль, озаглавленный «Предсказания и т. д. Исаака Бикерстаффа, эсквайра». Из многих дерзких утверждений, выдвинутых этим лживым духом прорицания, он решил для собственной забавы направить некоторые против кардинала де Ноайля и меня, среди множества других знаменитых и прославленных особ, которые якобы должны умереть в течение следующего года, причем он совершенно безапелляционно назначает месяц, день и час нашей смерти. Как я полагаю, это означает не что иное, как издевательство над великими людьми и общественными деятелями, имеющее целью подорвать религию и подвергнуть порицанию власти. А если уж верховные князья церкви и астрологи должны стать посмешищем для черни – ну тогда я скажу «прости!» всем властям, как духовным, так и светским. Но благодарение моим счастливейшим звездам! Я еще жив и готов встретить во всеоружии этого лживого и дерзкого предсказателя и заставить его проклинать тот час, когда он нанес оскорбление человеку ученому и не склонному забывать причиненное ему зло. Кардинал может предпринять против него те меры, которые он найдет нужными; так как его преосвященство – иностранец и папист, то у него нет оснований полагаться на меня для своего оправдания. Я только заверяю всех, что он жив, а так как кардинал – человек образованный и превосходно владеет пером, то пусть и использует его для своей собственной защиты. А я тем временем представлю вниманию публики правдивый рассказ о неблаговидном и недостойном обращении, которому я подвергся в зловредных брошюрах и преступных действиях этого мнимого астролога.

Правдивый и беспристрастный отчет о действиях Исаака Бикерстаффа, эсквайра, против меня

Ночь 28 марта anno Domini[252] 1708-го была нагло объявлена этим ложным пророком последней ночью, которую мне предстоит провести на земле. Это не произвело на меня лично никакого впечатления, но я не могу отвечать за всю свою семью. Моя жена с необычайной заботливостью настояла на том, чтобы я принял потогонное, чтобы хорошенько пропотеть, и лег в постель между восемью и девятью часами вечера. Служанка, нагревая мне постель, с любопытством, свойственным молодым девушкам, подошла к окну и спросила у одного из прохожих на улице, по ком звонит колокол. «По доктору Партриджу, – ответил он, – знаменитому составителю календарей, который внезапно скончался сегодня вечером». Бедная девушка, рассердившись, сказала ему, что он лжет, как последний негодяй. Но тот весьма спокойно ответил, что так сказал ему пономарь и что если это неправда, то его следует выругать за обман незнакомого человека. Она спросила второго прохожего и третьего, и все они отвечали совершенно в том же духе. Я, конечно, не утверждаю, что они были сообщниками некоего господина астролога и что этот Бикерстафф шатался где-нибудь поблизости, потому что я не хочу утверждать здесь ничего такого, что бы я не осмелился назвать неоспоримым фактом. Моя жена чрезвычайно сильно расстроилась всем этим, да должен признаться, что и мне было немного не по себе: настолько диким казалось мне все то, что происходило. В это время кто-то стучится в мою дверь. Бетти бежит вниз, отворяет ее и видит спокойного, серьезного человека, который скромно осведомляется, здесь ли живет доктор Партридж. Приняв его за одного из осторожных городских пациентов, который явился в такое время, чтобы остаться незамеченным, она провела его в столовую. Как только я немного успокоился, я вышел к нему и был удивлен, увидев, что он стоит на столе с двухфутовой линейкой в руке, измеряет высоту стен и записывает размеры комнаты. «Простите, сэр, – говорю я, – что я помешал вам, но скажите, пожалуйста, что вам от меня угодно?» – «Только одно, сэр, – отвечает он. – Прикажите служанке принести мне свечу получше: эта светит очень тускло». – «Сэр, – говорю я, – меня зовут Партридж». – «А, вы, по-видимому, брат доктора! – восклицает он. – Я полагаю, что будет вполне достаточно сплошь обтянуть лестницу и эти две комнаты черным крепом, а для других комнат хватит и черной полосы бязи кругом. У покойного доктора, должно быть, водились денежки, ведь он много лет неплохо обделывал свои делишки. И если у него не было фамильного герба, то я бы посоветовал вам взять гербы, принадлежащие фирме гробовщиков: у них весьма пышный вид, и они будут выглядеть так великолепно, что все подумают, что хоронят одного из отпрысков королевской династии».

Тут я посмотрел на него очень строго и спросил, кто дал ему этот заказ и как он попал сюда. «Да меня, сэр, – говорит он, – послал сюда гробовых дел мастер, а заказ сделал один почтенный джентльмен, душеприказчик покойного доктора. Наш негодяй носильщик, видимо, лег и уснул где-нибудь со своим черным сукном и подсвечниками, а то бы он уже был здесь, и мы теперь обивали бы стены». – «Сэр, – говорю я, – последуйте моему дружескому совету и поскорее убирайтесь отсюда, потому что я слышу голос моей жены (который, кстати, слышен довольно ясно), а вот в этом углу стоит хорошая дубинка, тяжесть которой уже кое-кому приходилось испытать; если такая свеча окажется в ее руках и она узнает, зачем вы явились сюда, то я, даже не вопрошая звезды, могу вас уверить, что эта дубинка будет использована со значительным ущербом для вашей особы». – «Сэр! – восклицает он, отвешивая вежливый поклон. – Я вижу, что ваша скорбь по покойному доктору несколько расстроила вас, но завтра рано утром я снова приду сюда со всеми необходимыми вещами». Я не упоминаю Бикерстаффа и я не говорю, что некий господин астролог преждевременно разыграл роль моего душеприказчика. Но я предоставляю всему свету судить об этом и заявляю, что тот, кто сопоставит факты, вряд ли сможет ошибиться.

Ну-с, затем я снова запер дверь и приготовился лечь в постель в надежде хоть немного отдохнуть и успокоиться после стольких беспокойных приключений. Только что я погасил свечу, как кто-то опять изо всей силы начал стучать в дверь. Я открываю окно и спрашиваю, кто там и что ему нужно. «Я Нед, пономарь, – отвечает он, – и пришел узнать, не оставил ли доктор каких-либо распоряжений относительно надгробной проповеди, и где его должны похоронить, и нужна ли простая могила или выложенная кирпичом?» – «Ах ты, негодник, – говорю я, – ты прекрасно меня знаешь. Ты знаешь, что я не умер, как же ты смеешь меня так оскорблять?» – «Увы, сэр, – отвечает этот парень, – об этом уже напечатано, и весь город знает, что вы умерли. Да вот и столяр, мистер Уайт, кончает приделывать винты к вашему гробу. Он сейчас принесет его сюда и очень боится, что опоздал». – «Негодяй и бездельник, – говорю я, – завтра ты на собственной шкуре узнаешь, что я жив и жив по-настоящему!» – «Ну уж это странно, сэр, – говорит он, – что вы держите вашу смерть в таком секрете от нас, ваших соседей. Можно подумать, что вы собираетесь лишить церковь того, на что она имеет законное право. Позвольте мне сказать вам, что со стороны того, кто так долго находил себе заработок на небесах, это уже совсем некрасивый поступок». – «Тсс… тсс… – говорит другой негодяй, стоявший рядом с ним, – идите, доктор, и скорей завернитесь в ваш фланелевый саван, а то вот к вам идет целая свора плакальщиков в черных одеяниях. Как неприлично с вашей стороны стоять здесь, у окна, и пугать людей, когда вы уже должны были бы целых три часа лежать в гробу!»

Короче говоря, из-за всех этих гробовщиков, бальзамировщиков, столяров, пономарей и проклятых уличных продавцов элегий, посвященных памяти покойного доктора и астролога, я в эту ночь ни на мгновение не мог сомкнуть глаз, и с тех пор у меня нет ни минуты отдыха. И я не сомневаюсь, что у этого мерзкого эсквайра Бикерстаффа хватит наглости утверждать, что он не имеет никакого понятия обо всех этих людях. Он, видите ли, добрый человек, ничего обо всем этом не знает, и честный Исаак Бикерстафф, могу вас уверить, слишком дорожит своим достоинством, чтобы стать сообщником шайки негодяев, которые шатаются ночью по улицам и беспокоят добрых людей во время сна. Но он жестоко ошибается, если считает весь мир слепым. Ибо есть на свете некий Джон Партридж, который носом чует мерзавца даже на таком далеком расстоянии, как Граб-стрит, хотя бы он проживал на самом высоком чердаке и, подписываясь, ставил «эсквайр». Однако постараюсь сдержать себя и буду продолжать свой рассказ.

В течение следующих трех месяцев я не мог выйти из дому без того, чтобы кто-нибудь не подошел ко мне и не сказал: «Мистер Партридж, мне еще не уплачено за гроб, в котором вы были недавно похоронены». – «Доктор, – кричит другой мерзавец, – неужели вы думаете, что люди могут существовать, бесплатно копая могилы? Следующий раз, когда вы умрете, можете сами звонить по себе в колокол вместо Неда». Третий негодяй берет меня за локоть и интересуется, как это у меня хватает совести бродить по городу, не заплатив за собственные похороны. «Боже мой, – говорит еще один, – я готов поклясться, что это честный доктор Партридж, мой старый друг. Но ведь он, бедняга, уже умер». – «Извините, – обращается ко мне другой, – вы так похожи на моего старого знакомого, с которым я обыкновенно советовался по ряду личных вопросов. Но – увы! – он ушел туда, откуда нет возврата». – «Смотрите, смотрите, смотрите! – восклицает третий, вытаращив на меня глаза. – Можно подумать, что это наш сосед, составитель календарей, выполз из могилы, чтобы еще раз взглянуть на звезды в этом мире и, совершив путешествие в другой, доказать, насколько он усовершенствовался в искусстве предсказывать будущее».

Наконец, даже сам священник, читающий проповеди в нашем приходе, человек хороший, рассудительный и благоразумный, раза два или три присылал за мною, чтобы я явился к нему и позволил прилично похоронить себя или представил ему серьезные основания в пользу иного решения вопроса. Если же меня похоронили в каком-нибудь другом приходе, то чтобы я представил свидетельство о погребении, как это требуется по закону[253]. Моя бедная жена чуть с ума не сошла из-за того, что все называли ее вдовой Партриджа, когда она прекрасно знала, что это неправда, и все-таки раз в полгода ее вызывают в суд для получения вдовьих документов.

Но больше всего неприятностей доставляет мне жалкий шарлатан, который занимается моей профессией у меня под самым носом и в своих печатных объявлениях с припиской Nota bene[254] доводит до всеобщего сведения, что он живет в доме покойного мистера Джона Партриджа, человека изобретательного и остроумного, знаменитого специалиста по кожевенному делу, медицине и астрологии.

Но чтобы показать, как далеко преступный дух зависти, злобы и мстительности может завести некоторых людей, я добавлю еще, что мой анонимный преследователь заказал для меня надгробный памятник у резчика по мрамору и хотел воздвигнуть его в приходской церкви. Эта омерзительная и дорогостоящая подлость действительно удалась бы, если бы я полностью не воспользовался своим влиянием в приходском управлении, где в конце концов большинством всего двух голосов было решено, что я жив. Так как эта хитрая затея провалилась, то на свет появляется длинная траурная элегия, украшенная изображением песочных часов, заступов, черепов, лопат и скелетов, с эпитафией, совершенно явно написанной с целью надругаться надо мной и над моей профессией, как будто я уже лет двадцать лежу под землей.

И после такого варварского обращения разве может весь свет осуждать меня, когда я спрашиваю, во что превратилась свобода англичанина и где свобода и собственность, которую явился защищать мой старый славный друг. Мы изгнали папизм из пределов нашего государства и отправили рабство в чужие страны. Одно только искусство остается в цепях, раз человек ученый и выдающийся открыто подвергается публичному оскорблению, несмотря на многочисленные и полезные услуги, которые он ежедневно оказывает обществу. Было ли когда-нибудь слыхано, даже в Турции или в Алжире, чтобы государственный астролог был так издевательски лишен жизни невежественным обманщиком или был сжит со света сворой подлых горластых уличных торговцев? И хотя я издаю календари и публикую объявления, несмотря на то что я представляю свидетельство о том, что я жив, подписанное священником и церковным старостой, и все это засвидетельствовано под присягой на трехмесячных сессиях, на свет появляется полное и верное описание смерти и погребения Джона Партриджа. Истина попрана, свидетельствами под присягой пренебрегают, показания серьезных людей презирают, и соседи смотрят на человека так, как будто он уже умер семь лет назад и заживо похоронен среди своих друзей и знакомых.

Ну скажите теперь, какой человек со здравым смыслом не поймет, что несовместимо с достоинством моей профессии и унизительно для достоинства философа стоять у дверей своего дома и кричать: «Жив! Жив! Эй! Знаменитый доктор Партридж! Это не обман, не подделка, а он сам совершенно живой!» – как будто бы я у себя в доме устроил выставку двенадцати небесных чудовищ зодиака или был вынужден стать розничным торговцем на майской и Варфоломеевской ярмарках, чтобы заработать себе на пропитание. Поэтому если бы ее величеству было угодно счесть преступление этого рода достойным королевского внимания, а будущий парламент в своей высокой мудрости бросил хотя бы мельком взор на отчаянное положение своего старого филомата, который ежегодно шлет ему свои наилучшие пожелания, то я уверен, что некий Исаак Бикерстафф, эсквайр, был бы вскоре вздернут за свои кровавые предсказания и за то, что он заставляет ее добрых подданных дрожать в страхе за свою жизнь. Я уверен также, что начиная с этого времени тот, кто убьет человека предсказаниями и похоронит его в открытом письме к лорду или к простому человеку, будет по всей строгости закона отправлен на Тайберн – так, как если бы он занимался грабежом на большой дороге или перерезал вам горло в постели.

Я докажу людям здравомыслящим, что за кулисами этого ужасного заговора против меня скрываются Франция и Рим; что вышеупомянутый преступник не кто иной, как папский эмиссар, который посещал Сен-Жермен и которого Людовик XIV теперь использует в своих целях. Под этим покушением на мою репутацию скрывается намерение полностью разгромить и уничтожить ученых в этих королевствах, и в моем лице наносится удар всем протестантским составителям календарей во всем мире.

Vivat Regina![255]

IV. Опровержение Исаака Бикерстаффа, эсквайра,

в ответ на возражения мистера Партриджа в его календаре на 1709 год, написанное вышеупомянутым Исааком Бикерстаффом, эсквайром

Мистеру Партриджу было недавно угодно обойтись со мною очень грубо в его так называемом календаре на текущий год. Подобное обращение одного джентльмена с другим является поступком весьма недостойным и отнюдь не способствует установлению истины, что должно быть великой целью всех научных споров. Называть человека дураком, мерзавцем и наглецом только за то, что он расходится с вами во взглядах чисто философских, по моему скромному мнению, совершенно неприлично для человека с его образованием. Я обращаюсь к ученому миру и спрашиваю, дал ли я мистеру Партриджу своими прошлогодними предсказаниями хоть малейший повод к такому недостойному обращению. Философы не сходились во мнениях во все времена, но самые благоразумные из них всегда вели споры так, как это приличествует философам. Непристойные шутки и страстность в научном споре никоим образом не приводят к цели и, в лучшем случае, скрывают признание собственной слабости. Я забочусь при этом не столько о своей собственной репутации, сколько о достоинстве всего сословия писателей и ученых, которое мистер Партридж попытался уязвить в моем лице. Если с общественными деятелями обращаются так высокомерно за их благородные стремления, то как же будут развиваться истинные и полезные знания? Мне хотелось бы, чтобы мистер Партридж знал, что думают в иностранных университетах о его неблаговидных поступках в отношении меня, но я слишком щепетильно отношусь к его репутации, чтобы опубликовать их мнение. Дух зависти и гордости, который губит так много молодых дарований в нашей стране, пока еще неизвестен профессорам за границей. Необходимость оправдаться будет служить извинением моей нескромности, если я сообщу читателю, что я получил около ста лестных писем из различных стран Европы (некоторые даже из далекой Московии) с похвальными отзывами о моей деятельности; не говоря уже о ряде других писем, которые, как мне достоверно известно, были вскрыты на почте и не дошли до меня. Правда, португальской инквизиции было угодно сжечь мои предсказания и осудить как их автора, так и их читателей. Но, надеюсь, все обратят внимание, в каком жалком состоянии находится сейчас наука в этом королевстве. С глубочайшим уважением к коронованным особам я осмеливаюсь добавить, что его величеству королю Португалии, пожалуй, следовало бы вмешаться и своим авторитетом защитить ученого и джентльмена, подданного страны, с которой он теперь находится в таком тесном и прочном союзе. Другие королевства и государства Европы отнеслись ко мне более искренно и великодушно. Если бы мне было позволено опубликовать все письма на латинском языке, полученные мною из-за границы, они заняли бы целый том и явились бы надежной защитой против всего того, что мистер Партридж или его сообщники из португальской инквизиции в состоянии выдвинуть против меня. Кстати сказать, они единственные враги моих предсказаний как в нашей стране, так и за границей. Однако надеюсь, что я сам знаю лучше, чему я обязан чести получать ученые письма по столь деликатному вопросу. Все же некоторые из этих прославленных людей, может быть, извинят меня за то, что я приведу один или два отрывка в свое оправдание. Ученейший господин Лейбниц так адресовал мне свое третье письмо: Illustrissimo Bickerstaffо astrologiae instauratori[256] и т. д. Господин Леклерк, цитируя мои предсказания в трактате, опубликованном в прошлом году, изволил выразиться так: Ita nuperrime Bickerstaffius, magnum illud Angliae sidus…[257] Другой великий профессор пишет обо мне в следующих выражениях: Bickerstaffius, nobilis Anglus, astrologorum hujusce saeculi facile princeps[258]. Синьор Мальябекки, знаменитый библиотекарь великого герцога, почти все свое письмо заполняет любезностями и похвалами. Правда, известный профессор астрономии в Утрехте, по-видимому, расходится со мною во мнениях в одном пункте. Но он делает это скромным образом, приличествующим философу, а именно: «расе tanti viri dixerim»[259], а на странице 257 он, по-видимому, относит ошибку на счет издателя (как это и должно быть) и говорит: Vel forsan error typographi cum alioquin Bickerstaffius vir doctissi mus[260] и т. д.

Если бы мистер Партридж последовал этим примерам в нашем споре, он избавил бы меня от неприятности оправдываться публично. Я думаю, что никто более охотно не признает свои ошибки, нежели я, и не будет более благодарен тем, кто любезно указал ему на них. Но, по-видимому, этот джентльмен, вместо того чтобы поощрять развитие своего искусства, склонен рассматривать все попытки в этом направлении как вторжение в его область. Он был, правда, настолько благоразумен, что не привел никаких возражений против точности моих предсказаний, за исключением лишь того, что относилось к нему лично. Чтобы показать, насколько люди бывают ослеплены своими предубеждениями, я торжественно заверяю читателей, что он единственный человек, от которого я слышал это возражение. Я полагаю, что уже одно это обстоятельство сводит его возражение на нет.

Несмотря на все свои усилия, я обнаружил всего два возражения против истинности моих прошлогодних предсказаний. Первое из них принадлежит одному французу, которому угодно было объявить всему свету, что кардинал де Ноайль еще жив, несмотря на фальшивое предсказание господина Бикерстаффа. Но насколько можно доверять французу, паписту и врагу, когда он отстаивает свои интересы против английского протестанта, преданного своему правительству, я предоставляю судить искреннему и беспристрастному читателю.

Другое возражение стало злополучным поводом к этому спору и относится к одному месту в моих предсказаниях, где говорилось, что смерть мистера Партриджа произойдет 29 марта 1708 года. Это он соизволил полностью отрицать в своем календаре на предстоящий год, при этом таким неджентльменским (прошу простить за выражение) образом, о котором я уже говорил выше. В этом труде он прямо утверждает, что он «не только жив теперь, но также был жив 29 марта», то есть в тот самый день, когда, по моему предсказанию, он должен был умереть. Это и есть предмет нашего теперешнего спора, который я собираюсь вести со всей возможной краткостью, ясностью и спокойствием. Я чувствую, что в этом споре к нам будут прикованы взоры не только Англии, но и всей Европы, и я не сомневаюсь, что ученые всех стран примут в нем участие на той стороне, где они усмотрят больше здравого смысла и истины.

Не вступая в дискуссию хронологического порядка о часе его смерти, я только докажу, что мистер Партридж не жив. Мой первый довод таков: около тысячи джентльменов купили его календарь на этот год только для того, чтобы узнать, что он сказал мне в ответ. Чуть ли не на каждой строчке они подымали глаза к небу и восклицали то с гневом, то со смехом: «Нет среди живых другого человека, способного написать такую чепуху!» И я никогда не слыхал, чтобы это мнение кем-нибудь оспаривалось; так что мистеру Партриджу остается одно из двух: или отказаться от авторства своего календаря, или признать, что сам он больше не существует на этом свете.

Во-вторых, все философы считают, что смерть есть отделение души от тела. Хорошо известно, что та несчастная женщина, которой это, конечно, известно лучше, чем кому-нибудь другому, уже давно разгуливает по всем соседним улицам и клянется своим подругам-сплетницам, что в ее муже нет ни жизни, ни души. Поэтому если не осведомленный об этом труп все еще продолжает бродить и если ему угодно именовать себя Партриджем, то мистер Бикерстафф ни в коей мере не считает себя за это ответственным. И вышеупомянутый труп не имел никакого права бить бедного мальчика, который случайно прошел мимо него по улице, выкрикивая: «Полный и достоверный отчет о смерти доктора Партриджа!» и т. д.

В-третьих, мистер Партридж претендует на способность предсказывать судьбу и находить украденные вещи. По мнению всех прихожан, он может делать это только при помощи сношения с дьяволом и другими злыми духами, и ни один умный человек никогда не поверит, что он мог общаться с ними лично до своей смерти.

В-четвертых, я приведу неоспоримые доказательства его смерти из его же собственного календаря на этот год и даже из того самого места, где он уверяет нас, что он жив. Он говорит там, что «он не только жив сейчас, но и был жив 29 марта», когда по моему предсказанию он должен был умереть. Тем самым он допускает возможность, что сейчас жив человек, который не был жив двенадцать месяцев тому назад. Именно в этом и заключается его софизм. Он не осмеливается утверждать, что с 29 марта был жив все время, но говорит, что он жив теперь и был жив в тот самый день, когда умер. С последним утверждением я согласен, ибо он умер только вечером, как это явствует из опубликованного отчета о его смерти в письме к одному лорду; а воскрес ли он с того времени, об этом я предоставляю судить свету. В конце концов, это только придирка, и мне просто совестно дальше обсуждать этот вопрос.

В-пятых, я спрашиваю самого мистера Партриджа, возможно ли, чтобы я был настолько неосмотрителен, чтобы начать свои предсказания с единственной заведомой лжи, которую я был намерен в них поместить, да еще вдобавок по поводу событий в Англии, где у меня имелись все возможности быть совершенно точным. Это дало бы в руки человеку с умом и знаниями мистера Партриджа сильный козырь против меня, и, если бы ему удалось найти хотя бы еще одно возражение против справедливости моих предсказаний, он вряд ли стал бы меня щадить.

Здесь я пользуюсь случаем бросить упрек вышеупомянутому автору рассказа о смерти мистера Партриджа в письме к лорду. Ему угодно было обвинить меня в ошибке на целых четыре часа в вычислениях срока этого события. Я должен признаться, что этот упрек, высказанный столь уверенно серьезным и авторитетным человеком по вопросу, так близко меня касающемуся, весьма меня встревожил. Хотя в это время меня не было в городе, однако некоторые из моих друзей, которых любопытство заставило разузнать все в точности (что же касается меня, то, не имея на этот счет никаких сомнений, я совершенно не вспоминал об этом деле), уверяли меня, что я ошибся всего на полчаса. Эта ошибка (я высказываю лишь свое собственное мнение) не столь значительна, чтобы подымать из-за нее такой шум. Скажу только, что было бы нелишним, чтобы автор письма в будущем проявлял больше заботы как о репутации других людей, так и о своей собственной. Хорошо, что у меня больше не встретилось подобных ошибок. Если бы они были, то я думаю, что он с такой же бесцеремонностью сообщил бы мне и о них.

Есть одно возражение против смерти мистера Партриджа, с которым мне иногда приходилось встречаться, хотя оно всегда высказывалось без особой резкости, а именно: он продолжает издавать календари. Но это свойство присуще всем представителям этой профессии. Гэдбюри, Бедный Робин, Дав, Уинг и ряд других ежегодно издают свои календари, хотя некоторые из них умерли еще до революции. Естественная причина этого, как я понимаю, заключается в том, что все прочие писатели пользуются привилегией жить после своей смерти – одни только составители календарей ее лишены, ибо их сочинения, трактующие исключительно о проходящих минутах, становятся бесполезными, когда эти минуты прошли. Принимая это во внимание, Время дарует им, своим регистраторам, право возвращаться на землю и продолжать сочинять свои произведения и после смерти.

Я не стал бы беспокоить читателей и утруждать самого себя оправданием, если бы моим именем не воспользовались некоторые лица, которым я не давал на это никакого права. Несколько дней тому назад одному из них вздумалось приписать мне ряд новых предсказаний. Думаю, однако, что это слишком серьезные вещи, чтобы с ними шутить. Я был огорчен до глубины души, увидев, как мои труды, стоившие мне столько бессонных ночей, полных размышлений, с громкими выкриками продавались на улице обычными разносчиками с Граб-стрит, труды, которые я предназначал только для авторитетного суждения самых серьезных людей. Это сперва показалось всем настолько подозрительным, что некоторые из моих друзей решились прямо спросить меня, не подшутил ли я над ними. На что я только холодно ответил, что «будущее покажет». Но такова уж своеобразная особенность нашего века и нашей науки, что вещи величайшей важности они делают смешными. Когда в конце года все мои предсказания оказались правильными, вдруг появляется календарь мистера Партриджа, оспаривающий факт его смерти. Таким образом, я очутился в положении генерала, который был вынужден вторично убивать своих врагов, воскрешенных волшебником. Если мистер Партридж произвел подобный опыт на себе самом и теперь снова жив, то пусть себе живет на здоровье долгие годы! Это ни в малой степени не противоречит справедливости всех предсказаний. Но я полагаю, что ясно доказал неопровержимыми доводами, что он умер самое большее на полчаса раньше предсказанного мною времени, а вовсе не на четыре часа, как ехидно намекал вышеупомянутый автор письма к лорду с целью подорвать доверие ко мне, обвинив меня в такой грубой ошибке.

Краткая характеристика его светлости графа Томаса Уортона, вице-короля Ирландии

Ирландское королевство управляется полномочными представителями Англии, а потому со времени установления власти англичан его историю обычно связывают с именами отдельных правителей. Однако вот уже несколько лет все происходившее на этом острове было столь незначительно или настолько подчинено английским делам и событиям, что вообще не представляло собою ничего существенного для истории. Слава, которую ирландцы стяжали своей службой в армии, целиком вписывается в анналы истории Англии. Остальное – все, что относится к политике или искусству управления, – незначительно до последней степени, что бы ни говорили при дворе те, кто пользуется там властью и гордится каждым своим шагом, сделанным для окончательного порабощения ирландского народа, словно тем самым приобретаются великие выгоды для Англии.

Вообще говоря, если бы человеку был предоставлен выбор, когда ему жить, он не выбрал бы эпохи с богатой историей, как то времена различных военных событий и потрясений, происков поверженной и насильственных действий господствующей партии или, наконец, произвола и беззакония угнетателя-наместника.

Во время войны Ирландия не пользуется никакими правами, кроме права полностью подчиняться Англии; то же можно сказать о ее политических кликах: в настоящее время они представляют лишь несовершенную копию с английских. Что же касается самовластия и насилия – третьего предмета истории, – народ Ирландии уже долгие годы поставлен в исключительное положение среди всех подданных ее величества – положение, достигшее своей высочайшей вершины при его светлости графе Томасе Уортоне. А потому краткий отчет о его правлении, возможно, будет полезным и занимательным для нашего поколения, хотя следующему, надеюсь, покажется невероятным. И поскольку мое повествование, возможно, сочтут скорее историей его светлости, нежели историей его правления, полагаю необходимым заявить, что ни с какой стороны не посягаю на его особу. Я много раз удостаивался беседы с его светлостью и полностью убедился, что он безразличен к похвалам и нечувствителен к упрекам, что не является преходящим состоянием духа или позой и не проистекает от душевной чистоты или величия ума, но просто есть естественная склонность его натуры.

Он человек без чувства стыда или чести, как есть люди без чувства обоняния. А потому доброе имя имеет для него ту же цену, как для последних – изысканное благовоние. Каждый, кто взялся бы описать нрав змеи, волка, крокодила или лисы, разумеется, стал бы это делать ради блага других, а не из личных чувств любви или ненависти к этим животным.

Точно так же его светлость – один из тех, к кому я не питаю ни личной любви, ни ненависти. Я встречаюсь с ним при дворе, в его собственном доме и изредка в моем (ибо он удостаивает меня своими посещениями); и, когда эти страницы станут известны, он, по всей вероятности, скажет мне, как уже сказал однажды, что ему чертовски набили морду, и тут же с величайшей в мире легкостью переведет разговор на погоду или осведомится, который час. А потому я приступаю к делу, с тем большей охотой, что, конечно, не рассержу его и никоим образом не нанесу вреда его доброму имени. Такова та вершина счастья и покоя, которой достиг граф Уортон и куда прежде него не мог взобраться ни один философ.

Выполняя свою задачу, я сначала дам характеристику его светлости, а затем, в подтверждение ее, расскажу о некоторых фактах его правления.

Мне очень хорошо известно, что характер человека лучше всего познается из его поступков, но, так как деятельность лорда Уортона ограничивается его административной деятельностью в Ирландии, его характер, вполне возможно, содержит и нечто большее, что за краткостью времени и ограниченностью места он не имел возможности проявить.

Граф Томас Уортон, вице-король Ирландии, благодаря своему удивительному здоровью, переступив несколько лет тому назад через известный возраст, не проявляет заметных признаков старости ни телом, ни рассудком, несмотря на то что давно предается всем тем порокам, которые обычно изнашивают и то, и другое. Его поведение впору молодому человеку в двадцать пять лет. Прогуливается ли он или насвистывает, божится ли, ведет похабные разговоры или ругается, – с каждым из этих занятий он справляется лучше юриста, всего три года проведшего в Темпле. С тем же изяществом и в том же стиле он обрушивается с бранью на кучера посредине улицы в королевстве, где он правитель, и это в порядке вещей, ибо таков его нрав, и ничего другого от него и не ждут. Лицемер он слабый и неумелый враль, хотя он чаще всего прибегает к этим двум талантам и больше всего ими гордится. Если он достигает цели с помощью лжи, то скорее благодаря частому ее применению, нежели искусству, ибо его обман обнаруживается иногда через час, часто – в тот же день, всегда – через неделю. Он непринужденно рассказывает свои небылицы в смешанном обществе, хотя ему известно, что половина слушающих – его враги, что, несомненно, выведут его на чистую воду, как только расстанутся с ним. Он торжественно клянется вам в любви и преданности, и не успеваете вы повернуться к нему спиной, как он уже всем говорит, что вы пес и мошенник. Он неизменно посещает богослужения с торжественностью, какая полагается ему по должности, но будет рассказывать похабные непристойности и богохульствовать у церковных дверей. В политике он пресвитерианец, в религии – атеист, но в настоящее время он изволит блудить с паписткой. В своих отношениях с людьми он взял себе за общее правило стараться опутать их ложью, для чего существует у него одно-единственное средство – смесь из вранья и клятвенных заверений. Его он применяет безразлично и к фригольдеру с доходом в сорок шиллингов, и к тайному советнику, и этим способом ему нередко удается обмануть или позабавить легковерных и честных людей, и так или иначе он добивается своей цели. Сегодня он открыто лишает вас должности, потому что вы не принадлежите к его партии, а назавтра встретит или призовет вас как ни в чем не бывало, дружески обнимет вас за плечи, с величайшей непринужденностью и фамильярностью сообщит вам, чего его клика добивается в парламенте, попросит вас присутствовать на заседании и уговорить друзей, чтобы и они пришли, хотя он превосходно знает, что как вы, так и ваши друзья – его противники в том самом деле, о котором он ведет речь. При всей нелепости, смехотворности и грубости этого приема он не раз добивался успеха: некоторым людям свойственна неуклюжая застенчивость, и, застигнутые врасплох, они не умеют отказать; к тому же каждый человек всегда таит какие-нибудь надежды или опасения и потому остерегается доходить до крайности в отношениях с влиятельными особами, даже если для этого есть достаточно поводов. Он спустил свое состояние, пытаясь разорить одно королевство, и нажил состояние, когда преуспел в разорении другого. Обладая изрядным природным умом, великолепным даром слова и довольно изящным остроумием, он обычно худший в мире собеседник: его мысли целиком заняты распутством или политикой, так что все его речи заполнены непристойностями, богохульством или делами. Чтобы наслаждаться двумя первыми, он пользуется услугами своих фаворитов, единственный талант которых – потешать его светлость рассказами обо всех известных в городе распутствах. В деловом отношении он, говорят, весьма ловок там, где нужно пустить в ход интригу, и, кажется, целиком перенес на общественные дела присущий ему в юности талант к любовным интрижкам. Чтобы придать вес своей любви, тщеславный юнец, с риском сломать себе шею, в полночь карабкается через стену или лезет в окно к простой девчонке, куда мог бы свободно войти через дверь и в полдень. Его светлость, упражнения ли ради или ввиду особых преимуществ для своей политики, прибегает к самым темным, беспокойным и извилистым тропкам даже в тех обычных делах, которые с тем же успехом разрешились бы попросту или все равно пошли бы своим чередом, независимо от его вмешательства.

С безразличием стоика сносит он любовные приключения своей супруги и считает себя вполне вознагражденным рождением детей для продолжения рода, не утомляя себя обязанностями отцовства.

Им владеют три страсти, редко соединяющиеся в одном лице, ибо, свойственные различным характерам, они естественно исключают друг друга. Это жажда власти, жажда денег и жажда удовольствий. Иногда они царят над ним поочередно, иногда все вместе. С тех пор как он прибыл в Ирландию, он, по-видимому, с наибольшим увлечением предается второй из них, и не без успеха: менее чем за два года своего правления, по самым скромным подсчетам, он нажил сорок пять тысяч фунтов, одну половину – обычным путем, другую – благоразумным.

Одной даме, я помню, он сам сказал, что не было случая, чтобы он отказал дать обещание или сдержал его, в отношении ее (она просила его о пенсии) он клялся сделать исключение. Но и это обещание он нарушил и тем обманул, как я должен признаться, нас обоих.

Но я прошу не смешивать простое обещание со сделкой, ибо в последнем случае он, конечно, будет соблюдать условия, если они сулят ему выгоды.

Таков характер его светлости…

Предложение об исправлении, улучшении и закреплении английского языка

в письме к высокочтимому Роберту Оксфорду и Мортимеру, лорду-казначею Великобритании

Милорд!

То, что я имел честь высказать вашей светлости в недавней нашей беседе, не было для меня мыслью новой, возникшей случайно или произвольно, но плодом долгих размышлений, и с тех пор суждения некоторых весьма сведущих лиц, к которым я обратился за советом, еще более утвердили меня в справедливости моих соображений. По их общему мнению, ничто не будет столь полезным для развития наук и улучшения нравов, как действенные меры, рассчитанные на исправление, улучшение и закрепление нашего языка, и они полагают вполне возможным осуществить такого рода предприятие при покровительстве монарха, поддержке и поощрении его министров и стараниях надлежащих лиц, для этого избранных. Я с радостью услышал, что ответ вашей светлости отличается от того, что в последние годы принято говорить в подобных случаях, а именно что дела такого рода следует отложить до мирного времени – общее место, настаивая на котором, иные зашли так далеко, что рады бы любыми средствами заставить нас не думать о соблюдении наших гражданских и религиозных обязанностей из-за войны, которую мы ведем за границей.

Милорд, от имени всех ученых и просвещенных лиц нашего государства я жалуюсь вашей светлости, как премьер-министру, что язык наш крайне несовершенен, что повседневное его улучшение ни в коей мере не соответствует повседневной его порче; что те, кто полагает, будто бы они делают наш язык более отточенным и изысканным, только умножили его неправильности или нелепости и что во многих случаях попираются все законы грамматики. Но дабы ваша светлость не сочли мой приговор слишком суровым, я позволю себе высказаться подробнее.

Ваша светлость, полагаю, согласится с моим объяснением причин меньшей утонченности нашего языка по сравнению с итальянским, испанским или французским. Совершенно очевидно, что чистый латинский язык никогда не был распространен на этом острове, так как не делалось или почти не делалось никаких попыток завоевать его вплоть до времен Клавдия. И в Британии этот язык не был в столь общем употреблении среди народа, как в Галлии и Испании. Далее мы видим, что римские легионы были отсюда отозваны, чтобы помочь своей стране против нашествия готов и других варваров. Между тем, предоставленные самим себе, бритты подверглись жестоким набегам пиктов и были вынуждены призвать саксов на помощь. В результате саксы установили свою власть почти над всем островом, оттеснили бриттов в самые отдаленные и горные его части, а остальные части страны приняли обычаи, религию и язык саксов. Это, я полагаю, и послужило причиной того, что в языке бриттов сохранилось больше латинских слов, чем в древнесаксонском, который, если исключить незначительные изменения в правописании, сходен в большинстве своих исконных слов с современным английским, а также немецким и другими северными языками.

Эдуард Исповедник, долго живший во Франции, первым, по-видимому, внес некоторую примесь французского в саксонский язык. Двор стремился угодить своему королю, а все остальные сочли это модным, как это происходит и у нас. Вильгельм Завоеватель пошел значительно дальше. Он привез с собой великое множество французов, рассеял их по всем монастырям, роздал им большие земельные наделы, приказал все прошения писать по-французски и попытался ввести этот язык в общее употребление по всему королевству. Так, во всяком случае, принято думать.

Однако ваша светлость вполне убедил меня в том, что французский язык сделал еще более значительные успехи в нашей стране при Генрихе II, который получил большие владения на континенте во французской земле как от отца, так и от супруги, совершал туда частые поездки и путешествия, всегда в сопровождении большого числа соотечественников, состоявших при его дворе. В течение нескольких последующих веков продолжались постоянные сношения между Францией и Англией как ради принадлежащих нам во Франции владений, так и благодаря нашим новым завоеваниям. Таким образом, два или три столетия тому назад в нашем языке было, по-видимому, больше французской примеси, чем сейчас. Многие слова были впоследствии отвергнуты, некоторые – уже со времени Спенсера, хотя у нас сохранилось еще немало слов, давно уже устаревших во Франции. Я мог бы привести несколько примеров того и другого рода, будь они хоть сколько-нибудь полезны или занимательны.

Исследование различных обстоятельств, в силу которых может изменяться язык страны, увлекло бы меня в весьма пространную область. Я отмечу только, что у латинского, французского и английского языков была, по-видимому, одинаковая судьба. Первый со времен Ромула до Юлия Цезаря подвергался непрерывным изменениям. Из того, что мы читаем у писателей, случайно затронувших этот вопрос, так же как из отдельных отрывков древних законов, ясно, что латинский язык, на котором говорили за три столетия до Туллия, был столь же непонятен в его время, как английский или французский языки и трехсотлетней давности непонятны нам сейчас. А со времени Вильгельма Завоевателя (то есть немногим менее чем за семьсот лет) оба эти языка изменились не меньше, чем латинский за такой же период времени. Будут ли наш язык или французский разрушаться с той же быстротой, что и латинский, – вопрос, который может вызвать больше споров, чем он заслуживает. Порча латинского объясняется многими причинами, например переходом к тираническому образу правления, погубившему красноречие, так как не было больше нужды поощрять народных ораторов; предоставлением жителям многих городов в Галлии, Испании и Германии, а также в других далеких странах, вплоть до Азии, не только гражданства города Рима, но и права занимать различные должности, что привело в Рим множество чужеземных искателей удачи; раболепством сената и народа, вследствие чего остроумие и красноречие превратились в славословие – пустейшее из всех занятий; величайшей испорченностью нравов и проникновением чужеземных предметов роскоши вместе с чужеземными словами для их обозначения. Можно было бы указать еще на несколько других причин, не говоря уже о вторжениях готов и вандалов, значение коих слишком очевидно, чтобы нужно было на них останавливаться особо.

Язык римлян достиг высокого совершенства прежде, чем он начал приходить в упадок. А французский язык за последние пятьдесят лет подвергся такой тщательной отделке, какую он только в состоянии выдержать; но он, по-видимому, приходит в упадок вследствие природной непоследовательности этого народа и из-за особого пристрастия некоторых авторов недавнего времени злоупотреблять жаргонными словами – самым гибельным средством искажения языка. Покойный Лабрюйер, прославленный среди французов писатель, пользуется многими новыми словами, коих нет ни в одном из ранее составленных общих словарей. Английский язык, однако, не достиг еще такой степени совершенства, чтобы нам следовало опасаться его упадка. А если наш язык достигнет определенного предела утонченности, то, возможно, найдутся способы закрепить его навечно или по крайней мере до той поры, когда мы не подвергнемся вторжению и наша страна не будет завоевана другим государством. Но даже в последнем случае лучшие наши творения, вероятно, тщательно хранились бы, и их приучились бы ценить, а их сочинители приобрели бы бессмертие.

Однако даже и без подобных переворотов (коим, мне думается, мы менее подвержены, чем континентальные королевства) я не вижу необходимости в том, чтобы язык постоянно менялся, ибо можно привести множество примеров обратного. От Гомера до Плутарха прошло свыше тысячи лет, и можно признать, что по крайней мере в течение этого времени и неизвестно сколько веков до того чистота греческого языка сохранилась. Колонии греков простирались по всему побережью Малой Азии вплоть до северных ее частей, расположенных у Черного моря, на все острова Эгейского и на некоторые острова Средиземного моря, где в течение многих веков, даже после того как они стали римскими колониями, греческий язык сохранялся неизменным до той поры, пока после падения империи греки не были покорены варварскими народами.

У китайцев есть книги на языке двухтысячелетней давности, и даже частые нашествия татар не смогли изменить его. Немецкий, испанский и итальянский языки за последние несколько веков подверглись незначительным изменениям или не изменились вовсе. Мне ничего не известно о других европейских языках, да и нет особых причин их рассматривать.

Завершив этот обзор, я возвращаюсь к рассуждениям о нашем собственном языке и желал бы смиренно предложить их вниманию вашей светлости. По моему мнению, период, в который английский язык достиг своего наибольшего совершенства, начинается с первых лет правления королевы Елизаветы и кончается великим мятежом сорок второго года. Правда, слог и мысли были тогда очень дурного вкуса, в особенности при короле Якове I, но, кажется, обрели пристойность в первые годы правления его преемника, который, обладая и многими другими качествами превосходного монарха, был великим покровителем просвещения. Я имею основания сомневаться в том, что со времени междоусобной войны порча нашего языка не уравновесила по меньшей мере тех улучшений, которые мы в него внесли. Лишь немногие из лучших авторов нашего века полностью избежали этой порчи. В период узурпации жаргон фанатиков настолько проник во все сочинения, что от него невозможно было избавиться в течение многих последующих лет. Затем последовала пришедшая с Реставрацией распущенность, которая, пагубно отразившись на нашей религии и морали, губительно сказалась и на нашем языке. Едва ли улучшению языка мог содействовать двор Карла II, состоявший либо из людей, которые последовали за ним в изгнание, либо из тех, кто слишком наслушался жаргона фанатических времен, либо молодежи, воспитанной во Франции. Так что двор, который обычно был образцом пристойной и правильной речи, стал, и продолжает с тех пор оставаться, худшей в Англии школой языка. Он будет таким и впредь, пока не станут с большей заботой относиться к воспитанию дворянской молодежи, дабы она могла выходить в свет, владея некоторыми основами словесных наук, и стать образцом просвещенности. В какой мере этот недостаток отразился на нашем языке, можно судить по пьесам и другим развлекательным сочинениям, написанным за последние пятьдесят лет. Они в избытке наполнены жеманными речами, недавно выдуманными словами, заимствованными из придворного языка или у тех, кто, слывя остроумцами и весельчаками, считает себя вправе во всем предписывать законы. Многие из этих утонченностей давно уже устарели и едва ли понятны теперь, что неудивительно, так как они были созданы единственно невежеством и прихотью.

Насколько мне известно, еще не бывало, чтобы в этом городе не нашелся один, а то и больше высокопоставленных олухов, пользующихся достаточным весом, чтобы пустить в ход какое-нибудь новое словечко и распространять его при каждом разговоре, хотя оно не содержит в себе ни остроты, ни смысла. Если оно приходилось по вкусу, его тотчас вставляли в пьесы да журнальную писанину, и оно входило в наш язык; а умные и ученые люди, вместо того чтобы сразу же устранять такие неправильности, слишком часто поддавались соблазну подражать им и соглашаться с ними.

Есть другой разряд людей, также немало способствовавших порче английского языка: я имею в виду поэтов времен Реставрации. Эти джентльмены не могли не сознавать, сколь наш язык уже обременен односложными словами, тем не менее, чтобы сберечь себе время и труд, они ввели варварский обычай сокращать слова, чтобы приспособить их к размеру своих стихов. И занимались этим так часто и безрассудно, что создали резкие, нестройные созвучия, какие способно вынести лишь северное ухо. Они соединяли самые жесткие согласные без единой гласной между ними только ради того, чтобы сократить слово на один слог. Со временем их вкус настолько извратился, что они оказывали предпочтение тому, что прежде считалось неоправданной поэтической вольностью, утверждая, что полное произношение слов звучит слабо и вяло. Под этим предлогом такой же обычай был усвоен и в прозе, так что большинство книг, которые мы видим ныне, полно обрубками слов и сокращениями. Примеры таких злоупотреблений бесчисленны. И вот, выпуская гласную, чтобы избавиться от лишнего слога, мы образуем созвучия столь дребезжащие, столь трудно произносимые, что я часто недоумевал, можно ли их вообще выговорить.

Уродованию нашего языка немало способствовала и другая причина (вероятно, связанная с указанной выше): она заключается в дурацком мнении, сложившемся за последние годы, будто мы должны писать в точности так, как произносим. Не говоря уже об очевидном неудобстве – полном разрушении этимологии нашего языка, – изменениям тут не предвиделось бы конца. Не только в отдельных городах и графствах Англии произносят по-разному, но даже и в Лондоне при дворе комкают слова на один лад, в Сити – на другой, а в предместьях – на третий. И через несколько лет, вполне возможно, все эти выговоры опять переменятся, подчинившись причудам и моде. Перенесенное в письменность, все это окончательно запутает наше правописание. Тем не менее многим эта выдумка настолько нравится, что иногда становится нелегким делом читать современные книги и памфлеты, в которых слова так обрублены и столь отличны от своего исконного написания, что всякий привыкший к обыкновенному английскому языку едва ли узнает их по виду.

В университетах некоторые молодые люди, охваченные паническим страхом прослыть педантами, впадают в еще худшую крайность и полагают, что просвещенность состоит в том, чтобы читать каждодневный вздор, который им присылают из Лондона: они называют это знанием света и изучением людей и нравов. С такими познаниями прибывают они в город, считают совершенством свои ошибки, усваивают набор новейших выражений и когда берут в руки перо, то выдают за украшения стиля все необычайные словечки, подобранные в кофейнях и игорных домах, причем в правописании они изощряются до крайних пределов. Вот откуда взялись те чудовищные изделия, которые под именем Прогулок, Наблюдений, Развлечений и других надуманных заглавий обрушились на нас в последние годы. Вот откуда взялось то странное племя умников, которые уверяют нас, что пишут в соответствии со склонностями нынешнего века. Я был бы рад, если бы мог сказать, что эти причуды и кривлянья не затронули более серьезных предметов. Словом, я мог бы показать вашей светлости несколько сочинений, где красоты такого рода столь обильны, что даже вы, при ваших способностях к языкам, не смогли бы прочесть или понять их.

Но я убежден, что многие из этих мнимых совершенств выросли из принципа, который, если его должным образом осознать и продумать, полностью бы их развенчал. Ибо опасаюсь, милорд, при всех наших хороших качествах, просвещенность нам по природе не слишком свойственна. Наше беспрестанное стремление укорачивать слова, отбрасывая гласные, есть не что иное, как склонность вернуться к варварству тех северных народов, от которых мы произошли и языки которых страдают тем же недостатком. Нельзя не обратить внимания, что испанцы, французы и итальянцы, хотя и ведут свое происхождение от одних с нами северных предков, с величайшим трудом приучаются произносить наши слова, тогда как шведы и датчане, а также немцы и голландцы достигают этого с легкостью, потому что наши слова и их слова сходны по грубости и обилию согласных. Мы боремся с суровым климатом, чтобы вырастить более благородные сорта плодов, и, построив стены, которые задерживают и собирают слабые лучи солнца и защищают от северных ветров, мы иногда с помощью хорошей почвы получаем такие же плоды, как в более теплых странах, где нет нужды в таких затратах и усилиях. То же относится и к изящным искусствам. Возможно, что тот же недостаток тепла, который делает нас по природе суровыми, способствует и грубости нашего языка, несколько напоминающего терпкие плоды холодных стран. Ибо я не думаю, что мы менее даровиты, чем наши соседи. Ваша светлость, я надеюсь, со мной согласится, что мы должны всеми силами бороться с нашими природными недостатками и быть осмотрительными в выборе тех, кому мы поручаем их исправление, тогда как до сих пор это выполняли люди, наименее к тому пригодные. Если бы выбор был предоставлен мне, я бы скорее вверил исправление нашего языка (поскольку дело касается звуков) усмотрению женщин, нежели безграмотным придворным хлыщам, полоумным поэтам и университетским юнцам. Ибо ясно, что женщины, по свойственной им манере коверкать слова, естественно отбрасывают согласные, как мы – гласные. То, что я сейчас собираюсь рассказать вашей светлости, может показаться сущими пустяками. Находясь однажды в смешанном обществе мужчин и женщин, я просил двух или трех лиц каждого пола взять перо и написать подряд несколько букв, какие им придут в голову. Прочитав этот набор звуков, мы нашли, что написанное мужчинами, из-за частых сочетаний резких согласных, звучит как немецкий язык, а написанное женщинами – как итальянский, так как изобилует гласными и плавными звуками. И хотя я ни в коем случае не намереваюсь затруднять наших дам, испрашивая у них совета в деле преобразования нашего языка, я думаю, что нашей речи нанесен большой вред с тех пор, как они исключены из всех мест, где собирается общество, и появляются только на балах и в театрах да других местах, где творятся дела еще худшие.

Для того чтобы внести преобразования в наш язык, мне думается, милорд, следует по здравом размышлении произвести свободный выбор среди лиц, которые всеми признаны наилучшим образом пригодными для такого дела, невзирая на их звания, занятия и принадлежность к той или иной партии. Они, по крайней мере некоторые из их числа, должны собраться в назначенное время и в назначенном месте и установить правила, которыми намереваются руководствоваться. Какими методами они воспользуются – решать не мне.

Лица, взявшие на себя эту задачу, будут иметь перед собой пример французов. Они смогут подражать им в их удачах и попытаются избежать их ошибок. Помимо грамматики, где мы допускаем очень большие погрешности, они обратят внимание на многие грубые неисправности, которые, хотя и вошли в употребление и стали привычными, должны быть изъяты. Они найдут множество слов, которые заслуживают, чтобы их совершенно выбросили из языка, еще больше – слов, подлежащих исправлению, и, возможно, несколько давно устаревших, которые следует восстановить ради их силы и звучности.

Но более всего я желаю, чтобы обдумали способ установить и закрепить наш язык навечно, после того как будут внесены в него те изменения, какие сочтут необходимыми. Ибо, по моему мнению, лучше языку не достичь полного совершенства, нежели постоянно изменяться. И мы должны остановиться, в противном случае наш язык в конце концов неизбежно изменится к худшему. Так случилось с римлянами, когда они отказались от простоты стиля ради изощренных тонкостей, какие мы встречаем у Тацита и других авторов, что постепенно привело к употреблению многих варваризмов еще до вторжения готов в Италию.

Слава наших писателей обычно не выходит за пределы этих двух островов, и плохо, если из-за непрестанного изменения нашей речи она окажется ограниченной не только местом, но и временем. Именно ваша светлость заметил, что, не будь у нас Библии и молитвенника на языке народном, мы едва ли могли понимать что-либо из того, что писалось у нас каких-нибудь сто лет тому назад. Ибо постоянное чтение в церквах этих двух книг сделало их образцом для языка, особенно у простого народа. И я сомневаюсь, насколько внесенные с той поры изменения способствовали красоте или силе английской речи, хотя они во многом уничтожили ту простоту, которая является одним из величайших совершенств любого языка. Вы, милорд, столь сведущи в Священном Писании и такой знаток его оригинала, согласитесь, что ни один перевод, когда-либо выполненный в нашей стране, не может сравниться с переводом Ветхого и Нового Завета. И многие прекрасные отрывки, которые я часто удостаивался слышать от вашей милости, убедили меня в том, что переводчики Священного Писания в совершенстве владели английской речью и справились со своей задачей лучше, нежели писатели наших дней, что я приписываю той простоте, которой эта книга целиком проникнута. Далее, что касается большей части нашей литургии, составленной задолго до перевода Библии, которой мы ныне пользуемся и мало с тех пор измененной, то, по-видимому, мы вряд ли сможем где-либо найти на нашем языке более величественные примеры подлинного и возвышенного красноречия; каждый человек с хорошим вкусом найдет их в молитвах причастия, в заупокойной и других церковных службах.

Но когда я говорю, что желал бы сохранить наш язык навеки, я не хочу этим сказать, что не следует обогащать его. При условии, что ни одно слово, одобренное вновь созданным обществом, впоследствии не устареет и не исчезнет, можно разрешить включать в язык любые новые слова, которые сочтут нужными. В таком случае старые книги всегда будут ценить по их истинным достоинствам и не будут пренебрегать ими из-за непонятных слов и выражений, которые кажутся грубыми и неуклюжими единственно потому, что вышли из моды.

Если бы до нашего времени в Риме народ продолжал говорить на латинском языке, внести в него пополнения стало бы совершенно необходимым в силу великих изменений в законах, ремеслах и на войне, в силу многих новых открытий, сделанных во всех частях света, в силу широкого распространения мореходства и торговли и многих других обстоятельств; и все же древних авторов читали бы с удовольствием и понимали с легкостью. Греческий язык значительно обогатился со времени Гомера до Плутарха, но, вероятно, в дни Траяна первого из них понимали так же хорошо, как и последнего. Когда Гораций говорит, что слова увядают и гибнут, подобно листьям, и новые занимают их место, он скорее по этому поводу сетует, нежели одобряет это. Но я не вижу, почему бы это было неизбежным, а если бы было, то что сталось бы с его monumentum аеrе реrеnnius?[261]

Так как сейчас я пишу единственно по памяти, я предпочту ограничиться тем, что твердо знаю, и поэтому не буду входить в дальнейшие частности. К тому же я хочу только доказать полезность моего проекта и высказать несколько общих соображений, предоставив все прочее тому обществу, которое, надеюсь, будет учреждено и получит поддержку благодаря вашей светлости. Кроме того, мне бы хотелось избежать повторений, ибо многое из того, что я имел сказать по этому поводу, уже сообщалось мною читателям при посредничестве одного остроумного джентльмена, который долгое время трижды в неделю развлекал и поучал это королевство своими статьями и ныне, как полагают, продолжает свое дело под именем «Зрителя». Этот автор, так успешно испробовавший силы и возможности нашего языка, полностью согласен с большинством моих суждений, так же как и большая часть тех мудрых и ученых людей, с которыми я имел счастье беседовать по этому поводу. И потому я полагаю, что такое общество выскажется довольно единодушно по основным вопросам.

Совет молодому поэту

вместе с предложением о поощрении поэзии в этом королевстве

Sic honor et nomen divinis vatibus atque

Carminibus venit.

Hоr.[262]

Сэр!

Я всегда питал к вам дружеские чувства и проявлял больший интерес к вашему поведению и занятиям, нежели это обычно бывает приятно молодым людям, а потому я должен признаться, что получил немалое удовольствие, узнав из последнего вашего сообщения, что вы целиком обратили помыслы свои к английской поэзии и намереваетесь посвятить себя ей и сделать ее своим основным занятием. Две причины побуждают меня поощрить вас: первая – это стесненность вашего положения; вторая – великая польза, приносимая поэзией человечеству и обществу во всех областях жизни. По этим соображениям я не могу не одобрить мудрого решения вашего оставить в столь раннем возрасте прочие невыгодные и суровые занятия и целиком отдаться такому, которое, в случае удачи, умножит ваше состояние и сделает вас предметом гордости ваших друзей и вашей страны. Оправданием вам и дальнейшим поощрением может служить то обстоятельство, что ни в древней, ни в новой истории не найдете вы человека, который занимал бы сколько-нибудь выдающееся положение, не будучи хотя бы в некоторой степени искушенным в поэзии или по крайней мере не являясь доброжелателем ее адептов; и я готов утверждать под присягой, что нельзя быть хорошим воином, священнослужителем или законоведом, равно как и выдающимся глашатаем или певцом баллад, не вкусив хоть немного поэзии и не приобретя достаточного навыка в стихосложении; но об этом скажу немного, потому что прославленный сэр Ф. Сидней исчерпал эту тему до меня в своей Защите поэзии, о которой замечу только, что доводы автора ее столь убедительны, словно он сам действительно верит в то, что пишет.

Со своей стороны, не написав ни одного стиха после школьных лет, когда я слишком много выстрадал за грубые промахи в поэзии, чтобы питать к ней с той поры хоть какое-нибудь пристрастие, я не в силах дать на основании собственного опыта нужные вам наставления; не стану также объявлять во всеуслышание (ибо предпочитаю скрывать свои страсти), сколь сильно я сокрушался, что пренебрегал поэзией в том возрасте, который наиболее приличествует для совершенствования в этой украшающей области знания; к тому же в мои годы и при моих немощах простительно, что я не берусь, вооружившись очками, обучать вас письму дрожащей рукой. Однако, чтобы не быть вовсе бесполезным в деле, столь существенном для вашей карьеры и счастья, ниже я сообщу об этом предмете некоторые разрозненные мысли, почерпнутые мною из чтения и наблюдений.

Существует некое небольшое приспособление; ученые люди берутся за него прежде всего, хотя оно весьма ничтожно по своему материалу, будь то кусок пшеничной соломины (древняя аркадская свирель), или три дюйма тонкой проволоки, или ободранное перо, или большая булавка. Далее, это миниатюрное орудие, занимая необходимое положение, обычно склоняет голову свою на большой палец правой руки, удерживает на своей груди указательный палец и, в свою очередь, опирается на средний. Предмет этот известен под именем указки; и я готов послужить вам таким простейшим руководителем и указать на некоторые частности, которые смогут вам пригодиться в вашем поэтическом букваре.

Прежде всего я далеко не уверен, что современному поэту необходимо верить в бога или обладать сколько-нибудь значительным религиозным чувством; и разрешите мне в этом пункте подвергнуть сомнению ваши способности, потому что если в религии вы по-прежнему придерживаетесь тех понятий, которые внушала ваша матушка, то вам едва ли покажется возможным или по крайней мере легким отбросить сразу все эти детские предрассудки и почитать за лучшее быть великим умником, нежели добрым христианином, хотя общепринятое воззрение будет в этом случае против вас. А посему, если, тщательно проверив себя, вы обнаружите подобную слабость, проистекающую из природы вашего воспитания, – мой совет: немедленно бросайте перо, ибо для поэзии оно вам больше не пригодится, если только вам не понравится слыть нудным, или вы не покоритесь участи быть предметом глумления для ваших собратьев, или не сможете скрыть своего благочестия, подобно тому как хорошо воспитанные люди скрывают свою ученость из снисхождения к окружающим.

Ибо поэзия в том виде, какой она приняла с недавнего времени, благодаря усилиям тех, кто сделал ее своим ремеслом (а только о них я и говорю здесь, и я не назову поэтом того, кто пишет для собственного развлечения, равно как и скрипачом – джентльмена, забавляющегося скрипкой), я повторяю, наша поэзия последних лет вполне освободилась от узких понятий добродетели и благочестия, потому что, как установлено на-шими знатоками, ничтожнейшая примесь религии, подобно единственной капле солода в вине, способна замутить и испортить чистейший поэтический гений.

Религия предполагает существование неба и ада, божественного слова, таинств и десятка прочих вещей, которые, если принимать их всерьез, удивительным образом препятствуют проявлениям ума и остроумия, и истинный поэт никак не может усвоить их, сохраняя в то же время свою поэтическую вольность; однако ему необходимо, чтобы другие верили во все эти вещи, дабы он мог изощрять свой ум, насмехаясь над верующими, ибо, хотя умник не должен обладать религиозным чувством, религия нужна умнику, как инструмент – играющей на нем руке. И посему новейшие писатели ставят в образец своего великого кумира Лукреция, который не был бы и вполовину столь выдающимся поэтом (каким он был в действительности), если бы не стоял на цыпочках, подставив под ноги религию, Religio pedibus subjecta[263], и не имел бы благодаря этому возвышению преимущества перед всеми поэтами своего времени и последующих времен, лишенными этого пьедестала.

Кроме того, следует далее заметить, что Петроний – другой их любимец, – говоря о необходимых качествах хорошего поэта, настаивает главным образом на Uber Spiritus[264]. Мое невежество заставляло меня до сей поры полагать, что он разумел здесь изобретательность, или широту мысли, или пылкое воображение. Однако из мнений и практики новейших поэтов я почерпнул другое и лучшее толкование; и поскольку эти слова понимаются буквально как вольный дух, то есть дух или разум, свободный или освобожденный от всех предрассудков касательно бога, религии и того света, то мне совершенно ясно, почему все теперешние поэты являются вольнодумцами и считают себя обязанными быть таковыми.

Но хотя я и не могу поставить вам некоторых наиболее выдающихся английских поэтов в пример благочестия, тем не менее я настоятельно советую вам, по их же примеру, быть сведущим в Священном Писании и, если это возможно, овладеть им в совершенстве; при этом я меньше всего собираюсь предписывать вам благочестие. Я вовсе не желаю, чтобы вы верили в Писание или сколько-нибудь признавали его авторитет (в этом вы вольны поступать, как вам заблагорассудится), но хочу, чтобы вы читали его как произведение, составляющее необходимую принадлежность умника и поэта, что, согласитесь, весьма отличается от христианского воззрения. Ибо я уже заметил, что величайшие умники являются обычно и лучшими знатоками священных текстов. Наши современные поэты, все до одного, почти так же хорошо начитаны в Писании, как и некоторые из наших богословов, а часто даже набиты большим числом цитат из него. Они читали его с разных точек зрения: исторической, критической, музыкальной, комической, поэтической и всех прочих, – кроме одной – религиозной, и, поступая так, извлекли для себя немалую пользу. Ибо Писание, несомненно, представляет собою сокровищницу ума и служит уму объектом для изощрения. Вы можете, согласно нынешнему обыкновению, умничать по поводу его или на основании его. И, по правде говоря, если бы не Писание, то я не знаю, откуда бы брали наши драматурги образы, намеки, сравнения, примеры и даже самый язык своих пьес. Захлопните священные книги, и, готов биться об заклад, наш ум остановится, как испорченные часы, или упадет, подобно акциям на бирже, и разорит половину поэтов в обоих королевствах. И если бы так случилось на самом деле, то большая часть этого племени (все, я думаю, кроме бессмертного Аддисона и еще нескольких, которые более достойно использовали свою Библию), те, кто так вольно торговал запасами этой сокровищницы, ликовали бы, что успели вовремя попользоваться и оставили нынешнее поколение поэтов в дураках.

Но здесь я должен оговориться и заметить, что, советуя читать Писание, я нимало не имел в виду пригодность вашу к принятию поэтического сана. Я упоминаю это потому, что мне пришлось встретить соображение такого рода, высказанное одним из наших английских поэтов и, как мне кажется, поддержанное остальными. Этот поэт обращается к воображаемому призраку Спенсера со следующими словами:

Из рук, тобой возложенных, приму

Великий сан служителя уму.

Данное место, мне кажется, содержит явный намек на Писание, и, если допустить (но в разумных пределах) снисхождение к небольшой примеси профанации, граничащей с богохульством, его можно признать неподражаемо изящным; к тому же в нем содержатся некоторые полезные открытия, вроде, например, того, что в поэзии существуют епископы и что эти епископы должны посвящать юных поэтов возложением рук; а также что поэзия – это служение уму и исцеление душ, и, следовательно, те, кто возведен в сей сан целителей, должны быть поэтами и слишком часто являются таковыми. И в самом деле, как в старину поэты и священники занимались одним и тем же делом, так и в наши дни соединение их служительских обязанностей с успехом осуществляется одними и теми же лицами; и это я признаю единственным законным доводом в пользу наименования, которого они столь рьяно добиваются; я имею в виду скромный титул божественного поэта. Однако так как до сих пор я никогда не присутствовал на церемонии посвящения в сан священнослужителя поэзии, то, признаюсь, не имею ни малейшего понятия об этом предмете и тем паче не стану рассуждать о нем здесь.

Итак, коль скоро Писание является и источником, и объектом для современного ума, я настоятельно рекомендую предпочитать его всему остальному в вашем чтении. Когда же вы ознакомитесь с ним досконально, я бы посоветовал вам обратить свои мысли к человеческой литературе, что я делаю, однако, скорее уступая широко распространенному мнению, нежели по собственному разумению.

Ибо, по правде говоря, ничто меня так не поражало, как предрассудки относительно человеческого познания, согласно которым считается, что хорошим поэтом можно стать, только будучи хорошим ученым; в действительности же нет ничего более ложного и более противоречащего практике и опыту. Я не стал бы спорить, если бы кто-нибудь взялся показать мне хотя бы одного из ныне живущих признанных поэтов, которого можно бы, хоть с каким-то основанием, назвать ученым или который стал худшим поэтом, а не наоборот – лучшим, только потому, что слишком мало обременил свою голову педантством учености. Правда, иного мнения придерживались наши предки, и мы в этом веке достаточно их почитаем, чтобы подчиняться им буквально и беспрекословно, но недостаточно смыслим, чтобы обнаружить, как грубо они ошибались. Так, Гораций сказал нам:

Scribendi recte sapere est et principium et fons,

Rem tibi Socraticae poterunt ostendere chartae[265].

Но людские головы различного склада, из коих иные нисколько не уступают названному поэту в разумении (если верить им на слово), не признают данного правила справедливым и нисколько не стыдятся открыто заявлять о своем несогласии. Разве мало поэтов, которые совсем не придерживаются этого принципа, а по общему признанию пишут хорошо? Многие слишком благоразумны, чтобы быть поэтами, а другие слишком поэты, чтобы быть благоразумными. Право же, разве человек обязан быть по крайней мере философом, чтобы стать поэтом, когда совершенно ясно, что некоторые величайшие идиоты нашего времени наилучшим образом подвизаются на этом поприще? И поэтому я обращаюсь за помощью к здравому смыслу и наблюдательности людей. Вполне уместно будет здесь привести замечательное высказывание сэра Ф. Сиднея об этой нации. Он говорит: «Хотя соседняя с нами страна Ирландия весьма бедна истинной ученостью, однако к поэтам там относятся с почтительным благоговением». Отсюда следует, что ученость отнюдь не обязательна ни для того, чтобы стать поэтом, ни для того, чтобы судить о нем. И далее, говоря о нынешнем положении вещей, хотя мы теперь так же бедны ученостью, как и прежде, однако к нашим поэтам уже не относятся, как некогда, с почтительным благоговением, но они являются в этом королевстве, пожалуй, самым презренным разрядом смертных, чему приходится поражаться не меньше, чем печалиться.

Некоторые из древних философов были поэтами (как, например, согласно упомянутому выше автору, Сократ и Платон; что для меня, впрочем, явилось новостью). Но это не означает, что все поэты суть философы или должны ими быть; разве только, что так именуют тех, у кого локти на кафтане продраны. В этом смысле великий Шекспир вполне мог считаться философом; но ученым он не был, хотя и был превосходным поэтом. И я не думаю, как иные, что один покойный весьма здравомыслящий критик был столь уж неправ, когда говорил, что «Шекспир стал бы худшим поэтом, если бы был лучшим ученым»; другим примером того же рода является сэр У. Дэвенант. Не следует также забывать о широко известной враждебности Платона к поэтам, что, возможно, объясняет, почему поэты всегда враждовали с его профессией и отвергали всякую науку и философию из-за одного этого философа. Я же считаю, что и философия, и любая иная область познания нужны поэзии (которая, если верить тому же автору, сама представляет вершину всякого познания) не больше, чем теория света и его различных соотношений и изменений в отдельных цветах необходима хорошему художнику.

Между тем некий автор по имени Петроний Арбитр, впавший в то же заблуждение, самонадеянно заявил, что в число качеств хорошего поэта должен входить Mens ingenii litterarum flumine inundata[266]. Я же, напротив, заявляю, что данное утверждение (мягко говоря) не более и не менее как завистливое и гнусное оскорбление всех поэтов-джентльменов нашего времени; ибо, с его позволения, вовсе не требуется, чтобы поэты залили нас потоком своей учености, и, насколько мне известно, познания некоторых наших величайших умов в поэтическом роде не покрыли бы и шестипенсовика на дне таза; но, по-моему, они не стали от этого хуже.

Ибо, сказать вам откровенно, я бы хотел, чтобы каждый обрабатывал свой собственный материал и производил на свет только то, что он может найти в себе самом; такой товар обычно даже лучше, чем предполагает его владелец. Я считаю, что цветы ума, как и садовые цветы, должны произрастать из собственного корня и стебля, без посторонней помощи. Я бы предпочел, чтобы человеческий ум более уподобился источнику, незримо питающему себя, нежели реке, которую снабжает несколько посторонних притоков.

Если уж необходимо, как это бывает у бесплодных умов, заимствовать чужие мысли, дабы извлечь свои, подобно тому как пересохший насос не действует, пока в него не нальют воды, то я бы рекомендовал вам обратиться к изучению некоторых проверенных образцовых авторов древности. Потому что коль скоро вы ищете личинки или зародыши мыслей, как мартышка – насекомых в голове своего хозяина, то вы обнаружите, что они кишмя кишат в добрых старых авторах, как личинки иного рода – в жирном старом сыре, а не в новом. По этой причине вы должны чаще держать в руках классиков, особенно самых старых и изъеденных червями.

Но должен предостеречь вас: не следует обращаться с древними как неблагодарные сыновья со своими отцами, бессовестно шарить у них по карманам и тянуть что попало. Ваше дело – не воровать у них, а превзойти их в совершенстве, усвоив, а не присвоив их мысли, для чего потребна немалая рассудительность; это хотя и трудно, но вполне можно сделать, не подвергая себя подлому обвинению в воровстве, ибо, по моему скромному разумению, хоть я и зажигаю свою свечу от огня моего соседа, она от этого отнюдь не перестает принадлежать мне: и фитиль, воск, или огонь, или вся свеча целиком не становятся в меньшей мере моими, чем были раньше.

Быть может, вам покажется слишком тяжкой задачей овладеть достаточным знанием столь великого числа древних авторов, каждый из которых в своем роде превосходен; и действительно, так было бы на самом деле, если бы не придумали недавно краткого и легкого способа изложений, извлечений, сокращений и т. п., который превосходно помогает стать весьма ученым при малом чтении или вообще без оного и применяется, подобно зажигательным стеклам, для того чтобы собирать лучи ума и учености, рассеянные в авторах, и сосредоточивать их живительное тепло на воображении писателя. Похож на это еще и другой новейший прием, заключающийся в изучении указателей, что означает читать книги по-древнееврейски, то есть начинать там, где другие обычно кончают. Это сокращенный способ ознакомления с авторами; ибо с авторами следует обращаться как с омарами: лучшее мясо ищите в хвосте, а туловище бросайте назад на блюдо. Искуснейшие воры (а как же иначе назвать читателей, которые читают только ради заимствования, то есть воровства) имеют обыкновение срезать кошель сзади, не теряя времени на то, чтобы обыскивать карманы владельца. Наконец, таким способом вы обучитесь самым основаниям философии, ибо одно из первых правил логики гласит: Finis est primus in intentione[267].

А потому ученый мир бесконечно обязан покойному рачительному и рассудительному издателю классиков, который добился вящего успеха своими трудами на этом новом поприще. Благодаря его ухищрениям каждый автор, перегруженный указателем, обливается по`том под собственной тяжестью и тащит на спине, словно нортумберлендский коробейник, весь свой скарб и пожитки и такое же количество всевозможных безделиц. Пусть все начинающие ученые воздадут хвалу издателю, избавившему их от стольких мук и траты времени в поисках полезных знаний, ибо тот, кто сокращает дорогу, оказывает благодеяние всем людям вместе и в отдельности каждому, кому случается странствовать этим путем.

Но продолжим. Ни о чем не приходилось мне столь сильно сокрушаться, сколь о том, что преданы забвению некоторые остроумные и простые игры, принятые среди молодежи в дни моего детства; благодаря этим играм стихотворство было присуще прошлому веку несравненно больше, чем нашему. И если в наши дни это искусство ослабело, то именно здесь следует искать тому причину. Когда бы эти забавы возродились, то я полагаю, что для вас наиболее благоразумным было бы обратить к ним свои помыслы и никогда не пропускать возможности участвовать в столь полезных увеселениях. Так, например, буриме чрезвычайно способствует умению рифмовать, а такое умение я всегда считал самым существом хорошего поэта; и я не одинок в этом мнении, ибо упоминавшийся выше сэр Ф. Сидней заявил, что «живая душа нынешнего стихотворства заключена в сходном звучании слов, которые мы именуем рифмой», а он является безупречным авторитетом или во всяком случае стоит выше возражений. Посему стихотворение следует всегда проверять, как глиняный горшок, и, если оно звенит при щелчке, можете быть уверены, что в нем нет изъяна. Стихи без рифм – это тело без души (ибо живая душа заключена в рифме) или колокол без языка, который, строго говоря, уже не колокол, так как от него ни пользы, ни радости. И тот же самый достославный сэр, обладавший весьма музыкальным ухом, настолько почитал мелодичность и звучность стиха, что называл поэта человеком, носящим почтенное звание рифмача. Наш знаменитый Мильтон нанес нации великий ущерб в этом отношении, совратив своим примером столько же почтенных рифмачей, сколько он сделал истинных поэтов.

По этой причине я с восторгом услышал о полезном замысле (каковой превыше всяких похвал) некоего хитроумного юноши, решившего украсить рифмами «Потерянный рай» Мильтона, что сделает поэму, страдающую лишь этим единственным недостатком – отсутствием рифмы, – более героической и звучной, чем она была доселе. Я желаю этому джентльмену всяческого успеха в завершении его предприятия, а так как в подобной работе молодой человек может с наибольшим успехом приложить свои силы и наилучшим образом проявить преимущества своего дарования, то я сожалею, что она не вам выпала на долю.

Примерно с той же целью я рекомендовал бы вам остроумную игру картины и девиза, которая обогатит вашу фантазию изрядным запасом образов и приличествующих изречений. В наших двух королевствах мы извлекаем изрядную пользу из этого развлечения, как бы пренебрежительно к нему ни относились, ибо ему мы обязаны нашей прославленной удачливостью в сочинении девизов на кольцах, изречений – на табакерках, в проявлении остроумия на указательных столбах с их изящными надписями и т. д.; в произведениях такого рода никакие народы мира, нет, даже сами голландцы, не дерзнут состязаться с нами.

Приблизительно по той же причине вам бы следовало ознакомиться с игрой под названием «На что это похоже?», которая с великой пользой применяется для оживления ума вялого и совершенствования ума живого; но главная цель ее – снабдить фантазию разнообразными сравнениями для всех предметов и на все случаи жизни. Она научит вас уподоблять друг другу вещи, которые по природе своей не имеют ни малейшего, даже воображаемого, соответствия, что, собственно, и является творением и истинным делом поэта, как показывает его наименование; и позвольте мне сказать, что хороший поэт так же не может обойтись без исподволь накопленного запаса сравнений, как сапожник – без колодок. Они должны все быть вымерены, и разобраны по порядку, и развешаны в мастерской, готовые служить каждому заказчику, и подогнаны к стопам всевозможных стихотворных размеров; и здесь я бы мог обстоятельнее (как мне очень хочется) подчеркнуть удивительное соответствие и сходство между поэтом и сапожником во многих особенностях, присущих им обоим, таких как привычка перевязывать виски, свойства обрабатываемого материала, применение кривого ножа и т. п., если бы это не увело меня в сторону или не походило бы на шутку, неуместную в столь серьезном деле.

Итак, я утверждаю: если вы усердно займетесь этими скромными забавами (не говоря уже о других, не менее остроумных, вроде шарад, загадок, вопросов и ответов и прочих), то невозможно даже представить, какие блага (природы) они вам принесут и как они прочистят вашу фантазию. Посвящайте им все ваши свободные часы или, даже лучше, освободите для них все ваше время – и вы поступите, как приличествует мудрецу, обращающему даже развлечения свои в средство самосовершенствования, подобно пчеле, которая с неподражаемой распорядительностью выполняет все занятия своей жизни сразу и кормится, трудится и развлекается в одно и то же время.

Ваше собственное благоразумие, несомненно, надоумит вас занимать каждый вечер свое место среди остроумцев в углу какой-либо кофейни нашего города, где ваш ум, ваша религия и ваша политика получат все в равной степени верное направление, а также посещать театральные представления столь часто, сколько сможете себе позволить, не продавая своих книг. Ибо в нашем целомудренном театре даже сам Катон мог бы спокойно сидеть до закрытия занавеса; кроме того, здесь вы иногда сможете принять участие в приличной беседе с актерами; это люди такого рода, которые могут, благодаря одним и тем же дарованиям, сойти за умных людей вне сцены, как за совершенных джентльменов на ней. К тому же я знал как-то одного маклера, который торговал товаром такого же качества и по той же цене, что и купец, пользовавшийся его услугами.

Далее, необходимо украсить ваши полки избранными современными альманахами в нарядных обложках, а также читать всякого рода пьесы, особенно новейшие, и прежде всего – наших местных авторов, изданные по подписке; в отношении этого предмета ирландского производства я с готовностью присоединяюсь к недавнему предложению и полностью поддерживаю отказ и отречение от всего, что прибывает из Англии. Зачем нам ввозить оттуда уголь или поэзию, когда у нас имеются собственные запасы, не хуже и более удобные для разработки? Наконец.

Памятная книжка есть предмет, без которого не может обойтись предусмотрительный поэт, ибо, как говорит пословица, велик ум, да память коротка, и, с другой стороны, поскольку поэты являются профессиональными лжецами, им необходима хорошая память. Для удовлетворения этой надобности книжка представляет собою род дополнительной памяти или запись того, что встретилось замечательного в повседневном чтении или беседах. Сюда вы заносите не только собственные оригинальные мысли (которые, ставлю сто против одного, немногочисленны и незначительны), но и такие суждения других людей, которые вы сочтете подходящими. Ибо запомните правило: когда автор попал в вашу памятную книжку, вы можете распоряжаться его умом так же, как купец – вашими деньгами, если вы попали в его долговую книжку.

Следуя этим немногим и простым предписаниям (а также с помощью вашего дарования), вы, вероятно, сможете в короткий срок достичь совершенства как поэт и заблистать на этом поприще. Что же касается приемов сочинительства и выбора темы, то в этом я не берусь руководить вами; но я рискну подать вам несколько кратких мыслей, которые вы сможете развить на досуге. Позвольте мне настоятельно просить вас ни в коем случае не отступать от воззрения, присущего нашим новейшим авторам в их стремлении облагородить поэзию, а именно: поэт всегда должен писать или говорить не как заурядный представитель людского рода, но размером и стихами, как оракул; это я упоминаю главным образом потому, что мне были известны александрийские стихи, вынесенные на церковную кафедру, и целая проповедь, сочиненная и произнесенная белыми стихами как для вящей славы проповедника, так и для истинного удовольствия и великого поучения слушателей.

Секрет этого, мне кажется, заключается в следующем: когда материя подобного рассуждения представляет собою не что иное, как грязь, то есть размокшую глину (или, как мы обычно говорим, чушь), тогда проповедник, не имеющий в своем распоряжении ничего лучшего, искусно формует, и приглаживает, и сушит, и моет это гончарное изделие, и затем обжигает его поэтическим огнем; после чего оно звенит, как всякая глиняная посудина, и вполне может быть поставлено перед постоянными гостями, каковыми являются члены любого прихода, поскольку они часто собираются для времяпрепровождения в одном и том же месте.

У наших предков был принят добрый старый обычай – взывать к музам в начале поэмы, как я полагаю, с целью испросить благословение. Бесстыдные новейшие поэты в значительной мере отреклись от него, но их поэтическое нечестие не заслуживает подражания; ибо хотя слишком тонкому слуху подобные воззвания могут показаться пронзительными и неприятными (как настройка инструментов перед концертом), тем не менее они необходимы. Опять-таки, не премините украсить вашу музу греческим или латинским головным убором; я хочу сказать, что вам следует прилагать замысловатые эпиграфы ко всем вашим сочинениям; ибо помимо того, что такое ухищрение заранее убеждает читателя в учености автора, оно полезно и похвально и по иным соображениям. Блестящая фраза на заглавном листе поэмы служит добрым знаком, подобно звезде на лбу беговой лошади; и, благодаря этому, произведение найдет лучший спрос. Os magna sonatwrum[268], что Гораций, если мне не изменяет память, определил как свойство хорошего поэта, научит вас не затыкать рот своей музе и не урезывать себя в словах и эпитетах (которые вам все равно ничего не стоят), вопреки обыкновению некоторых сбившихся с толку писателей, употребляющих естественные и краткие выражения и требующих от стиля, как от бисквита, легкости и сладости; они не скажут вам ни единого слова больше, чем необходимо для того, чтобы их поняли; а это так же убого и скаредно, как выставить на стол еды ровно столько, сколько смогут уничтожить наверняка ваши гости. Слова – лакеи мысли, и они будут плясать под вашу дудку без платы и понуждения. Verba non invita sequentur [269].

Далее, когда вы садитесь сочинять, для удобства и для лучшей дистилляции ума, вам следует надевать худшее платье, и чем оно хуже, тем лучше; ибо автор, подобно перегонному кубу, лучше действует, обмотанный тряпьем; кроме того, я замечал, что садовник подрезает кору дерева (его сюртук), дабы оно лучше плодоносило; и это мне кажется естественной причиной обычной нищеты поэтов и объяснением, почему умники должны одеваться хуже всех людей. Я всегда испытывал тайное благоговение перед теми, у кого замечал неисправность в одежде, считая их либо поэтами, либо философами; потому что ценнейшие минералы всегда сокрыты под самой неприглядной и грубой поверхностью земли.

В отношении выбора темы я могу предостеречь вас только в одном, а именно: так как изящное искусство славословия является, бесспорно, наиболее трудной областью сочинительства, и письменного, и устного, то я бы ни в коем случае не советовал молодому человеку начинать свои попытки с панегирика, не говоря уже о связанной с ним опасности, ибо нет необходимости доказывать, что всякое восхваление одного лица всегда вызовет больше недоброжелательства, нежели любой пасквиль на общество в целом; посему я советую вам употреблять острие вашего пера, а не его опушку; пусть ваш первый опыт будет coup d’éclat* в виде пасквиля, памфлета или сатиры. Низвергните с десяток репутаций – и вы непременно поднимете свою собственную, так же расправляйтесь с умом — неважно, справедливо или нет; ибо вымысел – ваше ремесло.

Всякий великий гений ездит верхом на человечестве, как Пирр – на своем слоне; и единственный способ полностью подчинить себе норовистое животное и удержаться на нем – это сразу, как только вы взобрались на него, не скупиться на хлыст и шпоры, после чего остаток дня оно будет нести вас с большой резвостью. Пните свет ногой однажды – и в дальнейшем вы будете жить с ним в разумном и добром взаимопонимании. Вам только следует вспомнить, что те, к числу которых вы принадлежите, назывались Genus irrilabile vatum**, и вы сами сочтете необходимым подтвердить свою принадлежность к этому обществу жалящих ос, оставив навсегда добродушие и упражняя свой талант в сатире при первой же оказии ради того хотя бы, чтобы проявить себя истинным поэтом, а это, как вы сами согласитесь, является весьма существенным соображением. Одним словом, молодой разбойник обычно начинает с убийства; молодая гончая приучается к крови при первом же выходе в поле; молодой драчун приканчивает своего первого противника, а молодой поэт, чтобы показать свой ум, как другие – свою храбрость, должен сразу же начать резать, рубить, лупить направо и налево и тузить человечество. Наконец.

Вы проявите должную предусмотрительность, если заблаговременно постараетесь присмотреть для своей музы, сообразно ее умению и способностям, хорошее место молочницы, либо кухарки, либо горничной; я имею в виду – отдать внаймы свое перо какой-либо партии, которая предоставит вам взамен плату и покровительство; и, когда вам придется иметь дело с печатью (а вы будете всеми силами стремиться к ней), постарайтесь подговорить некоего назойливого приятеля, дабы он требовал издания ваших произведений с лестным для вас пылом; и ему, согласно взаимному соглашению, вы подчинитесь digito male pertinaci [270]. Так будет пристойнее; ибо скромному автору не более приличествует приложить руку к публикации собственных трудов, нежели рожающей женщине – самой принимать младенца.

Мне было бы крайне прискорбно нанести кому-либо хотя бы ничтожнейшую тень обиды приведенными выше рассуждениями; а это может случиться, если заподозрят, будто бы я намекаю на то, что все эти условия хорошего сочинительства якобы неизвестны поэтам нашего королевства и они их не соблюдают; справедливость к моим согражданам требует отметить, что они в своих писаниях придерживались указанных правил со столь великим тщанием, что едва ли уступают английским своим собратьям в совершенстве низкого сочинительства. Правда, возвышенное у нас не столь привычно; но этот недостаток с лихвой возмещается великим изобилием удивительного и поразительного, встречающегося во всех наших сочинениях. Наш милостивый друг (упомянутый выше сэр), рассказывая о могуществе поэзии, упоминает вогнанных рифмой во гроб, которых (добавляет он), говорят, случается наблюдать в Ирландии; и поистине, к нашей чести будет сказано, эта страсть в высшей степени присуща нам и по сей день.

Я бы предложил теперь несколько жалких своих мыслей касательно поощрения поэзии в этом королевстве, если бы смел надеяться, что они встретят одобрение. У меня не раз щемило сердце по причине плачевного состояния этой благородной профессии в здешних краях; и я, вот уже долгое время, усиленно размышляю над тем, как улучшить ее положение. И несомненно, если сообразить, что за чудовищные умы поэтического склада появляются чуть ли не каждый день в этом городе и поражают нас; что за ужасающие гении имеются здесь (чему я мог бы привести примеров без числа), и вместе с тем какие великие блага для нашей торговли может сулить поощрение этого искусства (ибо совершенно ясно, что наша льняная мануфактура развивается благодаря огромному истреблению бумаги нынешней ватагой поэтов, не говоря уже о других неизбежных выгодах, получаемых лавочниками, особенно бакалейщиками, аптекарями и кондитерами; и я могу добавить: если бы не наши писатели, нация в кратчайший срок вовсе бы лишилась подтирки и была бы вынуждена ввозить ее из Англии и Голландии, где таковая имеется в изобилии, благодаря неутомимым трудам их собственных умников); так вот, сообразив все это, я смиренно полагаю, что нашим правителям стоило бы заботливо лелеять джентльменов пера и дать им здесь надлежащее поощрение. И коль скоро я уже затронул этот предмет, я выскажу все, что у меня накопилось на душе, совершенно свободно и, могу добавить, бесстыдно, по праву своего рождения, как британец.

Итак, серьезно, я уже много лет сетовал по поводу отсутствия в нашем большом и просвещенном городе своей Граб-стрит; если только не применить это наименование ко всему городу. Это обстоятельство я считал всегда, с того самого момента, как у меня появились первые самостоятельные суждения, непростительным упущением нашей конституции. Все знают, что Граб-стрит является рынком для мелочной торговли умом, причем столь же необходимым, если учесть обычные выделения человеческого мозга, как нос – на лице человека; для подобных целей у нас здесь есть двор, университет, театр, и красивые леди, и изящные джентльмены, и доброе вино, и изобилие перьев, чернил и бумаги (свободных от налога), и всякие прочие средства возбуждения ума; и в то же время те, в чьем ведении все это находится, до сих пор не сочли удобным назначить место для опорожнения его, что крайне тягостно, как можно судить по сопоставлениям.

И в самом деле, этот недостаток до сих пор сопровождался неописуемыми неудобствами; ибо, не говоря уже об ущербе, наносимом республике изящной словесности, мне думается, что и наше здоровье страдает от этого. Я уверен, что здешний испорченный воздух и частые густые туманы в значительной мере вызваны отправлениями нашего ума; и что при должной распорядительности наши поэтические ветры могли бы отходить в общую выводную трубу и осаждаться в определенном квартале, не заражая всего города, как это происходит теперь к вящему оскорблению нашей аристократии, дворянства и прочих людей, обладающих нежными носами. Если писатели всех размеров, подобно городским жителям, вольны выбрасывать свои нечистоты и продукты испражнений на всякую улицу, где им только заблагорассудится, то каких иных можно ждать еще последствий, кроме тех, что город будет отравлен и превратится в такую же клоаку, какую, по свидетельству великих путешественников, являет собою ночной Эдинбург; это вопрос, заслуживающий серьезного внимания в наше время моровых поветрий.

Я не принадлежу к Обществу исправления нравов, но, даже и не обладая этим скучным званием, я был бы рад увидеть некоторые улучшения в данном вопросе. Для чего я смиренно прошу благосклонного внимания лорд-мэра, палаты олдерменов и муниципального совета вместе со всем кругом лиц, связанных с искусством в нашем городе, и выношу это дело на их сугубо политичное рассмотрение; и я убежден, что они не испытают недостатка в высшем рвении, когда получат возможность служить одновременно двум столь славным целям, как сохранение приятности города и поощрение в нем поэзии. При этом я не делаю никаких исключений для сатирических поэтов и пасквилянтов на основании характера их обязанностей, ибо хотя они действительно заняты тем, что копаются в сточных канавах и собирают уличные и домашние нечистоты (в каковом отношении они могут быть, сколько я знаю, так же необходимы городу, как мусорщики или трубочисты), однако, согласно моим наблюдениям, сами они в то же время крайне грязны и, подобно всем неопрятным людям, оставляют за собой больше сора и нечистот, чем убирают.

Одним словом, то, чего бы мне хотелось (ибо я люблю быть ясным в делах, существенных для моей страны), – это чтобы какую-либо обособленную улицу или закоулок в нашем городе можно было приспособить за счет казны для обиталища муз (вроде тех, что имеются в Риме и Амстердаме для их родственниц) и целиком предоставить в распоряжение наших умников, полностью снабдив всеми необходимыми принадлежностями, как то: авторами, надзирателями, печатными станками, типографщиками, книгоношами, лавками и складами, обилием чердаков и всем прочим, что составляет орудия и обстановку ума. Очевидная благотворность этого заключается в следующем: мы имели бы безопасное хранилище для наших лучших произведений, которые в настоящее время ходят по рукам в виде отдельных листков или Списков и могут безвозвратно утратиться (было бы жаль) или в лучшем случае подвергаются по причине своего легкого облачения, подобно красоткам, великой хуле.

Другое обстоятельство, стоившее мне нескольких горьких раздумий, – это нынешнее состояние театра, поощрение коего оказывает непосредственное воздействие на поэзию в королевстве; так, наличие хорошего рынка развивает земледелие в близлежащей местности и обогащает пахаря. Однако мы, видимо, не отдаем себе полностью отчета, как полезно для нашей столицы и нации, что у нас есть театр.

Этот единственный театр является источником всей нашей любви, ума, нарядов и галантности. Он представляет собою школу мудрости, ибо здесь мы учимся узнавать, что к чему; хотя я не стал бы настаивать на полезности этих знаний. Здесь наши юнцы избавляются от ребяческих заблуждений и впервые обнаруживают, что матушки морочили их россказнями о капусте и об аистах; здесь также они освобождаются от естественных предрассудков и прежде всего – от религии и скромности, каковые являются тягостными препонами для свободных людей. Тут же обретают исцеление от сплина и краски стыда и некоторых иных недугов, причиняемых застоем крови. Это также школа площадной брани; молодой барчук, который поначалу еле слышно сюсюкал ругательство, обучается здесь изящно изрыгать его и браниться, как он читает по-французски, ore rotundo[271]. Богохульство было для него прежде чем-то вроде лучшего платья или праздничной одежды; но после многократных посещений театра брань, проклятья и ложь становятся для него все равно что повседневный кафтан, жилет и штаны. Итак, я утверждаю, что площадная брань — продукт этой страны, столь же обильный, как наши хлеба, – культивируясь в театре, может при соответствующем попечении принести нации замечательные выгоды, как это пространно доказал составитель проекта Банка ругателей. Наконец, театральная сцена в значительной мере поддерживает кафедру проповедника; потому что я не представляю себе, как бы могли наши богословы ополчаться на развращенность века, если бы не театр, где она воспитывается. Из чего явствует, что публика выгадывает от существования театра и, соответственно, ей следовало бы покровительствовать ему; и я бы сказал, каким образом, если бы высокие господа удостоили меня чести быть выслушанным.

Я слыхал, что некий джентльмен замыслил оказать великие услуги обществу по части увеселительных дел, буде ему окажут должное поощрение, то есть если он получит годовое жалование и солидное единовременное вознаграждение; и он вполне заслуживает благорасположения нации, ибо, говоря по справедливости, обладает незаурядным искусством в забавном препровождении времени и целиком посвятил себя изучению этого предмета, проделав великое множество миль по морю и суше ради обретения глубоких познаний. С этой единственной целью он объездил все дворы и столицы Европы и приложил больше усилий, чем я мог бы описать, снимая точный план гаагского театра в качестве образца для нас. Но что в силах сделать одно частное лицо в таком общественном предприятии? Однако нет никакого сомнения, что только благодаря его заботам и прилежанию могут быть осуществлены огромные усовершенствования не только в нашем театре (являющемся непосредственным предметом его попечений), но также и в игорных домах, в лотереях, кегельбанах, медвежьих садах, петушиных ямах, на рингах, кукольных спектаклях и в балаганах и всем прочем, относящемся к изящным развлечениям этого города. Человек этот поистине оригинальный гений; и я поздравляю нашу столицу с тем, что он избрал ее местом своего пребывания, где я желаю ему долгих лет жизни и преуспеяния на благо своей страны.

Еще одно замечание: если будут предприняты новые шаги с того берега с целью заполучить указ об учреждении здесь банка, я дерзнул бы ходатайствовать о том, чтобы поэзия имела свой пай в этой привилегии, ибо она представляет собою капитал, столь же реальный и имеющий такое же в высшей степени солидное обеспечение, как и наши акции; но я опасаюсь, что наши соседи, завидующие нашему уму не менее, чем богатству или торговле, будут нам препятствовать в этом случае, как и во всех других. Я также уверен, что было бы целесообразным учредить в этом городе корпорацию поэтов. В свое время я располагал достаточным досугом, чтобы высчитать число здешних умников, и нахожу, что у нас наберется с избытком триста сочиняющих поэтов в самом городе и в его окрестностях, даже если считать дюжину за десять, а иных принимать за половину, вроде полубутылок; включая также несколько разрядов подражателей, переводчиков, составителей писем и т. п.

Некто из числа этих последних недавно заинтересовал весь город оригинальным произведением, таким, я бы сказал, которое покойный Британский зритель на закате своих дней несомненно назвал бы: Превосходным примером истинно высокого, или Благородной поэмой, или Образчиком изящных стихов на совершенно новую тему (то есть о самом авторе), а также предоставил бы ему место среди своих последних высоко ученых сочинений.

Но, как уже было сказано, я совершенно уверен, что такого множества поэтов вполне достаточно с точки зрения их численности для образования корпорации. Далее, не будет также недостатка и в необходимом для подобного общества различии степеней поэтического достоинства отдельных его сочленов; ибо, хотя у нас нет ни одного поэта-наставника, зато мы имеем в изобилии надзирателей и педелей среди множества поэтиков, поэтишек, полупоэтов, псевдопоэтов, поэтоманов и многих других, слабых в обретении ума, но сильных в склонности к оному, каковое преимущество существеннее всего остального. И я не успокоюсь до той поры, пока мой проект (за который я сердечно благодарю себя) не будет воплощен в жизнь. Я мечтаю увидеть тот день, когда наши поэты составят отдельную и правильно организованную корпорацию и будут, как и другие добрые граждане, сопровождать лорд-мэра в дни общественных празднеств, облаченные в мантии, подбитые зеленым вместо лавров; и когда сам я, внесший это предложение, освобожусь от их общества.

В заключение скажу: что, если бы наше правительство имело поэта-лауреата здесь, как в Англии? что, если бы наш университет имел профессора поэзии здесь, как в Англии? что, если бы наш лорд-мэр имел городского барда здесь, как в Англии? и дабы превзойти Англию, что, если бы каждая корпорация, приход и квартал этого города имели бы поэта на жаловании, чего нет в Англии? Наконец: что, если бы каждый, обладающий соответствующими средствами, был бы обязан добавить еще одну персону к обычному числу своей челяди и, помимо шута и капеллана (которые зачастую соединены в одном лице), содержал бы в своем доме поэта; ибо вполне возможно, что рифмач столь же обязателен в числе домашних слуг, как коренная лошадь с бубенцами во главе упряжки? Но эти предметы я предоставляю на усмотрение людей более мудрых, нежели я.

Пока я направлял ваше перо, мне не следовало бы оставлять без надзора свое, которое уже перешло за границы письма; а посему я сразу же прощаюсь и без дальнейших церемоний прошу вас верить, что я пребываю, сэр,

Вашим покорнейшим слугой,

Дж. С.

1 декабря 1720 г.

Беглый взгляд на положение Ирландии

В последнее время, как меня уверяют, стало своего рода правилом вежливости среди джентльменов на вопросы о ценах на землю, платежеспособности арендаторов, состоянии торговли и ремесел и на вопрос о том, как выплачивается рента, отвечать, что все вокруг процветает, а рента и стоимость земли повышаются с каждым днем. И если найдется джентльмен немного более откровенный в изображении положения вещей, его не только почтут человеком неблагонадежным, но и возле него, несомненно, тут же появится дюжина порицателей. Ни для кого не является тайной, почему столь охотно задают эти вопросы и столь любезно на них отвечают.

Между тем, обращаясь к делам Ирландского королевства, я лишь огромным усилием воли сдерживаю свое негодование, вызванное отнюдь не соображениями личной выгоды, ибо на всем острове мне не принадлежит ни пяди земли. И потому, согласно общеизвестному и всеми принятому правилу, я перечислю те причины, которые по общепризнанным и неопровержимым законам способствуют процветанию и обогащению любой страны, а затем рассмотрю, каковы следствия, возникающие из этих причин, для Ирландского королевства.

Первая причина благосостояния всякой страны заключается в плодородности почвы, способной производить все необходимое для жизни и довольства населения в количестве, достаточном не только для жителей этой страны, но и для вывоза за ее пределы.

Вторая – в трудолюбии народа, прилагающего все старания к тому, чтобы наилучшим образом изготовить необходимые товары.

Третья – в удобных и безопасных портах и гаванях, из которых, в пределах, дозволенных условиями взаимного обмена, отправляется возможно больше собственных и принимается возможно меньше чужеземных изделий.

Четвертая заключается в том, чтобы население вывозило и ввозило свои товары по возможности на судах, сооруженных в собственной стране из местного леса.

Пятая – в том, чтобы ее купцы пользовались правом свободной торговли во всех иностранных государствах, в которые им открыт доступ, кроме тех, которые находятся в состоянии войны с их государем или с их страной.

Шестая – в том, чтобы народ управлялся только теми законами, кои учреждены с собственного его согласия, ибо в противном случае он не будет свободным. А потому все мольбы о справедливости и просьбы о благосклонности и привилегиях, обращенные к чужому государству, свидетельствуют лишь о бессилии страны.

Седьмая заключается в развитии земледелия, в поощрении сельского хозяйства и, благодаря этому, в росте народонаселения, без чего любая страна, как бы щедро ни одарила ее природа, останется бедной.

Восьмая – в пребывании в стране ее короля или лица, облеченного верховной гражданской властью.

Девятая – в том, чтобы чужеземцы во множестве стекались в страну ради образования, развлечений или удовольствий либо как во всеобщий торговый центр.

Десятая – в распределении почетных, доходных и ответственных должностей только среди своего народа, в крайних случаях допуская весьма редкие исключения для тех чужеземцев, которые давно проживают в стране и, можно полагать, понимают и уважают ее интересы, как свои собственные.

Одиннадцатая – чтобы земельная рента и доходы от прочих занятий расходовались в той стране, в которой они получены, и ни в какой иной, что, конечно, возможно там, где царит любовь к своей отчизне.

Двенадцатая – чтобы все государственные доходы, исключая издержки на войны с чужеземными государствами, расходовались у себя на родине.

Тринадцатая – в том, чтобы народ не заставляли пользоваться иными деньгами, кроме как отчеканенными на собственном государственном монетном дворе, исключая те случаи, когда отступление от этого обычая, принятого у всех цивилизованных наций, окажется выгодным и удобным для государства.

Четырнадцатая – в склонности жителей страны носить одежду собственного изделия и ввозить по возможности меньше предметов роскоши, будь то предметы одежды, мебели или питания, без коих они легко могут обойтись.

Есть еще множество других причин, способствующих процветанию нации, которые я теперь не могу припомнить. Они все настолько незначительны, что даже после долгих размышлений я не в состоянии обнаружить, откуда же проистекает наше благосостояние, и был бы поэтому рад просветиться на этот счет. Пока у меня нет более полных сведений, я рассмотрю здесь, какие из указанных причин действуют в Ирландии, а также какова ее доля в результатах и следствиях.

Я намереваюсь не жаловаться, а просто излагать факты, и предмет моего исследования представляется мне весьма значительным. Ибо совершенно ясно, что человек, живущий в уединенном доме и вдали от всякой помощи, поступает неразумно, если стремится прослыть среди своих соседей богачом; потому что те, кто приходит за золотом, предпочтут уйти с оловом и медью, нежели с пустыми руками. И так уж повелось на свете, что самые состоятельные люди менее всего выставляют свое богатство напоказ и предоставляют это делать тем, кому больше нечем покрасоваться на бирже.

Что касается первой причины благосостояния нации, а именно плодородия почвы, а также умеренности климата, у нас нет оснований жаловаться, ибо, хотя в нашем королевстве непригодных земель, считая болота, камни и голые скалы, вдвое больше, чем в Англии, тем не менее все, что производят оба королевства и чем они торгуют, почти равно по качеству, и при одинаковом поощрении ирландские товары могли бы обрабатываться столь же хорошо. Я исключаю руды и минералы, хотя в отношении некоторых из них мы уступаем Англии только в ловкости и усердии.

Что касается второй причины – трудолюбия народа, – в нашем несчастье повинны не столько мы сами, сколько миллион обстоятельств, в результате которых у нас опускаются руки.

Удобство портов и гаваней, которыми природа щедро одарила наше королевство, приносит нам столько же пользы, сколько заключенному – прекрасный вид, открывающийся из окна его темницы.

Что касается собственного судоходства, Ирландия им совершенно не обеспечена; и едва ли можно сказать, что из всего превосходного строевого леса, срубленного за эти пятьдесят или шестьдесят лет, были сооружены на благо нации хотя бы один стоящий жилой дом или одно торговое судно.

Ни в древней, ни в новой истории мне не доводилось слышать или читать ни об одном королевстве, лишенном, подобно Ирландии, права экспорта своих товаров и изделий туда, куда ему желательно, кроме как в те государства, которые находятся в состоянии войны с его государем или правительством. Однако превосходством одной лишь силы это право отнято у нас в самых насущных отраслях торговли; не говоря уже о навязанном нам и жестко проводимом Навигационном акте, на который мы никогда не давали согласия; и о тысяче других беспримерных нарушений, столь тягостных, что ненавистно даже одно их упоминание.

Далее: слишком хорошо известен тот факт, что мы вынуждены подчиняться законам, на которые никогда не давали своего согласия; положение, которое я не осмеливаюсь назвать его истинным и неоспоримым именем, дабы не явился мне дух лорда – верховного судьи Уитшеда с девизом libertas et natale solum[272], написанным на дверце его кареты, всегда дожидавшейся у дверей суда, пока почтенный лорд, нарушая присягу, предавал как свободу, так и отечество. Итак, мы поставлены в положение больных, которым шлют лекарства далекие врачи, незнакомые ни с их организмом, ни с природой их болезни. Итак, нас вынуждают выплачивать пятьсот процентов за присуждение нам того, что нам естественно принадлежит, тем самым отличая нас перед всем остальным человечеством.

Что касается развития земледелия, то те немногие, кто пытается заняться землепашеством или лесонасаждениями, своей алчностью или неумелостью приводят наши земли в состояние еще худшее, чем прежде. У них не растут ни деревья, ни кусты, и, увлекаясь пастбищами по примеру скифов, они день за днем опустошают страну.

У нас не только нет короля, живущего среди нас, но даже вице-король обычно отсутствует четыре пятых из всего срока своего правления.

Ни один чужеземец не изберет нашу страну для своих путешествий, так как все, что он сможет здесь увидеть, – это картины нищеты и разорения.

Те, кто имел несчастье родиться здесь, менее всего могут притязать на высокие должности; их допускают к ним крайне редко, и то лишь по политическим соображениям.

Третья часть ирландской ренты расходуется в Англии, что, вместе с доходами от синекур, пенсий, судебных апелляций, увеселительных и лечебных поездок, с издержками на образование молодежи в школе правоведения и обоих университетах, с денежными переводами частных лиц, с расходами на содержание всех старших офицеров армии и со всем прочим, составляет добрую половину доходов всего королевства и чистую прибыль для Англии.

Нам отказано в праве чеканить свою монету, не только золотую или серебряную, но даже и медную. На острове Мэн чеканят свое серебро. Каждый вассальный князек германского императора может чеканить какую ему угодно монету. И в этом, как и в большинстве уже упомянутых пунктов, мы составляем исключение среди всех других государств и монархий, когда-либо известных миру.

Что касается последнего, четырнадцатого пункта, то в течение всей нашей жизни мы особенно старательно противоречим ему своим поведением. И мужчины, и женщины, преимущественно женщины, с презрением и отвращением отказываются носить вещи отечественного изготовления, даже те, что сделаны лучше, чем в других странах, в частности один сорт клетчатой шелковой ткани, в которую ткачи продергивают золотую нить, дабы она могла сойти за индийскую. Даже пиво и картофель ввозятся из Англии, а также хлеб, и наша внешняя торговля сводится к ввозу французских вин, за которые, как мне известно, мы платим наличными.

Итак, если все сказанное соответствует истине (а я легко мог бы умножить приведенные примеры), то хотел бы я знать, с помощью каких тайных способов мы обогащаемся и процветаем: без свободы, торговли, промышленности, населения, денег и права их чеканить, без трудолюбия, усердия и земледелия. Добавьте сюда, что больше половины земельной ренты и доходов со всего королевства ежегодно вывозится и мы не получаем взамен ни фартинга, а также никаких товаров, достойных упоминания, разве что холст с Севера (торговля случайная, грабительская и произвольная) и немного масла из Корка. Если мы действительно процветаем, то вопреки всем законам природы и рассудка, как шиповник из Гластенбери, который расцветает посреди зимы.

Пусть достойные господа комиссары, которые прибывают к нам из Англии, проедутся по всему королевству и взглянут на лицо природы и на лица местных жителей; пусть полюбуются нашим земледелием, многочисленными цветущими угодьями; великолепными лесами, обильными и близко расположенными друг к другу поместьями; удобными крестьянскими домами; городами и селами, где каждый занят делом и преуспевает во всякого рода ремеслах; пусть бросят взгляд на лавки, полные товаров превосходного качества, где толпятся покупатели; на здоровую пищу, добротную одежду и жилье простых людей; на огромное число судов в наших гаванях и доках; на множество корабельных плотников в наших портовых городах; на дороги, запруженные повозками с грузом богатых товаров; на непрерывный поток роскошных экипажей, едущих по всем направлениям.

С каким чувством зависти и восхищения эти господа вернутся из столь прелестного путешествия! Какие славные отчеты представят они, когда вернутся в Англию!

Но слишком тяжко у меня на сердце, чтобы развивать эту иронию, ибо очевидно, что всякий чужеземец, здесь побывавший, легко подумает, что он путешествует в Лапландии или Исландии, а не в стране, которую природа столь щедро одарила и плодородием почвы, и умеренностью климата. Убогая одежда, пища и жилье простых людей. Полное безлюдье в большинстве частей королевства. Старинные поместья знати и дворян – в развалинах, и новых не видно на их месте. Крестьянские семьи, выплачивающие огромную ренту, живут в грязи и нечистотах, на снятом молоке и картофеле, не имея ни сапог, ни чулок, не имея дома, равного по удобствам хотя бы английскому свинарнику, где бы они могли найти приют. Воистину все это, может статься, утешительное зрелище для наблюдателя-англичанина, приезжающего сюда на краткий срок только ради изучения языка и возвращающегося обратно на свою родину, куда, как он находит, перевезены все наши богатства.

Nostra miseria magna est[273].

Нельзя привести ни одного довода в доказательство благосостояния Ирландии, который не был бы логическим свидетельством ее нищеты. Высокая рента выжимается из крови и пота, платья и жилья арендаторов, которые живут хуже английских нищих. Низкий процент ростовщической прибыли во всех других странах является признаком богатства, но у нас – лишь доказательством бедности, ибо в стране нет промышленности, куда можно вложить капитал. Отсюда – высокие цены на землю, ибо людям с деньгами больше некуда их вложить. Отсюда – дороговизна предметов первой необходимости, ибо арендаторы не в состоянии выплачивать столь непомерную ренту (если же не захотят платить, то станут нищими), не подымая цены на скот и хлеб, хотя сами живут на мякине. Отсюда – рост строительства в городе, ибо рабочим ничего не остается, как наниматься друг к другу, и половина их неизбежно разоряется. Отсюда с каждым днем увеличивается число банкиров (возможно, необходимое зло в стране, где процветает торговля, но гибельное в нашей), которые ради личных своих выгод вывезли из нашей страны все серебро и треть золота, так что оборотный капитал нации, три года тому назад насчитывавший более пятисот тысяч фунтов, сейчас составляет менее двухсот и с каждым днем неминуемо будет падать, если не дадут нам права чеканить деньги наравне со столь важным королевством, как остров Мэн, или с самым незначительным княжеством германской империи (как уже отмечалось выше).

Мне иногда приходило на ум, что парадоксом о богатстве нашей страны мы обязаны главным образом этим достойным джентльменам – банкирам, единственным среди нас процветающим людям, если не считать нескольких таможенных чиновников, перелетных птиц, прижимистых, скаредных сквайров и немногих других, о которых придется умолчать. И я не раз желал учреждения закона, по которому ежегодно вешали бы полдюжины банкиров, что, по крайней мере, на краткий срок приостановило бы разорение Ирландии.

«Праздны вы, праздны», – ответил фараон израильтянам, когда они пожаловались его величеству, что их заставляют делать кирпичи и не дают им соломы.

Англия пользуется всеми перечисленными мною выше преимуществами, необходимыми для обогащения нации, и, сверх того, без труда и риска к ней ежегодно поступает добрый миллион фунтов, за что мы не получаем ни фартинга взамен. Но сколь долго будем мы еще в состоянии продолжать платежи, об этом я не имею ни малейшего представления. Одно я знаю твердо: когда курицу уморят голодом, не будет больше и золотых яиц.

По моему мнению, несколько противоречит законам гостеприимства (а иные назвали бы это в некотором роде злым умыслом), если потому только, что в нашем городе найдется дюжина семей, способных щедро принять и угостить своих английских друзей, их гости, вернувшись в Англию, расскажут, что мы утопаем в богатстве и роскоши.

Знавал я, признаться, одну больницу, где все чиновники наживались, тогда как бедняки, для коих она была построена, умирали от голода и холода.

В заключение: если Ирландия действительно богатая и процветающая страна, то благосостоянием и преуспеянием своим она обязана таким причинам, которые пока еще скрыты от человечества, и их результаты столь же незримы. Нет нужды удивляться чужеземцам, изрекающим такого рода парадоксы, но, когда уроженец Ирландии или ее житель ведет подобные речи, он, должно быть, либо невежествен до глупости, либо льстец, готовый в угоду другим попрать честь, совесть и истину.

Скромное предложение,

имеющее целью не допустить, чтобы дети бедняков в Ирландии были в тягость своим родителям или своей родине, и, напротив, сделать их полезными для общества

Печальное зрелище предстает перед теми, кто прогуливается по этому большому городу или путешествует по стране, когда они видят на улицах, на дорогах и у дверей хижин толпы нищих женщин с тремя, четырьмя или шестью детьми в лохмотьях, пристающих к каждому прохожему за милостыней. Эти матери, не имея возможности честным трудом заработать себе на пропитание, вынуждены все время блуждать по улицам, вымаливая подаяния для своих беспомощных младенцев; а те, когда вырастают, или становятся ворами, за отсутствием работы, или покидают свою любимую родину для того, чтобы сражаться за претендента на трон в Испании, или же продают себя на Барбадос.

Я думаю, что все партии согласны с тем, что такое громадное количество детей на руках, на спине или под ногами у матерей, а часто – и у отцов, представляет собою лишнюю обузу для нашего королевства в его настоящем плачевном положении. Поэтому всякий, кто мог бы изыскать хорошее, дешевое и легкое средство превратить этих людей в полезных членов общества, вполне заслужил бы, чтобы ему воздвигли памятник как спасителю отечества.

Но моя задача отнюдь не ограничивается заботой о детях одних только профессиональных нищих; она гораздо шире и распространяется вообще на всех детей определенного возраста, родители которых, по существу, так же мало способны содержать их, как и те, кто просит милостыню на улицах.

Со своей стороны, обдумывая в течение многих лет этот важный вопрос и зрело взвешивая некоторые предложения наших прожектеров, я всегда находил, что они грубо ошибаются в своих расчетах.

Правда, только что родившийся младенец может прожить целый год, питаясь молоком матери, с незначительным прибавлением другой пищи, которая обойдется не больше чем в два шиллинга. Эту сумму мать, конечно, может добыть или деньгами, или в виде остатков пищи, пользуясь своим законным правом просить милостыню. А по отношению к детям, достигшим года, я именно и предлагаю применить такие меры, благодаря которым они не будут в дальнейшем нуждаться в пище и одежде и не только не станут бременем для своих родителей или для своего прихода, но и, напротив, сами будут способствовать тому, чтобы многие тысячи людей получали пищу и, отчасти, одежду.

Другая важная выгода моего проекта заключается еще и в том, что он положит конец добровольным абортам и ужасному обычаю женщин убивать своих незаконных детей (обычай, увы, очень распространенный у нас!). При этом бедные, невинные младенцы, несомненно, приносятся в жертву с целью избежать не столько позора, сколько расходов, и это обстоятельство способно исторгнуть слезы из глаз и возбудить сострадание в самом жестоком и бесчеловечном сердце.

Поскольку население нашего королевства насчитывает сейчас полтора миллиона, то, по моим расчетам, среди них может оказаться около двухсот тысяч женщин, способных иметь детей. Из этого числа я вычитаю тридцать тысяч супружеских пар, которые в состоянии прокормить своих детей (хотя я не думаю, чтобы их было так много, учитывая нынешнее трудное положение в королевстве). Но если и допустить, что это так, то все же останется еще сто семьдесят тысяч женщин, способных иметь детей. Я вычитаю еще пятьдесят тысяч женщин, в число которых входят женщины с выкидышами или те женщины, чьи дети умерли от несчастных случаев или болезней на первом году жизни. Остается, таким образом, сто двадцать тысяч детей, рождающихся ежегодно от бедных родителей.

Возникает вопрос: как вырастить и обеспечить это количество детей? Как я уже сказал, при настоящем положении вещей это совершенно не представляется возможным с помощью тех способов, которые до сих пор предлагались. Ибо мы не можем найти для них применения ни в ремеслах, ни в сельском хозяйстве.

Мы не строим домов (я имею в виду в деревне) и не возделываем землю. Эти дети очень редко могут добыть себе пропитание воровством, раньше, чем они достигнут шестилетнего возраста, если только они не одарены выдающимися способностями. Впрочем, я должен признать, что они усваивают основы этого занятия гораздо раньше, однако в это время их можно считать только учениками. Как мне сообщило одно ответственное административное лицо из графства Кэйвен, ему не приходилось встречать больше одного-двух случаев воровства в возрасте до шести лет, даже в части королевства, широко известной своими быстрыми успехами в этом искусстве.

Наши купцы убеждали меня в том, что мальчик или девочка в возрасте до двенадцати лет – не ходкий товар; и, даже достигнув этого возраста, они оцениваются не свыше трех фунтов или самое большее в три фунта, два шиллинга и шесть пенсов. Это не может возместить затраты родителей или государства, так как пища и лохмотья ребенка стоят, по крайней мере, в четыре раза дороже.

Поэтому я скромно предлагаю на всеобщее рассмотрение свои мысли по этому поводу, которые, как я надеюсь, не вызовут никаких возражений.

Один очень образованный американец, с которым я познакомился в Лондоне, уверял меня, что маленький здоровый годовалый младенец, за которым был надлежащий уход, представляет собою в высшей степени восхитительное, питательное и полезное для здоровья кушанье, независимо от того, приготовлено оно в тушеном, жареном, печеном или вареном виде. Я не сомневаюсь, что он так же превосходно подойдет и для фрикасе или рагу.

Я беру нa себя смелость просить всех обратить внимание и на то обстоятельство, что из учтенных нами ста двадцати тысяч детей двадцать тысяч можно сохранить для дальнейшего воспроизведения потомства, причем только четвертая часть этих младенцев должна быть мужского пола. Это больше, чем обычно оставляется баранов, быков или боровов; я принимаю здесь во внимание, что эти дети редко бывают плодом законного брака, обстоятельство, на которое дикари не обращают особого внимания, и поэтому одного самца будет вполне достаточно, чтобы обслужить четырех самок. Остальные же сто тысяч, достигнув одного года, могут продаваться знатным и богатым лицам по всей стране. Следует только рекомендовать матерям обильно кормить их грудью в течение последнего месяца, с тем чтобы младенцы сделались упитанными и жирными и хорошо годились бы в кушанье для изысканного стола. Из одного ребенка можно приготовить два блюда на обед, если приглашены гости; если же семья обедает одна, то передняя или задняя части младенца будут вполне приемлемым блюдом, а если еще приправить его немного перцем или солью, то можно с успехом употреблять его в пищу даже на четвертый день, особенно зимою.

Я рассчитал, что только что родившийся ребенок весит в среднем двенадцать фунтов, а в течение года, при хорошем уходе, достигнет двадцати восьми фунтов.

Я согласен, что это будут несколько дорогие блюда. И потому подходящие для помещиков, которые, пожрав уже большую часть родителей, по-видимому, имеют полное право и на их потомство.

Детское мясо будет продаваться в течение всего года, но особенно много его будет в марте, а также несколько раньше и немного позже. Ибо один серьезный писатель, знаменитый французский врач, сообщил нам, что так как рыба – пища весьма возбуждающая, то в романских католических странах примерно через девять месяцев после поста рождается гораздо больше детей, чем в любое другое время года. Поэтому, приблизительно через год после поста, рынки будут завалены детским мясом, так как в нашем королевстве приходится трое детей-католиков на одного протестантского младенца.

Косвенной выгодой всего этого явится уменьшение среди нас числа сторонников Папы.

Я уже вычислил, что стоимость содержания ребенка из бедной семьи (в этот список я включаю всех поселян, владеющих хижиной, чернорабочих и четыре пятых фермеров-арендаторов) равняется примерно двум шиллингам в год, включая сюда и лохмотья. И я думаю, что ни один джентльмен не пожалеет дать десять шиллингов за тельце хорошего, жирного младенца, из которого, как я уже сказал, можно приготовить четыре блюда превосходного питательного мяса и угостить за обедом приятеля или просто подать на стол, когда семья обедает без гостей. Таким образом, помещик научится быть хорошим хозяином и завоюет себе популярность среди своих арендаторов. А мать ребенка получит восемь шиллингов чистой прибыли и будет в состоянии работать, пока не произведет на свет другого младенца.

Люди более бережливые (я должен заметить, что время требует бережливости) могут еще вдобавок содрать и кожу; из надлежащим образом обработанной кожи младенца могут быть изготовлены превосходные дамские перчатки, а также летняя обувь для изящных джентльменов.

Что же касается нашего города Дублина, то бойни могут быть устроены в самых удобных местах, причем можно быть уверенным, что в мясниках недостатка не будет. Я бы все же рекомендовал покупать детей живыми, а не приготовлять их еще теплыми из-под ножа, как мы жарим поросят.

Один искренне любящий свою родину и весьма почтенный человек, добродетели которого я высоко ценю, недавно, разговаривая со мною на эту тему, соизволил внести в мой проект небольшое дополнение. Он сказал, что многие джентльмены нашего королевства за последнее время уничтожили во время охоты почти всех своих оленей, и он полагает, что недостаток оленины можно было бы прекрасно возместить мясом подростков, мальчиков и девочек, не старше четырнадцати и не моложе двенадцати лет. Ведь в настоящее время огромному числу людей обоего пола во всех странах грозит голодная смерть из-за отсутствия работы, и родители, если они еще живы, а за неимением их – ближайшие родственники, будут рады избавиться от детей. Но, отдавая должное мнению моего достойнейшего друга и столь славного патриота, я все же должен заметить, что не могу с ним полностью согласиться. Ибо что касается мальчиков, то мой знакомый американец на основании своего собственного богатого опыта уверял меня, что их мясо обычно бывает жестким и тощим, как у наших школьников – от их большой подвижности, и имеет неприятный привкус, а откармливать их было бы слишком невыгодно, так как не оправдало бы расходов. Что же касается девочек, то здесь я осмелюсь высказать свое скромное соображение в том смысле, что это будет все же некоторая утрата для общества, так как они сами вскоре должны будут стать матерями. К тому же весьма вероятно, что некоторые щепетильные люди станут осуждать это мероприятие (хотя, конечно, совершенно несправедливо) как граничащее с жестокостью, что, по моему мнению, всегда является самым серьезным возражением против любого проекта, как бы хороши ни были его конечные цели.

В оправдание моего друга скажу только, что идею этого мероприятия, по его собственному признанию, ему внушил знаменитый Салманазар, уроженец острова Формоза, который приехал оттуда в Лондон около двадцати лет тому назад. Беседуя с моим другом, он рассказал ему, что на его родине, когда случается казнить людей еще молодых, палач обычно продает тело казненного знатным людям как самое высшее лакомство и что в то время, когда он еще жил там, тело одной полненькой пятнадцатилетней девушки, распятой за покушение отравить императора, было прямо с креста продано по частям первому министру его величества и другим знатным придворным мандаринам за четыреста крон. Действительно, я не могу отрицать, что если бы то же самое сделать с некоторыми полненькими молодыми девушками в нашем городе, которые, не имея за душой ни гроша, не показываются в обществе иначе как в паланкине и появляются в театрах и на вечерах в изысканных заграничных туалетах, за которые они никогда не заплатят, то наше королевство ничего бы от этого не потеряло.

Некоторых лиц с мрачным складом характера весьма беспокоит огромное количество старых, больных или искалеченных бедняков, и меня просили подумать о таком средстве, которое могло бы помочь нации освободиться от столь тяжелого бремени. Но меня это совершенно не волнует, так как хорошо известно, что они ежедневно умирают и гниют заживо от холода, голода, грязи и насекомых, и притом с такой быстротой, которая превосходит все возможные ожидания.

Что же касается молодых поденщиков, то они находятся теперь в положении, дающем надежду на такой же исход; они не могут получить работу и вследствие этого постепенно истощаются от недостатка питания до такой степени, что, если их и нанимают на какую-нибудь случайную работу, у них нет сил ее выполнить, и таким образом страна и они сами весьма удачно избавляются от дальнейших зол.

Я сделал слишком длинное отступление и поэтому возвращаюсь к своей основной теме.

Я полагаю, что выгоды моего предложения столь очевидны и многочисленны, что, несомненно, будут признаны в высшей степени важными.

Во-первых, как я уже заметил, проведение его в жизнь значительно уменьшит число католиков, которые из года в год наводняют нашу страну, так как они являются основными производителями детей для нации, а вместе с тем – и нашими самыми опасными врагами. Они нарочно не покидают пределов страны, чтобы отдать королевство во власть претендента, надеясь воспользоваться отсутствием большого количества добрых протестантов, которые предпочли бы лучше покинуть свое отечество, чем остаться дома и платить против своей совести десятину епископальному священнику.

Во-вторых, у самых бедных арендаторов найдется теперь хоть какая-нибудь ценная собственность, которую можно будет, согласно закону, описать и тем помочь уплатить ренту помещику, так как хлеб и скот у них уже отняты, а деньги – вещь в наших краях совершенно неизвестная.

В-третьих, так как содержание ста тысяч детей от двух лет и старше не может быть оценено менее чем в десять шиллингов ежегодно за душу, то национальный доход тем самым увеличится на пятьдесят тысяч фунтов в год, не говоря уже о стоимости нового блюда, которое появится на столах наших богатых джентльменов с утонченным гастрономическим вкусом. А деньги будут обращаться только среди нас, так как товар полностью выращивается и производится в нашей стране.

В-четвертых, постоянные производители детей, помимо ежегодного заработка в восемь шиллингов за проданного ребенка, по прошествии первого года будут избавлены от забот по его содержанию.

В-пятых, это новое кушанье привлечет много посетителей в таверны, владельцы которых, конечно, постараются достать наилучшие рецепты для приготовления этого блюда самым тонким образом, и в результате их заведения будут посещаться всеми богатыми джентльменами, которые справедливо гордятся своим знанием хорошей кухни, а искусный повар, знающий, как угодить гостям, ухитрится сделать это кушанье таким дорогим, что оно им непременно понравится.

В-шестых, это в значительной степени увеличило бы число браков, к заключению которых все разумные государства или поощряют путем денежных наград, или понуждают насильственно, с помощью законов и карательных мер. Забота и нежность матерей к своим детям значительно возрастут, когда они будут уверены, что общество тем или иным путем обеспечит судьбу бедных младенцев, одновременно давая и самим матерям ежегодную прибыль. Мы были бы свидетелями честного соревнования между замужними женщинами: кто из них доставит на рынок самого жирного ребенка? Мужья стали бы проявлять такую же заботливость к своим женам во время их беременности, как сейчас – к своим кобылам, готовым ожеребиться, коровам, готовым отелиться, и свиньям, готовым опороситься; и из боязни выкидыша они не станут колотить своих жен кулаками или пинать ногами (как это часто бывает).

Можно было бы перечислить еще ряд выгод. Например, увеличение экспорта говядины на несколько тысяч туш, прирост свиного поголовья и усовершенствование в искусстве приготовления хорошей свиной грудинки, которой нам так не хватает из-за массового истребления поросят, слишком часто красующихся на наших столах, но ни в коем случае не идущих в сравнение ни по вкусу, ни по нарядному виду со здоровым, толстым годовалым младенцем, который, изжаренный целиком, будет замечательным блюдом на банкете лорд-мэра или на любом ином общественном празднестве. Но, стремясь быть кратким, я опускаю это и многое другое.

Предположив, что тысяча семейств в этом городе явятся постоянными потребителями детского мяса, не считая других семейств, которые смогут приобретать его лишь для особо торжественных случаев, в частности для свадеб и крестин, я рассчитал, что Дублин будет потреблять ежегодно около двадцати тысяч детских туш, а остальная часть королевства (где они, вероятно, будут продаваться несколько дешевле) – восемьдесят тысяч.

Я не предвижу никаких возражений, которые, возможно, будут выдвинуты против моего предложения, разве только станут утверждать, что тем самым значительно уменьшится население нашего королевства. Я откровенно признаю это, и действительно, именно это обстоятельство и было одной из основных целей моего предложения.

Я хотел бы, чтобы читатель обратил внимание на то, что я предназначаю мое средство исключительно для королевства Ирландии, а не для какого-либо иного государства, которое когда-нибудь существовало, существует и сможет существовать на земле. Поэтому пусть мне не говорят о других средствах, как, например, наложить на проживающих за границей налог в пять шиллингов на каждый заработанный фунт стерлингов, покупать одежду и мебель, сделанные только из отечественных материалов и на отечественных мануфактурах, полностью отказаться от всего, на чем основано развитие у нас иностранной роскоши или что ему способствует, излечить наших женщин от расточительности, связанной с гордостью, тщеславием, праздностью и игрой в карты, развить стремление к бережливости, благоразумию и умеренности, научить граждан любви к своей родине, ибо ее у нас не хватает, и этим мы отличаемся даже от лапландцев и обитателей Топинамбу, прекратить нашу вражду и внутрипартийные раздоры и впредь не поступать как евреи, которые убивали друг друга даже в тот самый момент, когда враги ворвались в их город; быть несколько более осторожными и не продавать своей страны и своей совести за чечевичную похлебку, возбудить в помещиках хотя бы в малейшей степени чувство милосердия по отношению к своим арендаторам и, наконец, внушить нашим торговцам дух честности, трудолюбия и предприимчивости; ведь, если бы теперь было принято решение покупать только наши отечественные товары, все торговцы немедленно объединились бы для того, чтобы как можно лучше обманывать нас в цене, мере, весе и качестве товаров. И ведь никогда еще они не принимали ни одного разумного предложения, чтобы укрепить честную торговлю, хотя подобные серьезные предложения им делались довольно часто.

Поэтому, повторяю, пусть никто не говорит мне об этих и подобных им мерах, пока ему не блеснет, по крайней мере, хоть луч надежды на то, что когда-нибудь будет сделана честная и искренняя попытка претворить эти меры в жизнь.

Что касается меня самого, то я в течение ряда лет совершенно измучился, предлагая разные пустые, праздные и иллюзорные идеи. Наконец, совершенно отчаявшись в успехе, я, к счастью, внезапно натолкнулся на мысль об этом предложении, которое, будучи совершенно новым, заключает в себе нечто основательное и реальное, не требует ни особых расходов, ни больших хлопот, находится полностью в пределах наших возможностей и не таит в себе опасности навлечь на нас гнев Англии, поскольку этот сорт товара не может быть использован для экспорта, так как детское мясо слишком нежно по своей природе, чтобы сохраняться долгое время в засоленном виде, хотя я, может быть, и мог бы назвать страну, которая охотно сожрала бы всю нашу нацию даже и без соли.

В конце концов, я не так уж неистово увлечен своей собственной идеей, чтобы отвергнуть всякое другое предложение, сделанное умными людьми, если оно будет в равной степени безвредным, дешевым, удобным и эффективным.

Но прежде чем будет предложено что-либо лучшее в противовес моему проекту, я бы хотел, чтобы автор или авторы этого лучшего предложения согласились здраво обсудить два вопроса. Во-первых, каким образом при настоящем положении вещей они будут в состоянии обеспечить пищу и одежду для ста тысяч бесполезных ртов и тел; во‐вторых, – поскольку в нашем королевстве имеется круглым счетом миллион человеческих существ, чьи средства к существованию, взятые вместе, все же оставят за ними долг в два миллиона фунтов стерлингов, – принимая во внимание профессиональных нищих вместе с огромной массой фермеров, крестьян, владеющих лишь хижиной, и чернорабочих с их женами и детьми, которые тоже фактически являются нищими, я бы хотел, чтобы те политические деятели, которым не понравится мое предложение и которые, может быть, возьмут на себя смелость попытаться ответить мне, сперва спросили бы родителей этих детей, не считают ли они теперь, что для них было бы великим счастьем, если бы в свое время их продали и съели в возрасте одного года, как я сейчас предлагаю. Ведь тем самым они избежали бы целого ряда бесконечных несчастий и бедствий, которым они подвергались все это время благодаря гнету помещиков, невозможности уплатить арендную плату без денег и без сбыта для своих продуктов, недостатка элементарного питания, отсутствия жилища и одежды для защиты от непогоды и совершенно неизбежной перспективы навсегда оставить в наследство подобные же или еще большие бедствия своему потомству.

Я с полнейшей искренностью заявляю, что в попытке содействовать этому необходимому начинанию я не преследую ни малейшей личной выгоды, ибо у меня нет иных целей, кроме общественного блага моей родины, развития торговли, обеспечения детей, облегчения участи бедняков и желания доставить удовольствие богатым. У меня нет детей, с продажи которых я мог бы надеяться заработать хоть одно пенни, так как моему младшему ребенку уже девять лет, а жена у меня пожилая и детей у нее больше не будет.

Истинный и правдивый рассказ

о том, что случилось в Лондоне во время всеобщего смятения людей всех сословий и состояний во вторник, среду, четверг и пятницу на прошлой неделе

Во вторник, 13 октября, неподалеку от Королевской биржи мистер Уистон читал лекцию перед собранием из четырнадцати достойных граждан, своих почитателей и постоянных слушателей. Кроме них, там находились пять случайных посетителей, заплативших за право послушать его в этот вечер по шиллингу каждый. Я считаю себя обязанным соблюдать величайшую точность в изложении, дабы никто не усомнился в достоверности моих слов, а посему полагаю нужным сослаться на присутствовавших там, в числе который был и я. Вот их имена:

Генри Уотсон – галантерейщик

Джордж Генкок – аптекарь

Джон Льюис – москательщик

Уильям Джонс – булочник

Генри Теобальд – часовщик

Джеймс Петерс – суконщик

Томас Флойер – серебряных дел мастер

Джон Уэллс – пивовар

Самуэль Грегг – мыловар

Уильям Кули – торговец рыбой

Джеймс Гарнер – чулочник

Роберт Таккер – книгопродавец

Джордж Форд – жестянщик

Даниэль Линч – лекарь

Уильям Беннет – подмастерье

Мистер Уистон сначала сообщил нам, что (вопреки объявлению) долг и совесть повелевают ему изменить тему предполагаемой лекции. Здесь он помолчал и, казалось, некоторое время был погружен в благочестивые размышления и молчаливую молитву; после чего с глубокой серьезностью и страстностью произнес следующее:

«Друзья и сограждане, наукам умозрительным пришел конец; близится страшный час; в следующую пятницу этого мира больше не будет. Не мне верьте, братья, знамению верьте! Завтра, в пять часов пять минут утра, появится комета, как я предостерегал вас и прежде. Что слышите, тому верьте! Ступайте же и приготовьте жен ваших, и детей ваших, и друзей к вселенским переменам».

Это торжественное и ужасное предсказание повергло всех присутствующих в крайнее изумление. Однако справедливость требует отметить, что сам мистер Уистон настолько сохранял спокойствие духа, что вернул пяти юношам, обманувшимся в своих ожиданиях услышать лекцию, по шиллингу каждому; а для человека столь бескорыстного поступок этот показался мне убедительным доказательством его собственной веры в предсказание.

Так как мы сочли своим долгом из человеколюбия предостеречь всех, то через два или три часа весть распространилась по всему городу. Конечно, поначалу наше известие было встречено с недоверием, а крупнейшие биржевые дельцы усмотрели в этом лишь дворцовые интриги, имеющие целью понизить курс акций, дабы некоторые избранные фавориты могли скупить их по низким ценам; и в самом деле, в тот же вечер акции южных морей упали на пять процентов, индийские – на одиннадцать, и все прочие бумаги соответственно. Однако в дворцовом конце города нашим свидетельствам совершенно не верили, над ними глумились. Тем не менее новость распространилась повсюду и стала единственной темой всех разговоров.

В тот самый вечер (как мне достоверно сообщили) одна знатная дама, весьма любознательная, склонная к занятиям науками и отдающаяся без разбора всем философским сомнениям выдающихся мыслителей, послала за мистером Уистоном; но на этот раз его не смогли разыскать. А так как прежде в таких случаях он, как известно, не пренебрегал подобной честью, я не сомневаюсь, что мистер Уистон скрылся, дабы заняться великим делом попечения о своей душе. Но что заставило посылать за ним знатную даму – вера или любознательность – вопрос, который я не возьму на себя смелость решать. Что же касается того, что за мистером Уистоном посылали нарочного из министерства внутренних дел, – это, как теперь стало известно, чистейшая ложь. И поистине, я и поначалу не верил, чтобы столь ревностного и честного человека приказали бросить в тюрьму как мятежного проповедника; его, человека столь известного своей приверженностью нынешнему счастливому образу правления.

Только теперь, к чрезвычайному своему огорчению и сожалению, я спохватился, что вот уже более пяти лет, как я упразднил в своем доме обычай молиться вместе всей семьей, и (хотя в последнее время все люди с положением в обществе отказались от этого) я про себя решил более не пренебрегать столь разумной и благочестивой обязанностью. Я сообщил о своем решении жене, но в этот вечер двое или трое наших соседей пришли поужинать с нами, а потому мы неосмотрительно провели много времени за картами, и моя жена уговорила меня отложить эту церемонию до следующего дня; по ее рассуждению выходило, что еще не поздно будет отрывать слуг от дела на час-два в день (что при этом неизбежно) и после появления кометы.

Захария Бауен, квакер и мой ближайший сосед, едва лишь прослышав о пророчестве, явился ко мне. Я сообщил ему все, что знал, но убедился, что он упорствует в своем неверии. Ибо он сказал: «Успокойся, друг: твои сведения неправдоподобны, ибо, буде такое должно случиться, сие открылось бы кому-нибудь из наших братьев». И, равно как и во всех прочих религиозных спорах с подобного рода людьми, это был его единственный довод против меня, и поскольку он был полностью убежден в ошибочности предсказания, то дружески остерегал меня от продажи акций по низким ценам, которые, сказал он, бесспорно, должны подняться до понедельника, когда минует это безрассудное смятение.

Но в среду утром (в точном соответствии, насколько мне известно, с вычислениями мистера Уистона) комета появилась, ибо в три минуты шестого по собственным моим часам я увидел ее. Правда, он предсказал появление кометы в пять минут шестого, но ввиду того, что даже лучшие часы могут отстать на одну-две минуты, я склонен полагать его вычисления точными до одной минуты.

Не прошло и четверти часа, как весь Чипсайд был запружен громадной толпой хлынувшего народа, и, несмотря на раннее время, во всей этой части города в постели не осталось ни одного мужчины, женщины или ребенка, исключая больных и немощных. С собственного своего балкона я, несомненно, видел на улице несколько тысяч и насчитал по меньшей мере семнадцать человек, преклонивших колена и, по-видимому, истово молящихся. Правда, одиннадцать из них были старухи лет восьмидесяти, остальные шесть – мужчины весьма преклонного возраста, однако (как я мог заметить) двоим из них, возможно, еще не было семидесяти.

Весьма вероятно, что знаменитые историки нашего времени пройдут мимо такого рода события, которое мало или совсем не может помочь распутать и разоблачить сокровенные помыслы политиков и государственные тайны, и потому мне представляется желательным записать для потомства те факты, которые в продолжение трех дней стали известны мне либо как их очевидцу, либо из достовернейших источников. Полагаю также, что это изложение событий будет небесполезным, ибо позволит составить более справедливое мнение о наших соотечественниках вообще, в особенности же об их благочестии, религиозных убеждениях, нравственности и политических взглядах.

Уже в среду до полудня вера в наступление дня Страшного суда охватила всех поголовно, и настолько, что, как сообщил мне один знакомый лодочник, он насчитал сто двадцать три священника, переправившихся в Ламбет до двенадцати часов; по слухам, они направились туда с просьбой составить и включить в богослужение краткую молитву, ибо до сих пор не было ни одной, пригодной для настоящего случая. Однако их просьба не была исполнена тотчас же, потому что в делах подобного рода необходимо было получить указания совета. И я утверждаю, что единственно только по этой причине в церквах в то утро было мало народу, а совсем не потому, что служители церкви были охвачены страхом и ужасом, в чем их часто впоследствии несправедливо упрекали вольнодумцы.

Мы с женой отправились в церковь (куда по будням не ходили уже много лет), но, как и большая часть молящихся, остались недовольны богослужением. Однако (что покажется просто невероятным) из-за нерадивости одного приказчика в наше отсутствие некая воровка унесла из нашей лавки штуку тонкого батиста: столь мало впечатлительны оказались умы этих тварей.

Не могу обойти молчанием усердие одного директора банка. Сей благонравный и богатый дворянин простит мне, надеюсь, мои попытки воздать ему должное; ибо, несомненно, только благодаря предусмотрительности сэра Дж. Г. пожарные получили распоряжение не спускать глаз с английского банка.

Честь и хвала ему: в общей сутолоке он вспомнил, что дела банка самым ближайшим и чувствительным образом его касаются; однако уже вечером следующего дня, после того как он должным образом позаботился обо всех своих книгах, счетах и долговых обязательствах, он обратил, как мне сообщили, все свои помыслы к делам духовным, однако и тут не мог сдержать своего негодования против ториев и якобитов, которых считал виновниками внезапного наплыва в банк требований возвратить вклады.

Некое знатное лицо (назвать которое в настоящее время было бы неблагоразумным) посвятило в среду все утро составлению отчета, который казался бы честным на случай, если потребуют представить таковой в означенную пятницу; но, потратив несколько часов сряду, оно было вынуждено отступиться, будучи не в силах доверить бумаге многие сотни статей своих тайных сделок.

Другое важное лицо казалось весьма опечаленным, опасаясь, как объясняли льстецы, утратить свою власть через день или два; но я, скорее, склоняюсь к мысли, что главной причиной его меланхолии был страх предстать перед судом, на который нельзя оказать никакого давления и где большинство голосов не дает никаких преимуществ. Было замечено также, что в этот день у него было мало посетителей; факт, столь способствовавший его смирению, что он прочел всю первую главу книги Иова и горько плакал над нею. Словом, он, казалось, искренно раскаялся во всем, кроме как в милосердии, оказанном ближнему. В этот день в его конторе не производилось никаких операций; и говорят также, что ему посоветовали возместить убытки, но мне никогда не приходилось слышать, чтобы он последовал этому совету, разве что выдал по полкроны нескольким обезумевшим и умирающим с голоду кредиторам, дожидавшимся в передней.

Три фрейлины послали отменить заказ на платья ко дню рождения королевы; две из них сожгли всю свою библиотеку романов и послали в книжную лавку на Пэль-Мэль за Библиями и за книгой «Жизнь и смерть во святости» Тейлора. И должен по справедливости заявить, что в гостиной они вели себя весьма пристойно, умерив те невинные вольности и маленькие шалости, которые столь свойственны молодым дамам их положения. На другой день столь многие отменили заказы на праздничные наряды, что большая часть портных и портних рассчитали всех своих мастеров и мастериц.

Некая степенная пожилая дама, весьма ученая и благонравная, частая гостья у названных юных леди, казалось, была крайне поражена при мысли, что ей придется предстать нагой перед всем миром, и более того – что все человечество предстанет нагишом перед ней: ведь это сможет так рассеять ее мысли, что лишит ее способности быстро и метко отвечать на вопросы, с которыми к ней могут обратиться. Фрейлины, наделенные не только скромностью, но и любознательностью, никак не могли себе представить, чтобы это зрелище было столь неприятным, как его им изображали. Сверх того, одна из них пошла еще дальше, заявив, что просто жаждет все увидеть, ибо, раз все будут в одинаковом положении, едва ли это будет так уж непристойно. К тому же, перед тем как показаться в таком виде, у них есть еще день или два для приготовлений. Сообразив все это, они распорядились приготовить в тот же вечер ванну и поставить рядом с ней зеркало. Вот сколь по натуре и привычкам своим эти юные леди радеют о чистоте!

Один джентльмен с Запада рассказал мне, что в это утро ему предоставили церковную землю в аренду по той самой цене, на которую не соглашались три года подряд. Я усматриваю здесь чистую случайность, ибо не могу помыслить, чтобы духовная особа столь неблаговидным образом воспользовалась преимуществом над арендатором или приняла в расчет краткий срок его жизни. Хотя дошли до меня слухи, что и позже в связи с этим делом продолжали клеветать на достойного прелата и чернить его имя.

По мере приближения срока, назначенного для божьего суда, смятение среди судейских становилось неописуемым, хотя, как до меня дошло, иные из них льстили себя суетной надеждой, что сумеют защититься лучше других, будучи искушенными в земном судопроизводстве. Говорят, что слышали, как некие главные защитники выражали большое удовлетворение тем, что за последние годы было мало процессов над государственными преступниками. Кое-кто из стряпчих потребовал возврата денег, выплаченных судейским; но ответ им гласил, что было бы несправедливым допустить, чтобы деньги, несомненно по праву взысканные с клиентов, попали в карманы стряпчих. Наши мудрые и ученые судьи весьма утешались при мысли, что уже многие годы не выступали в суде; адвокаты радовались тому, что они не стряпчие, стряпчие испытывали не меньшее удовлетворение от того, что они не кляузники, не писцы или другие мелкие слуги закона.

Что касается армии, я далек от того, чтобы скрывать правду. Поведение всех солдат было столь отважным и неустрашимым, словно ничего не должно было произойти. Отношу это не за счет недостатка веры, но за счет воинственного духа, хотя нельзя не вспомнить, что военные обычно сопровождают свои приказания чересчур обильной божбой, и нельзя сказать, чтобы в то утро на параде в Сент-Джеймсском парке они ругались заметно меньше. Однако, возможно, офицеры продолжали употреблять такого рода выражения с заранее обдуманным намерением и по здравому размышлению, дабы не испугать солдат и не дать повода для мысли, что даже страх перед Страшным судом способен произвести впечатление на старших офицеров. Утром того же дня состоялась дуэль между двумя полковниками. Но совсем не по той причине (как говорили), что один из них получил повышение через голову другого – в столь острый момент подобное дело можно бы уладить при посредничестве друзей; спор шел из-за дамы, и именно поэтому сочли невозможным отложить дуэль в такое время: дело требовало немедленного удовлетворения. Я также склонен полагать, что юный офицер, попросивший своего хирурга не пускать ему слюны до субботы, обратился к нему с этой просьбой, возможно, по причине мнения, сложившегося у него о справедливости пророчества. Причиной его просьбы не могла быть мысль об опасности этой операции, ибо, по уверениям самого хирурга, означенный молодой человек уже прежде перенес три столь же тяжелых операции с величайшим терпением и выносливостью.

Было отдано распоряжение капелланам ряда полков исполнять свои обязанности, но ввиду разбросанности полков по различным частям Англии сочли невозможным до истечения великого дня найти этих капелланов или по крайней мере что-либо разузнать о них.

Большая часть знаменитых врачей, судя по их поведению, казались неверующими, но в то же самое время они, где только можно, распространяли слух, что комета может вызвать в воздухе тлетворное зловоние, единственным средством против которого являются соответствующие и вовремя принятые лекарства. Однако эти предостережения мало на кого произвели впечатление, ибо с приближением страшного часа христианское смирение в народе возрастало и многие больше тревожились о душе своей, чем о теле (что никогда не замечалось прежде).

Если в сравнении с другими людьми достопочтенное духовенство проявило больше беспокойства, я великодушно объясняю этот факт свойственным им великим попечением о душах, и что окончательно утвердило меня в этом мнении, так это то, что степень страха и ужаса была у них большей или меньшей, соответственно их сану и степени в церковной иерархии.

Нечто подобное можно было наблюдать среди всех других священнослужителей, хотя и не принадлежавших к англиканской церкви: чем выше был их сан, тем больше испытывали они страха.

Я не говорю о дворе, дабы мои слова не были сочтены за оскорбление, и я воздерживаюсь называть имена отдельных лиц, дабы избежать обвинения в клевете, и поэтому я жду от читателя, что он отнесется снисходительно к неполноте этого повествования и воспримет его скорее как набросок, нежели как обстоятельно и по всем правилам изложенную историю.

Насколько мне известно, ни один человек не выказал ни малейшей радости, за исключением трех злодеев, которых в следующий понедельник должны были казнить, и одного старика, усердного прихожанина, который, будучи при смерти, выразил известное удовлетворение, услышав эту весть.

В четверг утром на бирже почти не совершалось сделок. Продающих было множество, но покупающих – так мало, что трудно утверждать, что акции вообще имели какую-нибудь ценность, разве что у иудеев, которые в этот день получили изрядный доход от своего неверия. Было также немало таких, которые именуют себя христианами, а, однако, предлагали покупать на время, но, так как все это люди с высоким положением, я предпочитаю не называть их, потому что поистине это означало бы обвинить их как в алчности, так и в неверии.

Наплыв в банк вкладчиков слишком хорошо известен, чтобы нуждаться в подробном описании, ибо никогда нельзя забыть, что в тот день никто (кроме самих директоров и кое-кого из ближайших их друзей и компаньонов) не мог обратить чек в наличные, потому что все банковские чиновники были заняты обслуживанием начальства.

В разных церквах города и пригородов семь тысяч двести сорок пять человек публично и торжественно объявили перед молящимися, что берут в жены своих содержанок, каковое оглашение было признано законным браком, потому что священники не располагали временем совершить брачную церемонию по форме.

В церкви Сент-Брайд на Флит-стрит мистер Уолстон (ранее писавший против чудес Спасителя) в крайних муках совести публично отрекся от своих писаний. Доктор Мэндевиль (о котором ранее неосновательно уже сообщалось то же) теперь на самом деле и с полной убежденностью совершил отречение у Сент-Джеймсских ворот; то же сделали в церкви Темпля несколько джентльменов, часто посещавших кофейни, расположенные около суда. И столь велики были их вера и их страх, что двое из них тут же упали замертво; но я не буду сообщать их имена, дабы не подумали, что из злобных побуждений стремлюсь набросить тень на их семьи и потомство.

Большинство актеров, у которых прежде было мало веры в бога, воспылали теперь желанием обрести ее сколь возможно больше и поэтому бросились в объятия римско-католической церкви; то же наблюдалось среди своден и веселых девиц.

Один ирландский джентльмен навестил меня из чисто дружеского расположения и посоветовал нанять лодку на предстоящий день. По его словам, он опасался, что если я серьезным образом не позабочусь немедленно достать лодку, то, возможно, будет поздно; ибо его соотечественники зафрахтовали уже почти все лодки на реке, полагая, что, когда возгорится всеобщий пламень, река будет самым безопасным местом.

Два члена палаты лордов и трое из палаты общин, из угрызений совести, поспешно отказались от своих пенсий, очевидно решив, что пенсии есть не что иное, как ежегодная постоянная взятка. К счастью, все остальные крупные пенсионеры, как говорят, обратились к кое-кому из видных священников и позволили успокоить свою щепетильную совесть.

Весьма примечательно, что несколько самых богатых купцов нашего города из чистого милосердия раздавали шиллинги и шестипенсовики нищим, толпившимся у церковных дверей. А в одной городской церкви некий весьма состоятельный церковный староста собственными руками роздал пятьдесят двенадцатипенсовых хлебов бедным, воздавая им за множество обильных и дорогих блюд, которые он съел за их счет.

Три знатные дамы, один лакей, два лорда, один таможенный чиновник, пять отставных капитанов и один баронет (все известные игроки) всенародно явились в Вестминстерскую церковь и вручили священнику значительную сумму денег: тех, кого они обыграли, либо уже не было в городе, либо их невозможно было найти. Но столь велика закоснелость в грехах среди членов этого братства, что мне так и не довелось слышать, чтобы другие игроки, из дворян или из простых (хотя ремесло это весьма распространенное), совершили такие же возмещения. В то же время, в противоположность им, должен отметить как примечательное явление, что по всему городу грабители, взломщики и карманные воришки являлись с повинной и приносили покаяния.

Директора наших акционерных обществ пребывали в ужасном страхе – можно было подумать, что предстоит парламентский запрос; все же они не утратили присутствия духа и в четверг все утро занимались тайным перемещением ценностей из одних рук в другие, что, по мнению их недоброжелателей, имело целью скрыть последствия их прежней деятельности.

Воздержусь от упоминания о сокровенных признаниях некоторых жен своим мужьям, ибо, поскольку дети их были рождены в браке и, следовательно, являются законными, объявить их незаконнорожденными было бы крайне неблаговидным поступком, особенно после того, как их мужья столь милосердно их простили.

Вечером и ночью по всему городу совершались богослужения в церквах и домах; храмы в этот день были так переполнены знатью и дворянством, что тысячи простого народа молились на улицах. Словом, можно было подумать, что весь город истинно и глубоко религиозен. Но вот что примечательно: все люди одного вероисповедания упорно держались особняком от последователей другого, так как каждый был убежден, что все инаковерующие будут преданы проклятию, и потому никто не хотел молиться с людьми иной веры.

Наконец, наступила пятница, и люди заполнили все улицы, ожидая, созерцая и молясь. Но по мере того как день приближался к концу, страхи начали ослабевать, убывая с каждым часом, и вечером почти полностью улеглись, пока наступление полной темноты, прежде наводившей ужас, не успокоило всех вольнодумцев и безбожников. Множество народу отправилось в таверны. Там заказывали ужины и на радостях откупоривали целые бочки. Только и разговору было, что глумиться над пророчеством и потешаться друг над другом. Знать и дворянство чувствовали себя крайне пристыженными, более того – нашлись и такие, которые решительно отрицали, что выказывали хотя бы малейшие признаки благочестия.

И на другой же день простой народ, вслед за знатью, предстал в обычном своем безразличии. Пьянствовали, развратничали, сквернословили, лгали, обманывали, грабили, играли в карты, затевали ссоры, убивали. Словом, жизнь потекла по своему старому руслу.

Нет нужды приводить доказательства тому, чему все столь охотно поверят. Все же не могу обойти молчанием, что мистер Уолстон уже в субботнем номере «Ивнинг пост» объявил о своем новом трактате против чудес Спасителя и что те немногие, кто за день до того отказался от своих пенсий, ходатайствовали об их возобновлении, и поскольку указанные пенсии не были отняты у них на каких-либо служебных основаниях, то – по имеющимся у меня сведениям – их просьба была незамедлительно удовлетворена.

Примечания

1

Неизвестная южная земля (лат.).

2

У тебя ведь был еще враг (лат.).

3

Все триста мы поклялись одной клятвой (лат.).

4

Изменяя то, что нужно изменить (лат.).

5

Битва книг (фр.).

6

Желает попоны неуклюжий бык (лат.).

7

Литературный багаж (лат.).

8

Недостающее, пробелы (лат.).

9

Даром (лат.).

10

Апеллировать к потомству – обычная манера неудачливых писателей. Потомство представлено здесь в виде несовершеннолетнего принца, а время – в виде его воспитателя. Автор начинает в обычном для него тоне, пародируя других писателей, нередко оправдывающих издание своих произведений при помощи доводов, которых им следовало бы стыдиться.

11

Надзиратель (фр.).

12

Без опеки (фр.).

13

Мне кажется, автору следовало бы опустить эту школу в своем перечне, так как по существу она является повторением школы езды на палочке, если только позволительно критиковать человека, с такой суровостью критикующего других, может быть, недостаточно разборчиво.

14

Нечто необыкновенное, новое, никем до сих пор не сказанное (лат.).

15

Чтение предисловий и т. д.

16

Плутарх.

17

См. Ксенофонт.

18

Сплин, Гораций. [Перевод. – Накопленная желчь (лат.).]

19

Юнона и Венера – деньги и любовница – очень соблазнительные взятки для судьи, если злые языки говорят правду. Помнится, недавно были брошены такого рода обвинения, но я не могу установить, кого они имеют в виду.

20

Величайший скандал (лат.).

21

Подняться к небу —

Вот работа, вот труд (лат.).

22

Пусть старики удаляются на покой (лат.).

23

Каледонском лесу (лат.).

24

Ярмарочный балаган, ораторов которого автор предназначает к виселице либо к выступлениям на собраниях диссентеров.

25

Под дождем, на перекрестках (лат.).

26

Лукреций, книга 2.

27

Нужно признать ведь, что звуки и голос в себе заключают

Сущность телесную, так как воздействовать могут на чувство (лат.).

28

Два главных свойства фанатического проповедника – внутренний свет и голова, полная бредней, и две судьбы его писаний – быть сожженными или съеденными червями.

29

Здесь рукопись будто бы повреждена. Такие места встречаются у нашего автора весьма часто: оттого ли, что, по его мнению, он не может сказать ничего, заслуживающего внимания; оттого ли, что у него нет желания углубляться в предмет; оттого ли, что этот предмет маловажен, или, может быть, чтобы позабавить читателя (к чему он часто бывает очень склонен), или же, наконец, автор делает эти пробелы с некоторым сатирическим намерением.

30

Кофейня Вилля была прежде место, где обыкновенно встречались поэты; хотя это еще у всех свежо в памяти, однако через несколько лет может позабыться, и тогда встретится нужда в настоящем объяснении.

31

То есть его предложения сдвинуть Землю.

32

Изощренные эксперименты и современные комедии.

33

Автор, по-видимому, допускает здесь ошибку, так как я видел латинское издание Рейнеке-Лиса, выпущенное около ста лет назад; мне кажется, что это и есть оригинальное издание. Кроме того, многие считают, что оно преследует некоторую сатирическую цель.

34

Высокого качества (лат.).

35

Жил он тысячу лет.

36

Влажный способ (лат.).

37

В 1698 году.

38

С приложением (лат.).

39

Я полагаю, что здесь имеется в виду Рассуждение о древней и новой учености мистера Уоттона.

40

Здесь автор, по-видимому, пародирует Л’Эстренджа, Драйдена и других писателей, которые, проведя жизнь в пороках, политических интригах и вероломстве, имеют бесстыдство говорить о заслугах, невинности и страданиях.

41

В царствование Карла II в одной мучной бочке были найдены документы о пресвитерианском заговоре, наделавшем тогда много шуму.

42

Титульный лист рукописи был так изорван, что не удалось разобрать некоторые из упоминаемых здесь автором заглавий.

43

См. его перевод Вергилия.

44

Под этими тремя сыновьями: Петром, Мартином и Джеком – подразумеваются папство, англиканская церковь и наши протестантские диссентеры.

У. Уоттон

45

Под кафтанами, которые он завещал сыновьям, подразумевается еврейское платье.

У. Уоттон

Ошибка (да позволено мне будет указать) ученого комментатора, ибо под тремя кафтанами подразумеваются догматы и вероучение христианства, мудростью божественного основателя приспособленные для всякого времени, места и обстоятельства.

Ламбен.

46

Новом Завете.

47

Любовницами их были: герцогиня d’Argent, mademoiselle de Grands Titres и графиня d’Orgueil, то есть Корыстолюбие, Честолюбие и Гордыня – три великих порока, на которые ополчались первые отцы Церкви как на главную язву христианства.

У. Уоттон

48

Под открытым небом (лат.).

49

Эта сатира на одежду и моды предназначается для связи с последующим.

50

Под этим идолом подразумевается портной.

51

Бог низших племен (лат.).

52

Почитаемая египтянами обезьяна, очень любящая есть вшей, названных в тексте тварями, питающимися человеческой кровью.

53

Намек на слово микрокосм, или малый мир, как называют человека философы.

54

Из отводка (лат.).

55

Первая часть этой сказки содержит историю Петра и, таким образом, изображает папизм. Каждому известно, что паписты осложнили христианство большими добавлениями, что им и ставит главным образом в упрек англиканская церковь. Соответственно этому Петр начинает свои проделки нашивкой аксельбанта на свой кафтан.

У. Уоттон

Описание сукна, из которого был сшит кафтан, имеет более глубокое значение, чем то, что выражено словами: «Завещанные отцом кафтаны были из прекрасного сукна и сшиты так ладно, что положительно казались сделанными из цельных кусков, но в то же время были очень просты и с самыми малыми украшениями или вовсе без украшений». В том отличительная особенность христианской религии. Christiana religio absoluta et simplex [Перевод. – Христианская религия совершенна и проста (лат.).] по свидетельству Аммиана Марцеллина, который сам был язычник.

У. Уоттон

56

Под аксельбантами подразумевается внесение в церковь пышности и ненужных украшений, создававших лишь неудобство и не годившихся для назидания, подобно бесполезному аксельбанту, который лишь нарушает симметрию.

57

В таких именно словах (лат.).

Когда паписты не могут найти нужного им текста в Писании, они обращаются к устному преданию. Так, Петр удовлетворяется здесь отыскиванием всех букв слова, за которым он обращается к завещанию, когда ни составных слогов, ни тем более целого слова там не оказывается in terminis.

У. Уоттон

58

По слогам (лат.).

59

Третьим способом: по буквам (лат.).

60

Календы (лат.).

61

Quibusdam veteribus codicibus – в некоторых древних рукописях (лат.).

62

По праву отца (лат.).

63

Не могу сказать, обозначает ли автор этими словами какое-либо нововведение или же только новые способы насилия над Писанием и искажения его.

64

Глубокое молчание (лат.).

65

Некоторым образом причастны сущности (лат.).

66

Ближайшим предметом остроумия автора являются глоссы и толкования Писания; целый ряд таких нелепых толкований допущен в канонических книгах Римской церкви.

У. Уоттон.

67

Есть два рода (лат.).

68

Здесь имеется в виду предание, признаваемое Римской церковью таким же авторитетом, как и Писание, и даже большим.

69

Допустим (лат.).

70

Если кто станет утверждать то же самое об устном завещании, будем отрицать (лат.).

71

Намек на чистилище, о котором автор ниже говорит подробнее, здесь же лишь с целью показать, как было искажено Писание в угоду этому вымыслу; апокрифы, названные здесь припиской к завещанию, были приравнены к каноническим книгам.

Каждое из упоминаемых здесь изменений в костюме братьев автор, вероятно, связывает с определенным заблуждением Римской церкви; впрочем, я думаю, нелегко найти применение им всем; ясно только, что атлас огненного цвета намекает на чистилище; под золотыми галунами следует, может быть, подразумевать пышные украшения и богатую утварь в церквах. Аксельбанты и серебряная бахрома не столь очевидны, по крайней мере мне; но индийские фигурки мужчин, женщин и детей явно относятся к иконам в римских церквах, на которых Бог изображается в виде старика, Дева Мария – в виде девушки и Спаситель – в виде ребенка.

72

Имена эти указывают на время, когда автор писал настоящие строки: четырнадцать лет назад два названных лица считались первыми модниками в городе.

73

То есть остерегаться ада и с этой целью укрощать и тушить свои вожделения.

74

Мне кажется, это относится к той части апокрифических книг, где упоминается о Товите и его собаке.

75

Это несомненный намек на дальнейший рост пышности церковных облачений и украшений.

76

Иконы святых, Девы Марии и Спасителя в виде ребенка.

Ibid. Иконы Римской церкви служат автору чрезвычайно удобным предлогом. Братья отлично помнили и т. д. Аллегория здесь прямая.

У. Уоттон

77

С долей иронии (лат.).

78

Паписты прежде запрещали мирянам чтение Писания на родном языке; поэтому Петр запирает отцовское завещание в крепкий ящик, привезенный из Греции или Италии. Эти страны названы потому, что Новый Завет написан по-гречески, а вульгарная латынь, перевод на которую служит каноническим текстом Библии в Римской церкви, является языком древней Италии.

У. Уоттон.

79

С кафедры (лат.).

В своих декреталиях и буллах папы дали свою санкцию многим выгодным для них учениям, которые ныне приняты Римской церковью, хотя о них нет упоминания в Писании и они были неизвестны древней церкви. Поэтому Петр объявляет ex cathedra, что шнурки с серебряными наконечниками вполне согласуются с jure paterno, и братья стали носить их в большом количестве.

У. Уоттон

80

Последует много нелепостей (лат.).

81

Подразумевается Константин Великий, от которого папы будто бы получили в дар вотчину святого Петра, хотя они никогда не могли представить доказательства.

82

Римские епископы первоначально получили свои привилегии от императоров, которых в заключение вытеснили из их собственной столицы, после чего сочинили в оправдание своего поступка сказку о Константиновом даре. На это намекает поведение Петра, который, когда дела его пошатнулись, удостоился милости и т. д.

У. Уоттон

83

См. Уоттон, «О древней и современной образованности».

84

Панегирика и сатиры на критиков.

85

Книга.

86

Книга 4.

87

Vide еxcеrpta ex eo apud Photium. [Перевод. – Смотри выдержки из него у Фотия (лат.).]

88

Книга 4.

89

А на высоких горах Геликона есть дерево, также // 3апахом скверным цветов наносящее смерть человеку. Кн. 6 (лат.).

90

Недоброжелатели (лат.).

91

Цитата по способу одного знаменитого писателя. См. Бентли, «Рассуждение» и т. д.

92

Без ртути (лат.).

93

Подразумевается чистилище. Неизвестная южная земля (лат.).

94

Покаяние и отпущение осмеяны под видом радикального средства от глистов, особенно тех, что водятся в селезенке, каковые при соблюдении предписания Петра незаметно выходят при помощи испарины через мозг.

У. Уоттон

95

Здесь автор осмеивает епитимьи, накладываемые Римской церковью, которые облегчаются для грешника сколько угодно, лишь бы только он хорошо заплатил.

96

При помощи шептальни для облегчения соглядатаев, врачей, сводней и членов тайного совета автор осмеивает тайную исповедь, и принимающий ее священник изображен под видом ослиной головы.

У. Уоттон

97

Мне кажется, что это конторы по продаже индульгенций; злоупотребления с этой продажей и были первым поводом для реформации.

98

Думаю, что это монашество, смешные процессии и т. д. у папистов.

99

Автор называет универсальным рассолом святую воду, охраняющую дома, сады, города, мужчин, женщин, детей и скот, как янтарь – насекомых.

У. Уоттон

100

Прозрачный намек на то, что святая вода по своему составу ничем не отличается от обыкновенной воды.

101

Так как святая вода отличается от обыкновенной воды только тем, что ее освящают, то автор говорит нам, что рассол Петра получает от порошка пимперлимпимп новые свойства, хотя ни по виду, ни по запаху не отличается от обыкновенного рассола, сохраняющего мясо, масло и селедку.

У. Уоттон

102

Папские буллы осмеиваются здесь под собственными именами, так что нам не приходится гадать относительно намерений автора.

У. Уоттон

Ibid. Здесь автор удержал название и имеет в виду папские буллы или, вернее, их трескучее обнародование и отлучение от церкви впавших в ересь государей; буллы эти всегда скреплялись свинцовой печатью с изображением рыбака.

103

Трескучие обнародования папами булл, угрожающих непокорным государям адом и вечными муками.

104

Покрыт разноцветными перьями…

Кончается в черной рыбе (лат.).

105

Короли, навлекшие на себя их неудовольствие.

106

Чувственное побуждение (лат.).

107

Когда было брошено немножко пыли (лат.).

108

Это формула общего отпущения грехов, подписанная Servus servorum [Sеrvus Servorum Dei – раб рабов Божьих (лат.)].

Ibid. В письмах императора Петра осмеиваются отпущение in articulo mortis [Перевод. – Предсмертное отпущение грехов (лат.).] и такса саmerae apostolicae. [Перевод. – Папское казначейство (лат.).]

У. Уоттон

109

Истинные адепты (лат.).

110

Тайны (лат.).

111

Папа не только почитается наместником Христа, но некоторыми богословами называется богом на земле и другими богохульными именами.

112

Папская тиара.

113

Ключи церкви.

Ibid. Папская вселенская монархия, тройная корона папы, ключи и перстень с изображением рыбака.

У. Уоттон

114

И даже высокомерная манера папы требовать, чтобы ему целовали туфлю, не осталась без порицания.

У. Уоттон

115

Это слово, собственно, означает внезапную выходку, вроде удара копытом лошади, которая всегда была смирной.

116

Намек на безбрачие римского духовенства.

У. Уоттон

117

Отказ папы причащать мирян из чаши под тем предлогом, что кровь содержится в хлебе и что хлеб есть подлинное тело Христа.

118

Пресуществление. Петр обращает хлеб в баранину (а также и вино, соответственно папскому учению о соприсутствии) и выдает корки хлеба зa баранину.

У. Уоттон

119

Под этим разрывом подразумевается реформация.

120

Смехотворное преувеличение количества молока Девы Марии показано аллегорически в образе коровы, дающей столько молока сразу, что им можно наполнить три тысячи церквей.

У. Уоттон

121

Под этим указательным столбом подразумевается крест, на котором был распят Христос.

122

Лоретская часовня. Автор нападает здесь на нелепые измышления папства: Римская церковь стремится подобными вещами одурачить глупый, суеверный народ, чтобы выманить у него деньги; мир слишком долго пребывал в рабстве, и наши предки блестяще освободили нас от этого ига. Римскую церковь следует подвергнуть суровому порицанию, и автор оказывает человечеству большую услугу своими насмешками.

У. Уоттон

Ibid. Лоретская часовня, которая будто бы прибыла из Святой земли в Италию.

123

Перевод Писания на живые языки. Подлинная копия (лат.).

124

Причащение мирян вином.

125

Разрешение священникам вступать в брак.

126

Кающимся дается совет не верить прощениям и отпущениям, полученным за деньги, но обращаться прямо к Богу, который один только властен отпускать грехи.

127

Под драгунами Петра подразумевается гражданская власть, применяемая против протестантов приверженными римскому суеверию князьями.

128

Папа отлучает от церкви всех, кто расходится с ним в убеждениях.

129

……. к работе меня вынуждает

И заставляет меня посвящать ей бессонные ночи (лат.).

130

Ученый муж, которого имеет в виду наш автор, так усердно старается уничтожить стольких древних писателей, что, пока он не соблаговолит остановить своей расходившейся руки, рискованно утверждать, существовали ли когда-нибудь древние на свете.

131

Это вымышленный остров вроде того, что называется Островом жен художников, помещаемым в какой-нибудь неизвестной части океана, просто по прихоти картографа.

132

Баня Марии (лат.).

133

Мертвая голова (лат.).

134

Homerus omnes res humanas poematis complеxus est. Xenoph in conviv. [Перевод. – Гомер изложил в своих поэмах все, что касается человека. Ксенофонт. Пир (лат.).]

135

Главный труд (лат.).

136

Трактат, написанный около пятидесяти лет тому назад одним валлийским джентльменом из Кембриджа, по имени, насколько я припоминаю, Воган; как видно из ответа на него, написанного ученым доктором Генри Мором, это невообразимейшая галиматья, какая когда-либо была напечатана на каком-либо языке.

137

Пиропластическая сфера (лат.).

138

Едва поверил бы, что этот автор слышал когда-нибудь голос огня (лат.).

139

Господин Уоттон (которому наш автор не дает спуску), сравнивая древнюю и современную образованность, приводит богословие, право и т. д. в качестве наук, в которых мы превосходим древних.

140

Мартин Лютер.

141

Джон Кальвин.

142

Серебряные наконечники – учения, оправдывающие могущество и богатство церкви, которыми с течением времени насквозь пропитался папизм.

143

Кальвин, от calvus – «лысый».

144

Вce вдохновляющиеся внутренним светом.

145

Джек Лейденский – основатель анабаптизма.

146

Гугеноты.

147

Гезы – так назывались во Фландрии некоторые протестанты.

148

Джон Нокс – реформатор шотландской церкви.

149

[Придавая всему медовое обаяние (лат.)]

150

Cteesiae fragm. apud Photium. [Перевод. – Фрагменты Ктесия у Фотия (лат.).]

151

Но половые органы которых были мясисты и свисали почти до пят (лат.).

152

Геродот, IV, 2.

153

Геродот, IV, 7 и 31.

154

Все притязающие на какое-либо вдохновение.

155

Да отвратится это от нас руководящей судьбою (лат.).

156

Душа мира (лат.).

157

Форма, существующая сама по себе, независимо от материи, нематериальная, но формующая материю (лат.).

158

Дух, душа, дуновение (лат.).

159

Опухлый, вздутый (лат.).

160

Четвертое начало (лат.).

161

Это одно из имен Парацельса: он назывался Христофор Теофраст Парацельс Бомбаст.

162

Пятая сущность (лат.).

163

Подразумеваются те подстрекающие к мятежу проповедники, которые сеют семена восстания и т. д.

164

Pausan. Lib. 8. [Перевод. – Павсаний. Кн. 8 (лат.).] Из всех богов больше всего славят Борея (лат.).

165

Эмпирей (лат.).

166

Шотландия (греч.).

167

Автор сочинения De artibus perditis – об утраченных и изобретенных искусствах.

168

Из священных мест и святилищ (лат.).

169

Точное описание изменений, совершающихся на лице исступленного проповедника.

170

У квакеров, позволяющих женщинам проповедовать и совершать богослужения.

171

Я хорошенько не понимаю, на что тут метит автор, как не понимаю также смысла упоминаемого им в следующих строчках чудовища по имени Муленаван, что по-французски означает ветряная мельница.

172

Генрих IV, король французский.

173

Равальяк, заколовший Генриха IV в карете.

174

Любое тело (лат.).

175

Ум тогда требует тела, любви наносящего рану;

Тянется к месту, откуда был ранен, и жаждет связаться (лат.).

176

Постыднейшая причина войны (лат.).

177

Подразумевается нынешний французский король.

178

Западная цивета (лат.). Парацельс, славившийся своими познаниями в химии, производил опыты над человеческими экскрементами с целью извлечь из них пахучий экстракт; добившись успеха, он назвал этот экстракт zibeta occidentalis, или западная цивета, так как задние части человека (соответственно делению Парацельса, упомянутому автором на с. 129) обращены на запад.

179

Легкие отклонения (лат.).

180

Epist. ad Fam. Trebatio. [Перевод. – Письмо к Требацию (лат.).] Счастлив ты, что приехал в страну, где можешь прослыть человеком, кое-что знающим (лат.).

181

Другой пробел в рукописи, но я полагаю, что автор поступил благоразумно, так как предмет, потребовавший от него такого напряжения умственных способностей, не стоил того, чтобы ломать над ним голову; хорошо было бы решать таким же образом все вообще запутанные метафизические проблемы.

182

Здесь многого недостает (лат.).

183

Tacit. [Перевод. – Тацит (лат.).] Хитроумие, равное трудностям (лат.).

184

Извозчичья плата стряпчего.

185

Cornutus означает «рогатый» или «сияющий»; этими словами Моисей описан в латинской Библии (Вульгате).

186

И вот лицо его сияет (лат.).

187

Не могу понять, что автор хочет сказать здесь и как этот пропуск может быть заполнен, хотя он допускает не одно толкование.

188

Это буквально верно, как мы можем видеть из предисловий к большинству комедий, стихотворений и т. д.

189

Под собаками автор подразумевает невежественных, грубых критиков, как он сам поясняет в Отступлении касательно критиков (с. 90).

190

Иллюминаты – так называются розенкрейцеры. Сами они называли себя братьями розового креста. Тайное общество XVII в., члены которого претендовали на знание тайн природы, превращения металлов и т. д. Убеждения их представляли смесь платонизма, христианства и еврейской каббалы.

191

Мы сплошь и рядом встречаем у комментаторов насильственное толкование, о котором автор никогда и не помышлял.

192

Это самое проделали еврейские каббалисты с Библией, утверждая, будто таким способом им удалось найти замечательные тайны.

193

Главный труд (лат.).

194

Один выдающийся богослов, к которому я обратился за разъяснением этого пункта, сказал мне, что эти варварские слова вместе с Acamoth’ом и его свойствами, упоминаемыми далее, заимствованы из Иринея. Он обнаружил это, изучая названного древнего писателя по поводу другой цитаты нашего автора, помещенной им на заглавном листе, со ссылкой на книгу и главу. Любознательные читатели очень заинтересовались, действительно ли варварские слова basima еaca basa и т. д. есть у Иринея, и по исследовании обнаружилось, что это особый жаргон некоторых еретиков и, значит, очень подходит в качестве эпиграфа для настоящей книги.

195

Из слез его происходит влажная сущность, из смеха – светлая, из печали – твердая, из страха – подвижная (лат.).

196

К упомянутому выше трактату, озаглавленному Anthroposopia theomаgiса, прибавлен другой, под заглавием Anima magica abscondita, написанный тем же автором Воганом, под именем Eugenius Philalethes, но ни в одном из этих трактатов нет никакого упоминания об Acamoth’e или его свойствах, так что это просто шутка для осмеяния темных непонятных писателей; только слова: А сиjus lacrymis и т. д., как мы сказали, заимствованы у Иринея, хотя я не знаю, откуда именно. Думаю, что одним из намерений автора было заставить любознательных людей рыться в указателях и раздобывать труднодоступные книги.

197

Под этими дворняжками подразумеваются так называемые истинные критики, как это автор указывает на с. 90.

198

Автор бичует здесь пуритан, вменяющих себе в такую заслугу употребление текстов Писания по всякому поводу.

199

Диссентеры-протестанты употребляют фразы из Писания в своих речах и сочинениях чаще, чем лица, принадлежащие к англиканской церкви; поэтому Джек пересыпает свои повседневные разговоры текстами из завещания.

У. Уоттон

200

Не могу догадаться, на что здесь намекает автор, хотя мне было бы очень приятно получить разъяснение вследствие важности рассматриваемого случая.

201

Неопрятный способ принятия святых тайн у фанатиков.

202

Поговорка, выражающая опрятность при еде; при помощи ее автор осуждает непристойный способ принятия святых тайн в некоторых общинах; слова строчкой выше «Джек никогда не молился перед едой и после еды» подразумевают диссентеров, отказывающихся преклонять колени перед дарами.

203

Не могу хорошенько понять, на что здесь намекает автор, разве только на горячее, неуместное и слепое рвение фанатиков.

204

См. «Дон Кихот».

205

Мерзости и жестокости, совершенные нашими энтузиастами и фанатиками, всегда делались под прикрытием религии и длинных молитв.

206

Подчеркнутые различия в обычаях и поведении диссентеров.

207

Диссентеры – беспощадные гонители под маской ханжества и набожности.

208

Кромвель и его союзники пришли, как они выражались, искать Бога, когда решили убить короля.

209

Здесь излагается отвращение наших диссентеров к инструментальной музыке в церквах.

У. Уоттон

210

Диссентеры восставали против самых невинных украшений и удалили статуи и иконы из всех английских церквей.

211

Проповеди фанатиков, изображающие ад и вечные муки или тошнотворно описывающие небесные радости; и те и другие весьма неряшливо и дурно составленные, очень напоминающие мазь пилигрима.

212

Фанатики всегда делали вид, будто им приходится терпеть преследования, и вменяли себе в большую заслугу малейшее лишение, которому подвергались.

213

Несмотря на свою крайнюю взаимную неприязнь, паписты и фанатики во многих отношениях очень похожи друг на друга, как было отмечено учеными.

Ibid. Совпадение наших диссентеров с папистами в том, что епископ Стиллингфлит назвал фанатизмом Римской церкви, вышучивается на этих страницах при помощи внешнего сходства между Джеком и Петром, так что часто одного из них по ошибке принимают за другого; той же цели достигает описание частых встреч между братьями, когда они менее всего стремятся к этому.

У. Уоттон

214

Кое-чего недостает (лат.).

215

Ускользнет, однако, из этих уз проклятый Протей (лат.).

216

Утраченные искусства (лат.).

217

Lib. de aеre, locis et aquis. [Перевод. – Книга о воздухе, почвах и водах (лат.).]

218

Это был король Карл II, который после Реставрации отрешил проповедников-диссентеров, не пожелавших подчиниться государственной церкви.

219

Включая и то, о котором говорит Скалигер.

220

В царствование Иакова II пресвитериане по приглашению короля объединились с папистами против англиканской церкви и обратились к королю с ходатайством об отмене карательных законов и тест-акта. Король, в силу принадлежащей ему власти освобождать от повиновения законам, даровал свободу совести, которой воспользовались и паписты, и пресвитериане, однако после революции паписты были снова ограничены в правах, пресвитериане же продолжали свободно собираться на основании разрешения короля Иакова, пока не получили свободу совести по закону; именно это, мне кажется, имеет в виду автор, говоря, что Джек украл у Петра охранную грамоту и сам воспользовался ею.

221

Сэр Гемфри Эдвин, пресвитерианин, был несколько лет тому назад лондонским лорд-мэром и имел наглость ходить на тайные собрания своих единоверцев в мундире и со знаками своей должности.

222

Драчена – знаменитое блюдо на парадном обеде в честь лорд-мэра.

223

Le père d’Orléans. [Перевод. – Отец Орлеанский (фр.).]

224

Как насыщенный жизнью гость (лат.).

225

Это было писано до Реисвикского мира.

226

Трезенцы, Pausan, I. 2.

227

Богатство порождает гордыню; гордыня – причина войны, и т. д. См.: «Эфемериды» Мери Кларк, optima editio [лучшее издание (лат.)].

228

Их титульные листы.

229

Человеческое скотство (лат.).

230

Достопочтенный г-н Бойл в предисловии к своему изданию Фаларида сообщает, что библиотекарь отказался выдать ему рукопись pro solita humanitate sua [сообразно с обычным своим человеколюбием. – лат.].

231

Согласно новому парадоксу.

232

Это памфлеты без переплета или обложки.

233

Здесь небольшой пробел (лат.).

234

Кое-что отсутствует (лат.).

235

Здесь огромный пропуск в рукописи (лат.).

236

См.: Гомер.

237

Поэмы сэра Джона Денема весьма неровны: одни необычайно хороши, другие весьма посредственны; поэтому его недоброжелатели утверждают, что поэма «Холм Купера» принадлежит не ему.

238

См.: Гомер.

239

Другой пропуск в рукописи (лат.).

240

Небольшой пробел (лат.).

241

Я не согласен с этим суждением автора, ибо полагаю, что пиндарические оды Каули предпочтительнее его «Возлюбленной».

242

Рукопись сильно повреждена (лат.).

243

Особа, о которой идет речь, славится тем, что готова напасть без разбора на кого угодно, используя при этом самую низкую, непристойную брань.

244

См.: Гомер о Терсите.

245

Это согласуется с Гомером, который описывает сновидения тех, кого убивают во сне.

246

См.: Гомер.

247

Это тоже в подражание Гомеру; жена, добывающая скудное пропитание за прялкой, не имеет никакого отношения к этому сравнению и не могла бы быть оправдана без ссылки на столь почтенный пример.

248

Остальное отсутствует (лат.).

249

Обиды богов – заботы самих богов (лат.).

250

Божественное право (лат.).

251

Явится другая Тефида и другой корабль Арго, который повезет избранных героев (лат.).

252

Нашей эры.

253

Указ Карла II, предписывающий хоронить покойников в шерстяных тканях, требует, чтобы это было засвидетельствовано клятвой и документ об этом был сдан на хранение приходскому священнику в течение восьми дней после погребения (прим. автора).

254

Заметь хорошо, то есть обрати внимание (лат.).

255

Да здравствует королева! (лат.)

256

«Знаменитейшему Бикерстаффу, основателю астрологии» (лат.).

257

«Так недавно Бикерстафф, эта великая звезда Англии…» (лат.).

258

«Бикерстафф, благородный англичанин, вероятно величайший астролог нынешнего столетия» (лат.).

259

«Да не обессудит меня сей великий муж» (лат.).

260

«Или, возможно, это ошибка типографа, ибо в остальном прочем Бикерстафф – ученейший муж» (лат.).

261

Памятник вековечнее меди (лат.).

262

Так приходят почитание и слава к божественным певцам и стихам. Гораций.

263

Религия, попранная ногами (лат.).

264

Свободный дух (лат.).

265

Правильно мыслить – начало и источник поэзии (литературы); этому тебя могут научить сократические сочинения (лат.).

266

Разум, затопленный огромным потоком знаний (лат.).

267

Конец – главное в силлогизме (лат.).

268

Уста, готовые вещать великое (лат.).

269

Слова придут без принуждения (лат.).

270

Слабо сопротивляющимся пальцем (лат.).

271

Складно (лат.).

272

Свобода и отечество (лат.).

273

Наше несчастие велико (лат.).

Content

Джонатан Свифт
Сказка бочки. Памфлеты

Сказка бочки

Апология автора

Достопочтенному Джону лорду Сомерсу

Книгопродавец – читателю

Посвятительное послание его королевскому высочеству принцу Потомству

Предисловие

Раздел I

Раздел II

Раздел III

Раздел IV

Раздел V

Раздел VI

Раздел VII

Раздел VIII

Раздел IX

Раздел X

Раздел XI

Заключение

Памфлеты

Полное и правдивое известие о разразившейся в прошлую пятницу битве древних и новых книг в Сент-Джеймсской библиотеке

Размышления о палке от метлы

Когда я состарюсь, то обязуюсь…

Рассуждение

Бумаги Бикерстаффа

Краткая характеристика его светлости графа Томаса Уортона, вице-короля Ирландии

Предложение об исправлении, улучшении и закреплении английского языка

Совет молодому поэту вместе с предложением о поощрении поэзии в этом королевстве

Беглый взгляд на положение Ирландии

Скромное предложение,

Истинный и правдивый рассказ

Примечания