Август Стриндберг

Фрекен Жюли

© Перевод. Е. Суриц, наследники, 2024

© Перевод. К. Мурадян, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Эрик XIV

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Эрик XIV.

Йоран Перссон.

Сванте Стуре.

Нильс Стуре.

Нильс Юлленшерна.

Карин, дочь Монса.

Мать Йорана Перссона.

Агда.

Мария, ее дочь 3 лет.

Юхан, герцог.

Карл, герцог.

Педер Веламсон, племянник Йорана Перссона.

Макс, прапорщик.

Часовой на мосту.

Придворный.

Монс, солдат, отец Карин.

Лейонхувуд.

Стенбок.

Вдовствующая королева.

Действие первое

Лужайка в парке Стокгольмского дворца. В глубине – балюстрада – тосканские колонны; поверх нее – фарфоровые вазы с цветами. Ниже и дальше вглубь – верхушки деревьев, верхушки мачт и флаги; еще дальше – церковный шпиль и коньки крыш. На лужайке – кусты, скамьи, стулья, стол.

Карин Монсдоттер сидит у стола с шитьем. Макс стоит с нею рядом, опираясь на алебарду.

Карин. Не надо так близко! Король сидит у окна и подглядывает.

Макс. Где?

Карин. Справа. Только бога ради не гляди туда! Долго тебе дежурить?

Макс. Полчаса еще!

Карин. Но говори же! Макс, брат мой, друг юных дней…

Макс. Любовь юных дней, так ты прежде говорила, Карин…

Карин. Что пользы вспоминать? Я предала твою любовь…

Макс. Зачем? Ведь ты не любишь своего любовника.

Карин. О, любить! Но я отношусь к нему как к своему ребенку; с самого начала я стала жалеть его и прозвала Слепой Бледнушка, потому что он похож на мою последнюю куклу, которую так звали; я сочла, что быть при нем – мой долг, потому что со мною он всегда покойней, достойней. Мне льстило, что я умею вызвать к жизни лучшее в его душе, и сама я делалась лучше от его поклонения. Но сейчас мне страшно, слишком он привык превозносить меня, видеть во мне своего доброго ангела и все такое. Подумай только – а вдруг он очнется ото сна и увидит все мои несовершенства? Боже! Как он станет презирать меня, честить лицемеркой, обманщицей… Боже! Макс, отойди! Он там передвинулся!

Макс (отходя от нее). А я вчера видел твоих родителей!

Карин. Правда? И что сказала мать?

Макс. То же, что и прежде!

Карин. Презирает королевскую… полюбовницу. И справедливо. Я сама себя презираю. А сердце все равно болит. Ну, а отец?

Макс. Говорит, как только повстречается с тобой на мосту – сбросит тебя в воду!

Карин. А сестры-то? Представь – они со мною не кланяются! Стало быть, есть своя гордость и у бедных, и у отверженных!

Макс. Тебе пора избавиться от своего унижения. Убежим вместе!

Карин. И мой позор падет на тебя?

Макс. Нет, святые узы брака изгладят твой позор…

Карин. А мои дети?

Макс. Станут моими детьми.

Карин. Как хорошо ты говоришь! И я верю тебе, Макс, да только…

Макс. Тс-с, я вижу там, в кустах, два уха – два уха, владельца которых я с удовольствием бы увидел на виселице…

Карин. Йоран Перссон… хочет снова подольститься к королю после своей опалы.

Макс. А ты этого не допускай!

Карин. Если б я могла! Все думают, власть моя безгранична, а я ровно ничего не могу!

Макс. Убежим!

Карин. Нельзя. Эрик говорит, он умрет, если я его покину.

Макс. Ну и пусть его!

Карин. Что ты! Уж ты не желай смерти ни ему и никому другому – бог накажет. И ты лучше уйди теперь, Макс, не то Йоран нас услышит!

Макс. Не хочешь ли вечерком встретиться и поговорить со мною где-нибудь в надежном месте?

Карин. Нет, не хочу! Не могу!

Макс. Карин, ты ведь не хуже меня знаешь, что король собрался жениться. Думала ли ты о том, какая судьба тебе тогда грозит?

Карин. Когда пробьет час, но не ранее, я буду знать, как мне себя вести.

Макс. Но ведь поздно будет! Вспомни-ка отца Елизаветы Английской, Генриха Восьмого. Отвергнутые супруги его не оставались в живых, но кончали на эшафоте. И дочь этого изверга станет твоей королевой! Самое существование твое будет ей вечной насмешкой, и уж, конечно, она сумеет от тебя отделаться!

Карин. Ах, какая мука!.. Но ступай же, да не гляди наверх: он вышел на балкон!

Макс. Да как ты увидела?

Карин. У меня в шкатулку с шитьем зеркальце вделано! Ступай! Он тебя заметил, хочет чем-то в тебя запустить…

На Макса ливнем сыплются гвозди.

Макс. Он гвоздями швыряется! За тролля меня принимает, что ли?

Карин. Помилуй господи. Он верит во все темные силы и не верит в благие. Ступай же, уйди, ради Христа!

Макс. Хорошо! Но когда я тебе понадоблюсь, ты уж кликни меня, Карин!

Карин. Скорей, скорей, не то он и молоток вслед за гвоздями швырнет!

Макс. Да что он – спятил?

Карин. Тс-с! Ступай, ступай, ступай!

Макс уходит. Йоран Перссон выходит из-за кустов, за которыми прятался.

Карин. Чего вы тут ищете?

Йоран Перссон. Я ищу вас, моя фрекен, и несу вам благие и великие вести.

Карин. Неужто вы можете принести что-то благое?

Йоран Перссон. Изредка даже я несу благо другим, себе же один вред!

Карин. Говорите же, только будьте осторожны. Король стоит на балконе… Не оглядывайтесь.

Йоран Перссон. Мой король все еще гневается на меня – и напрасно, ибо ему не сыскать более верного друга…

Карин. Ну, раз уж вы сами так говорите!..

Йоран Перссон. Я не часто заслуживаю доброго слова, сам знаю, а когда и заслуживаю – не заношусь. Фрекен, слушайте меня! Сватовство короля в Англии провалилось. Вам и деткам вашим это сулит новые надежды, а королевству…

Карин. Вы правду говорите?

Йоран Перссон. Чтоб мне умереть на месте. Но – слушайте меня! Король сам еще ничего не знает. Остерегайтесь ему это сообщать. Но будьте рядом, когда на него обрушится удар, ибо крушение надежд глубоко потрясет его душу!

Карин. Теперь я знаю, что вы говорите правду и что вы друг мне и королю.

Йоран Перссон. Но король не друг мне!

Железный молоток летит сверху в Йорана Перссона, но проносится мимо.

(Йоран поднимает молоток, целует, кладет на стол.)

Жизнь – за моего короля! Карин. Уйдите, он убьет вас! Йоран Перссон. И пусть! Карин. Он нынче не в себе! Берегитесь!

Вниз летит цветочный горшок – и снова мимо.

Йоран Перссон. О, мне бросают цветы! (Срывает цветок, нюхает, сует в петлицу.)

Эрик (наверху, хохочет). Ха-ха-ха!

Йоран Перссон. Смеется!

Карин. Давным-давно не слыхала такого! Добрый знак!

Йоран Перссон (кричит, обращаясь к балкону). А ну-ка еще! Еще! (С балкона летит стул, превращается в обломки, Йоран собирает их и рассовывает по карманам.)

Карин (смеется). Вы совсем с ума сошли!

Йоран Перссон. Пусть уж я буду придворным шутом, ежели самому Гераклу не под силу более вызвать смех моего господина!

Карин. На гвозди не наступите, Йоран!

Йоран Перссон (разувается и ходит по гвоздям). Ан нет, босиком, босиком, если это может позабавить моего господина!

Эрик (с балкона). Йоран!

Йоран Перссон. Йоран в немилости!

Эрик (с балкона). Йоран! Погоди! Не уходи!

Карин (Йорану). Не уходите!

Обувь, подушки, платки летят сверху.

Эрик. Ха-ха-ха-ха! Йоран! Погоди! Я сейчас спущусь!

Йоран Перссон (Карин). Я буду тут как тут, когда ему понадоблюсь!

Карин. Не раскаяться бы мне. Но я прошу вас, Йоран, – останьтесь! Эрику так плохо, а ведь когда он узнает о постигшей его печали, ему будет еще хуже!

Йоран Перссон. Вовсе Эрику не плохо, ему только скучно, а королю скука вредна, он делается от нее опасен. Я еще приду и развеселю его; а сейчас мне надо… у меня дела…

Карин. Будьте рядом, когда разразится буря, не то несдобровать нам всем…

Йоран Перссон. Уж я не подведу, да мне и не привыкать, он всегда вымещает на мне свои безумства!

Карин. Йоран! Еще одно слово! Слышали вы мой разговор с фенриком Максом?

Йоран. От начала и до конца!

Карин. Я боюсь вас. Но нам следует держаться друг друга!

Йоран. Да, так-то оно верней…

Карин. Только не раскаяться бы мне!

Йоран Перссон. Фрекен, нас связывают узы, потонувшие концами в сточной канаве; это узы крови, фрекен, и они прочны! (Уходит.)

Эрик входит справа; навстречу ему, слева, выходит придворный.

Придворный. Ваше величество!

Эрик. Ну, чего тебе?

Придворный. Нигельс, золотокузнец, почтительнейше просит разрешения явиться и показать вашему величеству изготовленные им драгоценности.

Эрик. Путь войдет. (Карин.) Сейчас моя Карин увидит кое-что красивенькое!

Входит Нигельс с кожаным футляром.

День добрый, Нигельс, ты точен, и за это я тебя хвалю (указывает на стол). Клади сюда!

Нигельс кладет на стол футляр.

Открой!

Нигельс открывает футляр и достает оттуда золотую корону, усыпанную драгоценными камнями.

Ах! (Хлопает в ладоши.) Гляди-ка, Карин!

Карин (не отрываясь от шитья). Я вижу, друг мой. Очень красиво!

Эрик. Видишь – шведский лев льнет к леопарду английскому!

Карин. Эрик, Эрик!

Эрик. Да? Что тебе?

Карин. Для кого эта корона?

Эрик. Для девы – королевы Британии и моей королевы! И когда руки наши сомкнутся над морем, мы обоймем Норвегию и Данию и вся Европа будет наша! Вот значенье шести сходящихся линий и шести самоцветов. (Берет корону и хочет надеть на голову Карин.) Примерь-ка, не тяжела ли.

Карин (уклоняясь). Для меня она очень тяжела!

Эрик. Дай же приладить! Ну! Будешь ты слушаться?

Карин. Если Эрик требует одного послушания – я всегда его послушная раба!

Эрик (надевает ей на голову корону). Гляди-ка, а ведь тебе она к лицу, Карин! Загляни-ка в зеркальце в твоей шкатулке, которое так ловко подглядывает за твоим господином… Послушай, а где же Йоран? Куда подевался этот вертопрах?

Карин. Испугался господского гнева!

Эрик. Уф! Гнева! И слушать не желаю! Злопамятный я, что ли? Послал же я в Англию сватом молодого Стуре, хоть он предал меня в войне с Данией и за это поплатился?

Карин. Можно, я сниму корону?

Эрик. Не перебивай, когда я говорю! Правда, многие считали, что я напрасно обидел Стуре, но мне, знаешь ли, это безразлично… хотя… (Впадает в задумчивость, смотрит прямо перед собой отсутствующим взглядом. Вдовствующая королева проходит мимо без видимой цели. Эрик очнулся.) Вам чего, мачеха? Будьте добры, прогуливайтесь лучше во дворе возле флигеля! Будьте так добры! (Вдовствующая королева разглядывает Карин; та смущена. Эрик срывает с нее корону.) Швеция, Норвегия, Дания, Англия, Шотландия, Ирландия! Вот они – шесть самоцветов!

Нигельс ретируется в глубину сцены.

Вдовствующая королева. Эрик!

Эрик. Король Эрик, с вашего позволения!

Вдовствующая королева. И быть может – королева Карин?

Эрик. Королева Елизавета, если вам угодно! Или Мария Шотландская, или Рената Лотарингская, или на худой конец – Кристина Гессенская!

Вдовствующая королева. Не так ты зол, как жалости достоин. Бедный Эрик! (Уходит.)

Эрик. Ты не слушай, Карин, того, что мелет эта женщина; она думает, мои дела плохи, но она не знает, что шесть королевств у меня в руках… Да, да, у меня в руках, Карин, ведь Стуре, который с минуты на минуту будет здесь, писал мне из Англии, что дела мои как нельзя более блестящи… как нельзя более! Да я и сон такой сегодня видел! Гм! Все одно к одному! Ведь ты же любишь меня, правда, Карин, и ты радуешься моим успехам, правда?

Карин. Я радуюсь твоим успехам, но еще более тебя самого страдаю от твоих неудач, а ведь каждый должен быть готов к неудачам!

Эрик. Ну да, и я к ним готов! Но если б ты знала, какая мне сейчас валит счастливая карта! Четыре козыря на руках! (Нигельсу.) Ты можешь идти, Нигельс, мы еще увидимся!

В глубине сцены появляется герцог Юхан.

Иди-ка сюда, Ханс Рыжебородый, я кой-чем тебя угощу! Нынче я щедр!

Карин (Эрику). Ах, не оскорбляй его понапрасну. Он и без того тебя ненавидит!

Герцог Юхан подходит.

Эрик. Брат мой, по зрелом размышлении положил я удовлетворить твое ходатайство. Катарина Польская будет твоя!

Герцог Юхан. Милостивое благоволение короля к союзу, столь потребному для моего сердца, исполняет меня радости и благодарности.

Эрик. И благодарности даже? Так не забудь же, что ты породнишься с кайзером, и сын твой наследует трон Ягеллонов, и одному из семейства Васы обязан ты своим могуществом! Силою Англии я укрощу Север, ты силою Польши покоришь Юг и Восток, а уж потом – но это ты и сам вообразить можешь!

Герцог Юхан. Государственные помыслы господина моего и брата парят на орлиных крыльях, и мне ли, воробушку, за ними угнаться!

Эрик. Хорошо же! Иди с миром и вкушай радость своего величия, как я вкушаю свою!

Герцог Юхан. Прости, любезный брат, но акт, столь важный, не мешало бы скрепить подписью твоей и печатью!

Эрик. Вечно ты бумагу требуешь, как чиновнишка какой-нибудь. Вот тебе моя рука! А владычица моей души будет нам свидетельница!

Герцог Юхан (целует руку Эрику, потом руку Карин и поспешно уходит). Благодарствую!

Эрик. Ушел он, пожалуй, быстрее, чем вошел. И вечно я вижу, как за ним волочится лисий хвост. Замечаешь ты его лживость?

Карин. Нет, не замечаю.

Эрик. Уж очень ты явственно благоволишь к моим врагам!

Карин. Ты всех людей врагами почитаешь, Эрик…

Эрик. Потому что все они ненавидят меня! Вот и я их ненавижу! Кстати, Карин, о чем ты тут толковала с этим прапорщиком?

Карин. Да это Макс, родственник мой!

Эрик. Не следует тебе доверяться какому-то солдату!

Карин. Отчего мне, солдатской дочери, так уж заноситься, если все меня полюбовницей называют?

Эрик. Да, но ты зато полюбовница самого короля…

Карин. Эрик, Эрик!

Эрик. Но я же правду говорю…

Карин. Ну, а как ты назовешь наших детей?

Эрик. Это мои дети. Это дело иное…

Карин. Как же иное?

Эрик. Ты ссориться хочешь? Да?

Карин. Нет, нет, нет, ах, если б можно все высказать…

Эрик. Где Йоран? Мне Йоран нужен всякий раз, когда ты бунтуешь против меня. Йоран единственный знает все тайны моего сердца; он умеет угадать все мои помыслы, так что мне самому и говорить почти не нужно, если он под боком… Он друг мой и брат, и оттого ты его ненавидишь!

Карин. Нет у меня к нему ненависти, особенно когда он может порадовать моего господина…

Эрик. Значит, ненависти больше нет! Что же произошло? Верно, он оговаривал меня?

Карин. Ох, господи. Какой же ты несчастный человек! Эрик, бедненький мой Эрик…

Эрик. Бедненький? Бесстыжая!

Придворный (входя). Господин Нильс Стуре свидетельствует свое почтение королю и просит дозволения войти!

Эрик. Наконец-то!

Карин (встает). Мне уйти?

Эрик. Нет, останься! Или ты завидуешь своему бедненькому королю?

Карин. Господи, нет, и чему бы завидовать?

Эрик. Дерзость твоя переходит все границы! Берегись, Карин! Боги жестоко карают дерзких!

Входит Сванте Стуре, с ним Нильс Стуре и Эрик Стуре.

Что за шествие! Господин Нильс торжественно вступает в королевский замок? Как вестник поражения? Или победы?

Сванте Стуре. С позволения вашего величества…

Эрик. Не угодно ли господину Нильсу, посланнику короля, объясниться самому. Видно, он не исполнил поручения, коли является с двумя свидетелями.

Сванте Стуре. Пусть так. Но дорого доставшийся печальный опыт, слишком печальный и горький для памяти, научил меня, главу семейств Стуре, все гласные дела предавать огласке, дабы злонамеренная молва не имела повода искажать и перетолковывать яснейшие слова и поступки!

Эрик (стоит у стола с короной). Уж не желаешь ли ты из мести отравить самый сладостный и великий миг моей жизни напоминаньем о предательстве твоего сына, которое я великодушно ему простил?

Сванте Стуре. Господин Нильс никогда не совершал предательства!

Эрик. Господи Иисусе! Малый ослушался приказа на войне, и это предательство…

Сванте Стуре. Он ослушался, когда ему было велено действовать бесчеловечно…

Эрик. Война всегда бесчеловечна, а у кого куражу не хватает разить врага – пусть дома сидит на печке! Впрочем, довольно! Говори же, господин Нильс, о нашем деле!

Нильс Стуре. Ваше величество, тяжко мне исполнять возложенное на меня поручение…

Эрик. Где письмо?

Нильс Стуре. Письма никакого нет. К несчастью, ответить велено лишь на словах, и то их следует перевести прилично, дабы не осквернить вашего слуха и собственных уст!

Эрик. Отказ?

Нильс Стуре (помолчав). Да.

Эрик. А ты ведь радуешься, каналья!

Нильс Стуре. Боже избави, нет…

Эрик. Нет, нет, ты посмеиваешься исподтишка!

Сванте Стуре. Он вовсе не смеется!

Эрик. Нет, я видел, видел, он смеялся! Да и сам ты смеялся, старый шут! Вы все, все трое смеялись – я видел. Карин, ты заметила – они ухмылялись?

Карин. Нет, клянусь всем святым…

Эрик. И ты? Все силы ада сговорились против меня. Вон, вон отсюда, к черту! Вон, негодяи! (Швыряет корону, подбирает предметы, сброшенные прежде с балкона и запускает ими в уходящих Нильса и Эрика.)

Сванте Стуре (он остался). Горе стране, которою правит безумец!

Эрик. И это меня, своего короля, ты называешь безумцем, мерзавец, сукин сын!

Карин. Эрик, Эрик!

Эрик. Уймись ты!

Сванте Стуре (уходя). Помилуй нас, господи!

Эрик. Но я-то тебя не помилую, не сомневайся! (Обращается к Карин.) Ну что – рада? Отвечай! А можешь и не отвечать, я знаю наперед твои чувства, я читаю твои мысли, я слышу слова твои, которых ты не смеешь выговорить вслух. Как тебе не радоваться, когда я получил по носу, и твоя соперница вдобавок хулила меня. И теперь ты думаешь, что одна будешь мною вертеть, а? Думаешь, я пропал, погиб, и ты одна утешишь меня! Тебе – меня утешить! Когда плебеи хохочут над моей бедой, а господа пируют в честь моего унижения! А уж твои отец с матерью – встретить бы их сегодня – я им головы сверну; вот кто радуется! А мачеха! Так и вижу – сидит и хохочет, выбитый зуб показывает, у нее наверху один зуб выбит, говорят, покойного батюшки работа. Все королевство веселится – кроме меня. Меня! Ха-ха!

Придворный (входя). Господин Нильс Юлленшерна!

Эрик. Юлленшерна! Какое счастье! Это преданный человек, и подлинно человек! Внести его на золотом стуле!

Карин (встает). Я уйду!

Эрик. Ступай ко всем чертям! (Швыряет ей вслед шкатулку.) И сплетничай на здоровье!

Входит Нильс Юлленшерна.

Нильс! Ты! Приятно поговорить с умным человеком после всех этих ублюдков! Скажи-ка, Нильс, что за история там вышла на английских берегах? Спятила она, что ли?

Нильс Юлленшерна. Нет, ваше величество, дело весьма просто: сердце ее, как говорится, отдано графу Лей-стеру – и что тут скажешь?

Эрик. Ха-ха! Любовничек! Выходит, она шлюха.

Нильс Юлленшерна. Во всяком случае, непорочность королевы-девственницы – в прошлом.

Эрик. И его имя – Лейстер. Нельзя ли его убить?

Нильс Юлленшерна. Отчего бы нет – за хорошее вознаграждение.

Эрик. Хочешь ты убить его?

Нильс Юлленшерна. Я?

Эрик. Десять тысяч талеров! Ну?

Нильс Юлленшерна. Я? Король не шутит?

Эрик. Шутить? Деньги на бочку!

Нильс Юлленшерна. Я полагал, ваше величество шутит, предлагая мне сделаться убийцей!

Эрик. Что же тут оскорбительного?

Нильс Юлленшерна. Шведскому дворянину…

Эрик. Но шведский король! Ты намерен, кажется, обучать меня нравственности?

Нильс Юлленшерна. Я шел сюда с намерениями совсем иными, но коль скоро мой король так мало меня уважает, я прошу позволения удалиться.

Эрик. Предатель! И ты! Все вы дворянские отродья, воображаете себя выше Васы. Убирайся!

Нильс Юлленшерна качает головой и уходит.

И нечего головой трясти, не то я тебя так встряхну, что тебе небо с овчинку покажется.

Нильс Юлленшерна останавливается и пристально смотрит на Эрика.

Гляди, гляди, небось не лопну! (Нильс Юлленшерна качает головой и уходит, Эрик, один, бродит по сцене; спотыкается о разбросанные по полу предметы; потом падает на диван, устланный тигровой шкурой, – хохочет и падает.)

Йоран Перссон (входит, подходит к Эрику, преклоняет колени). Мой король!

Эрик. Йоран, Йоран! Я сердился на тебя, но все это позади! Сядь, говори же!

Йоран Перссон. Спрашивайте, ваше величество!

Эрик. Никакого «величества». Мы на «ты»! Так лучше, проще! Знаешь новость?

Йоран Перссон. Никакой не знаю новости!

Эрик. Так-так! Я отказал англичанке!

Йоран Перссон. Но отчего?

Эрик. Она оказалась шлюхой, у ней любовник… словом, все кончено. Но у меня желчь разливается, как подумаю, что Стуре вообразили, будто она сама отставила меня, и пойдут теперь меня позорить!

Йоран Перссон. Избави боже!

Эрик. Йоран! Объясни ты мне, отчего Стуре вечно становятся Васам поперек дороги? Род их особенный, роковой какой-то? В чем там дело?

Йоран Перссон. Трудно сказать. Все они люди добрые, звезд с неба не хватают, но начало ведут ведь от убийцы Энгельбректа…

Эрик. Вот не подумал. Быть может, кровь его и помешала им взойти на престол?

Йоран Перссон. В их жилах течет к тому же кровь Эрика Святого и Фолькунгов, одним словом, все надежды Швеции витали вкруг их купелей. Но отчего ты их боишься? Сам видишь, судьба, как говорится, избрала и возвеличила род Васы!

Эрик. Отчего я ненавижу их? Если б знать! Быть может, оттого, что Сванте Стуре любил первую мою мачеху и в родстве со второю, а уж ее-то я всем сердцем ненавижу!

Йоран Перссон. Король и друг мой, ты так часто повторяешь слово «ненавижу», что в конце концов вообразишь, будто все человечество против тебя в заговоре. Забудь ты это слово! Слово положило начало творению. И ты отравляешь себя этим заклятьем! Почаще говори «люблю», «люблю», и ты поймешь, что тебя любят.

Эрик. Новая музыка, Йоран; ты был там и нагляделся?

Йоран Перссон. Да, я был там!

Эрик. Это Агда, разумеется?

Йоран Перссон. Нет… другая!

Эрик. И хорошенькая?

Йоран Перссон. Нет, для всех она дурнушка; но вдруг я увидел прообраз, как говорит Платон. Знаешь – откровенье прекрасного, нечто вечное – за маскою лица, и вот… м-м… вот я ее люблю.

Эрик. Как странно! Когда ты выговорил слово «люблю», которого стыдился прежде, ты стал хорош собою, ты преобразился…

Йоран Перссон. Неужто я так уж безобразен?

Эрик. Чудовищно! Разве ты в зеркало никогда не гляделся?

Йоран Перссон. Избегаю зеркал! Вообрази, однако, – она меня считает красивым! Ха-ха!

Эрик. Она всегда так считает?

Йоран Перссон. Нет, не всегда. Только когда я не злобствую!

Эрик. Ха-ха! Значит, когда ты мил!

Йоран Перссон (смущенно). Если угодно!

Эрик. Ты стал слюнтяй какой-то, Йоран. Я тебя, право, не узнаю!

Йоран Перссон. Tant mieux [1] для врагов моих!

Эрик. Скоро ль думаешь жениться?

Йоран Перссон. Быть может!

Эрик. А теперь скажи, кого бы мне взять в жены?

Йоран Перссон. Катарину Польскую, разумеется, тогда мы приобретем все берега балтийские и сам кайзер станет нам родственник.

Эрик (вскакивает). Проклятье! Какая мысль! Ты замечательный человек, Йоран. То-то я давеча говорил Карин, что когда ты рядом, мне можно не думать. Гонца сюда! Проклятье! (Трижды хлопает в ладоши. Входит Придворный. Эрик вне себя.) Тотчас послать за герцогом Юханом! Схватить его – живого или мертвого… Будет противиться – перебить ему руки и ноги! Живее!

Придворный уходит.

Йоран Перссон. Что это значит?

Эрик. А то и значит, что мерзавец обманом добился у меня разрешения на брак с Катариной Польской!

Йоран Перссон. Дело скверно!

Эрик. Сам дьявол смешал все мои карты. Сын мачехи, родня всем Стуре, завладеет берегами балтийскими! Иезуит, папист, станет родственником кайзеру!

Йоран Перссон. Что ты наделал, Эрик? Ах, зачем ты не спросил совета у меня? Подумай! Потомки Юхана будут королями Царства Польского, где людей не меньше, чем во Франции, Царства Польского, простирающегося до границ российских! Внуки Юхана станут кайзерами в Австрии, и супруга его через Сфорцев имеет наследственные владения в Неаполе! Беда, беда!

Эрик. Вот и надо удавить змею в зародыше, пока не вылупилась из яйца…

Йоран Перссон. Католики на нас ополчатся; ты знаешь связи Юхана с иезуитами, с приверженцами папы! Что ты наделал, Эрик!

Эрик. Самая страшная глупость в моей жизни!

Йоран Перссон. Так пусть же она и будет последней!

Эрик. Да теперь уж я научен… Заметил ты: за что бы я ни взялся, все выходит из рук вон глупо и нелепо!

Йоран Перссон. Ну-ну, не преувеличивай, но тебе и точно не везет!

Эрик. Ну, а тебе? Вот по ком плачет виселица! Но ты так много знаешь по сравнению со мной, что должен быть моим советником… Подумай, и все это мне в награду за щедрость, за великодушие…

Йоран Перссон. Если ты и вправду желаешь видеть меня своим советником, ты только не назначай меня, пожалуйста, государственным секретарем, который за все в ответе, но и пикнуть не смеет. Нет, ты дай мне настоящую власть, чтобы я нес ответственность за свои решения и поступки! Сделай меня прокуратором!

Эрик. Изволь! Отныне ты прокуратор!

Йоран Перссон. Требуется еще утверждение риксдага…

Эрик. Ни к чему! Я сам себе хозяин!

Йоран Перссон. Пусть будет так!

Входит Придворный.

Эрик. Говори!

Придворный. Корабль герцога отплыл с попутным ветром…

Эрик. Я погиб!

Йоран Перссон. Снаряди погоню! Скорее!

Придворный. Но благородный господин Нильс Юлленшерна от себя просил сообщить кое-что, касаемое до этого обстоятельства…

Эрик. Выкладывай, живее!

Придворный. Дело в том, что герцог Юхан…

Эрик. Йоран, Йоран!

Придворный. Герцог Юхан тайно обвенчан с польскою принцессой…

Эрик садится.

Йоран Перссон. Тогда мы спасены; уж положись на меня!

Эрик. Ничего не пойму…

Йоран Перссон. Своим поступком герцог нарушил Арборгскую конституцию и вступил в союз с чужой державой. Пошли ему вдогонку флот, схвати его, и да свершится суд над ним! Согласен?

Эрик. Но чего я тем добьюсь?

Йоран Перссон. Одним врагом у тебя будет меньше, и врагом опасным!

Эрик. Братоубийственные раздоры, стало быть, не кончены.

Йоран Перссон. Нет, покуда жив герцог Юхан, наследовавший, благодаря матери, кровь Фолькунгов от короля Вальдемара, – не будет мира в этой стране! (Придворному.) Немедля зови к королю адмирала Хорна – и да грянет буря!

Эрик. Кто король – ты или я?

Йоран Перссон. Сейчас как будто я!

Эрик. Уж слишком ты силен, Йоран, Йоран!

Йоран Перссон. Ничуть. Ты просто слишком слаб!

Действие второе

Комната в доме Йорана Перссона. В правом углу плита и на ней кухонная утварь; возле нее обеденный стол. В левом углу письменный стол Йорана. Йоран Перссон сидит за столом и пишет.

Мать (у плиты). Ты бы поел, мальчик!

Йоран Перссон. Не могу, мама!

Мать. Опять все перестоится!

Йоран Перссон. Если и перестоится – только вкуснее будет! Будь добра, не мешай. (Пишет.)

Мать (подходит к Йорану). Йоран, правда ли, что ты опять приближен к королю?

Йоран Перссон. Да, правда!

Мать. Отчего же ты мне ничего не сказал?

Йоран Перссон. Я и вообще-то не словоохотлив, а кое о чем обязан помалкивать…

Мать. И какое жалованье положил тебе король?

Йоран Перссон. Жалованье? Я не спросил, а он позабыл сказать!

Мать. Для чего же и служить, если не ради жалованья?

Йоран Перссон. Да, матушка, таков твой взгляд на вещи, да только у меня-то взгляд совсем другой.

Мать. Но мне надо трижды в день на стол собирать, какой уж тут другой взгляд! И что тебе делать при дворе, Йоран? Мало ты унижений натерпелся при прежнем-то короле?

Йоран Перссон. На унижениях я вскормлен, матушка, я к ним сделался нечувствителен. Служить королю – мой долг, мое призванье, ибо он слаб и обладает странным даром всех превращать во врагов.

Мать. Тебе ли быть ему опорой, сам едва на ногах держишься…

Йоран Перссон. Нет, мне кажется, я могу его поддержать…

Мать. Ты часто по доброте своей слишком много на себя берешь, Йоран… Вот, например, пригрел эту брошенную Агду с ребенком.

Йоран Перссон. Ничего, им от этого не плохо. И все мы еще дождемся лучших времен.

Мать. Знаешь, какая благодарность ждет тебя за твой благородный поступок?

Йоран Перссон. И слушать не желаю про благородные поступки, и благодарности не жду никакой. Несчастная нуждалась в моей помощи – вот и все, совершенно просто.

Мать. А теперь сплетничают, будто она твоя любовница.

Йоран Перссон. Уж разумеется, но мне-то от этого нет вреда, только ей!

Мать. Точно ли?

Йоран Перссон. Точно ли? М-м!

Мать. Агда вдруг вообразит, будто ты имеешь на нее виды, вот ты и окажешься виноват, что ее пригрел.

Йоран Перссон. Ах, мать, в чем только я не был виноват? Что бы ни выкинул Эрик – винят меня, даже за эту историю с Карин, которой я изо всех сил препятствовал. Впрочем, теперь я понял, что лишь она одна может утешить и успокоить короля, и потому я стал ей другом…

Мать. За все ты берешься, Йоран, смотри, как бы тебе не попасть в беду!..

Йоран Перссон. Ничего!

Мать. Не верь уж очень-то людям…

Йоран Перссон. Я верю только себе самому! Я не рожден царить, но – властвовать; а коль скоро могу я властвовать только с помощью моего короля, король – мое солнце! Закатится солнце – и я угасну, вот и все, матушка!

Мать. Ты любишь Эрика?

Йоран Перссон. И да и нет! Мы соединены незримыми узами, будто вышли из одного помета, рождены под одной звездой. Его ненависть – моя ненависть, его любовь – моя любовь. И это приковывает нас друг к другу.

Мать. Да, сынок, у тебя свой путь, я тут тебе не попутчица.

Агда (входит с трехлетней дочерью). Здравствуйте, тетушка, здравствуй, Йоран!

Йоран Перссон. Здравствуй, детка; поди ко мне, Мария, скажи «здравствуй»!

Мария (подходит к письменному столу, перебирает бумаги). Здравствуй, дядюшка!

Йоран Перссон (ласково). Милый, милый цветик, разве можно трогать мои бумажки? Если б ты только знала, что ты наделала!

Мария. А зачем ты все пишешь и пишешь?

Йоран Перссон. Зачем? Если б я мог сказать! Вы, наверное, проголодались, будем обедать!

Агда. Спасибо, Йоран, ты преломляешь свой хлеб с голодным, а сам…

Йоран Перссон. Ух! Зачем ты так… А сколько раз я сиживал за чужим столом!

Мать. А сам ничего не ест!

Йоран Перссон. Совершенная неправда, когда я повесничаю по вечерам, я настоящий обжора и кутила не хуже других. Давайте-ка есть!

Все садятся за стол. В дверь стучат. Йоран встает и заслоняет стол ширмой.

Мария (закрывает лицо руками). Это Бука стучит? Мама, мне страшно!

Агда. Не шали, Мария, никакого Буки нет!

Мария. Нет, есть, мне Анна говорила! Я его боюсь!

Сванте Стуре (входя, высокомерно). Не удостоит ли меня господин секретарь своим вниманием на минутку?

Йоран Перссон. Хоть бы и надолго, господин советник…

Сванте Стуре. Граф, с вашего позволения. Быть может, вы не знаете, – я граф.

Йоран Перссон. Помилуйте, прекрасно знаю, тем более что я-то вас и пожаловал в графья!

Сванте Стуре. И вам не совестно?

Йоран Перссон. К чему этот тон! Я был советником короля во время коронации, и только благодаря моему ходатайству вы стали первым графом Швеции.

Сванте Стуре. Боже, неужто своим возвышением я обязан какому-то острожнику!

Йоран Перссон. Спокойней, господин граф! Юным вертопрахом мне случилось как-то раз проспаться в застенке, и я ничего не вижу тут зазорного, вас же следовало бы на весь остаток жизни туда упрятать за смуту и измену!

Сванте Стуре. Вот как!

Йоран Перссон (прячет бумаги на столе). Лишь великие заслуги ваши перед покойным королем Густавом спасли вас от заслуженнейшей кары. Теперь же – берегитесь!

Сванте Стуре. Не тебя ли, поповское отродье?

Йоран Перссон. Мать моя сидит за ширмой. Прошу не забывать!

Сванте Стуре. И шлюха там же!

Йоран Перссон. Стыдитесь, господин Сванте! Недавно я говорил о вас с королем; сказал ему, что Стуре всегда были славные, добрые люди; я и сейчас хочу так думать; но безумным высокомерием своим вы без конца себе вредите. Вы высокого рода, да, но что есть происхождение высокое? Что такое дворянин? Всадник! Управлять страною вы не умеете, знать ничего не желаете, кроме конюшни; презираете книжных червей, а меж тем им-то принадлежит настоящий день, спешащий мимо вас, не узнанный вами! Право и достоинство человека, уважение к чужому горю, снисхождение к греху – вот новые девизы, отнюдь не начертанные на гербах ваших. И я бы мог стать графом, но я не захотел, ибо мне назначено судьбою оставаться среди сирых и убогих, среди которых я рожден…

Сванте Стуре. Стало быть, батальон писак и полк подьячих пусть стоит между королем и народом?

Йоран Перссон. Государством должен править один, и никакие господа не должны стоять между королем и народом! Этому учит вся история наша, от Ингьялда, которого вы прозвали Опасным, ибо он сжигал мелких князьков, и Ярла Биргера и Фолькунгов до Кристиана Тирана, рубившего князькам головы. «Король и народ» – вот что следует начертать на государственном гербе, и так оно когда-нибудь и будет…

Сванте Стуре. Герб этот выкуете вы, конечно?

Йоран Перссон. Как знать.

Сванте Стуре (орет). Могу я, наконец, сесть? Или прикажете стоять?

Мария (за ширмой). Мама, почему дяденька так страшно кричит?

Агда. Тише, тише, детонька!

Йоран Перссон. Сидите, стойте, как уж вам будет угодно, господин государственный советник, мне дела нет до рангов и отличий, я выше этого…

Сванте Стуре. Черт возьми!

Йоран Перссон. Не надо браниться, граф, там за ширмой ребенок и женщина…

Сванте Стуре. Вы, кажется, вздумали воспитывать меня!

Йоран Перссон. Да! Отчего бы нет? Как председатель королевского совета, я позволю себе сперва составить о вас понятие; ибо у нас теперь есть управа на непокорных…

Сванте Стуре. Королевского совета?

Йоран Перссон. Да, я верховный судия верховного суда…

Сванте Стуре. Но я государственный советник…

Йоран Перссон. Вы – советник, которого слушают, но не слушаются, я же королевский прокуратор, который приказывает и сам не слушается никого… если уж у нас пошла похвальба, как на конской ярмарке!

Сванте Стуре. Прокуратор? Это новость!

Йоран Перссон. Свежайшая! Вот и приказ лежит! Вместе с другими бумаги чрезвычайной важности!

Сванте Стуре (несколько вежливей). Однако это целый переворот…

Йоран Перссон. Да, и самый значительный после краха Карла Кнутсона и церковной реформации…

Сванте Стуре. И вы полагаете, шведские дворяне и риксдаг подчинятся этому новшеству?

Йоран Перссон. Я уверен! У короля Эрика – войско, флот и весь народ!

Сванте Стуре. Нельзя ли отворить окно? Вонь ужасная!

Йоран Перссон (рассерженно). Да, несколько пахнет кухней, и когда вы уйдете, мы проветрим… после вас! Только вам надо скорей уходить, скорей. Понятно?

Сванте Стуре уходит и задевает перьями шляпы о дверную притолоку.

Голову, голову берегите! Господин Сванте!

Сванте Стуре (возвращаясь). Я забыл перчатки!

Йоран Перссон (берет перчатки каминными щипцами и таким образом протягивает Сванте Стуре). Прошу вас! (Сванте Стуре осторожно выходит, Йоран Перссон придерживает дверь, а потом плюет ему вслед.) Смотри у меня! Обидел моих – теперь береги своих, как сказала гадюка.

Мария. Дяденька ужасно рассердился на дядю Йорана, да, мама?

Йоран Перссон (нежно). Дяденька ушел, детка моя милая, и никогда больше не придет.

Мать. Йоран, Йоран! А это правда, что ты ему сказал? Что ты прокуратор или как его?

Йоран Перссон. Конечно правда!

Мать. Значит, будь великодушен с врагами.

Йоран Перссон. Уж это от них зависит. Как себя поведут. Их судьба в их руках и вот-вот решится.

Мать. В их руках?

Йоран Перссон. Да. Ведь господин Сванте пойдет сейчас болтать о том, что тут произошло; а у меня свои соглядатаи, и каждое злобное словечко этих князьков будет караться законом! А уж если они вступят в заговор – им несдобровать!

Мать. Будь великодушен, Йоран…

Йоран Перссон. Если знатные господа сами полезут на рожон, уж за мной дело не станет…

Макс (входя). Вы звали меня, секретарь?

Йоран Перссон. Сядь! (Матери.) Оставь нас, будь так добра! (Максу, дружески, но твердо.) Макс! Я слышал твой разговор с фрекен Карин…

Макс. Я и не сомневался!

Йоран Перссон. Зачем так резко, мой мальчик? Искренность твоих чувств я ни на секунду не подвергаю сомнению…

Макс. А вам-то на что мои чувства?

Йоран Перссон. О, я не хотел бы, чтобы эти чувства вредили тому, чья жизнь драгоценна для всех нас и для государства. Фрекен Карин может стать королевой, если ты оставишь ее в покое, и тебе не стоит печься о восстановлении ее чести, ибо этим займется сам король.

Макс. Не сделает он ничего такого!

Йоран Перссон. Выслушай меня, мой мальчик, то, что я сейчас скажу тебе – все равно что королевское слово; и я тебе приказываю – отныне не приближаться к фрекен Карин, ибо малейшее сомнение короля в ее любви сделает его несчастным, ее же – погубит. Ты говоришь, что любишь ее! Прекрасно. Так докажи же, что печешься о ее благе!

Макс. Нет, не так, как вы его понимаете!

Йоран Перссон. Хорошо же! Тогда тебя устранят! Смотри – вот приказ о переведении твоем в Эльвсборгскую крепость.

Макс. Не желаю видеть никакого приказа!

Йоран Перссон. Не кричи! Тебя заставят умолкнуть!

Макс. Письмо Урии! Да?

Йоран Перссон. Но, друг мой, ведь это ты соблазняешь Вирсавию, которая никогда не принадлежала тебе, стремясь разлучить ее с отцом ее детей. Послушайся моего совета – возьми письмо!

Макс. Нет!

Йоран Перссон. Тогда иди, ищи духовника, ибо часы твои сочтены!

Макс. Кто счел их?

Йоран Перссон. Я! Прощай, прощай навек!

Макс. Какою властью вы судите меня?

Йоран Перссон. Силою закона, карающего смертью тех, кто соблазняет чужих невест! Теперь ты знаешь. И довольно.

Входит Эрик; Макс в страхе, незаметно ускользает за дверь.

(Йоран Перссон звонит в колокольчик.) Простите, ваше величество!

Эрик (нежно). Ну что ты! Мы здесь одни?

Йоран Перссон. Да, почти! Там мать сидит, но пусть ее слушает, у нас ведь нет секретов.

Эрик (обращаясь за ширму). Добрый день, матушка Перссон. Мы теперь в силе, я да Йоран, так что вы уж ничего не бойтесь!

Мать. Знаю, ваше величество, я и не боюсь ничего!

Эрик. Вот хорошо, вот и славно! А у меня новости, Йоран.

Йоран Перссон. Добрые новости?

Эрик. Уж от тебя зависит, как их повернуть!

Йоран Перссон. Порой и скверные годятся!

Эрик. Скажи, к примеру, – на что годится эта? Юхан, как знаешь ты, уже обвенчан с Катариной…

Йоран Перссон. Это значит, что Польша с нами заодно против России.

Эрик. Но значит ли это, что герцог стал выше короля?

Йоран Перссон. Это мы еще увидим!

Эрик. Далее, Юхан схватил моих послов и засел в Або вместе с взбунтовавшимися финнами!

Йоран Перссон. Это значит, что герцог поднялся против своего короля и, следственно, должен лишиться свободы и жизни!

Эрик. Ну, скажем, только свободы…

Йоран Перссон. И жизни! Судьбу его решит риксдаг!

Эрик (взволнованно). Нет, нет, не жизни! Я не хочу крови с тех пор, как у меня дети.

Йоран Перссон. Соберется риксдаг и рассмотрит дело о государственном преступлении!

Эрик. Нет, нет, только не жизни! Я спать не буду по ночам!

Йоран Перссон. Великий твой отец, строитель государства, никогда не смотрел ни на дружбу, ни на родство. Интересы государственные – превыше всего!

Эрик. Слишком ты силен для меня, Йоран!

Йоран Перссон. Ничуть. Но пока могу, я буду защищать твою корону от врагов твоих!

Эрик. А у меня есть враги?

Йоран Перссон. Да! И зл ейший враг твой был недавно здесь!

Эрик. Стуре!

Йоран Перссон. Он. И боюсь, мы их слишком расхвалили. Граф Сванте, который потрудился нынче навестить меня, с тем чтобы меня оскорблять в своих нападках на твое правление и новшества…

Эрик. Он оскорблял тебя? Но отчего ты отвергаешь дворянский титул, ты был бы тогда им ровней?

Йоран Перссон. Нет, не хочу! Не хочу спорить с господами дворянами о знатности, в князьки не мечу. Покуда я с мелким людом – я сам себе хозяин и возвышен либо унижен буду только собственными делами!

Эрик. Ты вечно прав, как это грустно, Йоран!

Йоран Перссон. Вздор!

Эрик. А подумал ты о том, что Юхан сродни дворянам, что их водой не разольешь?

Йоран Перссон. Разумеется, я тотчас об этом подумал! Вот мы и сгребем их в один невод!

Эрик. Подумать! Никогда я не чувствовал себя сродни ни Юхану, ни нашей знати. Оттого, верно, что я из немцев. Верно, оттого и планы женитьбы моей рушатся!

Йоран Перссон. Но ведь ты женат, Эрик.

Эрик. И да и нет. А знаешь – порой вдруг подумается – чего же лучше!

Йоран Перссон. Ну вот! Может быть, и свадьба скоро?

Эрик. Что дворяне скажут!

Йоран Перссон. Не им жениться! Тебе!

Эрик (ломает руки). О господи, вот бы… Ха-ха! Впрочем, не вмешивайся. Скажи, однако: что твоя-то свадьба?

Йоран Перссон. Ну и ты не вмешивайся!

Эрик. Ха-ха-ха! А знаешь, с тех пор как в тебя попала стрела Амура, ты мне стал как-то больше нравиться, я тебе, пожалуй, больше верю. Нельзя ль взглянуть на твой платоновский прообраз?

Йоран Перссон. Смею ли я просить моего высокочтимого друга не потешаться над тем, что должно быть свято для каждого благородного человека…

Эрик. А ты негодяй, Йоран!

Йоран Перссон. Был прежде, теперь не тот; но знаю, если она меня покинет, я стану прежним!

Эрик. Прежним! Йоран – Дьявол из «Сизой голубки»!.. «Под злата звон, под гром булата…»

Йоран Перссон (показывает на ширму). Ш-ш! Не буди страшного прошлого… я был зол тогда, потому что никто меня не любил…

Эрик. И что ты мелешь, Йоран! Неужто ты веришь, что она тебя любит?

Йоран Перссон. Что? Что ты сказал? Кто наговорил тебе? Кто? Кто?

Эрик. Постой! О чем ты? Я ничего не знаю, сказал наобум, ведь нередко так бывает.

Йоран Перссон. Не задевай этой струнки, Эрик, не то дьявол снова сойдет в мою душу, где я недавно поставил небольшую капеллу неведомому Богу…

Эрик. Ха-ха-ха!

Йоран Перссон. Да, странная вещь – любовь, она будит в нас память о детской вере…

Эрик. Гм!

Йоран Перссон. Ну и смейся!

В дверь стучат.

Открыть?

Эрик. Пожалуйста! Есть только один человек на свете, с которым мне бы не хотелось встретиться.

Йоран Перссон вопросительно смотрит на него.

Это отец Карин! Солдат Монс!

Йоран Перссон (отпрянув от двери). Солдат Монс!

Монс (решительно входит, сперва не узнает короля, подает бумагу Йорану). Прочтите, господин секретарь, сделайте милость. (Узнает Эрика, смущается, потом медленно стягивает каску.) Король! Надо бы на колени пасть, но не могу я, видит бог, хоть вы меня режьте. (Пауза.) Рубите голову с плеч, коли честь отняли!

Эрик. Твоя честь, Монс, может быть восстановлена…

Монс. Это если замуж ее за кого выдать? С тем-то я в аккурат и пришел.

Эрик. Ты не можешь выдать за кого-то мою невесту!

Монс. А я и не знал, что дочка моя помолвленная! Вы ее опозорили – да, а теперь нашелся благородный человек, он вашу вину искупит.

Эрик (Йорану Перссону). Подумай, и мне такое терпеть от простого солдата!

Монс. Это как посмотреть – кто из нас простей…

Эрик (Йорану Перссону). Свяжи меня, не то я его убью!

Монс. Я дед вашим детишкам, нравится это вам или не нравится. Кем я вам-то, стало быть, прихожусь?

Эрик. Ты отец моей Карин, и потому я тебе прощаю. Чего ты хочешь от меня?

Монс. А вот уж этого вы мне не вернете!

Йоран Перссон. Бери-ка, малый, свою бумагу и ступай!

Монс. Ничего, и без бумаги дело сладим!

Эрик. Какое еще дело? Хочешь отнять у меня Карин с детьми, да?

Монс. Добром не сойдемся, так правды дождемся!

Эрик. От сатаны, что ли?

Монс. Нет, от государственного секретаря, господина Сванте Стуре.

Эрик. Вечно Стуре! Монс – ты в выигрыше, ибо ты прав. Потерпи, и все будет по-твоему!

Монс. А мне не надо ничего, отдайте мне только мою дочку да внучат, раз своими их не считаете!

Эрик (Йорану Перссону). Что говорит по этому поводу закон?

Йоран Перссон. По закону дети невенчанных родителей остаются с матерью!

Монс. Это один закон, а есть еще другой, он в сердцах брошенных деток записан, и по этому закону нету бесчестному отцу их любви!

Йоран Перссон (тихонько, Эрику). Задобри ты его!

Эрик. Солдат Монс, ты произведен в прапорщики…

Монс. Покорнейше благодарим, да не нуждаемся! Богач думает – все продается, ан…

Эрик. Ан сам бедней последнего бедняка!

Монс. Вроде как верно! Однако я ведь не за милостыней сюда шел, стало быть, и уйду не богаче прежнего… (пауза) и даже чуток беднее! (Уходит.)

Эрик. И я должен эдакое выслушивать?

Йоран Перссон. Назвался груздем – полезай в кузов…

Эрик. Что же мне делать, Йоран?

Йоран Перссон. Женись!

Эрик. И не стыдно тебе?

Йоран Перссон. Другого тебе ничего не остается! Как же ты предашь суду Юхана, когда ты сам повинен суду?

Эрик. Проклятье! Как всегда, ты прав! Пойду-ка я восвояси да поразмыслю на досуге! Стуре! Стуре! Вечно Стуре! (Озирается.) А живешь ты по-свински, Йоран, тебе надо переселиться, устроиться! (Тычет пальцем в ширму.) И что это ты там прячешь? Ха-ха-ха!

Йоран Перссон. Одумайся, Эрик! Одумайся! Настают скверные, очень скверные времена!

Эрик. Да, но я так устал. Я устал, Йоран.

Йоран Перссон. Я все устрою, ты только предоставь мне действовать, только не мешай.

Эрик. Делай все как знаешь, да чтобы я не чувствовал твоей узды, не то ведь я и сбросить тебя могу! Прощай же! И прошу тебя, обставь дом как тебе подобает. (К ширме.) Прощайте, матушка Перссон! (Йорану.) Будь здоров, Йоран! (Уходит.)

Йоран Перссон звонит в колокольчик, входит Педер Веламсон, длинный одноглазый малый.

Йоран Перссон. Знаешь ты прапорщика Макса, из королевской охраны?

Педер Веламсон. Знаю, господин прокуратор!

Йоран Перссон. Возьми с собой шесть дюжих молодцов. Подстерегите его вечером, когда он пойдет нести караул. Свяжите его, да чтоб не пикнул. Суньте в мешок, да чтоб ни капли крови не пролилось. Бросьте мешок в реку и не уходите, пока он не пойдет ко дну.

Педер Веламсон. Все будет исполнено, господин прокуратор!

Йоран Перссон. И ничто тебя не тревожит?

Педер Веламсон. Ничуть!

Йоран Перссон. Стало быть, ты верный слуга, как сам я – верный слуга королю. Ступай!

Педер Веламсон уходит.

(Йоран Перссон – в сторону ширмы.) Не осталось у тебя чего-нибудь холодненького, мама? Я бы подкрепился.

Мать. Ну что? Попросил денег?

Йоран Перссон. Нет, не до того было.

Мать. Я не подслушиваю, но кое-что пришлось расслышать…

Мария. Дядя, иди кушать!

Йоран Перссон. Да-да, егоза, иду!

Действие третье

Берег озера Меларен, вечер. Вдали Грипсхольмский замок. Посреди сцены мост; справа – у подножья холма, заросшего дубом и орешником, – сторожеваябудка. На берегу – рыбацкая хижина, лодка, сеть. Йоран Перссон и Нильс Юлленшерна.

Йоран Перссон. Господин Юлленшерна, вы ведь друг королю, не правда ли, несмотря на печальное недавнее происшествие…

Нильс Юлленшерна. Мое имя Юлленшерна и я друг Васам, но палачом не бывал и не буду!

Йоран Перссон. Речь не о том… Что думаете вы о поведении герцога Юхана и о приговоре?

Нильс Юлленшерна. Герцог Юхан возмутил Финляндию и Польшу против своего отечества и справедливо приговорен риксдагом к смертной казни. Король Эрик его помиловал – и это делает честь сердцу короля.

Йоран Перссон. Хорошо же! Но что тогда вы скажете о замысле вдовствующей королевы вместе с дворянами, которые хотят торжественно встретить злодея, когда его будут тут провозить?

Нильс Юлленшерна. А то и скажу, что они делаются приспешниками злодея и должны разделить его участь.

Йоран Перссон. Особа вдовствующей королевы, разумеется, неприкосновенна, но Стуре и прочие – дело иное. Как только станет ясно, что они хотят чествовать злодея, я прикажу их арестовать тут же, при входе на мост. В рыбачьей хижине засели мои люди. Но нам важно, чтобы вы, один из государственных мужей и родственник Стуре, поддержали наше предприятие.

Нильс Юлленшерна. Долг свой я исполню, но беззакония не поддержу…

Йоран Перссон. Все будет по закону, риксдаг осудит Стуре точно так же, как осудил он герцога Юхана.

Нильс Юлленшерна. Тогда я согласен, но сперва поглядим, посмеют ли эти господа открыто, при мне, переметнуться к предателю. Я жду невдалеке, дайте мне сигнал, выстрелите, и я тотчас же тут буду. Прощайте покамест!

Йоран Перссон. Постойте. Всего одно слово, Юлленшерна! (Идет за ним следом. )

Сторож (выходит из сторожевой будки вместе с Педером Веламсоном). А по мне, господин хороший, лучше всего тут подойдет пила!

Педер Веламсон. Пила?

Сторож. Она! Подпилить мостовые балки, а при входе на мост часового поставить. Пойдут господа герцога встречать, а часовой им: «Не ходите на мост!». Негромко так, и всего-то разок. Они, ясное дело, не послушают, мост рухнет, и всем им конец.

Педер Веламсон. Так тоже можно, только возни много; да многие и плавают отменно. Вот я на днях одного прапорщика, Монса, топил. Сунули мы его, как котенка, в мешок, ноги ему заковали, груз привесили. И – виданное ли дело! – всплыл не хуже речной выдры, и пришлось глушить его дубьем, как налима к крещенью глушат.

Сторож. А-а, стало быть, это ты с Монсом-то разделался…

Педер Веламсон. А то!

Сторож. Чистая работа! Концы в воду – и поминай как звали. А то ведь от судов этих да следствий – толку мало, правда – она что дышло, любого каналью обелить можно, ежели к делу умеючи подойти. Прокуратор наш – тоже малый не промах, да уж больно охоч он бумагу марать…

Педер Веламсон. Не всегда, не всегда. Но с герцогом тут и впрямь все должно быть честь по чести…

Сторож. А герцогиня-то, полька, с ним, что ли?

Педер Веламсон. Нет, говорят, она после, сама по себе пожалует…

Сторож. Ну-ну… Грипсхольм – он большой, стены толстые, так что и не услышишь, что внутри деется.

Йоран Перссон (входит). Педер Веламсон!

Педер Веламсон. Прокуратор!

Йоран Перссон. Стань на страже и никого на мост не пускай; герцог с другой стороны едет.

Педер Веламсон. Будет исполнено!

Йоран Перссон. Сторож! Гляди во все глаза и все запоминай, будешь свидетелем.

Сторож. Свидетелем? А кое-кто скажет – это уж верно, – что я все вру!

Йоран Перссон. Это мое дело. А ты делай свое! Тс-с! Идут! По местам! (Уходит в глубь сцены направо.)

Сванте Стуре, Нильс Стуре, Эрик Стуре, дворяне, свита, несут венки и букеты. Нильс Стуре несет большой венок, украшенный герцогскими гербами и золочеными сплетенными вензелями Ю и К.

Сванте Стуре (Нильсу Стуре). Повесь этот венок на мосту, чтобы путь в тюрьму нашего родича и друга прошел как бы через триумфальную арку (разглядывает венок). Ю – Юхан, К – Катарина!

Нильс Стуре. Но К может означать и герцога Карла!

Эрик Стуре. Тише ты!

Сванте Стуре. Дети, не шумите! Пусть же торжественность минуты взывает к миру, когда бушуют братоубийственные распри и воскресают раздоры Фолькунгов. Не замок ли Нючёпинг видим мы вдали?

Нильс Стуре. Нет, это Готуна!

Эрик Стуре (простодушно). Да ведь это же Грипсхольм!

Нильс Стуре. Он не понял! И он не знает, что герцог Юхан из рода Фолькунгов!

Сванте Стуре. Тише, тише.

Нильс Стуре идет с венком на мост.

Педер Веламсон (преграждая ему путь алебардой). Назад!

Нильс Стуре. Ух ты, как расхрабрился, грозный Циклоп!

Педер Веламсон. Поосторожнее, щенок! Если б твой папаша сызмальства тебя воспитал получше, ты б не стал смеяться над чужим несчастьем!

Нильс Стуре. Это не несчастье, что ты одну гляделку потерял. Надо бы обе!

Педер Веламсон. Как бы с тобой несчастья не было, молокосос!

Сванте Стуре. Что этот солдат себе позволяет?

Педер Веламсон. Солдат короля позволяет себе исполнять приказ, а кто подойдет – получит по голове алебардой.

Сванте Стуре. Этого следовало ожидать! Подумать только! Плебей – представитель короля! Хам – выше дворянина, канцелярская крыса – выше воина! Безродный – выше знатного! О страна, страна!

Лейонхувуд. А знаешь ли ты, что этот малый племянник Йорану Перссону, сын его сестры?

Сванте Стуре. Не знал. Теперь я понимаю!

Стенбок. Оказывается, у этого канальи Перссона есть хоть что-то одно хорошее?

Лейонхувуд. Что? Почему?

Стенбок. У него есть сестра. Вот не думал.

Лейонхувуд. Есть у него и второе достоинство. Он чужд кумовства.

Сванте Стуре. Еще немного – и вы приметесь расхваливать негодяя.

Стенбок. По местам! Герцог здесь!

Через мост слева скачут три всадника, потом еще три и еще три.

Первые трое – дворяне в полном вооружении, затем герцог Юхан в ручных кандалах и с ним двое солдат, затем трое солдат верхом, за ними идут пешие, Стуре и дворяне бросают в воздух цветы и венки, Нильс вешает свой венок на дорожный столб.

Сванте Стуре. Слава герцогу Финляндскому! Слава!

Все. Слава! Слава! Слава!

Герцог Юхан в знак благодарности поднимает руки. Процессия движется вправо, господа стоят и машут ей вслед. Затем раздается неистовый свист, за ним выстрел. Йоран Перссон и Нильс Юлленшерна выходят из глубины сцены, справа. Из рыбачьей хижины появляются солдаты.

Нильс Юлленшерна (к Сванте Стуре и дворянам). Именем короля вы арестованы!

Сванте Стуре. По какому праву?..

Нильс Юлленшерна. Я облечен этим правом! Те, кто по-прежнему оказывает герцогские почести Юхану, лишенному герцогского достоинства постановлением риксдага, открыто становятся на сторону предателя. Делайте свое дело, солдаты!

Солдаты хватают дворян.

Сванте Стуре. И это говорит шведский дворянин?

Нильс Юлленшерна. Да, и к тому же потомок Кристины Юлленшерна и одного из Стуре, никогда прежде не изменявших короне! Везут преступного, а вы встречаете его с цветами, словно жениха!

Сванте Стуре. Герцог не подданный короля.

Нильс Юлленшерна. Простите, но вам изменяет память, господин Сванте, не вы ли составляли Арборгскую конституцию, в которой ограничены права герцогов?

Сванте Стуре. Верно! О, если б вовремя знать!

Нильс Юлленшерна. Идите, господа! Вас ожидает правосудие и закон, пред которым все должны склоняться, простолюдин и знатный!

Сванте Стуре. Хорошо же! Стуре знавали счастье и несчастье! Еще придет наш светлый час!

Нильс Юлленшерна. Придет ночь, и вас не станет! Прощайте же, господа!

Их уводят вправо.

Йоран Перссон. Благодарю вас, Юлленшерна. Видите ли, сам я не мастак произносить высокие, тонкие речи; но вы говорили превосходно, я еще раз вас благодарю. А я отправляюсь в Упсалу – действовать!

Нильс Юлленшерна. Прощайте, прокуратор! И судите не слишком строго!

Йоран Перссон (уходя). Я и вовсе не буду судить, но риксдаг. (Педеру Веламсону.) Педер Веламсон! Собери все цветы и венки!

Педер Веламсон. Слушаюсь!

Йоран Перссон. И запишем все показания твои и часового – подробнейшим образом!

Педер Веламсон. Подробнейшим образом! А лучше бы и вовсе не писать!

Йоран Перссон. Забудь, что ты мой племянник, и я забуду, что я тебе дядя!

Педер Веламсон. Даже при производстве моем по службе?

Йоран Перссон. Разумеется! Видишь ли, дворяне к нам, простолюдинам, куда требовательней, чем к самим себе; что ж, придется соответствовать их высоким мыслям. Впрочем, тебе и лучше оставаться внизу – в низине ветер не такой злой, как на вершинах! Сам же я взберусь в такую высь, что всех заставлю черное называть белым!

Зал в замке в Упсале. Из окон, выходящих во двор, видны окна риксдага, в них свет, они открыты настежь. В зале смутно различимы движущиеся фигуры, когда раздвигаются шторы.

Эрик (в мантии, корона лежит на столе; он открывает окно. Йоран стоит у другого окна и прислушивается). Жарко нынче на Троицу!

Йоран Перссон (кивая в сторону риксдага). Скоро еще жарче будет! Дворян немного, зато духовных множество собралось!

Эрик. А эти не любят меня! Заходил ты туда?

Йоран Перссон. На минуту.

Эрик. И что же они? Как тебе показалось? Я вот сразу чую, друзья передо мною или враги.

Йоран Перссон. Я всегда чую врагов там, где собраны двое или трое, и всегда готов их разить! Лучше самому нанести первый удар…

Эрик. Смотри-ка! Кажется, Юхан!.. Тот, с рыжей бородой… вон!

Йоран Перссон. Нет! Это Магнус из Або!

Эрик (трет лоб). Но я видел Юхана! Я его видел! Дай сюда речь! Хорошо переписали?

Йоран Перссон (подавая бумагу). Нельзя лучше. И ребенок прочтет!

Эрик (пробегает глазами бумагу). Все хорошо. Но доказательств достаточно?

Йоран Перссон. Тут все. И мятежная речь Нильса Стуре, и приветствия господина Сванте предателю. Надо быть негодяем, чтоб таким изменникам вынести оправдательный приговор!

Эрик. А свидетели?

Йоран Перссон. На месте, ждут. Впрочем, достало бы и письменных показаний.

Эрик. Не пора ли начинать, как по-твоему?

Йоран Перссон (выглядывает в окно). Представители еще не заняли своих мест, но почти все уже в сборе!

Эрик (выходит на авансцену, кладет бумагу на стул, берет со стола корону и надевает). Несносная жара! Корона давит лоб, вся голова в поту!

Карин (входя). Прости, родной, но у детей к тебе просьба, совсем невинная просьба.

Эрик (ласково). Ну, скажи какая.

Карин. Им, они говорят, очень хочется взглянуть на короля!

Эрик. Мы каждый день ведь видимся… Ну да… Им подай короля в короне, короля на сцене! Что ж, пусть войдут!

Карин (машет рукой в сторону двери, которую она не прикрыла за собой). Идите сюда, маленькие!

Густав и Сигрид, держась за руки доктора, подходят к Эрику и падают на колени.

Эрик. А ну-ка, негодяйчики, сейчас же вставайте с пола! (Наклоняется и берет обоих на руки.) Ну вот! Можете поглядеть на эту игрушку! (Густав и Сигрид трогают пальчиками корону. Эрик целует обоих и ставит на пол.) Ну как? Высоко взобрались? А?

Густав (щупает горностаев на мантии). Смотри, Сигрид, крысы!

Сигрид. Не надо мне крыс! (Идет к столу, на котором Эрик оставил свою бумагу с речью, и потихоньку закутывает в нее куклу.)

Эрик (Густаву). Ну, Йоста, хочешь тоже стать королем?

Густав. Ага, если только мама будет королевой!

Эрик. Она и так важней всякой королевы!

Густав. А я важней всякого принца, да?

Эрик. Конечно! Потому что ты ангел!

Входит придворный, что-то шепчет Йорану Перссону, тот подходит к королю.

Йоран Перссон. Пора! Поспеши!

Эрик (Карин и детям). Храни вас Господь! Всех, всех! (Уходит.)

Густав и Сигрид шлют ему воздушные поцелуи.

Карин (Йорану Перссону). Что там затевается?

Йоран Перссон. Король перед риксдагом должен обвинить дворян.

Карин. Тех, что заточены в крепость?

Йоран Перссон. Их самых!

Карин. Значит, можно заточить людей в крепость прежде дознания и суда?

Йоран Перссон. Да, если кто пойман с поличным, его сразу бросают в тюрьму и потом уж ведут дознание. Так и случилось с господами дворянами.

Карин. Все-то ты мудреные вещи говоришь, где мне их понять…

Йоран Перссон. Да, правосудие – дело тонкое; тут такая нужна скрупулезность и точность, речь идет ведь о жизни и смерти! (Подходит к окну.) Слушайте! Король говорит! И его отсюда видно!

Карин. Задерните шторы! Не хочу я на это смотреть!

Йоран Перссон (задергивает шторы). Как вам угодно, фрекен.

Сигрид. Мама, это Йоран Перссон?

Карин. Тс-с, малышка!

Сигрид. Он и правда очень плохой?

Йоран Перссон. Только с плохими людьми, а не с детками.

Карин. Вы мне уж больше нравитесь, Йоран, когда вы бьете, а не когда вы ласкаете.

Йоран Перссон. Неужто?

Карин. И не хотелось бы мне хоть чем-то быть вам обязанной.

Йоран Перссон. И однако ж…

Придворный (входит, что-то шепчет Йорану Перссону, тот постепенно уходит; затем – к Карин). Ее величество вдовствующая королева просит дозволения войти!

Карин (робко). Войти? Ко мне?

Вдовствующая королева (стремительно входит слева и падает на колени). Смилуйтесь! Пощадите брата моего и близких!

Карин (падает на колени). Встаньте, Христом богом прошу, встаньте! Неужто вы и вправду думаете, что я могу кого-то миловать, я, – ведь я сама только от милости чужой и завишу! Встаньте, королева, благородная вдова великого короля Густава; я, ничтожная, не стою того, чтобы вы даже приходили ко мне!

Вдовствующая королева. Разве не фрекен Карин вижу я перед собой, которая держит на своей маленькой ладони судьбу нашего королевства… Встаньте же вы сама, подайте только знак, шевельните пальчиком – и спасите моих близких, ибо король вне себя!

Карин. Он вне себя? Отчего? Я ничего не знаю, я ничего не могу! Скажи я хоть слово – и он прибьет меня, как давеча уже чуть не прибил.

Вдовствующая королева. Значит, неправда, что вы королева?

Карин. Я? Господи! Да я последняя из женщин при дворе, если вообще можно сказать, что я при дворе!

Вдовствующая королева. И он вас обижает? Отчего же вы не уйдете от него?

Карин. Куда же мне уйти? Отец не хочет меня видеть, сестры со мной не кланяются. Последний друг мой, родственник мой Макс, исчез неведомо куда.

Вдовствующая королева. Так вы не знали, что прапорщик Макс…

Карин. Говорите!

Вдовствующая королева. Макса нет больше! Он убит!

Карин. Убит? Я так и думала, но не хотела верить! Господи! Господи! Теперь уж я прошу у вас защиты, если есть в вас хоть капля жалости к несчастной грешнице!

Вдовствующая королева (поразмыслив). Неужто все это правда?.. Хорошо же; следуйте за мною в Хернингсхольм; это укрепленный замок, и там собрались дворяне, готовые защищаться от буйного безумца, пока еще держащего в руке скипетр.

Карин. А мои дети?

Вдовствующая королева. Возьмите их с собою!

Карин. Я столько горя изведала, что мне даже трудно поверить в такое ваше благородство!

Вдовствующая королева. Зачем вам говорить о благородстве или размышлять о причинах моего предложения? Ясно одно – здесь, в этом разбойничьем гнезде, оставаться вам нельзя. Спешите! Велите скорее укладывать ваши вещи. Через полчаса сюда явится король, и вы с детьми погибли!

Карин. Он убил моего единственного друга, преданного мне всем сердцем, готового спасти меня от позора. Я ему прощаю, он так несчастен, но видеть его я больше не хочу. (Звонит.)

Входит камеристка.

Поскорей соберите детское платье и принесите сюда. И не забудьте игрушки, чтоб малыши дорогой не заплакали и не просились домой!

Камеристка уходит и уводит Густава и Сигрид.

Вдовствующая королева. Какие дивные у вас дети! Любит их отец?

Карин. Он боготворит их, но и убить готов! Ему сейчас бы только убивать…

Вдовствующая королева (коварно). Значит, он будет скучать по ним?

Карин. Сперва – да, потом забудет. Бедный Эрик!

Входит камеристка, приносит детские вещи, игрушки, все кладет на стулья и на стол.

Вдовствующая королева. Йоран Перссон дурно влияет на Эрика, правда?

Карин. Скорей наоборот! Йоран – он умный, ловкий и сколько возможно старается действовать по справедливости… Но я все равно его боюсь!

Вдовствующая королева. Знаете ли вы, что делается сейчас в зале риксдага?

Карин. Что-то решается насчет дворян, а что – я не поняла.

Вдовствующая королева. Король поклялся, что они умрут…

Карин. И Стуре? Благородные Стуре, любимцы народа?

Вдовствующая королева. Они! Они-то и заточены в подземелье замка. А с ними мой родной брат, Абрахам Стенбок…

Карин. С меня довольно! Мои дети не будут повинны в этой крови.

Из сада несутся крики, шум.

Вдовствующая королева (стоя у окна). Оставьте все! Бежим! Король идет сюда; он взбешен, даже пена у рта!

Карин. Идемте, я знаю тропу в парке, ведущую к пристани (берет кое-что из детских вещей). Только с этим мне помогите! Ох! Господи, смилуйся над нами! (Уходит вместе с вдовствующей королевой.)

Лязг оружия; трубы; стук копыт. Входит Эрик, швыряет корону на стол; озирается и что-то ищет, не помня себя от ярости.

Йоран Перссон (входя). Король здесь? Что стряслось? Что стряслось? Ради Христа – что?

Эрик (срывает с себя мантию, комкает, швыряет на пол, топчет). Стряслось? Ничего не стряслось, ибо все подстроено, подстроено дьяволом!

Йоран Перссон. Говори понятней, и я все исправлю!

Эрик. Ну вот. Ты сам знаешь, оратор я никакой, и потому я велел все для меня написать. Я думал, что бумага лежит в кармане, и я открываю огонь по предателям – никуда не заглядывая, по вдохновению. Потом я лезу в карман за бумагой, но в эту самую секунду я вижу, что рыжебородый усмехается, глядя на меня, как только один Юхан умеет усмехаться, – и не могу найти бумагу! Я прихожу в бешенство, я путаю имена и цифры, будто кто-то взял и замутил мои мозги и сделал меня косноязычным. Да, кто-то – и кто, как не сам дьявол! – заставляет меня путать Сванте Стуре и Педера Веламсона; потом я уверяю, будто дворяне украсили мост гирляндами – а ведь у них были венки! И все свое недоверие к Стуре – я ведь его всегда подавлял! – я выливаю на них вместе с бездной обвинений, которые никак не доказываю! Сперва в зале смеются, потом меня уличают в ошибках, а когда уж шесть свидетелей защиты утверждают, что Юхана встретили букетами и единственным венком, и без всяких гирлянд, тут уж мне и вовсе нет никакого доверия! Подумай! Допусти я, чтоб их судили по всем правилам закона, они бы уже давно сидели в крепости – ведь их же поймали с поличным! – так нет, мне понадобилось быть великодушным, раз на моей стороне правда! Великодушие! Черт бы побрал это великодушие! И риксдаг поддержал предателей, риксдаг приветствовал негодяев, риксдаг соболезновал злодеям, а мы – мы, судьи, – стоим перед лицом преступников как обвиняемые. Поистине, кто столкнется с дьяволом – тот и прав!

Йоран Перссон. Но – свидетели обвинения?

Эрик. Свидетелей отвели! Думаешь, позволят солдату да сторожу показывать против дворян? За дворян – пожалуйста! Поверили на слово лакею Стуре, а не мне, королю! На старую няньку Стенбока ссылались, как на священное писание! Малолетнего сына Иварссона выслушивали в суде против закона и права и еще аплодировали ему!

Йоран Перссон. И что же?..

Эрик. Дворян оправдали!

Йоран Перссон. Дай-ка минутку подумать!.. Гм! Гм! Так вот: несправедливое решение риксдага отклонить, а государственное преступление передать на рассмотрение королевского совета!

Эрик. Болван! Мы, а вернее ты – теперь сам обвиняемый, и никто не доверит тебе никого судить.

Йоран Перссон. Проклятье! Тогда я не вижу иного выхода, кроме насилия. Во имя торжества справедливости! Любой ценой!

Эрик. Но не против закона и совести!

Йоран Перссон. Нет, по совести и по закону против крючкотворов и предателей! Закон обрекает изменников смерти – стало быть, пусть умрут!

Эрик. Скажи, отчего рыжебородый смеялся, когда я полез за бумагой? Он ведь не мог понять, конечно, как это низко; значит, он все знал заранее и даже помогал ее выкрасть! Бумагу надо найти, и тот, у кого она окажется, будет казнен! (Озирается.) Что это? Я в детской! Что же это такое… (Звонит.) Йоран! Я боюсь, что случилось самое страшное! (Звонит.) Отчего никто не идет? Тут так пусто!

Входит придворный.

Где фрекен… Карин?

Придворный молчит.

Говори же – или я тебя убью! Где фрекен Карин?

Придворный. Фрекен изволила уехать!

Эрик. Уехать? С детьми?

Придворный. Да, ваше величество.

Эрик (падает на скамью). Лучше убей меня!

Йоран Перссон. Снаряди погоню! Они же еще недалеко!

Придворный. Вдовствующая королева проследовала с беглецами в Хернингсхольм…

Эрик. Хернингсхольм, гнездо этих Стуре… вечно Стуре, всегда они! Послать туда десять тысяч войска, разгромить замок! Подпалить! Взять их измором!

Придворный. Вдовствующую королеву сопровождает Сёдерманландский полк…

Эрик. Сёдерманландский! Значит – герцог Карл! Ну, этого трогать нельзя, не то он выпустит дьявола из Грипсхольма! Так, значит, вдовствующая королева, сука, заодно со своими Стуре, сманила мою Карин! И моя милая Карин ушла… Она потаскуха, Йоран, все они потаскухи! Но они отняли у меня детей, эти Стуре! Никогда, никогда не прощу! (Обнажает кинжал и рубит стол.) Никогда! Никогда! (Прячет кинжал в ножны.)

Йоран Перссон. А Нильс Юлленшерна был в риксдаге?

Эрик. Да, сначала я видел его, он стоял у свидетельской скамьи, но как только ветер переменился, он исчез, Йоран. Все меня бросили, кроме тебя, Йоран!

Йоран Перссон (придворному). Зови сюда Педера Веламсона! Скорей!

Придворный уходит.

Послушай, Эрик, сам посуди – разве я не логически рассуждаю? Закон карает изменников смертной казнью. Стуре – изменили. Стало быть, их следует казнить.

Эрик. Прекрасно!

Йоран Перссон. Ну вот!

Нильс Юлленшерна (входит). Ваше величество!

Эрик. А-а, скотина!

Нильс Юлленшерна. Легко сказать, ваше величество, но что мог один разумный человек против целой банды безумцев?

Эрик. Ответь: считаешь ты, что Стуре – предатели?

Нильс Юлленшерна. Я вынужден верить собственным ушам и глазам, и предательство было совершено вопреки мнению риксдага. Однако ж – ходят слухи… их-то и пришел я сообщить – что герцог Юхан на свободе!

Эрик (мечется по комнате). Ад! Проклятье!

Йоран Перссон. Спокойствие!

Нильс Юлленшерна. Но я должен еще кое-что сказать господину прокуратору.

Йоран Перссон. Говори!

Нильс Юлленшерна. С глазу на глаз!

Йоран Перссон. У меня нет тайн от короля!

Нильс Юлленшерна (сует что-то в руку Йорана Перссона). Одна особа просила отдать вам этот предмет с поклоном и просьбой вернуть кое-что другое!

Йоран Перссон смотрит на полученное кольцо, потом через плечо швыряет его за окно. Потом срывает с шеи медальон и топчет ногами.

Эрик (он все видел). Ха-ха! Платоновский прообраз! Тоже потаскуха! Ха-ха-ха!

Йоран Перссон. Ну вот! Вернулся прежний Йоран – Дьявол! Подумать только! Лучшее, что дарит нам жизнь, оборачивается худшим; в раю нас подстерегает ад, и ангелы – все, все дьяволы, сам сатана – это белая голубка, а дух святой…

Эрик. Молчи!

Йоран Перссон. Ах, так ты еще и веруешь, сатана? Ступайте прочь, Юлленшерна, тут сейчас пойдут чистка и мытье, как пред пасхальной заутреней, скорей ступайте прочь, сюда идет важный гость!

Входит Педер Веламсон.

Нильс Юлленшерна (уходя). То, что вы намереваетесь совершить, незаконно, но справедливо! (Уходит.)

Йоран Перссон (Нильсу Юлленшерна). Помалкивай! (Педеру Веламсону.) Педер Веламсон, в погребах у нас крысы! Спустись и перебей их всех!

Педер Веламсон. С моим удовольствием! Да только…

Эрик. Колеблешься?

Педер Веламсон. Да нет, отчего же. Но мне бы что-нибудь получить…

Йоран Перссон. Все хотят брать, брать, и никто – давать!

Эрик. Но чего бы ты желал, а? Не хочешь ли стать бароном, графом, государственным советником? Говори же! Ты видишь цену всему этому дерьму! И станешь ничуть не лучше мерзавцев, которые сидят в погребе! Вот только королей я делать не умею, одних королев! Могу из потаскухи сделать королеву! Хочешь стать королевой?

Педер Веламсон. Нет, мне бы стать капралом!

Эрик. Капралом? Какая скромность! Поистине у меня друзья лучше, чем у Юхана! Что ж, капрал! Служи своему королю!

Педер Веламсон. Лучше бы бумагу для верности! Но и так сойдет! (Уходит.)

Эрик (садится на стул). Прекрасный канун Троицы… Ха-ха! Зеленые листы и белые лилии… Сейчас бы покататься по озеру Меларен с Карин и детками… Детки! Подумать! Хищный зверь похитил моих деток… И все, что бы ни сделали они, – честно и справедливо. Ну почему некоторые могут делать все, что им заблагорассудится? Почему? Вот и Юхан на свободе!

Йоран Перссон (сидит за письменным столом и что-то чертит). Почему ты не высылаешь против него войско?

Эрик. А ты?

Йоран Перссон. Нет, просто я не пойму, как могло все это случиться. Против всякой логики, против разума и справедливости. Неужто сам Бог покрывает мошенников, помогает предателям, черное делает белым?

Эрик. Как будто и вправду!

Йоран Перссон. Ты слышишь? Кто-то там, внизу, поет псалом!

Эрик (вслушиваясь). Старая свинья Сванте!

Йоран Перссон. Да! Весь сброд людской надвое делится: свиньи верующие и свиньи неверующие. А все равно свиньи!

Эрик. Сам-то ты веришь во что-нибудь, Йоран?

Йоран Перссон. Не знаю! Недавно вздулось было пузырями болото моего детства, но сразу они полопались и только вонь от них!

Эрик (протягивает руку и берет куклу). Взгляни! Кукла Сигрид, и зовут ее Слепая Бледнушка… я ведь помню всех кукол по именам! А знаешь ли, я ведь вот этой минуты больше всего на свете и боялся – когда мои бросят меня! Но действительность не совпадает с нашими о ней представлениями, и, знаешь ли, я решительно ничего не чувствую, я совершенно спокоен, как никогда и не был в дни, так сказать, счастья! Только вот этот канун Троицы! Он будит столько воспоминаний… (Взволнованно.) И все связаны с детьми… Дети – прекраснейший из даров нашей убогой жизни… В прошлом году мы плыли по озеру Меларен… Сигрид и Густав были во всем новом, светлом, мать сплела венки из незабудок и надела на их золотые головки. Они были такие веселенькие оба и пели, как два ангелка… Потом они стали босиком носиться по берегу, бросали камешки… Вдруг Сигрид поднимает ручонку, и камешек летит Густаву прямо в щеку. (Всхлипывает.) Если б ты видел, как она опечалилась… как она его гладила, просила прощенья… ноги ему целовала, чтобы только развеселить… Проклятье! (Вскакивает.) Где мои дети? Кто мог тронуть детенышей медведя? Только свинья! Но ведь тогда медведь разорвет ее детенышей! Это логично! (Обнажает кинжал.) Горе им! Горе!

Йоран Перссон. Пусть уж тут распорядится капрал! Если ты сам в это сунешься, шум поднимется невообразимый!

Эрик. Нет! Я сам буду вершить высшее правосудие, коли уснули боги!

Йоран Перссон. А ну их совсем, твоих богов!

Эрик. Ты прав! (Уходит.)

Йоран Перссон звонит. На мгновенье опускается занавес. Когда он снова поднимается, Йоран Перссон сидит за столом и что-то чертит.

Эрик (входит, волнуясь). Конечно, ложь, будто выпустили Юхана. Все – ложь, весь мир ложь, и на небесах ложь! Князь мира сего тоже назван отцом лжи, смотри Евангелие от Матфея, глава восьмая, стихи одиннадцатый и двенадцатый… Меж тем я бродил из покоя в покой… Подумай, черти даже в спальне не убрали… из зала в зал… и ни живой души не встретил. Замок брошен, как тонущий корабль, а на кухне что-то мерзкое творится; служанки разворовали пряности и еду, везде осколки и объедки, а лакеи всюду разбросали винные бутылки… Меж тем…

Йоран Перссон. А в подвалы ты спускался?

Эрик. Нет, нет, конечно нет! Но взгляни! Корона, мантия – знаки шведского величия, а рядом туфелька со стоптанным каблучком… туфелька моей Сигрид… мне стыдно, стыдно, но ведь от своей судьбы не уйдешь, вот и я не ушел от своей судьбы… Отец всегда говорил, что я кончу плохо, и откуда он знал? Это же нигде не предсказано, да и кто может предсказать судьбу, разве что тот, кто ее вершит! Но хуже всего было, когда капрал выколол Нильсу глаз; капрал, ты же знаешь, кривой, и когда он выколол Нильсу глаз, он сказал: «Это тебе за грозного Циклопа, око за око!» И я заключил, что Нильс когда-то посмеялся над увечьем капрала. Значит, что посеешь, то и пожнешь, и Нильс, как говорится, получил свое.

Йоран Перссон. Стало быть, им позор и конец?

Эрик. Зачем ты задаешь так много вопросов, Йоран? А потом он заколол старого борова Сванте, и Эрика, и других подлецов! Тс-с! Теперь самое страшное: когда капрал стал убивать старика, тот расхрабрился и объявил, что риксдаг его оправдал, и потребовал, чтобы я представил доказательства его вины. Подумай, этот пес требовал, чтоб я еще доказывал, как он в лицо назвал меня безумцем, а значит, оскорбил особу короля, доказывал, как он славил изменника… Я вышел из себя, я потребовал немедленной казни… и тут он закричал: «Не трогай нас, то есть Стуре, не то погибнут твои дети, они ведь наши заложники!» Заложники? Ты понял? Я вообразил, как моих деток казнят в Хернингсхольме, хотел отменить приказ, но поздно!..

Йоран Перссон. И что же потом?

Эрик. Жалкое зрелище; и в каждой душе ведь в минуту смерти проглядывает возвышенное что-то; будто кокон спадает и вылетает бабочка. Я не мог на это смотреть…

Йоран Перссон. Но сам же ты никого не убил?

Эрик. Нет. Я только ударил Нильса по руке, не потому ведь он умер! Но все равно – ужасно! Лучше бы этого не было никогда!

Йоран Перссон. Жалеешь, что велел наказать бандитов?

Эрик. Но заложники! Подумай о моих детях! И о матери молодых Стуре! И о брате вдовы-королевы, Абрахаме, они же прирезали его! Она ни за что не простит! Ты это можешь поправить, Йоран?

Йоран Перссон. Нет, не могу. Я уже ничего не понимаю! Не видишь разве – события катятся, мы не в силах их удержать! Я нем, недвижим, я не могу шелохнуться, я могу только ждать, задаваясь вопросом – что будет?

Эрик. И ты ничего не можешь мне посоветовать?

Йоран Перссон. Ничего.

Эрик. Хорошо же. Тогда я пойду искать друга, которого вовек не должен был предавать!

Йоран Перссон. Свою Карин, конечно?

Эрик. Да!

Йоран Перссон. Что ж, ступай!

Эрик. Что будет? Что будет?

Йоран Перссон (сидит за столом и барабанит по нему пальцами). Кто же знает?

Действие четвертое

Кухня солдата Монса, отца Карин. Монс сидит за столом. Стучат.

Входит Педер Веламсон.

Монс. Здравствуй, Педер.

Педер Веламсон. Капрал, с вашего позволения!

Монс. А-а! Надеюсь, честно выслужился.

Педер Веламсон (садится). Уж надеюсь.

Монс. Чего это вышло у вас в Упсале?

Педер Веламсон. Изменников казнили!

Монс. По закону, по совести?

Педер Веламсон. Когда изменников казнят – оно всегда по совести!

Монс. А доказательства-то были у вас?

Педер Веламсон. У меня были доказательства, я сам был всему свидетель, так что я сам их казнил согласно приказу короля.

Монс. Дворян – это хорошо, что поубавилось, верно… только вот почему же король-то потом с ума сошел?

Педер Веламсон. С ума сошел? Он покаялся. Не такое уж сумасшествие!

Монс. Говорят, по лесу блуждал. Правда, нет ли?

Педер Веламсон. Он был от горя сам не свой из-за детей, потому что их от него увезли. На ночь глядя пошел их искать – глупость, ясное дело – заблудился в лесу, спал на голой земле, под дождем. Ну и не ел ничего, и занемог, и в горячке бредил. Вот и все!

Монс. Есть в нем хоть искра добра, нет?

Педер Веламсон. Слушай-ка, Монс! Ты его ненавидишь, оно и понятно, но ведь и он человек. Сам посуди: риксдаг приговорил герцога Юхана к смертной казни, а король Эрик его помиловал. И даже его отпустил. Оно благородно, да глупо. Дворян, что злоумышляли на него, он сгоряча велел казнить, зато у наследников просил прощения и большие деньги им пожаловал. Опять благородно!

Монс. Ну убийство есть убийство!

Педер Веламсон. Что ты мелешь? Он ударил Нильса по руке, Нильс уж очень дерзил, но Нильс ведь не оттого умер…

Монс. Ну все равно…

Педер Веламсон. Все равно, убил человек или не убил? Много ты понимаешь, балда ты, себялюбивый старый прохвост…

Монс. Не ори, кто-то ходит под окном и подслушивает…

Педер Веламсон. И на здоровье!

Монс. А нашел король мою Карин?

Педер Веламсон. Не знаю! Едва ли!

Монс. А чего она сбежала от него?

Педер Веламсон. Ее королева-вдова запугала!

Монс. Ну, семейка!

Педер Веламсон. Небось твои родственнички!

Монс. Могли кого и получше найти! Думаешь, мне очень нравится, что я у всех на виду? Совсем даже наоборот! Другие свой позор могут спрятать, а мой на все королевство видать!

Педер Веламсон. Да, правда, кто-то ходит под окном.

Оборачиваются к окну в глубине сцены; один ставень открыт; в окне мелькает белое, замученное лицо Карин и тотчас исчезает.

Монс. Ты тоже видел?

Педер Веламсон. Видел! Карин! Слушай, Монс, ты чванишься больше любого герцога, а не к лицу это тебе! Будь ты человеком!

Монс. Дай-ка палку мне, вон в углу стоит!

Педер Веламсон. Я бы лучше сам тебя палкой огрел, кабы не волосы твои седые!

Монс. А ну, убирайся, покуда цел!

Педер Веламсон (пятится к двери). Я?! (Уходит и оставляет дверь открытой.).

Карин (на пороге). Можно мне войти?

Монс. Проголодалась, что ли?

Карин. Нет, не то. Плохо мне.

Монс. Возмездие за грех – смерть.

Карин. Сама знаю, но перед смертью я хотела бы увидеть сестриц и братьев.

Монс. Незачем!

Карин. Это такое жестокое наказание! Отец, отец!

Монс (встает, берет палку и снова садится). Не подходи – убью!

Карин. Ты забудь, что я была твоей дочерью, думай, что перед тобой нищенка, которая бродила по лесам и полям, и ноги уже не держат ее. Можно, я сяду у твоего порога, как бродяга, как бездомная собака?

Монс. Вон отсюда! Иди, иди, покуда ноги не сотрешь…

Карин (подходит к печи). Воды хоть можно напиться из ведра?..

Монс. Не марай ведро, шлюха. Хочешь есть и пить – ступай в хлев, там твое место…

Карин (подходит к Монсу). Ты бей меня, бей, только не гони. Может быть, я не хуже других.

Монс поднимает палку.

Эрик (входя). Что ты задумал, солдат?

Монс. Собрался собственную дочку поучить.

Эрик. Поздно собрался, ибо теперь я ее защитник, раз ты гонишь собственное дитя.

Монс молчит.

Будь ты чуть повежливей, я по всей форме просил бы у тебя руки твоей дочери; теперь же я лишь приглашаю тебя на свадьбу, не более.

Монс молчит.

Ты считаешь, что я виноват, и я признаю свою вину. А теперь я хочу исправиться, но и ты должен меня простить. Протяни руку дочери!

Монс молчит и смотрит на него насмешливо и недоверчиво.

Ты, кажется, думаешь, что я… не в своем уме. Оттого, что себя ты считаешь в своем уме и считаешь, что ты вел бы себя совсем иначе, окажись ты в моей шкуре. Меж тем я все верно говорю. А тебе мог бы попасться зять и похуже.

Монс молчит.

Не отвечает! Когда, где еще король терпел такое униженье?.. Неужто ты не понимаешь, как высоко ценю я твою дочь, если собираюсь сделать ее королевой и являюсь с визитом к такому высокомерному невеже! И грубияну! Я ухожу! Как бы не раскаяться мне в моем поступке, навеянном великодушием и недоступном твоему пониманию! Пойдем, Карин!.. Пойдем! (Уходит, уводя за руку Карин. Оборачивается.) Я прощаю тебе, оттого что сам нуждаюсь в прощении! Недавно я считал себя худшим из смертных, но теперь вижу, что я даже чуточку лучше тебя!

Библиотека в башне. Герцог Юхан сидит за письменным столом, склонясь над толстым томом. Стучат.

Юхан. Войдите.

Входит герцог Карл.

Ты спал?

Карл. Да, выспался и все решил!

Юхан. И что же ты решил?

Карл. Что избавление от мелких князьков не такое уж горе для страны.

Юхан. Таково же, кажется, и общее мнение! Но страною не может править безумец!

Карл. В том-то и тонкость… Безумец ли он?

Юхан. Без сомненья!

Карл. Постой! Муки совести, раскаяние, покаяние – еще не безумие!

Юхан. Но ты не знаешь последней его выходки – чистое безумие! Ты не знаешь того, что он, король, явился с визитом к солдату Монсу, просил по всей форме руки его дочери, и готовит свадьбу, и уже пригласил меня. Ты тоже вот-вот получишь приглашение!

Карл (задумчиво ходит взад-вперед) Это не умно, да, но это и не безумие!

Юхан. Нет? Значит, по-твоему, пусть шведский трон наследуют внуки солдата Монса?

Карл. Я бы этого не хотел; но дети, рожденные вне брака, не могут ведь быть престолонаследниками.

Юхан. Не могут? Йоран Перссон, ловкий дьявол и единственный государственный деятель в этой стране, добьется от риксдага всего, чего ему захочется… Добился же он моего смертного приговора… он заставит риксдаг узаконить девкиных детей, и их признают наследниками.

Карл. А нельзя ли его убрать?

Юхан. Попробуй! Верней – Йоран ничто без Эрика, стало быть…

Карл. И Эрика долой!.. Но он ведь брат нам…

Юхан. Нет, сам он отрекается от нас, ибо матери у нас разные!

Карл. Возможно, если бы мы вместе произвели переворот…

Юхан. Риксдаг встал бы потом на нашу сторону…

Карл. Юхан, где ты набрался таких понятий?

Юхан. У врагов моих!

Карл. Дурные учителя! Но, положим, мы двое учиним переворот – что тогда?

Юхан. Двое и займем престол! Трон, на котором сиживал Густав Васа, достаточно широк и для двоих!

Карл. Значит – решено? Где твоя рука?

Юхан (протягивая руку). Решено!

Карл. Я верю тебе, Юхан, ибо в тебе есть то, чего недостает Эрику – ты веруешь! Итак – мы тотчас отклоняем приглашенье на свадьбу и отправляемся в Стокгольм!

Юхан. Не лучше ли, чтоб Эрик ждал нас к себе на свадьбу?

Карл. Смотря как повернутся обстоятельства. Мы даже не знаем, как он расставил фигуры. Пусть сперва сам сделает ход.

Юхан. Ты чуть ли не умней меня! Но, знаешь ли, боюсь я этого приглашения. Он нас считает Фолькунгами, ибо мы происходим от Вальдемара; не предвещает ли это повторения Нючёпингского гамбита…

Карл. Или мата в Готуне…

Юхан. Пожалуй!

Карл. Ну – за доску! Я полагаюсь на тебя, Юхан, сам знаешь в чем!

Юхан. Ты можешь на меня положиться!

Замок. Входят Эрик и Карин в королевских одеждах.

Эрик. Ну вот, теперь ты супруга моя, мать народа и госпожа господствующих. Приветствую тебя в королевском замке. Жаль, герцогов не было на церемонии… но, надеюсь, на свадебный пир они пожалуют…

Карин. Не сетуй, Эрик, на это последнее унижение; лучше порадуйся со мною вместе, что родители наших детей – законные супруги…

Эрик. Все в жизни моей было нечисто и криво; и даже день, когда я повел свою суженую к святому алтарю, стал для меня днем бесчестья! И детей, благословенье божье, пришлось скрывать, чтоб не открыть нашего позора миру, который и без того все о нем знает.

Карин. Не будь неблагодарным, Эрик! Вспомни страшные дни и ночи, когда ты дрожал за жизнь своих детей, заложников врага…

Эрик. Да. Ты права, и враг оказался великодушнее меня, моих детей пощадили, а я отнял у дворян жизнь… Да, да, все лучше меня, и я не заслуживаю своей судьбы. Совершенно не заслуживаю!

Карин. Радовался бы, что избежал такого горя…

Эрик. Я и радуюсь… но мне неспокойно… и мне грустно, что из-за герцогов я не мог пригласить Йорана Перссона на наше венчанье… но они потребовали!

Карин. Не надо грустить, лучше благодари Бога…

Эрик. Да я и благодарю… собственно, не знаю за что… Я же справедливо поступил, и вот я должен просить прощения!

Карин. Эрик! Эрик!

Нильс Юлленшерна (входя). Ваше величество, народ хочет видеть молодую королеву и приветствовать свою владычицу.

Эрик (к Карин). Ты согласна?

Карин. Да, раз так принято.

Эрик (Нильсу Юлленшерна). Впустить народ!

Нильс Юлленшерна впускает народ. В толпе видны солдат Монс, мать Йорана Перссона, Агда и Мария.

Карин (Эрику). Скажи отцу хоть одно словечко ласковое!

Эрик. Что ему сказать? Он высокомернее меня, и так с ним у меня плохо сложилось, зачем еще хуже делать?

Монс (Карин). Ну вот, все хорошо, и я прощаю тебе.

Эрик (гневно). Что это ты ей такое прощаешь?

Монс. Я-то думал, прапорщик Макс ее выручит из беды, ведь они вроде как помолвлены были… да, да, только промеж них, как говорится, ничего такого… то есть…

Карин. Отец! Отец!

Эрик (Монсу). Ты пьян, или бес в тебя вселился?.. Ну и свадьба! Господи! Ну и гости!.. Вот я вижу Агду из бардака «Сизая голубка», любовницу Якоба Израела! Подружка невесты! А этот чурбан – мне тесть! О, черт! Вот уж верно! Надо радоваться, и благодарить, и ликовать! О, я ликую! (Нильсу Юлленшерна.) Гони этот сброд взашей и угости их! Там небось сыщется с полдюжины моих своячениц, раньше они со мной не кланялись, и шурин небось не один захочет денег призанять! (Карин уходит в слезах. Эрик кричит ей вслед.) Ну ладно, ну и хорошо!

Народ уходит.

Знать бы только, что думают эти мерзавцы, у меня был бы повод их всех вздернуть на виселицу!.. Кроме разве матери Йорана, да и той бы не грех дома посидеть. Сын оказался умней, не пришел.

Входит Йоран Перссон.

А вот и он! Ты будто прочел мои мысли, Йоран!

Йоран Перссон. И надеюсь, я не опоздал!..

Эрик. Чем ты был занят?

Йоран Перссон. Я был в Упсале, уговаривал риксдаг, а здесь новое кое-что предстоит!

Эрик. Помилуй!

Йоран Перссон. После того как ты покинул дворец, я нашел обвинительный акт со свидетельскими показаниями. После многих хлопот я собрал риксдаг и выступил с обвинительной речью… и дворян признали виновными…

Эрик. Нет! Я-то, я-то просил прощенья, я по всей стране разослал грамоты о том, что казненные невинны!

Йоран Перссон (падает на стул). Ох, Господи Иисусе Христе! Мы погибли! Да, Эрик, за что ты ни примешься, все-то ты губишь!

Эрик. А ты не можешь это уладить, Йоран?

Йоран Перссон. Нет, я не могу больше улаживать твои выходки! Все мои постройки ты разрушаешь, несчастье в тебе самом!

Эрик. Потому и герцоги не явились? Да?

Йоран Перссон. Наверное; но ведь кто-то же их и предупредил?

Эрик. Кто же? Кто?

Йоран Перссон молчит.

Ты знаешь! Говори!

Йоран Перссон. Мне больно, мне трудно выговорить имя!

Эрик. Значит – Карин!

Йоран Перссон молчит.

Она! Шлюха! Притворщица! И я связал себя с нею! Значит, она знала решение риксдага, а я – нет! Дожил, дожил!

Йоран Перссон молчит.

Это мне за мое благородство! За то, что я помиловал Юхана, за то, что ублажал родню этих негодяев большими деньгами! За все – удар в самое сердце! От единственного существа на земле, которое я любил, которому верил! Цепи по рукам и ногам, хомут на шее – с кем бороться?

Йоран Перссон. С дьяволом!

Эрик. Да, да! Только бы вдовствующая королева пожаловала! Тогда и дворяне пожалуют! На пир! Вообрази ужас Елизаветы Английской, когда она узнает о моей свадьбе! С солдатской дочкой! Это меня больше всего мучит! Невообразимо! Ха-ха! Король шведский берет в жены вертихвостку, Васа роднится с дочкой Монса… путавшейся с солдатом! Ведь это ты его утопил! Спасибо тебе, спасибо! А я чувствовал себя виноватым и три дня и три ночи вымаливал у Карин прощенья… вечно мне вымаливать прощенье за чужие плутни… Жаль, герцогов нет; я бы своими руками подложил им под стулья пороху и сам бы его поджег!

Входит Нильс Юлленшерна.

Говори же!

Нильс Юлленшерна молчит.

Опять отказ! Вдовствующая королева просит ее извинить!

Нильс Юлленшерна (показывает кипу вскрытых писем). Да, и все дворяне просят их извинить!

Эрик. О! Я, король, оказываю честь негодяям, зову на свадьбу, а они не идут! Юлленшерна! Созывай всех на трапезу! Гони весь сброд к столу! Всех, всех! Мой фальшивый бриллиант засияет в подобающей ему оправе! Созывай всех с улиц и торжищ, пусть идут сюда нищие, и бродяги, и шлюхи!

Нильс Юлленшерна. Вы изволите шутить?

Эрик. А тебе смешно, жалкий пес? (Идет к двери в глубине сцены, распахивает ее; подает знак; гремят фанфары, на сцену вносят накрытые столы; Эрик идет к двери налево и зовет; входит толпа, люди слегка пьяны, но робеют). К столу! Негодяи! Ну вот! Нечего робкими притворяться! Невесту ждать не будем, она вниз пошла! Сидеть, псы! Слушаться меня, или я убью вас!

Народ и прежние, кроме матери Йорана Перссона, садятся за стол.

Йоран Перссон сидит на стуле и презрительно наблюдает происходящее. Нильс Юлленшерна кладет маршальский жезл к ногам Эрика и уходит.

Ага! Наелся, лизоблюд? Ты чересчур хорош для этого сброда? Полюбуйся на королевского тестя, как он пальцы в рот запихивает… (Поднимает жезл, ломает, швыряет обломки вслед Нильсу.) К черту! Убирайся!

Нильс Юлленшерна. Уходит ваш последний, единственный друг. (Уходит.)

Эрик (Йорану Перссону). Подумай, а красиво звучит! И я-то до сих пор, как несмышленыш, как скот, готов поверить любому мерзавцу, лишь бы он говорил красиво! Однако… (Садится рядом с Йораном Перссоном.) Юлленшерна не лучше и не хуже других; в нем всего понамешано; благородные чувства и низость; редкая храбрость и беспримерная трусость; верен, как пес, и коварен, как кошка…

Йоран Перссон. Одним словом – он человек!

Вваливается еще народ.

Эрик (народу). Пожалуйте, люди добрые, на свадьбу! Рассаживайтесь! Ешьте, пейте, веселитесь, ведь завтра смерть придет! (Йорану.) Странно, отчего мне всегда нравились людишки поплоше? А знаешь, они ведь, ей-богу, мне нравятся! Посмотри на лакеев, однако как морщатся… Ха-ха!

Йоран Перссон. Ты в самом деле считаешь, что люди низкого звания – поплоше? Поверь, такой грубости, какую выказал мне Сванте Стуре в моем же доме, я не встречал ни на больших дорогах, ни в кабаках!

Эрик. Но что он такое говорил?

Йоран Перссон. Мне стыдно повторять те бранные слова, которыми он сыпал при матери моей и ребенке… Конечно, он не ел с ножа, но это самая его большая заслуга!

Эрик (лакеям, которые прислуживают неохотно). Повежливей с моими гостями, не то я велю с вас шкуру спустить! (Йорану Перссону.) О чем задумался?

Йоран Перссон. О твоей судьбе. И о моей! Я ничего уже не понимаю. Подумай, ведь песня наша к концу идет. Так душно, так глухо, а я различаю звуки! Одним ухом слышу конский топот, а другим – барабанный бой, такой, как бывает, когда солдата сквозь строй ведут! Ты давно видел мою мать?

Эрик. Она приходила сюда взглянуть на невесту!

Йоран Перссон. Не понимаю отчего, но скучаю я по старухе; конечно, она только про деньги и говорила, но ведь она права…

Эрик. Ты ведь не обижаешься, что я тебя просил не быть на свадьбе, правда, Йоран? Это ведь все из-за герцогов…

Йоран Перссон. Думаешь, я не понял? Думаешь, я так мелок? Но об одном я хочу тебя просить!

Эрик. Говори!

Йоран Перссон. Чтоб ты не воображал, будто я был как-то связан с Агдой, будто подобрал ее после Якоба Израела, ибо это неправда. Да, я подал ей руку помощи, но всего лишь из-за – гм! – благородства, такое со всяким может случиться!

Эрик. А ведь ты, в сущности, хороший человек, Йоран…

Йоран Перссон. Молчи! Прости. Но я не могу, чтоб меня хвалили; я тогда не верю… Словом, мне это неприятно.

Эрик. Молчу, молчу…

Йоран Перссон. А знаешь, что означает отсутствие герцогов?

Эрик. Что они свиньи!

Йоран Перссон. Что мы приговорены к смерти! Просто и ясно!

Эрик. К смерти? А, да-да, конечно! Ты прав! И знаешь ли, в чем была главная моя ошибка?

Йоран Перссон. Нет, я уже ничего не знаю, ничего не понимаю, я пропал. Воображал себя государственным мужем, считал, что у меня есть высокая цель – защищать твою корону, наследованную от великого отца, получившего ее по воле народной, не по воле дворян, и по милости Божией. Видно, я ошибся.

Эрик. А ты не замечал, что есть вещи, которых мы не понимаем, да и не можем понять? Скажи, Йоран!

Йоран Перссон. Да-да! А не случалось ли тебе вдруг почувствовать, что ты лучше других?

Эрик. Да-да! А тебе?

Йоран Перссон. Я-то всегда считал себя правым…

Эрик. Ну и я. И все, вероятно, тоже. Но кто же тогда неправ?

Йоран Перссон. Да, скажи – кто? Как мало еще мы знаем.

Пауза.

Эрик. Йоран, ты не пойдешь со мною к Карин?

Йоран Перссон. Если ты ей простишь!

Эрик. Что? Ах да! Что герцогов предупредила? Это было нехорошо. Но, быть может, она боялась, как бы кровавый грех не пал на моих детей? И на меня?

Йоран Перссон. Она заранее взяла на себя все твои громы и молнии, ведь она знает своего Эрика! Прости ей!

Эрик. Я ей уже простил! Однако взгляни! Они уж сыты, веселы, разговорились… В этой жизни больше смешного, чем печального, правда, Йоран?

Йоран Перссон. Смешное или печальное – кто различит? По мне – все сплошная нелепость, но, быть может, в ней содержится тайный смысл! Тебе грустно, Эрик?

Эрик. Да. Снова одолевает меня старая мука! Кто мучит меня? Кто? Пойдем со мною. Я хочу видеть Карин и детей! Как объяснить это, скажи, Йоран! Я знаю, она немногим меня лучше, но при ней я всегда покойней и не так склонен ко злу.

Йоран Перссон. Я ничего не могу объяснить…

Эрик. Порой мне кажется, что я ее дитя, порой – что она мое!.. (Пауза.)

Йоран Перссон (вслушиваясь). Тс-с! Я слышу, кто-то там крадется… по лестницам, по прихожим… влезают в двери… открывают окна…

Эрик. Ты и это слышишь? (Входит Нильс Юлленшерна.) Смотри! Нильс Юлленшерна! Собственной персоной! Ха-ха-ха!

Нильс Юлленшерна. Ваше величество! Стража подкуплена! Герцоги куда ближе, чем мы полагали!

Эрик. Ну, так иди к ним!

Нильс Юлленшерна. Я не настолько низок!

Эрик. Чем ты докажешь свои подозрения?

Нильс Юлленшерна (показывает серебряную монету). Это иудин серебреник. Такие раздают во дворце. Их называют «Цена крови», их чеканят из серебра, пожалованного вашим величеством родственникам Стуре и других казненных!

Эрик (Йорану Перссону). Ты можешь это понять? Казнят изменников; я дарю семьям казненных деньги, и за эти деньги продают мою голову. И твою! Не безумие ли? Пойдем со мною к Карин!

Йоран Перссон. Я пойду с тобою, куда бы ты ни пошел!

Эрик (Нильсу Юлленшерна). Ступай, Юлленшерна, спасай свою жизнь! Благодарю тебя за все доброе, остальное же… мы зачеркнем! Народ пусть повеселится напоследок! Они дети, зачем их обижать!

Нильс Юлленшерна (падает на колени перед Эриком). Господи, спаси и помилуй доброго короля, друга народа, Эрика-заступника!

Эрик. И меня так называют? Неужто обо мне хорошо говорят?

Нильс Юлленшерна. Да. И когда всходит звезда святого Эрика, земледелец говорит: «Господи, спаси и помилуй короля Эрика!»

Эрик. Замолчи! Безумец и богохульник, мы оба уже не веруем в святыню!

Йоран Перссон. Ни в бога, ни в дьявола!

Йоран Перссон и Эрик уходят направо, Нильс Юлленшерна – налево.

Пауза.

Монс (совершенно трезвый, но смущенный, поднимает бокал). Ну, друзья… угощайтесь же… на здоровье…

Мария (громко и отчетливо). Я хочу кой-куда, мама…

Агда. Тише, детонька!

Монс. Конечно, хозяин здесь не я… и, конечно, у нас чудное это праздне… празден… празднество! Иному охота небось увидеть жениха с невестой за столом!..

Мария. Мама, я хочу кой-куда!

Монс. Погоди, детка, и не пей столько…

Мария. Мама, я хочу!

Монс. Выведи дите-то, бесстыдница…

Агда (встает и поднимает Марию). Пойдем, детка…

Мужской голос 1-й. Небось у себя сидим! Лакей! Подай-ка сюда опять гуся!

Женский голос 1-й. Нет, я первая спросила гуся!

Мужской голос 2-й. Семгу тащи! Эй!

Лакей. Ты не у себя дома!

Мужской голос 2-й. Я со своими сижу! И еда это наша, мы небось за нее заплатили!

Женский голос 2-й. Монс, дружок, ремень-то расслабь!

Монс. Это еще что за ин… три… интриги! По-твоему, я чересчур много жру?

Женский голос 2-й. Я ж говорю – Монс, дружок! Ну чего ты?

Мужской голос 3-й. Лакей! Тащи сюда трубы! Трубы!

Монс. Тихо! Никаких труб!

Мужской голос 3-й. Я вот думаю, где знатные господа угощаются? Они что – брезгуют нами или как?

Мужской голос 1-й. Король-то? Да он же спятил!

Женский голос 2-й. Ясно, спятил. Не то нам бы тут не сидеть!

Монс. Я прошу… (Гул.)… Прошу… Я хочу сказать… Дайте же мне слово сказать! Вам бы тут не сидеть, кабы король слабоумный был. Ну, он немного чудной, странный он… но ведь он показал себя лучше иных прочих… кто… не захочет помочь бедной девушке… и за стол усадил нас, бедных… мы ведь бедные все… стало быть, не гнушается, что невеста из низкого звания, вот!

С разных сторон сразу раздаются трубные сигналы.

Друзья хорошие, эти, как мы, служивые люди, говорим – сигналы, в честь того даются, что, мол, обед закончен! Так что благодарим господа за угощенье.

Мать Перссона (входя). Что тут у вас за праздник?

Монс. Да, матушка Перссон, был один царь, и хотел он сделать брачный пир и послал рабов своих звать званных на брачный пир, но они не хотели прийти. Тогда сказал он рабам: пойдите на распутия и всех, кого найдете, зовите на брачный пир. И рабы вышли на дороги, собрали всех, кого нашли, и злых и добрых, и брачный пир наполнился возлежащими!

Мать Перссона. Где Йоран, мой сын?

Монс. У короля!

Мать Перссона (указывая вправо). Там?

Монс. Там! (Она идет вправо.) Друзья хорошие! Как войдет к нам король, кричите вместе со мною: Эрику Четырнадцатому – слава! Поняли? Слава! Слава!

Все. Слава!

Педер Веламсон (вбегая). Король здесь?

Монс. Нет! А что?

Педер Веламсон. Замок осажден. Герцоги в соседнем зале!

Монс (встает). Господи боже! Что с нами-то будет!

Педер Веламсон. С вами? А со мной что будет? Виселица – вот что меня ждет!

Монс. Ничего нет изменчивей, чем счастье, только тебе станет хорошо – а горе уже у порога! Что тут сказать? Что делать?

Педер Веламсон (берет кубок, осушает). Не пытали бы хоть. Но нет, герцог – он дьявол!

Мать Перссона (вбегает). Господи Иисусе! Короля схватили! И Йорана! Йоран, сынок!

Монс. Карин! Дочка! Дочка!

Мать Перссона. Ори, ори! Небось не прибежит…

Монс. Нет?

Мать Перссона. Небось за мужем пошла!

Монс. Спятили они оба!

Двери в глубине сцены распахиваются, появляется Нильс Юлленшерна.

Нильс Юлленшерна. Король идет!

Все жмутся по углам сцены.

Монс. Схватили же короля!

Нильс Юлленшерна. Да, того – да! Не этого! Осторожно, люди, речь о жизни идет!

Входят со свитой герцог Юхан и герцог Карл.

Король Юхан Третий, слава, слава!

Все. Слава! Король Юхан Третий!

Герцог Юхан. Благодарю! (Нильсу Юлленшерна.) Что это за сборище?

Нильс Юлленшерна. Двор короля Эрика!

Герцог Юхан (герцогу Карлу). Я несколько близорук. Но мне кажется, двор несколько странный. Не оборванцы ли это?

Герцог Карл. Брат не любил мелких князьков, но мелких людишек жаловал…

Герцог Юхан. Да, это была его слабость…

Герцог Карл (вполголоса Юхану). Или его сила! Твоя же – в том, чтоб не держать слова!

Герцог Юхан. Какого слова?

Герцог Карл. Мы не разделим престол?

Герцог Юхан. Ничего такого не слыхивал!

Герцог Карл. Ты большой подлец!

Герцог Юхан. Берегись! В Грипсхольме места много…

Герцог Карл. Тебе ли не знать!

Герцог Юхан (свите). Междоусобицы кончились, воцарился покой, и мы смотрим в будущее с возрожденной надеждой на мир…

Герцог Карл делает знак своей свите и уходит.

Куда ты идешь, брат мой?

Герцог Карл. Своей дорогой, и наши пути расходятся!

Нильс Юлленшерна. Господи! Все начинается снова!

Герцог Юхан. Кажется, весь мир сошел с ума!

Герцог Карл. Так думал и Эрик! Кто знает…

Мария. Мама, скоро это кончится?

Герцог Карл (с улыбкой). Нет, дитя мое, борьба не кончается – никогда!

Соната призраков

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Старик, директор Хуммель.

Студент Аркенхольц.

Молочница (виденье).

Привратница.

Покойник, консул.

Дама в черном – дочь Покойника и Привратницы.

Полковник.

Мумия, жена Полковника.

Дочь его – дочь Старика.

Знатный господин, по имени барон Сканскорг, жених привратнициной дочери.

Юхансон, слуга Хуммеля.

Бенгтсон, слуга Полковника.

Невеста, прежняя невеста Хуммеля, седая старуха.

Первый этаж и бельэтаж современного дома, дом виден с угла, в первом этаже круглая гостиная, в бельэтаже – балкон и флагшток. В открытом окне гостиной, когда раздвигаются шторы, видна белая мраморная статуя молодой женщины, среди пальм, в ярких солнечных лучах. В окне налево – гиацинты в горшках (голубые, белые, алые). На балконных перилах – синее шелковое одеяло и две белые подушки. Окно бельэтажа налево завешено белой простынею. Ясное летнее утро. Перед домом на переднем плане – зеленая скамейка. Направо на переднем плане – фонтан, налево – афишная тумба. Налево в глубине – открытая дверь парадного, видна белая мраморная лестница с перилами красного дерева с бронзой; по обе стороны парадного в кадках стоят лавры. Круглая гостиная выходит в переулок, ведущий как бы в глубину сцены. Налево от парадного в первом этаже – окно с зеркалом-рефлектором. Когда поднимается занавес, слышно, как звонят сразу в нескольких церквах. Двери парадного открыты; на лестнице неподвижно стоит Дама в черном. Привратница подметает крыльцо, драит дверные ручки, поливает лавры. В кресле-каталке возле афишной тумбы сидит Старик и читает газету; он седой, бородатый, в очках. Из-за угла появляется Молочница, в проволочной корзине у нее бутылки; она без пальто, в коричневых туфлях, черных чулках, белом беретике; снимает беретик и вешает на фонтан; утирает пот со лба, черпает ковшом воду, пьет несколько глотков, моет руки, поправляет прическу, глядясь в воду фонтана. Слышно, как где-то на пароходе бьют склянки да органные басы в ближней церкви то и дело нарушают тишину. После минутной паузы, когда девушка уже привела себя в порядок, слева входит Студент, невыспавшийся, небритый. Направляется прямо к фонтану.

Студент. Можно мне ковш?

Молочница тянет ковш к себе.

Ну, ты скоро?

Молочница смотрит на него с ужасом.

Старик (про себя). С кем это он говорит? Никого не вижу! С ума он, что ли, сошел? (Рассматривает их с величайшим изумлением.)

Студент. Что ты так глядишь на меня? Жуткое зрелище? Да, я не спал сегодня, и ты решила, кажется, что я всю ночь кутил…

Молочница все так же на него смотрит.

Пуншем назюзюкался, а? Пахнет от меня пуншем?

Молочница все так же смотрит.

Ну да, небритый, сам знаю… Дай-ка мне, девушка, глоток воды, ей-богу, я заслужил! (Пауза.) Ну что ж! Придется живописать, как всю ночь я перевязывал раненых и спасал страждущих. В самом деле, вчера вечером я видел, как обрушился дом… вот.

Молочница полощет ковш и дает Студенту напиться.

Благодарю!

Молочница стоит неподвижно.

(Медленно.) Не окажешь ли ты мне великую услугу? (Пауза.) Понимаешь ли, у меня болят глаза, сама видишь, они красные, а я прикасался к раненым и к трупам; и мне не стоит дотрагиваться до глаз… Будь добра, достань у меня из кармана чистый носовой платок, смочи его холодной водой и промой мои бедные глаза. Хочешь? Хочешь быть милосердной самарянкой?

Молочница, помешкав, исполняет его просьбу.

Спасибо, дружок! (Вынимает бумажник. Девушка отстраняет его рукой.) Прости мне мою глупость. Я просто с ног валюсь, так спать хочется…

Старик (Студенту). Прошу прощенья, что позволяю себе к вам адресоваться, но я услышал, вы вчера были на месте катастрофы… А я тут как раз читаю в газете…

Студент. Уже и в газете есть?

Старик. Во всех подробностях; и портретец помещен. Сожалеют только, что имя отважного студента узнать не удалось…

Студент (заглядывает в газету). Вот как? Да, это я!

Старик. Но с кем это вы только что беседовали?

Студент. А сами-то вы не видели?

Пауза.

Старик. Осмелюсь полюбопытствовать… не могу ли я узнать ваше достославное имя?

Студент. К чему? Не люблю гласности… сегодня превозносят, завтра клеймят – нынче научились унижать так виртуозно… да и за наградой я не гонюсь…

Старик. Богаты, стало быть?

Студент. Какое там, напротив! Беден как церковная крыса.

Старик. Знаете ли… мне, кажется, знаком ваш голос… У меня был в юности друг, он произносил «охно» вместо «окно», и в жизни я не встречал больше никого, кто произносил бы это слово таким манером… Он единственный. И вот теперь вы. Скажите, не родственник ли вы купцу Аркенхольцу?

Студент. Это мой отец.

Старик. Пути провидения неисповедимы… Я видел вас, когда вы были совсем еще ребенком, и при весьма печальных обстоятельствах.

Студент. Да, говорят, я родился как раз когда обанкротился отец.

Старик. Совершенно верно!

Студент. Могу ли я спросить, с кем имею честь?..

Старик. Я директор Хуммель…

Студент. Вот как… Припоминаю…

Старик. При вас часто произносили мое имя?

Студент. Да!

Старик. И, быть может, с некоторой неприязнью?

Студент молчит.

Так я и знал! И разумеется, вам говорили, будто это я разорил вашего отца? Все, разорившиеся на глупых махинациях, непременно воображают, будто их разорил тот, кого им не удалось провести. (Пауза.) На самом же деле отец ваш ограбил меня на семнадцать тысяч крон, которые и составляли в те времена все мое достояние.

Студент. Удивительно, как можно одну и ту же историю рассказывать на совершенно разные лады.

Старик. Не думаете же вы, что я лгу?

Студент. Что же мне думать? Отец лгать не мог!

Старик. Разумеется, отцы никогда не лгут… Но я сам отец в свою очередь, и, следственно…

Студент. Говорите ясней.

Старик. Я вызволил вашего отца из беды, он же мне сполна отплатил смертельной ненавистью… и домашних своих приучил поносить меня.

Студент. Но, возможно, вы сами навлекли его неблагодарность, отравив свою помощь каким-то униженьем.

Старик. Помощь всегда унизительна, сударь мой.

Студент. Что, собственно, вам от меня угодно?

Старик. Я не требую с вас денег; но вы можете со мной расквитаться, если согласитесь оказывать мне мелкие услуги. Вы видите – я калека, одни считают, что я сам виноват, другие склонны винить моих родителей, я же полагаю – виною тут коварство жизни: едва избегнешь одних ее силков, и тотчас попадешься в другие. Меж тем я не могу бегать по лестницам, дергать дверные звонки, и я взываю к вам – помогите!

Студент. Чем я могу вам помочь?

Старик. Для начала – подкатите-ка мое кресло к тумбе, мне надо прочесть афиши; хочу посмотреть, что сегодня дают…

Студент (катит кресло). А слуги у вас нет?

Старик. Есть, да я его послал с поручением… Скоро он вернется… Вы, сударь, медик?

Студент. Нет, я занимаюсь языками, но сам, впрочем, не знаю, что из меня выйдет.

Старик. Хе-хе! Ну, а в математике вы сильны?

Студент. Пожалуй.

Старик. Превосходно! А хотели бы получить место?

Студент. Отчего бы нет.

Старик. Так-с (читает афиши). Утром дают «Валькирию»… Значит, полковник с дочерью будут, а коль скоро он всегда сидит с краю в шестом ряду, вас я усажу подле… Не угодно ли вам зайти вон в ту телефонную будку и заказать один билет в шестом ряду, кресло номер восемьдесят два?

Студент. Значит, мне днем идти в оперу?

Старик. Да! Слушайтесь меня, и вам будет хорошо! Я хочу, чтобы вы были богаты, счастливы, окружены почетом. Ваш вчерашний дебют в роли отважного спасителя сегодня же сделает вас знаменитостью, и ваше имя уже кой-чего стоит.

Студент (идет к телефонной будке). Забавно…

Старик. Вы спортсмен?

Студент. Да, к несчастью.

Старик. Оно обернется счастьем! Извольте же заказать билет. (Читает газету.)

Дама в черном сходит на тротуар и беседует с привратницей; старик вслушивается, но публике их разговор не слышен.

Студент выходит из будки.

Старик. Заказали?

Студент. Да.

Старик. Вы видите этот дом?

Студент. Я уж его раньше приметил… Я тут вчера проходил, когда в окнах сверкало солнце, и, вообразив, как там все красиво и роскошно, я сказал приятелю: занимать бы такую квартиру в четвертом этаже, да иметь хорошенькую молоденькую жену, двоих славных ребятишек, да двадцать тысяч крон дохода в придачу…

Старик. Так и сказали? Так и сказали? Подумать только! Я тоже люблю этот дом…

Студент. Вы интересуетесь домами?

Старик. М-м… Пожалуй. Но не так, как вы думаете.

Студент. И вы знаете жильцов?

Старик. Знаю их всех. В мои годы знаешь уже всех, знаешь всех отцов и дедов и со всеми оказываешься в родстве. Мне ведь уже восемьдесят стукнуло, но никто меня не знает как следует. А меня занимают людские судьбы…

В круглой гостиной раздвигаются шторы. Полковник, в штатском, выглядывает в окно; посмотрев на термометр, отступает в глубь комнаты и останавливается перед мраморной статуей.

А вот и полковник, с которым вы сегодня будете сидеть рядом…

Студент. Это и есть полковник? Ничего не пойму, просто сказка какая-то.

Старик. Вся моя жизнь словно книга сказок, голубчик. И хотя сказки в ней разные, все они связаны между собой и главный мотив повторяется.

Студент. А чья это там статуя?

Старик. Разумеется, его жены.

Студент. Значит, она была прекрасна?

Старик. М-м… Да!

Студент. Нет, говорите уж все как есть!

Старик. Мы не вправе никого судить, мой мальчик! И если я вам сейчас стану рассказывать, как она от него ушла, как он ее бил, как она вернулась, снова вышла за него замуж и как теперь она сидит в доме, словно мумия, и молится на собственное изображение – вы ведь, чего доброго, меня за помешанного сочтете.

Студент. Ничего не пойму!

Старик. Понять мудрено! Далее – окно с гиацинтами. Там живет его дочь… сейчас она где-то скачет верхом, но скоро она вернется.

Студент. А кто та дама в черном, что говорит с привратницей?

Старик. Ах, все это ужасно сложно и связано с покойником – там наверху, за белой простыней…

Студент. Кто же он был?

Старик. Он был человек, вот как мы с вами, но больше всего было в нем тщеславия… Если бы вы родились в сорочке, вы бы скоро могли увидеть, как он выйдет из парадного, чтобы полюбоваться на приспущенный консульский флаг, – он был, собственно, консул и обожал короны, львов, кокарды, цветные ленты.

Студент. Вы говорите – в сорочке. Помнится, говорили, я так и родился.

Старик. О? Неужто?.. Да-да… Я об этом догадывался по цвету ваших глаз… но вы, стало быть, видите то, чего другие не видят, вы замечали?

Студент. Уж не знаю, что видят другие, но я, бывает… но об этом не стоит.

Старик. Так я и знал! Но мне-то вы можете довериться… ведь я… я превосходно понимаю.

Студент. Вот вчера, например… меня потянуло в один тихий закоулок, и вскоре там рухнул дом… Я подошел и остановился перед зданием, которого не видывал прежде… Вдруг я заметил на стене трещину, услышал, как что-то грохнуло; я бросился вперед и подхватил ребенка, который шел вдоль стены… И тут же дом рухнул… я был невредим, но на руках у меня не было никакого ребенка…

Старик. Н-да, скажу я вам… Но я полагал… Объясните мне, однако: почему вы только что размахивали руками подле фонтана? И почему разговаривали с самим собой?

Студент. Разве вы не видели? Я разговаривал с молочницей!

Старик (в ужасе). С молочницей?

Студент. Разумеется. Она еще дала мне напиться.

Старик. Да. Вот оно что! Что ж – я не вижу, зато я способен на кое-что другое…

Подле окна с зеркалом-рефлектором садится седая женщина.

Поглядите на ту старуху в окне. Видите? Чудесно! Она была когда-то моей невестой, шестьдесят лет назад. Мне тогда было двадцать. Не бойтесь, она меня не узнаёт! Мы видимся каждый день, но мне это решительно безразлично, хоть мы поклялись друг другу в вечной верности. Вечной!

Студент. Как же вы были безрассудны! Мы со своими подружками ни о чем таком не говорим.

Старик. Прости нам, юноша, наше недомыслие! Но можете ли вы поверить, что старуха эта была юной и прекрасной?

Студент. Как-то незаметно. Впрочем, взор ее прекрасен, хоть глаз я не разгляжу!

Привратница выходит с корзиной и разбрасывает еловые ветки.

Старик. Привратничиха! Ага! Дама в темном – ее дочь от покойника, вот муж и получил место привратника… Но у темной дамы есть жених, он знатен и надеется разбогатеть; собственно, он сейчас разводится со своей женой, и она дарит ему каменный дом на радостях, что от него избавилась. Знатный жених этот – покойнику зять, и там, на балконе, видите, проветривается его постель… Признаться, все это так запутанно!

Студент. Неимоверно запутанно!

Старик. Да, предельно запутанно, хоть на первый взгляд кажется совершенно просто.

Студент. Но кто же был этот покойник?

Старик. Вы уже спрашивали, я вам ответил; если б вы заглянули за угол, на черный ход, вы бы заметили толпу бедняков, которым он помогал… когда ему вдруг приходила такая блажь.

Студент. Значит, он был великодушный человек?

Старик. Да… порой.

Студент. Не всегда?

Старик. Нет! Так уж созданы люди! Знаете, сударь, подтолкните-ка мою коляску на солнышко; я ужасно продрог; когда не двигаешься, кровь стынет в жилах. Я знаю, я скоро умру, но предварительно но мне надо еще кое-что устроить. Дайте руку – чувствуете, какой я холодный?

Студент. Неимоверно! (Отшатывается.)

Старик. Не бросайте меня, я устал, я одинок, но не всегда я был таким. Я бесконечно долго жил – бесконечно. Я причинял людям горе, они причиняли горе мне. Мы в расчете. Но пока я не умер, я хочу видеть вас счастливым… Наши судьбы связаны воедино судьбой вашего отца и еще кое-чем…

Студент. Да отпустите же вы мою руку, слышите? Вы все силы у меня отнимаете, вы меня заморозите, наконец! Чего вам от меня надо?

Старик. Терпенье! Сейчас вы все увидите и поймете… Вот идет фрекен…

Студент. Дочь полковника?

Старик. Да! Дочь! Смотрите на нее! Случалось ли вам видеть такое совершенство?

Студент. Она – как та мраморная статуя…

Старик. Это же ее мать!

Студент. Ваша правда. Никогда я еще не видывал такой женщины! Блажен, кто поведет ее к алтарю и введет в свой дом!

Старик. Значит, вы видите! Не все находят ее прекрасной… Стало быть, решено!

Фрекен входит слева в модной амазонке, ни на кого не глядя, медленно идет к парадному, там останавливается и что-то говорит привратнице, потом входит в дом. Студент заслоняет глаза руками.

Вы плачете?

Студент. Как не впасть в отчаяние пред безнадежностью!

Старик. Я умею отворять двери и сердца, когда мне удается найти руку, послушную моей воле. Служите мне и будете царить…

Студент. Что это – договор? И я должен продать свою душу?

Старик. Зачем продавать? Видите ли, всю свою жизнь я только и делал, что брал. А теперь у меня одна потребность – давать! Давать! Но некому брать! Я богат, очень богат, но у меня нет наследников, только один болван, который отравляет мою жизнь… Будьте мне сыном, наследуйте мне при жизни, наслаждайтесь, и чтоб я это видел, хоть издали.

Студент. Но что мне надо делать?

Старик. Прежде всего – идите в оперу!

Студент. Это решено – что дальше?

Старик. Сегодня же вечером вы будете сидеть в круглой гостиной!

Студент. Но как я туда попаду?

Старик. Поможет «Валькирия»!

Студент. Почему вы избрали меня своим медиумом? Вы знали меня раньше?

Старик. Разумеется. Вы у меня давно на примете… Однако взгляните-ка, взгляните, как на балконе девушка приспустила флаг по причине смерти консула… вот она перевертывает синее одеяло… Видите? Под ним спали двое, и одного уж нет…

Фрекен, переодетая, показывается в окне, она поливает гиацинты.

Девочка моя милая! Посмотрите вы на нее! Вот – разговаривает с цветами, но разве сама она не похожа на голубой гиацинт? Она поит их одной чистой водою, а уж они превращают эту воду в благоуханье и краски… А вот и полковник с газетой! Показывает ей статейку про обвалившийся дом… тычет пальцем в ваш портрет! О, кажется, она не осталась равнодушной… читает про ваш подвиг… тучи, кажется… только б дождь… не начался, хорош я буду, если Юхансон не подоспеет…

Небо хмурится. Старуха с зеркалом-рефлектором затворяет окно.

Вот моя невеста закрывает окно… семьдесят девять лет… пользуется только зеркалом-рефлектором, потому что себя в нем не видит, а видит лишь окружающий мир, и с двух сторон вдобавок, ну а о том, что миру она при этом видна – она и не догадывается… Красивая, однако, старуха…

Покойник в саване виден в парадном.

Студент. Господи, что я вижу?

Старик. Что вы такое видите?

Студент. Сами-то вы разве не видите? Покойник в дверях!

Старик. Ничего я не вижу, но так я и знал! Рассказывайте!

Студент. Вот он, выходит на улицу… (Пауза.) Повернул голову, разглядывает флаг.

Старик. А я что говорил? Сейчас будет пересчитывать венки и читать визитные карточки… Горе тому, кто ничего не прислал…

Студент. Он сворачивает за угол…

Старик. Будет нищих у черного хода считать… Бедняки – прелестное украшение похорон: «сопровождаемый благословением многих», да-да, только уж не моим благословением! Большой мерзавец, говоря между нами…

Студент. Но благотворитель…

Старик. Мерзавец-благотворитель, всю жизнь мечтавший о пышных похоронах… Когда почуял, что конец близко, успел-таки ограбить казну на пятьдесят тысяч крон… теперь дочь его разрушает чужую семью и беспокоится о наследстве… он, негодяй, слышит каждое мое слово, но так ему и надо! А вот и Юхансон!

Юхансон появляется слева.

Отчитывайся!

Юхансон что-то тихо говорит ему.

Дома, говоришь, не оказалось? Ну и осел! А телеграф? Ничегошеньки! Дальше! В шесть вечера? Прекрасно! Экстренный выпуск? Имя полностью! Студент Аркенхольц, год рождения… родители… прекрасно… кажется, уже накрапывает… и что он сказал?.. Так-так! Ах, не хочет! Ничего, придется! А вот и знатный господин! Кати-ка ты меня за угол, Юхансон, надо послушать, что говорят нищие… А вы, Аркенхольц, ждите меня здесь. Поняли? Ну, живей!

Юхансон катит каталку за угол. Студент стоит и смотрит на фрекен, хлопочущую над цветочными горшками.

Знатный господин (в трауре, обращается к Даме в черном, вышедшей на улицу). Что поделать? Надо ждать!

Дама. Не могу я ждать!

Знатный господин. Вот те на! Тогда поезжай в деревню!

Дама. Не хочу.

Знатный господин. Подойди-ка поближе, не то нас услышат.

Подходят к афишной тумбе, и дальше их разговора не слышно.

Юхансон (входит справа, обращается к Студенту). Хозяин просит вас, сударь, кое о чем не забыть.

Студент (медленно). Послушайте, скажите сперва, кто он такой, ваш хозяин.

Юхансон. О! Он много весит, а был он – все.

Студент. Но он в своем уме?

Юхансон. Да кто же в своем-то уме? Он говорит, всю жизнь искал того, кто родился в сорочке, только, может, и неправда это…

Студент. Что ему надо? Он жадный?

Юхансон. Он хочет властвовать… День целый разъезжает в своей каталке, как бог Тор… осматривает дома, сносит их, прокладывает улицы, раздвигает площади; но он и вламывается в дома, влезает в окна, правит судьбами людей, умерщвляет врагов и никому ничего не прощает. Можете ли вы поверить, сударь, что этот хромоногий коротышка был настоящим Дон Жуаном, хоть все женщины бросали его?

Студент. Как же это увязать?

Юхансон. О, он, каналья, всегда умел так подстроить, чтоб женщина бросала его, как только она ему надоест… А теперь он как конокрад на человечьей ярмарке, уж до того ловко людей крадет… Меня буквально выкрал из рук правосудия… я сделал один… гм… промах; про это только он и знал; и, вместо того чтоб засадить меня за решетку, он меня сделал своим рабом; вот и батрачу у него за один харч, да и то не очень-то хороший…

Студент. А что ему нужно в этом доме?

Юхансон. Вот этого я вам не скажу! Ужасно запутанная история.

Студент. Мне, пожалуй, пора отсюда убираться…

Юхансон. Глядите-ка, фрекен бросает из окна браслет…

Фрекен бросает браслет в открытое окно. Студент медленно подходит, поднимает браслет и подает ей, она натянуто благодарит. Студент возвращается к Юхансону.

Значит, убраться задумали… Не так-то это просто, как кажется, раз уж попался в его сети… Сам-то он ничего во всем мире не боится… кроме одной вещи… верней, одного человечка…

Студент. Погодите-ка, кажется, я знаю!

Юхансон. Откуда же вам знать?

Студент. Я догадываюсь! Скажите… он боится девчонки… молочницы?

Юхансон. Он всегда сворачивает с дороги, едва завидит тележку с молоком… И еще он во сне говорит что-то насчет Гамбурга, он там был когда-то…

Студент. Можно верить этому человеку?

Юхансон. Ему можно верить – во всем!

Студент. А что он сейчас за углом делает?

Юхансон. Подслушивает, что скажут нищие… Сеет по словечку, выбирает по камешку, пока не обрушится дом… фигурально выражаясь… Я, видите ли, в прошлом человек образованный, служил в книжной лавке… Но вы уходите?

Студент. Не хочется быть неблагодарным… Этот человек когда-то спас моего отца, а теперь попросил меня в ответ всего лишь о мелкой услуге…

Юхансон. Что за услуга?

Студент. Пойти на «Валькирию»…

Юхансон. Не понимаю… Но у него вечно новые затеи… Глядите-ка, с полицейским заговорил… вечно он к полиции льнет, там услужит, здесь опутает, свяжет то ложной клятвой, то намеком, а тем временем все у них и выведает. Вот увидите, сегодня же его примут в круглой гостиной!

Студент. Да зачем туда идти? Какие у него дела с полковником?

Юхансон. М-м… Кое-что предполагаю, но не знаю наверное! Сами узнаете, как попадете туда!

Студент. Я-то туда не попаду.

Юхансон. От вас самих же и зависит. Идите-ка на «Валькирию».

Студент. Разве это – путь туда?

Юхансон. Ну да, раз он вам пообещал! Глядите-ка, глядите на него, на боевой колеснице, запряженной нищими, и ни единого эре им в награду, лишь намек, что на его похоронах они кое-чем смогут поживиться!

Старик появляется, стоя в кресле, его везет один нищий, остальные идут следом.

Старик. Почтите благородного юношу! С опасностью для собственной жизни он вчера спас многих во время катастрофы! Слава тебе, Аркенхольц!

Нищие обнажают головы, но молчат. Фрекен в окне машет платочком. Полковник высовывается из окна. Старуха встает в окне. Девушка на балконе поднимает флаг доверху.

Рукоплещите, сограждане! Правда, нынче воскресенье, но вызволить овцу из колодца и сорвать колос в поле и в воскресенье не грех, а я, хоть и не родился в сорочке, обладаю даром пророчества и врачевания, ибо некогда вернул к жизни утопленницу… да, дело было в Гамбурге, таким же воскресным утром, как вот нынче…

Молочница входит, ее видят только Студент и Старик; она тянет руки вверх, как утопающая, и пристально смотрит на Старика. Старик садится, весь съеживается от ужаса.

Юхансон! Уведи меня отсюда! Скорей! Аркенхольц, не забудьте про «Валькирию»!

Студент. Что все это значит?

Юхансон. Будет видно! Будет видно!

В круглой гостиной; в глубине – белый изразцовый камин, на нем часы, канделябры; справа прихожая, из нее видна зеленая комната, обставленная мебелью красного дерева; налево стоит статуя под сенью пальм; ее можно зашторить; в глубине налево дверь в комнату с гиацинтами, там сидит фрекен с книгой. Полковника мы видим со спины; он сидит в зеленой комнате и что-то пишет.

Бенгтсон, слуга, в ливрее, входит из прихожей с Юхансоном, тот во фраке и белом галстуке.

Бенгтсон. Ну вот, вы будете прислуживать за столом, Юхансон, пока я буду принимать одежду. Приходилось раньше-то?

Юхансон. Целый день, как вам известно, я катаю боевую колесницу, а вечерами прислуживаю на званых ужинах, и всегда мечтал попасть в этот дом… Странный тут народец, а?

Бенгтсон. Да, пожалуй что не совсем обыкновенный.

Юхансон. Что тут у них сегодня – музыкальный вечер?

Бенгтсон. Обыкновенный ужин призраков, как у нас это называется. Пьют чай, помалкивают, или говорит один полковник, а остальные грызут печенье, все вместе – хрустят, будто крысы на чердаке.

Юхансон. И почему это называется ужин призраков?

Бенгтсон. Да похожи они на призраков… И уж двадцать лет им это не надоест, собираются все те же, говорят все то же или молчат, чтоб не сказать чего невпопад.

Юхансон. И в доме ведь есть хозяйка?

Бенгтсон. Есть, да только она не в себе; сидит в кладовке, глаза у нее, говорит, не выносят света… Вон тут она сидит (показывает потайную дверь в стене).

Юхансон. Тут?

Бенгтсон. Ну да, я ж говорю – не совсем обыкновенный народец…

Юхансон. А какова она с виду?

Бенгтсон. Как мумия… хотите взглянуть? (Открывает потайную дверь.) Вон она!

Юхансон. Господи Иесу!..

Мумия (лепечет). Зачем дверь открыли, я же сказала, чтоб не открывали никогда…

Бенгтсон (подражая ей). Тю-тю-тю! Деточка будет паинькой и получит чего-нибудь вкусненького! Милый попочка!

Мумия (как попугай). Милый попочка! Якоб тут? Попка-дуррак!

Бенгтсон. Она вообразила, что она попугай, может, так оно и есть… (Мумии) Посвисти-ка нам, Полли!

(Мумия свистит.)

Юхансон. Всего, кажется, понавидался, но такого еще не видывал!

Бенгтсон. Понимаете ли, когда дом стареет, он ветшает и в нем заводится плесень, а когда люди изо дня в день годами мучают друг друга – они теряют рассудок. Эта наша хозяюшка – да тише ты, Полли! – эта мумия проторчала тут в кладовке сорок лет – и тот же муж, та же мебель, те же родственники, друзья… (Закрывает дверь.) А уж что тут у них получилось – сам не знаю… Поглядите на статую… Это же наша фру в молодости!

Юхансон. Господи! Эта мумия?

Бенгтсон. Да! Поневоле расплачешься! Но силой ли воображенья или еще как – она во многом уподобилась болтливой птице – не выносит калек, больных… Даже дочь свою не выносит за то, что та больная…

Юхансон. Фрекен больна?

Бенгтсон. А вы не знали?

Юхансон. Нет!.. Ну, а что же полковник?

Бенгтсон. Увидите сами!

Юхансон (разглядывает статую). Просто оторопь берет! А сколько же ей теперь?

Бенгтсон. Да кто ж ее знает… Но люди говорят, когда ей было тридцать пять, на вид она была как девятнадцатилетняя, вот она этим и воспользовалась, а полковник попался… Э, в этом доме… Знаете, для чего стоят черные японские ширмы, вон там, возле кресла? Их называют смертные ширмы и ставят, когда кому-то умирать пора, точно как в больнице…

Юхансон. Ужас! Ну и дом… И сюда студент рвался, как в рай…

Бенгтсон. Какой еще студент? А-а, этот! Который сегодня будет… Полковник и фрекен наша встретили его в театре и от него без ума! Гм! А теперь позвольте вас спросить. Кто ваш хозяин? Директор в каталке?..

Юхансон. Да-а! Он тоже будет?

Бенгтсон. Не приглашен.

Юхансон. Пожалует и без приглашенья! На худой конец!..

Старик в прихожей; на нем сюртук, при нем цилиндр, костыли. Тихонько подбирается к ним, подслушивает.

Бенгтсон. Вот старая шельма, а?

Юхансон. Каких мало!

Бенгтсон. И с виду-то сущий черт!

Юхансон. Да он и правда колдун! В запертые двери входит…

Старик (подходит и берет Юхансона за ухо). Дрянь! Я тебе покажу колдуна! (Бенгтсону.) Доложить обо мне полковнику!

Бенгтсон. Тут ожидают гостей…

Старик. Знаю! Но и моего визита почти ожидают, хоть нельзя сказать, чтоб со страстным нетерпеньем…

Бенгтсон. Вот оно что! Как докладывать? Директор Хуммель?

Старик. Совершенно верно!

Бенгтсон идет через прихожую к зеленой комнате; там закрывается дверь.

(Юхансону). Убирайся!

Юхансон мешкает.

А ну убирайся!

Юхансон скрывается в прихожей.

(Оглядывает комнату; в глубоком изумлении застывает перед статуей.) Амалия!.. Это она!.. Она! (Ходит по комнате, перебирает безделушки; поправляет перед зеркалом парик; опять подходит к статуе.)

Мумия (из кладовой). Попка хорроший!

Старик (вздрогнув). Что такое? Здесь где-то попугай? Не вижу никакого попугая!

Мумия. Это ты, Якоб?

Старик. Нечистая сила!

Мумия. Якоб!

Старик. Мне страшно! Так вот что они тут прячут! (Стоя спиной к шкафу, разглядывает портрет.) Это он!.. Он!

Мумия (сзади подбирается к Старику и сдергивает с него парик). Попка-дуррак! Это попка-дуррак?

Старик (подпрыгнув). Господь всемогущий! Кто это?

Мумия (человеческим голосом). Якоб?

Старик. Ну да, меня зовут Якоб…

Мумия (с чувством). А меня – Амалия!

Старик. Нет, нет, нет, господи Иесу…

Мумия. Вот какой у меня вид! Да! А вот как я выглядела прежде! Вот! Жизнь многому научит. Теперь-то я живу в кладовке, чтоб никого не видеть и чтоб меня не видели… Ну, а ты, Якоб, чего ты тут ищешь?

Старик. Своего ребенка! Нашего ребенка…

Мумия. Вон она сидит.

Старик. Где?

Мумия. Вон там, в комнате с гиацинтами!

Старик (разглядывая фрекен). Да, это она! (Пауза.) А что говорит ее отец, то есть я имею в виду полковник? Твой муж?

Мумия. Как-то раз я на него разозлилась и все ему выложила…

Старик. И что же он?

Мумия. Не поверил. Сказал: «Так все женщины говорят, чтобы сжить со свету мужей». Все равно – ужасный был грех. Вся жизнь его – ложь, и родословная тоже; иногда читаю дворянские списки и думаю: у него подложное метрическое свидетельство, как у девки, а за это полагается тюрьма.

Старик. Что ж, вещь обычная; ты сама, помнится, подделала год рождения…

Мумия. Это меня мама научила… Моей вины тут нет! А в нашем грехе ты больше всех виноват!..

Старик. Нет, твой муж сам навлек этот грех, когда отнял у меня невесту! Так уж создан я – не могу простить, пока не покараю. Я считал это своим долгом – да и сейчас того же мнения!

Мумия. Зачем ты пришел? Чего тебе здесь надо? Как ты сюда пробрался? За дочерью моей пришел? Попробуй только тронь ее! Тебе тогда не жить!

Старик. Я ей же добра желаю!

Мумия. Пожалей ее отца!

Старик. Нет!

Мумия. Значит, ты умрешь. В этой комнате. За этой ширмой…

Старик. Возможно… Но раз я не могу вернуться с полдороги…

Мумия. Ты хочешь выдать ее за студента. Зачем? Он совершенное ничто, и у него нет ни гроша.

Старик. Я его озолочу!

Мумия. Тебя приглашали сюда, на вечер?

Старик. Нет, но я уж расстараюсь, чтоб меня пригласили на ужин призраков!

Мумия. А ты знаешь, кто будет?

Старик. Не вполне.

Мумия. Барон… который живет над нами, у которого нынче хоронят тестя.

Старик. Который собирается разводиться, чтоб жениться на дочери привратницы? Он ведь был твоим любовником!

Мумия. Еще будет твоя бывшая невеста, которую соблазнил мой муж…

Старик. Милая компания…

Мумия. Господи, если б умереть! Если б умереть!

Старик. Тогда зачем же вам встречаться?

Мумия. Мы повязаны одной веревочкой. Нас держат вместе наш грех, вина и тайна. Сто раз пытались мы развязаться, и опять нас тянуло друг к другу…

Старик. Кажется, полковник…

Мумия. Тогда я пойду к Адели. (Пауза.) Якоб, одумайся! Пожалей его…

Пауза. Она уходит.

Полковник (входит, сдержанно, сухо). Прошу вас, садитесь.

Старик не спеша садится.

Пауза.

(Пристально смотрит на него.) Не вы ли, сударь, писали это письмо?

Старик. Да, я.

Полковник. Ваша фамилия Хуммель?

Старик. Да.

Пауза.

Полковник. Итак, мне теперь известно, что вы скупили все мои векселя, и я в ваших руках. Чего вам угодно?

Старик. Чтобы со мной расплатились по векселям – тем или иным способом.

Полковник. Каким же именно способом?

Старик. Весьма простым. Забудем о деньгах – примите меня у себя – как гостя!

Полковник. Если вам достаточно такой малости…

Старик. Благодарю вас!

Полковник. Но далее?

Старик. Прогоните Бенгтсона.

Полковник. За что же? Верный слуга, всю жизнь мне служит, имеет медаль за беспорочную службу – за что же мне его прогонять?

Старик. Все эти прекрасные качества существуют не более как в вашем воображении. Он совсем не то, чем кажется!

Полковник. Ну, а кто же – то, чем кажется?

Старик (отпрянув). Верно! Но Бенгтсона придется прогнать.

Полковник. Вы намерены распоряжаться в моем доме?

Старик. Да! Поскольку мне принадлежит все, что тут есть – мебель, шторы, посуда, шкаф с бельем… и еще кое-что!

Полковник. Что именно?

Старик. Все! Все, что тут есть, – мое! Мое!

Полковник. Хорошо! Пусть ваше! Но дворянский герб мой и доброе имя остаются мне!

Старик. Как бы не так. (Пауза.) Вы не дворянин!

Полковник. Стыдитесь!

Старик (вынимая бумагу). Прочтите эту выписку из дворянской книги и убедитесь, что род, имя которого вы носите, вот уже сто лет как угас.

Полковник (читает). Я, разумеется, слышал какие-то слухи, но ведь я ношу имя своего отца… (Читает.) Верно; верно… я не дворянин! Даже этого мне не остается! Стало быть, я снимаю свой перстень с печаткой. Верно! Он ваш. Берите его!

Старик (берет перстень). Итак – продолжим! Вы никакой и не полковник!

Полковник. И не полковник?

Старик. Да! Вы когда-то добровольно служили в чине полковника у американцев, но после войны на Кубе и преобразования армии все прежние чины упразднены.

Полковник. И это правда?

Старик (опускает руку в карман). Не угодно ли убедиться?

Полковник. Нет, не надо! Но вы-то кто такой и по какому праву сидите тут и разоблачаете меня?

Старик. Сейчас увидите! Что же до разоблаченья… знаете ли, кто вы такой?

Полковник. И вам не совестно?

Старик. Снимите-ка волосы да поглядитесь в зеркало, только заодно выньте зубы, да сбрейте усы, да велите Бенгтсону расшнуровать ваш железный корсет, и тогда посмотрим – не обнаружится ли в результате некий слуга, который был когда-то прихлебателем на одной кухне…

Полковник тянется к звонку на столе, но Старик хватает его за руку.

Не прикасайтесь к звонку, не зовите Бенгтсона, не то я его арестую… А вот и гости… Успокойтесь же, и давайте снова разыгрывать наши прежние роли.

Полковник. Но кто вы? Я узнаю ваш голос, взгляд…

Старик. Напрасно допытываетесь, лучше молчите и подчиняйтесь!

* * *

Студент (входит, кланяется полковнику). Господин полковник!

Полковник. Рад видеть вас у себя, молодой человек! Все только и говорят, как благородно вы вели себя во время катастрофы, и я за честь почитаю принимать вас в своем доме…

Студент. Господин полковник, мое скромное происхождение… Ваше славное имя, ваш знатный род…

Полковник. Позвольте представить – кандидат Аркенхольц, директор Хуммель… Не желаете ли, господин кандидат, поздороваться с дамами, а я бы пока окончил разговор с директором…

Студент идет в комнату с гиацинтами. Видно, как он скромно стоит там и разговаривает с фрекен.

Превосходный молодой человек, музыкален, поет, пишет стихи… Будь он дворянин и нам ровня, я бы ничего не имел против… да…

Старик. Против чего?

Полковник. Чтобы моя дочь…

Старик. Ваша дочь! Кстати, почему она всегда там сидит?

Полковник. Если она дома, она сидит в комнате с гиацинтами. Такая уж у нее странность… А вот и фрекен Беата фон Хольштейнкруга… прелестная особа… имеет ренту, вполне достаточную для ее положения и ее запросов…

Старик (про себя). Моя невеста!

Невеста – седая и слабоумная на вид.

Полковник. Фрекен Хольштейнкруга – директор Хуммель…

Невеста кланяется и садится. Входит Знатный господин, с загадочным видом, в трауре.

Барон Сканскорг…

Старик (в сторону, не вставая). Кажется, это он воровал бриллианты… (Полковнику.) Зовите Мумию, и вся компания будет в сборе.

Полковник (в сторону комнаты с гиацинтами). Полли!

Мумия (входя). Попка-дуррак!

Полковник. Не позвать ли молодежь?

Старик. Нет! Не надо молодежи! Пощадим их…

Все молча усаживаются в кружок.

Полковник. Я прикажу подать чаю?

Старик. К чему? Чаю никто не любит, и незачем нам лицемерить.

Пауза.

Полковник. Тогда давайте разговаривать?

Старик (медленно, то и дело умолкая). Говорить о погоде, которую мы сами видим, осведомляться о здоровье, про которое всем и без того известно? Я предпочитаю молчанье, тогда слышны мысли и видно прошлое; молчанье не скроет ничего… что скрывается за словом; на днях я читал, что различие языков пошло от стремленья первобытных племен скрывать друг от друга свои секреты; каждый язык, стало быть, – шифр, и тот, кто отыщет ключ, поймет сразу все языки мира; а можно разгадывать тайны и без ключа, и особенно, когда надо доказать отцовство. Доказательство на суде – это совсем другое; ложные показания двух свидетелей составят вполне удовлетворительное доказательство, если только совпадут; но к тем делам, на которые я намекаю, не подпускают свидетелей, сама природа наделила человека чувством стыда, и оно побуждает нас скрывать то, что должно быть сокрыто; но бывает, мы невольно попадаем в такие положения, порой благодаря чистейшему случаю, – и вдруг тайное становится явным, спадает с мошенника маска, изобличается негодяй… (Пауза, все молча переглядываются.) Как тихо стало! (Долгая пауза.) К примеру, здесь, в почтенном этом доме, в прелестном кругу, где соединились красота, образованность и богатство… (Долгая пауза.) Все мы, тут сидящие, знаем, кто мы такие… не правда ли? Об этом и говорить нечего… и вы знаете меня, хоть изображаете неведение… А в той комнате сидит моя дочь, моя, и это вы знаете тоже… Она наскучила жизнью, сама не понимая причин, но она увяла в этом воздухе, насыщенном обманом, грехом и фальшью… и я искал для нее друга, подле которого она могла бы ощутить тепло и свет, излучаемые благородными делами… (Долгая пауза.) Вот зачем я проник в этот дом: вырвать плевелы, раскрыть грех, подвести итог, чтобы молодые начали жизнь заново в этом доме, который я им дарю! (Долгая пауза.) А теперь я разрешаю разойтись всем по очереди и по порядку; того, кто останется, я велю схватить! (Долгая пауза.) Слышите, как тикают часы – точно твердят смертный приговор! Слышите? Вот сейчас они пробьют, и тогда срок настал – уходите, но не раньше. Сперва они предупредят. Да! Слышите? Часы вот-вот ударят. И я вот-вот ударю. (Стучит костылем по столу.) Слышите? (Пауза.)

Мумия (подходит к часам и останавливает маятник; потом говорит серьезно и членораздельно). Но я могу остановить бег времени – могу обратить прошедшее в ничто, содеянное – в несодеянное; и не угрозами, не подкупом – страданьем и покаяньем (подходит к Старику). Мы бедные, ничтожные, – мы это знаем, мы грешили, бесчинствовали, ошибались – как все; мы – не то, чем кажемся, и по сути нашей мы лучше, чем кажемся, но ведь мы способны осуждать себя за собственные прегрешенья; но ты, ты, Якоб Хуммель, ты скрываешься под чужим именем и рядишься в тогу судьи – а значит, ты хуже нас, бедных. Ты тоже не то, чем кажешься! Ты вор человеков, ты меня сманил когда-то ложными посулами, ты убил консула, которого нынче похоронили, задушил векселями; ты опутал студента вымышленным долгом отца, который не был должен тебе ни единого эре…

Старик порывается встать, перебить ее, но падает на стул и съеживается все больше, по мере того как она говорит дальше.

Но есть в твоей жизни одно темное пятно, в точности я не знаю, но догадываюсь… думаю, Бенгтсон знает! (Звонит в колокольчик.)

Старик. Нет, только не Бенгтсон! Не надо!

Мумия. Ага, значит, он знает! (Снова звонит.)

В дверях прихожей появляется маленькая Молочница, ее не видит никто, кроме Старика; тот смотрит на нее в ужасе; она исчезает, когда входит Бенгтсон.

Бенгтсон, вам знаком этот господин?

Бенгтсон. Да, знаю я его, и он меня знает. Жизнь, известно, вещь переменчивая, было, я у него служил, а было – и он у меня. Два года целых кормился даром при моей кухне. Если ему надо было уйти в три, обед готовили к двум, а потом все доедали разогретое после этого буйвола, и бульону он выпивал столько, что потом водой добавляли. Как вампир, высасывал из нас все соки, мы стали как скелеты, и все грозился засадить нас за решетку, если мы говорили, что кухарка ворует! Потом я наткнулся на него в Гамбурге, уже под другим именем. Он стал ростовщиком, кровососом; там его привлекли к суду за то, что он заманил одну девушку на лед, пытался утопить, она про него слишком много знала, и он ее боялся…

Мумия (гладит Старика по лицу). Ну вот! А теперь доставай-ка векселя и завещание!

Юхансон появляется в дверях и наблюдает происходящее с огромным интересом, так как он освобожден теперь от рабской зависимости. Старик вынимает пачку бумаг и бросает на стол.

(Гладит Старика по спине.) Попка-дуррак! А где Якоб?

Старик (как попугай). Якоб тут! Кокадора! Дора!

Мумия. Можно часы будут бить?

Старик (квохчет). Часы будут бить! (Как кукушка.) Куку! Ку-ку!

Мумия (открывает дверь кладовки). Час пробил! Встань, поди в кладовку, где я просидела двадцать лет, оплакивая наше преступление. Там шнурок, он заменит тебе ту веревку, которой ты удушил консула и хотел задушить своего благодетеля… Ступай! (Старик уходит в кладовку. Мумия закрывает дверь) Бенгтсон! Ставь ширму!

Смертную ширму!

Бенгтсон заслоняет дверь ширмой.

Господи, помилуй его душу!

Все. Аминь!

Долгая пауза.

* * *

В комнате с гиацинтами фрекен аккомпанирует на арфе речитативу Студента. Песня (после прелюдии):

Солнце зрел я, и Сокрытый

Встал передо мною.

Каждый небесам подвластен.

Всяк в грехах покайся,

Злобы не питай к тому,

Кому вредил успешно.

Всяк блажен, добро творящий.

Оскорбленного – утешь,

Лишь в самом добре – награда.

И блажен невинный.

Комната, обставленная несколько странно, в восточном стиле. Повсюду гиацинты всех оттенков. На камине – большой Будда, на коленях у него клубень, из него тянется стебель шарлота с круглыми звездообразными цветами. В глубине направо – дверь в круглую гостиную. Там Полковник и Мумия сидят без действия и молчат; виден угол смертной ширмы; налево – дверь в буфетную и на кухню.

Студент и фрекен (Адель) подле стола; она сидит с арфой; он стоит.

Фрекен. А теперь спойте про мои цветы!

Студент. Это любимые ваши цветы?

Фрекен. Единственные! Вы любите гиацинты?

Студент. Люблю превыше всех других, люблю девичий стройный образ, что тянется вверх от клубня и нежно полощет чистые свои, белые свои корни в бесцветных водах; люблю их краски, люблю снежно-белый гиацинт, чистый, как сама невинность, люблю медвяный, нежно-желтый, розово-юный, багряно-зрелый, но всех больше люблю я синий гиацинт, росистый, глубокоокий, верный… Я все их люблю, больше золота и перлов, люблю их с детства, всегда ими восхищался, ибо они преисполнены достоинств, которыми я обделен… Да только…

Фрекен. Что же?

Студент. Любовь моя безответна, прекрасные цветы ненавидят меня.

Фрекен. Ненавидят?

Студент. Их запах, чистый и резкий, как весенний ветер над талым снегом, сводит меня с ума, глушит, слепит, гонит меня вон из дому, мечет в меня отравленные стрелы, а от них ноет сердце и горит голова! Вы знаете сказку про гиацинт?

Фрекен. Расскажите!

Студент. Но прежде – его значенье. Клубень, держащийся на воде или лежащий в перегное, – это земля; вверх устремляется стебель, прямой, как ось земная, и венчается звездоподобными цветками о шести лучах…

Фрекен. Земля – и над нею звезды! Как прекрасно! Но откуда вы это взяли, где вы это видели?

Студент. Дайте сообразить!.. В глазах ваших! Итак – это прообраз мира… И Будда сидит, держа на коленях луковицу-землю, греет ее взглядом, чтоб она росла ввысь и обратилась в небо! Бедная земля станет небом! Вот чего ждет Будда!

Фрекен. Я понимаю. Но у подснежника тоже цветок о шести лучах, как у лилии-гиацинта – не правда ли?

Студент. В самом деле! Значит, подснежники – падающие звезды.

Фрекен. И подснежник – снежная звезда… выросшая на снегу.

Студент. А Сириус, прекраснейшая и крупнейшая из звезд небесных, желтый, красный – это нарцисс с желто-красной чашечкой о шести белых лучах…

Фрекен. Случалось вам видеть, как цветет шарлот?

Студент. О, разумеется! Цветы его образуют шар, как небесный свод, усеянный белыми звездами…

Фрекен. Боже, как прекрасно! Чья это мысль?

Студент. Твоя!

Фрекен. Твоя.

Студент. Наша! Мы родили ее вместе, мы обручены…

Фрекен. Нет пока еще…

Студент. За чем же дело стало?

Фрекен. Надо подождать, испытать друг друга, потерпеть!

Студент. Хорошо же! Испытай меня! (Пауза.) Скажи! Отчего твои родители сидят так тихо, не скажут ни слова?

Фрекен. Потому что им нечего друг другу сказать, потому что один не верит тому, что скажет другой. Отец это так объяснил: «К чему разговаривать, если мы уже не можем обмануть друг друга?»

Студент. Ужасно!

Фрекен. Вот кухарка идет… Посмотри, какая она громадная, жирная…

Студент. А чего ей тут нужно?

Фрекен. Ей нужно спросить меня насчет обеда, я же веду хозяйство с тех пор, как мама больна.

Студент. Что нам за дело до кухни?

Фрекен. Есть-то приходится. Посмотри на нее! Не могу ее видеть.

Студент. Да кто она такая, эта великанша?

Фрекен. Она из вампирского рода Хуммелей. Всех нас съедает…

Студент. Почему бы вам не выгнать ее?

Фрекен. Не уходит! Нам с ней не сладить, это нам наказание за наши грехи… Вы разве не видите, как мы чахнем, тощаем…

Студент. Вас не кормят?

Фрекен. Ох, нас закармливают множеством блюд, но в них никакого толку… Мясо она вываривает, нам дает одни жилы да воду, а бульон пьет сама; а если готовит жаркое, она выжаривает из него весь сок, съедает подливку; все, до чего она ни коснется, превращается в какую-то бурду, она пьет кофе, а нам достаются опивки, она пьет вино и доливает бутылки водой…

Студент. Гнать ее надо!

Фрекен. Мы не можем!

Студент. Почему?

Фрекен. Сами не знаем! Она не уходит! Нам с ней не сладить, она из нас выпила все соки!

Студент. Можно, я ее выгоню?

Фрекен. Нет! Пусть все остается как есть! Вот она, появилась! Сейчас спросит, что приготовить на обед, я скажу – то-то и то-то; она будет спорить и все сделает по-своему.

Студент. Ну и решала бы сама!

Фрекен. Не желает.

Студент. Странный дом. Околдованный дом!

Фрекен. Да! Но она повернулась, уходит. Это она вас увидела!

* * *

Кухарка (в дверях). Ничего подобного! (Скалит зубы.)

Студент. Вон отсюда!

Кухарка. А это уж мое дело! (Пауза.) Ладно-ладно, ухожу! (Исчезает .)

Фрекен. Не теряйте присутствия духа! Упражняйтесь в терпении; она – не единственное наше испытание. Есть еще и горничная! За которой надо убирать!

Студент. Я тону! Хоры небесные! Песню!

Фрекен. Погодите!

Студент. Песню!

Фрекен. Терпение! Комната эта зовется комнатою испытаний. Тут красиво, но зато бездна неудобств…

Студент. Не верится. Впрочем, с неудобствами можно мириться. Красиво, да. Только несколько холодно. Отчего вы не топите?

Фрекен. Камин чадит.

Студент. А нельзя прочистить трубу?

Фрекен. Без толку!.. Видите, письменный стол?

Студент. Неслыханной красоты!

Фрекен. Только он хромой; каждый день я вырезаю и подкладываю под ножку кусок пробки, а горничная, когда подметает, вынимает его, и мне приходится вырезать пробку заново. Ручка каждое утро вымазана в чернилах, чернильница тоже; каждый день, на восходе, я их должна за ней отмывать. (Пауза.) По-вашему, что противней всего на свете?

Студент. Считать белье! Ух!

Фрекен. И это достается мне! Ух!

Студент. А что еще?

Фрекен. Просыпаться ночью, вставать и накидывать на окно крючок… про который забыла горничная.

Студент. А еще?

Фрекен. Взбираться на стремянку и закреплять веревку от вьюшки, которую оборвала горничная.

Студент. Еще!

Фрекен. Подметать после нее, вытирать за ней пыль, разводить огонь в камине, она только дрова туда кладет. Закрывать вьюшку, перетирать посуду, накрывать на стол, откупоривать бутылки, открывать окна, проветривать, стелить свою постель, мыть графин с водой, когда он уже зазеленеет, покупать спички и мыло, их никогда у нас нет, протирать стекла и обрезать фитили, чтобы не коптили лампы, а чтоб они не гасли, когда у нас гости, мне приходится самой их наливать…

Студент. Песню!

Фрекен. Погодите! Сперва тяжкий труд, чтоб избавиться от житейской грязи.

Студент. Но ведь вы богаты. У вас две служанки!

Фрекен. Что толку! Хоть бы три! Жить так трудно, я порой так устаю… Подумайте, еще и детская!

Студент. Самая большая радость…

Фрекен. Но как дорого она обходится! Стоит ли жизнь таких трудов?

Студент. Ну, это смотря по тому, какой награды ждешь за свои труды… Я ни за чем бы не постоял, только бы получить вашу руку.

Фрекен. Молчите! Никогда я не буду вашей!

Студент. Почему?

Фрекен. И не спрашивайте.

Пауза.

Студент. Вы уронили в окно браслет…

Фрекен. Да, просто у меня рука похудела…

Пауза. Кухарка появляется в дверях с японской бутылкой.

Фрекен. Вот кто сожрет меня и нас всех!

Студент. А что это у нее в руках?

Фрекен. Это красящая жидкость, со знаками скорпиона на бутылке! Это соя, обращающая воду в бульон, заменяющая соус, в котором варят капусту, из которого делают черепаховый суп.

Студент. Вон отсюда!

Кухарка. Вы сосете соки из нас; а мы из вас; мы берем вашу кровь, а вам возвращаем воду – подкрашенную. Это краска! Ладно, я уйду, но только когда мне самой захочется! (Уходит.)

Студент. За что у Бенгтсона медаль?

Фрекен. За его великие заслуги.

Студент. И у него вовсе нет недостатков?

Фрекен. О! Недостатки у него тоже великие, но за них не дают медалей. (Оба смеются.)

Студент. В вашем доме такое множество тайн…

Фрекен. Как в каждом доме… Господь с ними, с нашими тайнами…

Пауза.

Студент. Вы любите откровенность?

Фрекен. Пожалуй, но до известного предела.

Студент. Порой на меня находит безумное желание высказать все, все; но я знаю – мир бы рухнул, если б мы были до конца откровенны. (Пауза.) На днях я был в церкви… на отпевании… как торжественно и прекрасно!

Фрекен. Это когда отпевали директора Хуммеля?

Студент. Да, моего мнимого благодетеля! У изголовья гроба стоял друг усопшего, пожилой человек, и он же потом первый шел за гробом; пастор особенно тронул меня достоинством жестов и проникновенностью речи. Я плакал, все мы плакали. Потом мы отправились в трактир… И там я узнал, что тот пожилой друг усопшего пылал страстью к его сыну…

Фрекен смотрит на него пристально, не понимая.

Усопший же брал взаймы у поклонника своего сына. (Пауза.) А через день арестовали пастора – он ограбил церковную кассу! Прелестно!

Фрекен. Ух!

Пауза.

Студент. Знаете, что я про вас думаю?

Фрекен. Нет, не говорите, не то я умру!

Студент. Нет, я скажу, не то я умру!

Фрекен. Это в больнице люди говорят все, что думают…

Студент. Совершенно верно! Отец мой кончил сумасшедшим домом…

Фрекен. Он был болен!

Студент. Нет, он был здоров. Только он был сумасшедший! Вот как-то раз это и обнаружилось, и при следующих обстоятельствах… Как у всех у нас, были у него знакомые, которых он для краткости именовал друзьями; разумеется, кучка ничтожеств, то есть самых обычных представителей рода человеческого. Но надо же ему было с кем-то водить знакомство, он не выносил одиночества. Мы ведь не говорим людям, что мы про них думаем, вот и он тоже ничего им не говорил. Он видел их лживость, понимал их коварство… но он был человек умный и воспитанный и обходился с ними учтиво. А как-то раз у него собралось много гостей; дело было вечером, он устал за день работы, и вдобавок ему приходилось напрягаться – то сдерживаться и молчать, то молоть всякий вздор с гостями…

Фрекен пугается.

Ну и вот, вдруг он просит внимания за столом, берет стакан, собирается говорить тост… И тут отпустили тормоза, и он в длинной речи разделал присутствующих по очереди, всех до единого, объяснил им, как все они лживы. А потом, усталый, сел прямо на стол и послал их всех к чертям!

Фрекен. Ух!

Студент. Я был при этом, и я никогда не забуду, что тут началось!.. Мать с отцом стали ссориться, гости бросились за дверь… и отца отвезли в сумасшедший дом, и там он умер! (Пауза.) Долгое молчание – как застойная вода. Она гниет. Вот так и у вас в доме. Тут тоже пахнет гнилью! А я-то решил, что здесь рай, когда увидел однажды, как вы выходили на улицу! Было воскресное утро, я стоял и смотрел; я видел полковника, и вовсе он был не полковник; у меня был благородный покровитель, и он оказался разбойником, и ему пришлось удавиться; я видел мумию – никакую не мумию, я видел деву… кстати, куда делось целомудрие? Где красота? В природе ли, в душе ли моей, когда все в праздничном уборе! Где честь и вера? В сказках и детских спектаклях! Где человек, верный своему слову? В моей фантазии! Вот цветы ваши отравили меня и сам я сделался ядовит! Я просил руки вашей, мы мечтали, играли и пели, и тут вошла кухарка… Sursum corda! [2] Попытайся же опять извлечь пурпур и пламя из золотой своей арфы… попытайся же, я прошу, я на коленях тебя молю… Ладно же, я сам! (Берет арфу, но струны не звучат.) Она нема, глуха! Подумать только – прекраснейшие цветы – и так ядовиты, самые ядовитые на свете! Проклятье на всем живом, проклята вся жизнь… Отчего не согласились вы стать моей невестой? Оттого что вы больны и всегда были больны… вот, вот, кухонный вампир уже сосет из меня соки, это Ламия, сосущая детскую кровь, кухня губит детей, если их не успела выпотрошить спальня… одни яды губят зренье, другие яды открывают нам глаза. И вот с ними-то в крови я рожден, и не могу называть безобразное красивым, дурное – добрым, не могу! Иисус Христос сошел во ад, сошествие во ад было его сошествие на землю, землю безумцев, преступников и трупов; и глупцы умертвили его, когда он хотел их спасти, а разбойника отпустили, разбойников всегда любят! Горе нам! Спаси нас, Спаситель Мира, мы гибнем!

Фрекен падает, бледная как мел, звонит в звонок, входит Бенгтсон.

Фрекен. Скорее ширмы! Я умираю!

Бенгтсон возвращается с ширмами и ставит их, загораживая фрекен.

Студент. Идет Избавитель! Будь благословенна, бледная, кроткая! Спи, прекрасная, спи, бедная, спи, невинная, неповинная в страданьях своих, спи без снов, а когда ты проснешься… пусть встретит тебя солнце, которое не жжет, и дом без грязи, и родные без позора, и любовь без порока… Ты, мудрый, кроткий Будда! Ты ждешь, когда из земли прорастет небо, пошли же нам терпения в скорбях, чистоты в помыслах, и да не посрамится надежда наша!

Вдруг звучат струны арфы, комната полнится белым светом.

Солнце зрел я, и Сокрытый

Встал передо мною.

Каждый небесам подвластен.

Всяк в грехах покайся.

Злобы не питай к тому,

Кому вредил успешно.

Всяк блажен, добро творящий.

Оскорбленного – утешь,

Лишь в самом добре – награда.

И блажен невинный.

За ширмами слышится стон.

Бедное, милое дитя, дитя ошибок, греха, страданья, смерти – дитя нашего мира; мира вечных перемен, разочарования и боли! Отец небесный да будет милостив к тебе…

Комната исчезает; задник – «Остров мертвых» Бёклина; музыка, тихая, нежно-печальная, плывет с острова.

Я видел солнце,

И мне казалось,

Что зрю Сокрытого;

Всяк блажен, добро творящий,

Если и соделал зло,

Злобою не искупай.

Успокой, кого обидел,

В доброте твоя награда.

И блажен невинный

Отец

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ротмистр.

Лаура, его жена.

Берта, их дочь.

Доктор Эстермарк.

Пастор.

Кормилица.

Нойд.

Денщик.

Действие первое

Гостиная в доме ротмистра. В глубине справа – дверь. Посреди комнаты большой круглый стол, на нем газеты и журналы. Справа кожаный диван и столик. В правом углу потайная дверь. Слева бюро и на нем часы; дверь в глубину квартиры. По стенам – ружья, ягдташи. У двери вешалка, на ней висят мундиры. На большом столе горит лампа.

Сцена первая

Ротмистр и пастор сидят на диване. Ротмистр в форменном сюртуке и высоких сапогах со шпорами. Пастор весь в черном, при белом галстуке, без брыжей; курит трубку.

Ротмистр звонит.

Денщик. Что прикажете, господин ротмистр?

Ротмистр. Нойд явился?

Денщик. Он на кухне, ждет приказаний.

Ротмистр. Опять на кухне! Сейчас же пошли его сюда!

Денщик. Слушаюсь, ваша милость. (Уходит.)

Пастор. Что там у тебя опять стряслось?

Ротмистр. Опять этот прохвост девушку втравил в беду. Сладу с ним никакого!

Пастор. Ты о Нойде? Помнится, он и в прошлом году что-то такое учинил!

Ротмистр. Вот-вот, ты ведь помнишь? Знаешь, может быть, ты бы поговорил с ним? По-хорошему. Чтобы как-то до него дошло. Я уж и ругал его, даже вздуть было пробовал – нет, не действует.

Пастор. Так-так, ты, стало быть, хочешь, чтоб я прочел ему проповедь. И ты думаешь, слово божие в силах пронять кавалериста?

Ротмистр. Да, шурин, на меня оно, правда, не производит впечатления, сам знаешь…

Пастор. Мне ли не знать!

Ротмистр. Но он… Все же попытайся.

Сцена вторая

Те же и Нойд.

Ротмистр. Ну, что ты опять натворил?

Hойд. Боже сохрани, господин ротмистр, не могу я такое при пасторе рассказывать.

Пастор. Не стесняйся, сын мой.

Ротмистр. Признавайся. Иначе – сам понимаешь.

Нойд. Ну, мы, значится, танцевали у Габриэли, вот, а Людвиг и говорит…

Ротмистр. При чем тут Людвиг? Ближе к делу.

Нойд. Ну вот, а потом Эмма говорит – пошли на гумно.

Ротмистр. Ах, выходит, это Эмма тебя соблазнила?

Нойд. Да, похоже на то. Вообще я так скажу: коли девчонка не захочет, так и не будет ничего.

Ротмистр. Короче говоря – ты отец ребенка или нет?

Нойд. Да как же узнаешь?

Ротмистр. Что еще такое? Ты сам не знаешь?

Нойд. Да и никто не знает никогда.

Ротмистр. Разве ты не наедине с нею был?

Нойд. Ну, в тот раз наедине. А вообще-то кто же знает?

Ротмистр. Ты не в Людвига ли метишь? Говори ясней.

Нойд. Да разве тут разберешься, в кого метить?

Ротмистр. Но ты пообещал Эмме, что женишься на ней?

Hойд. Так это уж завсегда обещать приходится…

Ротмистр (пастору). Чудовищно!

Пастор. Старая история! Но послушай-ка, Нойд, ты, наконец, мужчина? Ты должен знать, отец ты или нет?

Нойд. Ну, было у нас все, что положено, да ведь сами знаете, господин пастор, что же из этого?

Пастор. Послушай меня, сын мой, тут речь идет о твоей душе! Нельзя же бросить девушку одну с ребенком. Никто не может принудить тебя жениться, но о ребенке ты обязан позаботиться. Это ясно!

Нойд. Ну, и Людвиг тоже обязан.

Ротмистр. Пусть в этом деле разбирается суд. Я отказываюсь его понять, да, признаться, и охоты большой не имею. Ступай вон!

Пастор. Нойд! Постой! Мм… Не кажется ли тебе, что недостойно бросать девушку в беде, с ребенком? Нет, не кажется? Неужто ты не видишь, что подобное поведение… мм… мм!..

Нойд. Так ведь если б точно знать, что я ребенку отец. А ведь этого же никто никогда не знает, господин пастор. А всю жизнь с чужим ребенком возиться тоже ведь не ахти как интересно! Сами понимаете, господин пастор, сами понимаете, господин ротмистр!

Ротмистр. Пошел вон!

Нойд. Дай вам бог здоровья, господин ротмистр.

Ротмистр. Да не смей соваться на кухню, подлец!

Сцена третья

Ротмистр и пастор.

Ротмистр. Отчего же ты его не пропесочил как следует?

Пастор. Что ты? Разве я его не отчитал?

Ротмистр. Ах, сидел и мямлил себе под нос!

Пастор. Да уж, честно говоря, что тут и скажешь? Жаль девушку, разумеется. Но ведь и парня жаль. Сам посуди – а вдруг не он отец ребенка? Девушка может выкормить ребенка в воспитательном доме и пристроить его там навсегда, но малый грудью кормить не может. Девушка потом может получить где-нибудь прекрасное место, а у парня вся жизнь загублена, если его с позором выгонят из полка.

Ротмистр. Да, не хотел бы я быть в шкуре судьи, которому пришлось бы выносить приговор по этому делу. У парня, конечно, рыльце в пушку, но как ты это докажешь? Зато легче легкого доказать виновность девчонки, если называть такое виновностью.

Пастор. Да, да, я и не сужу никого. Но о чем же у нас с тобой шла речь, когда вклинилась эта дивная история? О Берте, о конфирмации – не так ли?

Ротмистр. Не о конфирмации, собственно, но вообще о ее воспитании. Дом полон женщин, и каждая норовит воспитывать моего ребенка. Теща готовит ее в спиритки; Лаура мечтает, чтобы она стала актрисой; гувернантка старается превратить ее в методистку; старуха Маргрет обращает ее к баптизму, а служанки тянут в Армию спасения. Как видишь, душу ее рвут на части, а сам я, более других имеющий право руководить ею, непрестанно наталкиваюсь на противоборство. Вот я и думаю вырвать ее из милой домашней обстановки.

Пастор. Слишком большую власть взяли женщины у тебя в доме.

Ротмистр. Ох, и не говори! Сюда как в клетку с тиграми входишь. И если б я не размахивал раскаленным прутом у них перед носом, они б меня уж растерзали давно! Хорошо тебе смеяться! Мало того, что я женился на твоей сестре – ты мне еще и свою старуху мачеху подсунул.

Пастор. Господи, но, согласись, невозможно же держать мачеху в собственном доме.

Ротмистр. Вот ты и рассудил, что куда удобней держать в доме тещу – особенно если это чужой дом.

Пастор. Да-да, каждому свой крест.

Ротмистр. Но мой мне просто не по плечу. Еще ведь не забудь мою старую кормилицу, которая обращается со мною так, будто я до сих пор в слюнявчике хожу. Она, ей-богу, очень милая, только зачем она здесь?

Пастор. Ты бы построже с ними со всеми, зятек. Ты дал им слишком большую власть.

Ротмистр. Что ж, может, научил бы меня, братец, как с ними построже обращаться?

Пастор. По правде сказать, хоть Лаура и родная моя сестра, но у нее всегда был крутой характер.

Ротмистр. Лаура – само собой, конечно, хотя главная беда не в ней…

Пастор. Говори-говори, уж ее-то я знаю.

Ротмистр. Она воспитана в романтическом духе, и с ней иной раз бывает трудно столковаться, но она как-никак мне жена…

Пастор. А раз она тебе жена, то она и лучше всех. Нет, зятек, от нее-то ты больше всего и терпишь.

Ротмистр. Сейчас, правда, у нас бог знает что творится. Лаура не хочет отпускать от себя Берту, а я не вправе допустить, чтоб она оставалась в этом сумасшедшем доме.

Пастор. А-а, Лаура не хочет? Тогда я ничего хорошего не жду. Помнится, что в детстве она, бывало, ложилась и лежала, как мертвая, покуда не добьется своего, а как только добьется, отказывалась от достигнутого, бросала его, как вещь, объясняя при этом, что ей главное – настоять на своем, а не что-то заполучить.

Ротмистр. Значит, и тогда было то же… Гм, на нее, правда, иногда такое находит, что я боюсь за ее рассудок и опасаюсь, уж не больна ли она.

Пастор. Но чего же именно ты хочешь для Берты против желания Лауры? Нельзя ли все-таки столковаться?

Ротмистр. Ты только не думай, будто я хочу из нее вундеркинда сделать или копию с меня самого. Но не хочу я и сводничать родной дочери и готовить ее только для замужества, ведь останься она незамужней, она будет в таком случае пренесчастнейшее созданье. А с другой стороны – зачем мучить ее, готовя к мужской карьере, – ведь если она выйдет замуж, весь этот долгий труд пропадет впустую.

Пастор. И чего же ты хочешь?

Ротмистр. Хочу, чтоб она готовилась в учительницы. Останется в девушках – сумеет заработать себе на хлеб, и участь ее будет не хуже, чем у иного бедного учителишки, у которого вдобавок семья на шее. А выйдет замуж – и сумеет воспитать по науке собственных деток. Разве я не верно рассудил?

Пастор. Верно-то верно. Но ведь она выказала уже такие дарования в живописи, что было б насилием над естеством их подавлять, не правда ли?

Ротмистр. Нет. Я уж показывал ее опыты одному видному художнику; он говорит – ничего выдающегося, этому и в школе выучиться можно. Но вот летом сюда является некий юный балбес, провозглашает Берту великим талантом – и Лаура оказывается права.

Пастор. Влюбился он в девочку, что ли?

Ротмистр. Вне всякого сомнения!

Пастор. Ну, тогда храни тебя бог, мой милый, тут я просто не вижу выхода! Н-да, неприятно. И у Лауры, разумеется, есть поддержка.

Ротмистр. О, не сомневайся. В доме полыхает война, и, между нами говоря, ведется она не так уж честно.

Пастор (встает). Думаешь, мне это незнакомо?

Ротмистр. Как? И у тебя тоже?

Пастор. Тоже?..

Ротмистр. И хуже всего, знаешь ли, что они решают участь Берты исходя из ненависти. Только и слышно: надо доказать мужчинам, что женщина способна на то да на это. И бесконечное противопоставление мужчины и женщины. Но ты уже уходишь? Не уходи, останься, отужинаем вместе. Интересного у меня, в сущности, ничего, но все же – знаешь, я ведь жду сегодня к себе нового доктора. Ты его видел?

Пастор. Мельком, мимоездом. Кажется, славный малый, честное лицо.

Ротмистр. Что ж, хорошо. Ты полагаешь, я найду в нем опору?

Пастор. Кто его знает? Смотря по тому, имел ли он опыт обращения с женщинами.

Ротмистр. Может, останешься все-таки?

Пастор. Нет, спасибо, милый, я обещал к ужину быть, а моя половина волнуется, когда я запаздываю.

Ротмистр. Волнуется? Лучше скажи, гневается! Ну, как знаешь. Разреши, я тебе шубу подам.

Пастор. Холод сегодня зверский. Угу. Спасибо. Знаешь, Адольф, ты бы занялся собою. У тебя измученный вид.

Ротмистр. Измученный?

Пастор. Да-а. Ты что, нездоров?

Ротмистр. Это тебе Лаура нашептала? Она меня уже двадцать лет хоронит.

Пастор. Лаура? Помилуй, что ты. Но ты беспокоишь меня. Займись-ка собою. Очень советую! Прощай, старина; так ты вовсе не собирался потолковать о конфирмации?

Ротмистр. Нет, решительно не собирался. Уверяю тебя, все пройдет как положено, ибо я не проповедник истины и не святой мученик. И довольно об этом… Прощай же. Передай мой поклон!

Пастор. Прощай, братец. Передай поклон Лауре.

Сцена четвертая

Ротмистр. Затем Лаура.

Ротмистр (открывает бюро, садится к нему и занимается счетами). Тридцать четыре… девять… сорок три… семь… восемь… пятьдесят шесть…

Лаура (входит). Не будешь ли ты так добр…

Ротмистр. Сию минуту!.. Шестьдесят шесть… семьдесят один… восемьдесят четыре… восемьдесят девять… девяносто два… сто. Да, я тебя слушаю!

Лаура. Я помешала?

Ротмистр. Нет-нет, что ты! Ты, очевидно, насчет денег на хозяйство?

Лаура. Ты угадал.

Ротмистр. Оставь тут счета, я их просмотрю.

Лаура. Счета?

Ротмистр. Ну да!

Лаура. Значит, теперь я тебе счета буду представлять?

Ротмистр. Почему бы и нет. Дела у нас очень неважные, и на всякий случай надо иметь счета, чтобы нас не обвинили в злостном банкротстве.

Лаура. Не я виновата, что дела у нас неважные.

Ротмистр. Вот счета все и покажут.

Лаура. Не я виновата, что арендатор не желает платить.

Ротмистр. А кто его настоятельно рекомендовал? Ты! Зачем было рекомендовать – что греха таить – настоящего мерзавца?

Лаура. А зачем было принимать его, если он мерзавец?

Ротмистр. А затем, что я не мог ни есть, ни спать, ни работать спокойно, пока вы не уломали меня. Тебе он был необходим, оттого что твоему брату хотелось от него избавиться, теще он был необходим, потому что не нужен был мне, гувернантка мечтала о нем, потому что он сектант, старая Маргрет – потому что девочкой она знавала его бабушку. Вот отчего я принял его. И не прими я его, я бы сейчас уже томился в сумасшедшем доме или гнил в семейном склепе. Впрочем, вот тебе деньги на хозяйство и на булавки. А счета после как-нибудь.

Лаура (с книксеном). Премного благодарна! А остальным твоим тратам, не на хозяйство, ты тоже ведешь счета?

Ротмистр. Тебе об этом не следует беспокоиться.

Лаура. О, еще бы; точно так же, как мне не следует беспокоиться о воспитании собственной дочери. Ну как? Господа мужчины на вечернем совете уже вынесли свой вердикт?

Ротмистр. Я уже прежде вынес свой вердикт, и мне оставалось только поделиться с единственным человеком, который близок нам обоим. Берта будет жить в городе на полном пансионе, и через две недели она уедет.

Лаура. И у кого же будет она содержаться, осмелюсь спросить?

Ротмистр. У аудитора Сэвберга.

Лаура. У смутьяна!

Ротмистр. По действующим законам, отец может воспитывать детей в духе собственных представлений.

Лаура. А мнения матери и не спрашивают!

Ротмистр. Именно. Она в законной сделке продает свое право первородства отцу за то, что он берет на себя заботу о ней и о детях.

Лаура. И она не вольна распоряжаться собственным ребенком?

Ротмистр. Именно! Товар продан, и нельзя взять его назад да еще и денежки вернуть.

Лаура. Но ведь отец и мать могли бы решать сообща…

Ротмистр. Ну как ты это себе представляешь? Я хочу, чтоб она уехала, ты хочешь, чтоб она осталась. По правилам арифметики, выходит, она должна застрять где-то на полустанке между домом и городом. Этот узел не распутать! Сама посуди.

Лаура. Значит, надо его разрубить. Чего Нойду было нужно?

Ротмистр. Служебная тайна!

Лаура. Которую знает вся людская.

Ротмистр. Значит, знаешь и ты!

Лаура. Разумеется.

Ротмистр. И уже вынесла приговор?

Лаура. Он предусмотрен законом.

Ротмистр. В законе не предусмотрено, кто отец ребенка.

Лаура. Нет, но обычно это бывает известно.

Ротмистр. Умные люди утверждают, что этого вообще знать нельзя.

Лаура. Странное дело! Нельзя знать, кто отец ребенка?

Ротмистр. Так утверждают умные люди.

Лаура. Странное дело! Откуда же тогда у отца все его права?

Ротмистр. Он получает их, если возлагает на себя все обязанности отцовства или если их возлагают на него. Но когда люди женаты, сомнений в отцовстве не возникает.

Лаура. Не возникает?

Ротмистр. Смею надеяться!

Лаура. А если жена была мужу неверна?

Ротмистр. К нашему случаю это не относится. Ты еще что-то хотела спросить?

Лаура. Нет-нет.

Ротмистр. Тогда я пойду к себе, а ты, будь добра, дай мне знать, когда явится доктор. (Запирает бюро и встает со стула.)

Лаура. Хорошо.

Ротмистр (идет направо к потайной двери). Смотри же, тотчас, как он явится, чтобы мне не выглядеть неучтивым. Понимаешь? (Уходит.)

Лаура. Я-то понимаю!

Сцена пятая

Лаура одна; разглядывает полученные от мужа купюры. Из другой комнаты доносится голос тещи: «Лаура!»

Лаура. Да?

Голос тещи: «Чай для меня готов?»

Лаура (обращаясь к двери). Сейчас, сейчас! (Идет к двери в глубине сцены. Денщик как раз отворяет ее и объявляет: «Доктор Эстермарк».)

Доктор. Сударыня!

Лаура (идет навстречу и протягивает ему руку). Милости прошу, господин доктор! Очень, очень рада. Ротмистр отлучился, но скоро он будет.

Доктор. Прошу меня извинить, если заставил ждать. Сразу пришлось навещать больных.

Лаура. Будьте добры, садитесь. Прошу вас!

Доктор. Благодарствую, сударыня.

Лаура. Да, у нас здесь как-то все расхворались, но я надеюсь, теперь дела пойдут на лад. Знаете, доктор, здесь, сидя в глуши, очень важно иметь врача, принимающего близко к сердцу здоровье своих пациентов; о вас же, доктор, я много хорошего понаслышалась и надеюсь, между нами установятся самые дружелюбные отношения.

Доктор. Вы слишком добры, сударыня; я же, со своей стороны, надеюсь, что в моих визитах у вас редко будет нужда. Семейство у вас здоровое и…

Лаура. Да, острых болезней, слава богу, не наблюдается, но все не так уж благополучно.

Доктор. Не так уж?

Лаура. Увы, кое-что оставляет желать лучшего.

Доктор. Полноте! Вы пугаете меня!

Лаура. Бывают, знаете, семейные обстоятельства, которые честь и совесть заставляют таить от всех…

Доктор. Кроме врача.

Лаура. А потому мой печальный долг – тотчас открыть вам всю правду.

Доктор. Не отложить ли нам этот разговор до тех пор, когда я буду иметь удовольствие представиться господину ротмистру?

Лаура. О нет! Вы должны сначала выслушать меня.

Доктор. Значит, речь о нем?

Лаура. О нем, несчастном моем, любимом муже.

Доктор. Вы пугаете меня, сударыня, и я сочувствую вашему несчастью, поверьте.

Лаура (вынимает носовой платок). Муж мой душевно болен. Ну вот, теперь вы все знаете и скоро сами в этом убедитесь.

Доктор. Помилуйте! Я с восхищением читал прекрасные работы господина ротмистра по минералогии и всегда находил в них четкий и ясный ум.

Лаура. В самом деле? Что ж, буду рада, если окажется, что все мы, его близкие, заблуждаемся.

Доктор. Конечно, возможно, его психическая деятельность в чем-то другом и нарушена, Расскажите мне все.

Лаура. Да-да, доктор, этого мы и опасаемся! Видите ли, у него бывают самые невероятные идеи, может, и простительные ученому, если б они не отравляли жизнь всей семье. Например, у него страсть все скупать.

Доктор. Это настораживает. Что же именно он покупает?

Лаура. Целые ящики книг, которых не читает потом.

Доктор. Ну, в том, что ученый покупает книги, беды еще нет.

Лаура. Вы, кажется, не верите мне?

Доктор. Что вы, сударыня, конечно, вы верите тому, что говорите!

Лаура. Ну, а может ли человек видеть в микроскоп, что делается на другой планете?

Доктор. И он это утверждает?

Лаура. Утверждает.

Доктор. В микроскоп?

Лаура. В микроскоп! Да!

Доктор. Неприятно, если так.

Лаура. Если! Никакого ко мне доверия, доктор, а я-то вас посвящаю в семейные тайны!

Доктор. Поверьте, сударыня, я ценю ваше доверие, но прежде чем составить собственное суждение, врач должен все выверить и узнать. Подвержен ли ротмистр перепадам настроения, часто ли меняет решения?

Лаура. Часто ли? Мы с ним прожили двадцать лет, и еще ни разу не бывало, чтоб он что-то решил и потом не передумал.

Доктор. Он упрям?

Лаура. Ему вечно надо поставить на своем, а как только он этого добьется, тут же и отступится и все бросает на меня.

Доктор. Очень неприятный симптом. Существенный. Воля, видите ли, сударыня, – это как бы хребет души, и как только повреждена воля, душа сама собой распадается.

Лаура. Одному Богу известно, чего я натерпелась за эти годы, стараясь ему угодить! Если б вы знали, каково мне пришлось, если б вы только знали!

Доктор. Сударыня, ваше горе глубоко меня трогает, и я обещаю вам сделать все от меня зависящее. Мне от души вас жаль, и прошу вас, положитесь на меня. Но после того, что я от вас услышал, прошу вас об одолжении. Остерегайтесь волновать больного неожиданными идеями; любая мысль в разгоряченном мозгу может обратиться в навязчивый бред, в манию. Вы меня понимаете?

Лаура. Значит, ни в коем случае не возбуждать его подозрительности?

Доктор. Ни в коем случае! Ведь больному можно внушить все что угодно, именно в силу его впечатлительности.

Лаура. Да! Понятно. Да-да!

В глубине сцены звонят.

Простите, мама что-то хочет мне сказать. Сию минуту!.. А вот и Адольф…

Сцена шестая

Доктор. Ротмистр входит из-за потайной двери.

Ротмистр. О, вы уже здесь, господин доктор! Очень рад!

Доктор. Господин ротмистр! Весьма польщен, что имею честь познакомиться с таким прославленным ученым.

Ротмистр. Ну полноте. Обязанности службы мешают мне углубиться в исследования, хоть мне и кажется, что я на пути к одному открытию.

Доктор. О!

Ротмистр. Видите ли, я подверг метеориты спектральному анализу и обнаружил уголь – то есть следы органической жизни! Что скажете?

Доктор. И все это вы разглядели через микроскоп?

Ротмистр. Господи, да в спектроскоп конечно!

Доктор. Спектроскоп! Прошу прощенья! Так вы, надо полагать, скоро порадуете нас новостями о Юпитере, не так ли?

Ротмистр. Ну какие же там новости! Напротив, сведениями о его прошедшем. Вот только б мой поставщик прислал мне книги из Парижа! Но, кажется, все книготорговцы в заговоре против меня. Представьте, два месяца бомбардирую их заказами, письмами, отчаянными телеграммами даже – и хоть бы один ответил. Я просто с ума схожу, ничего не понимаю.

Доктор. Очевидно, простая небрежность. Не принимайте близко к сердцу.

Ротмистр. Да, но я, черт возьми, не смогу закончить вовремя свою статью, а в Берлине, я знаю, разрабатывают ту же тему. Впрочем, речь не о том! Речь о вас. Где вы намерены поместиться? Здесь – тогда есть квартира во флигеле. Но, быть может, вам удобней будет старое казенное жилье?

Доктор. Это уж как вам будет угодно.

Ротмистр. Нет, уж как вам будет угодно. Скажите!

Доктор. Сами решайте, господин ротмистр.

Ротмистр. Нет, я ничего не стану решать. Скажите, чего вам больше хочется. Мне все равно. Положительно все равно.

Доктор. Но не могу же я решать…

Ротмистр. Ради Христа, скажите, сударь, чего вам больше хочется. У меня на этот счет нет ни желаний, ни соображений. Что уж вы такой рохля и сами не знаете, чего хотите? Говорите же, не то я просто рассержусь!

Доктор. Ну, если мне решать – я поселяюсь тут!

Ротмистр. И прекра сно! Вот спасибо! Ох! Вы уж простите, доктор, но ничто так не раздражает меня, как если кто-то говорит мне, что ему что-нибудь безразлично. (Звонит.)

Входит кормилица.

Ротмистр. Ну вот и ты, Маргрет. Не знаешь ли, друг мой, приготовили флигель для доктора?

Кормилица. Как же, господин ротмистр, приготовили.

Ротмистр. Ну и хорошо. Тогда не стану вас задерживать, вы, верно, устали. Прощайте. И очень, очень рад. Завтра надеюсь увидеться.

Доктор. Покойной ночи, господин ротмистр.

Ротмистр. Жена, полагаю, кое-что вам уже рассказала, так что вам более или менее понятны наши дела.

Доктор. Ваша жена любезно снабдила меня кое-какими сведениями, необходимыми для непосвященного. Покойной ночи, господин ротмистр.

Сцена седьмая

Ротмистр и кормилица.

Ротмистр. Что тебе, друг мой? Случилось что-нибудь?

Кормилица. Послушайте-ка, господин Адольф, миленький…

Ротмистр. Да-да, старушка Маргрет. Говори-говори. Только тебя одну мне теперь не мучительно слушать.

Кормилица. Послушайте-ка, господин Адольф, смирились бы вы да согласились бы с женой насчет ребенка. Мать ведь она ей…

Ротмистр. Отца тоже пожалей, Маргрет!

Кормилица. Ну-ну. У отца и кроме ребенка много чего есть, а у матери – только ребенок.

Ротмистр. Верно, старая. У нее одна ноша, а у меня их три, да и ее ношу я несу. Думаешь, если б не она и ребенок, так бы я и был старым служакой? Нет, я бы другого кой-чего достиг…

Кормилица. Да я ж не про то…

Ротмистр. Понимаю, тебе надо меня неправым выставить.

Кормилица. Неужели ж я хорошего вам не желаю?

Ротмистр. Верю, мой друг, только ты не понимаешь, что хорошо для меня. Видишь ли, по мне, мало дать ребенку жизнь, я и душу свою хочу дочери передать.

Кормилица. Мудрено что-то. А по мне, так могли бы и столковаться.

Ротмистр. Ты не друг мне, Маргрет!

Кормилица. Это я-то не друг? Стыдно вам такое говорить, господин Адольф! Думаешь, забыла я, что тебя маленьким у груди кормила?

Ротмистр. А я, думаешь, забыл? Ты была мне как мать, ты всегда, против всех, меня защищала, и вот теперь, когда ты так нужна мне, ты предаешь меня и переходишь в стан врага.

Кормилица. Врага!

Ротмистр. Да, врага. Уж тебе ли не знать, что тут творится, уж ты-то с начала и до конца видела все.

Кормилица. Видела, видела. Господи, и зачем два человека так друг друга мучают; и люди-то хорошие, и никому зла не желают… И госпожа тоже ни мне, ни еще кому…

Ротмистр. Знаю, только мне. Но послушай меня, Маргрет. Не предавай меня, греха на душу не бери. Против меня что-то затевают, и доктор этот что-то задумал.

Кормилица. Ах, Адольф, по тебе люди подряд плохие, а все потому, что истинной веры в тебе нет; вот почему.

Ротмистр. Ну, а ты со своими баптистами одна знаешь, какая вера истинная. Хорошо тебе!

Кормилица. Ясно, мне не так плохо, как вам, господин Адольф. Смирили бы свое сердце – и сразу бы почуяли благодать божию и в любви к ближнему счастье узнали.

Ротмистр. Странно, только ты заведешь про бога и про любовь – и голос у тебя делается резкий, а глаза злые. Нет, Маргрет, видно, вера твоя не истинная.

Кормилица. Больно ученый ты и гордишься своей ученостью, да, видать, не больно она тебе помогает.

Ротмистр. Ого, как заговорила, кроткая душа! Я и сам знаю, что моя ученость с вами не помогает – с волками лучше по-волчьи выть.

Кормилица. И не стыдно? Только старая Маргрет все одно любит мальчика своего большого-большого, и он еще к ней тихонький придет, когда разразится гроза.

Ротмистр. Маргрет! Ты прости меня. Но, поверь, здесь только ты одна за меня. Помоги мне, Маргрет! Я чувствую – что-то случится. Что – сам не знаю, но что-то недоброе затевается.

Крик из глубины сцены.

Что это? Кто там кричит?

Сцена восьмая

Те же и Берта.

Берта. Папа… Папочка… Помоги… Спаси!

Ротмистр. Что с тобой, деточка моя любимая? Что?

Берта. Помоги! Она что-то против меня задумала!

Ротмистр. Кто? Скажи! Скажи!

Берта. Бабушка! Только я сама виновата. Я ее обманывала!

Ротмистр. Расскажи!

Берта. Только ты не говори никому! Слышишь? Я тебя прошу!

Ротмистр. Да расскажи, в чем дело!

Кормилица уходит.

Берта. Ну вот. Она вечером всегда прикрутит лампу и сажает меня за стол с карандашом и бумагой. И говорит – сейчас духи будут писать.

Ротмистр. Поразительно! И ты могла об этом молчать!

Берта. Прости меня. Но я боялась. Бабушка говорит, духи мстят, если про них проболтаешься. Ну, и карандаш, значит, пишет, только я не знаю точно, может, это я сама пишу. Иногда хорошо получается, а иногда ничего не выходит. Если я устану – не выходит, а надо, чтоб выходило, все равно. Ну, а сегодня я думала, что все хорошо, а бабушка говорит – это из Стагнелиуса, и я ее обманываю, и рассердилась ужасно.

Ротмистр. И ты веришь в духов?

Берта. Не знаю.

Ротмистр. Зато я знаю, что никаких духов нет!

Берта. А бабушка говорит – папа этого не понимает, и папа кое-чем похуже занимается, другие планеты разглядывает.

Ротмистр. Так и говорит! Подумать! Ну, и что же она еще говорит?

Берта. Говорит, ты не волшебник.

Ротмистр. Я и не выдаю себя за такового. Ты знаешь, что такое метеориты? Да, камни, упавшие с других небесных тел. Вот их я исследую и пытаюсь определить, обладают ли они теми же свойствами, что и наша Земля. Вот и все, что я могу видеть.

Берта. А бабушка говорит, есть вещи, которые она понимает, а ты – нет.

Ротмистр. Неправда!

Берта. Бабушка никогда неправду не говорит.

Ротмистр. Это почему же?

Берта. Но тогда, значит, и мама говорит неправду!

Ротмистр. Мм…

Берта. Скажи только, что мама говорит неправду, и я больше никогда тебе верить не буду.

Ротмистр. Но я этого не сказал. И потому ты поверишь мне, если я скажу, что ради своего блага, ради своего будущего тебе надо бежать отсюда. Ты согласна? Согласна уехать в город и там выучиться чему-нибудь путному?

Берта. Ах, как я хочу в город, прочь отсюда, куда угодно! Только бы с тобой иногда видеться, почаще. Ах, бывает так тяжко, так страшно, как темной морозной ночью, а когда ты входишь – будто весенним утром выставили зимние рамы!

Ротмистр. Девочка моя любимая! Радость ты моя!

Берта. Только ты, папа, уж будь подобрее к маме, а то она так часто плачет!

Ротмистр. Мм… Значит, тебе хочется в город?

Берта. Да! Да!

Ротмистр. А если мама не захочет?

Берта. Да захочет она!

Ротмистр. Ну а если?..

Берта. Тогда просто я не знаю. Да захочет она, захочет!

Ротмистр. Ты ее уговоришь?

Берта. Ты сам ее уговори. Что ей мои уговоры?

Ротмистр. Мм… Ну, а если я буду хотеть, и ты будешь хотеть, а она все-таки не захочет – как же тогда нам быть?

Берта. Ах, всегда у вас все так сложно. И почему вы с мамой не можете…

Сцена девятая

Те же и Лаура.

Лаура. Ах, Берта тут! Тогда, может быть, стоит выслушать ее собственное мнение, ведь решается ее судьба.

Ротмистр. Едва ли ребенку под силу определить, как должна складываться жизнь девушки, мы же, напротив, можем это себе представить, ибо перед нашими глазами прошла не одна девичья судьба.

Лаура. Но раз уж мы не можем прийти к соглашению, пусть лучше Берта решит сама.

Ротмистр. Нет, я никому не отдам своих прав – ни женщине, ни ребенку. Оставь нас, Берта.

Берта уходит.

Лаура. Ты боялся ее решения, боялся, что выйдет по-моему.

Ротмистр. Я знаю, что ей хочется уехать отсюда, но я знаю и то, что ты вертишь ею как вздумаешь.

Лаура. Ах, скажите, какая у меня сила!

Ротмистр. Да, в тебе прямо сатанинская сила, как, впрочем, в каждом, кто не стесняется в средствах для достижения собственных целей. Каким образом, например, удалось тебе выжить доктора Нурлинга и водворить здесь нового врача?

Лаура. Да, любопытно, каким же образом?

Ротмистр. Ты травила прежнего, пока он не ушел, и предоставила брату нахваливать этого нового.

Лаура. Ну да, нехитро и вполне логично. Значит, Берта едет?

Ротмистр. Да, едет, через две недели.

Лаура. Это твое последнее слово?

Ротмистр. Да!

Лаура. С Бертой самой ты переговорил?

Ротмистр. Да!

Лаура. Ах, тогда мы еще посмотрим!

Ротмистр. Не станешь же ты чинить препятствия?

Лаура. Почему? По-твоему, мать согласится отпустить свою дочь к гадким людям, которые ей будут внушать, будто мать учила ее одним только глупостям? И навек потерять уважение дочери?

Ротмистр. А отец, по-твоему, должен молча смотреть, как самовлюбленные, несведущие бабы выставляют его перед дочерью шарлатаном?

Лаура. Отцу это не так важно.

Ротмистр. Почему же?

Лаура. А потому что мать ребенку ближе, раз считается, что вообще никогда нельзя точно знать, кто отец ребенка.

Ротмистр. Здесь-то это при чем?

Лаура. И ты тоже не знаешь, отец ли ты Берте!

Ротмистр. Я – не знаю?

Лаура. Раз никто не знает, стало быть, и ты!

Ротмистр. Ты шутишь?

Лаура. Ничуть. Твою же теорию развиваю. Ну как ты можешь быть уверен, что я не изменяла тебе?

Ротмистр. Многое я могу допустить, но только не это; да и не стала б ты мне такое выкладывать, будь это правдой.

Лаура. Ну, а если я иду на все – на позор, на лишенья, лишь бы сохранить ребенка и свою над ним власть, а если, а вдруг – я сейчас объявлю тебе правду: Берта моя дочь, но не твоя! Предположим…

Ротмистр. Молчи!

Лаура. Предположим, что это так, – и тогда конец твоей власти!

Ротмистр. Докажи сначала, что я ей не отец!

Лаура. Это доказать нетрудно! Хочешь?

Ротмистр. Молчи!

Лаура. Придется, конечно, выдать имя подлинного отца, место, время… Кстати, когда родилась Берта? На третий год после свадьбы…

Ротмистр. Молчи! Или я…

Лаура. Ну что – или ты? Пожалуйста, я замолчу. Но немного подумай о том, что ты затеял! И постарайся не быть смешным!

Ротмистр. Мне вовсе не до смеха!

Лаура. Тем смешнее ты выглядишь!

Ротмистр. Ты зато не выглядишь смешно!

Лаура. Так уж умно мы устроены!

Ротмистр. Потому вас и не одолеть!

Лаура. Ну, и зачем же вступать в борьбу с превосходящими силами противника?

Ротмистр. Превосходящими?

Лаура. Да! Странно, но, глядя на любого мужчину, я всегда сознаю свое превосходство.

Ротмистр. Ничего, еще узнаешь превосходство мужчины, поплачешь.

Лаура. Что ж, очень любопытно.

Кормилица (входит). Кушать подано. Не угодно ли закусить?

Лаура. Спасибо.

Ротмистр медлит, садится в кресло у чайного столика.

Ты идешь ужинать?

Ротмистр. Нет, спасибо, не хочется.

Лаура. Что такое? Ты огорчен?

Ротмистр. Нет, просто не голоден.

Лаура. Лучше пойдем, не то пойдут расспросы… совершенно лишние. Ну прошу тебя! Нет? Не хочешь? Ну, так и сиди! (Уходит.)

Кормилица. Адольф! Что такое случилось?

Ротмистр. Сам не пойму. Объясни ты мне, можно ли обращаться с пожилым человеком как с малым ребенком?

Кормилица. Ну это я тоже не понимаю, но небось для нашей сестры все вы, мужчины, дети – что старый, что малый…

Ротмистр. И ни одна женщина не рождена от мужа. Но я же отец Берты. Скажи мне, Маргрет, ты в это веришь ли? Ты веришь?

Кормилица. Ох, господи. Ну как же не ребенок! Надо же такое спрашивать. Лучше пойди-ка отужинай, чем тут сидеть да горевать! Ну, иди-иди!

Ротмистр (встает). Оставь меня, женщина! К черту вас всех, ведьмы! (У выходной двери.) Сверд! Сверд!

Денщик (в дверях.) Да, господин ротмистр?

Ротмистр. Сани заложить! Немедля!

Кормилица. Господин ротмистр! Послушайте-ка…

Ротмистр. Вон отсюда, женщина! Немедля!

Кормилица. Господи помилуй! Что же это с нами будет?

Ротмистр (надевает фуражку и направляется к двери). И домой меня не ждать! До глубокой ночи!

Кормилица. Господи Иисусе! Что же это будет?

Действие второе

Декорации те же. На столе горит лампа. Ночь.

Сцена первая

Доктор. Лаура.

Доктор. После моей беседы с ротмистром случай вовсе не кажется мне таким уж бесспорным. Во-первых, вы ошиблись, утверждая, что к своим поразительным выводам относительно других небесных тел он пришел с помощью микроскопа. Но если речь шла о спектроскопе, значит, не только нельзя говорить о расстройстве ума, но, напротив, мы имеем дело с высокой ученостью.

Лаура. Да ничего я такого не говорила!

Доктор. Сударыня, я взял наш разговор на заметку, и, помнится, я даже ведь вас переспрашивал относительно этого существенного пункта, решив было, что ослышался. Нужно с большой осторожностью подходить к таким обвинениям, которые ведут к опеке.

Лаура. К опеке?

Доктор. Да, вы, разумеется, знаете, что душевнобольные лишаются гражданских и семейственных прав.

Лаура. Ничего я такого не знала.

Доктор. Далее, еще один пункт показался мне подозрительным. Господин ротмистр жаловался, что просьбы его книготорговцам остаются без отклика. Позвольте спросить, не ваша ли ложно понятая заботливость тому причиной?

Лаура. Да, вы угадали. Но мой долг – защищать интересы семьи, и я не могу позволить, чтоб он всех нас пустил по миру.

Доктор. Простите, но, мне кажется, вы не рассчитали последствий своего шага. Если вдруг ему откроется, что вы вмешиваетесь в его дела, подозрительность его получит обоснование и разрастется лавиной. Вдобавок вставляя ему палки в колеса вы доводите его до умоисступления. Вы и по себе, вероятно, знаете, каково это, когда мешают твоим сокровенным желаниям.

Лаура. Мне ли не знать?

Доктор. Вот и судите сами, каково ему.

Лаура (встает). Уже двенадцать, а его нет. Теперь все что угодно может случиться.

Доктор. Скажите, сударыня, а что, собственно, было сегодня, после того как я ушел? Это существенно.

Лаура. Он пустился в дикие фантазии. Представьте, вообразил, будто он не отец собственной дочери!

Доктор. Удивительно. Но откуда такая мысль?

Лаура. Не знаю. Сегодня, правда, он говорил с одним парнем по поводу ребенка, парень открещивался от ответственности, а когда я, потом уже, встала на защиту девушки, он вспылил и объявил, что никто никогда не может определить, кто отец ребенка. Бог свидетель, я все делала, чтоб его успокоить, но теперь уж беде ничем не поможешь… (Плачет.)

Доктор. Но этак не может продолжаться! Надо предпринять что-то, не возбуждая, разумеется, его подозрений. Скажите, а прежде у ротмистра бывали такие странные идеи?

Лаура. Шесть лет назад было то же, и тогда он сам, да, в письме, и даже к врачу, признавался, что боится за свой рассудок…

Доктор. Да-да-да, у этой истории, верно, глубокие корни… семейная тайна и всякое такое… я не смею допытываться и должен придерживаться очевидности, что было, то было, и упущенного, увы, не воротишь, но для полного излечения следовало бы установить и искоренить первоначальную причину расстройства. Как вы полагаете, где он теперь?

Лаура. Ни малейшего понятия не имею. На него теперь порой находит что-то ужасное.

Доктор. Хотите, я его дождусь? Чтоб усыпить подозрения, я мог бы сказать, что навещал вашу матушку, что она нездорова.

Лаура. Да, прекрасно! Вы уж не бросайте нас, господин доктор. Если б вы только знали, как я исстрадалась! Но не разумней ли прямо сказать ему, что вы думаете о его положении?

Доктор. Душевнобольным никогда этого не объявляют, разве что сами они заведут такой разговор, да и то не всегда. Лучше подождем, посмотрим, какой оборот примет дело. Только не надо нам здесь сидеть. Пойду-ка я лучше в соседнюю комнату, чтоб все выглядело натуральней.

Лаура. Да, пожалуй, а здесь оставим Маргрет. Она всегда не спит, его дожидаясь, и она одна умеет справиться с ним. (Идет к двери налево. ) Маргрет! Маргрет!

Кормилица. Что угодно госпоже? Хозяин вернулся?

Лаура. Нет. Ты посиди тут, дождись его. А когда он придет, скажи, что матушка заболела и у нее доктор.

Кормилица. Ладно, ладно. Посижу, покуда все не обойдется.

Лаура (открывает дверь в глубине сцены). Пожалуйте сюда, господин доктор!

Доктор. К вашим услугам, сударыня.

Сцена вторая

Кормилица и Берта.

Кормилица (сидя за столом, берет в руки псалтырь, надевает очки).

Да! да! да! (Читает вполголоса.)

Труден, тяжек путь земной,

К скорой смерти тяготеет,

Ангел смерти вечно реет

Над моею головой

И кричит: «Тщета! Тщета!»

Да! да! да!

Все погибнет, все умрет,

От меча его падет,

И не станет жизни милой.

Только горе над могилой

Прокричит еще: «Тщета!»

Да! да!

Берта (входит с подносом, на котором стоит кофейник, и с вышиваньем; почти шепчет). Маргрет, можно, я с тобой посижу? Там так страшно!

Кормилица. Господи! Ты еще не спишь?

Берта. Я папе подарок к Рождеству вышиваю. А это я тебе вкусненького принесла.

Кормилица. Миленькая ты моя, разве так можно?.. Тебе же вставать рано. А время-то уже первый час ночи.

Берта. Ну и что же. Не могу я там одна. Мне разное чудится.

Кормилица. Надо же. А я что говорила? Помяни мое слово – дурной это дом. И что же чудилось тебе?

Берта. Будто на чердаке поет кто-то.

Кормилица. На чердаке? В эдакую пору?

Берта. Песня грустная-грустная, я такой и не слышала никогда. И неслась как будто из закоулка на чердаке, слева, знаешь, где колыбелька стоит?

Кормилица. Ой-ой-ой! И погодка-то нынче! Ей-богу, трубы того гляди лопнут. «Что нам жизнь – одна печаль, расставаться с нею жаль, жаль покинуть белый свет, хотя здесь веселья нет». Да, дочка, вот уж послал Господь праздничек.

Берта. Маргрет, неужели папа вправду болен?

Маргарет. Болен, конечно.

Берта. Значит, мы Рождество не будем праздновать. Но отчего же он в постели не лежит, если болен?

Кормилица. Да, дочка, такая уж болезнь у него. Ш-ш! Кто-то пришел. Иди-ка к себе, да кофейник не забудь, не то отец рассердится.

Берта (уходит и уносит поднос). Покойной ночи, Маргрет!

Кормилица. Покойной ночи, детка. Господь с тобой!

Сцена третья

Кормилица. Ротмистр.

Ротмистр (снимает пальто). Ты не спишь? Иди скорее, ляг спать!

Кормилица. Да я только дождаться хотела…

Ротмистр зажигает свечу, открывает бюро, садится к нему, вынимает из кармана письма и газеты.

Адольф!

Ротмистр. Ну, что ты?

Кормилица. Старая госпожа заболела. К ней доктор пришел!

Ротмистр. Это опасно?

Кормилица. Нет, авось обойдется. Простыла она.

Ротмистр (встает). Кто был отец твоего ребенка, Маргрет?

Кормилица. Да я тебе сто раз говорила – Юхансон, подлец.

Ротмистр. Ты уверена, что это он?

Кормилица. Ты словно дитя малое. Ясно, я уверена, больше у меня и не было никого.

Ротмистр. А он-то был уверен, что больше никого не было? Он не мог быть уверен, а ты могла. В том-то вся и разница.

Кормилица. Никакой не вижу разницы.

Ротмистр. Ты не видишь, а разница все-таки есть! (Листает альбом с фотографиями.) Как по-твоему, похожа на меня Берта? (Разглядывает какую-то фотографию.)

Кормилица. Вся в тебя, как вылитая!

Ротмистр. А твой Юхансон признавал себя отцом?

Кормилица. Заставили, так и признал.

Ротмистр. Это чудовищно! Но вот и доктор!

Сцена четвертая

Ротмистр, кормилица, доктор.

Ротмистр. Добрый вечер, доктор. Что с тещей?

Доктор. О, ничего страшного. Слегка левую ногу подвернула.

Ротмистр. А Маргрет, кажется, сказала – простуда. Некоторые разногласия. Иди, Маргрет, ложись!

Кормилица уходит. Пауза.

Ротмистр. Сядьте, доктор, будьте добры.

Доктор (садится). Благодарствую.

Ротмистр. Верно ли, что от скрещения кобылы и зебры родятся полосатые жеребята?

Доктор (ошеломленно). Совершенно верно!

Ротмистр. А верно ли, что если продолжать породу уже с помощью жеребца, потомство будет все равно полосатое?

Доктор. Да, и это верно.

Ротмистр. Стало быть, при известных обстоятельствах обычный конь может стать отцом полосатого, и наоборот?

Доктор. Да. По-видимому.

Ротмистр. Иными словами, сходство потомства с отцом ничего не доказывает…

Доктор. Э-э…

Ротмистр. То есть факт отцовства недоказуем.

Доктор. Э-э… мм…

Ротмистр. Вы ведь вдовец и детей имеете?

Доктор. Да-а.

Ротмистр. И вы никогда не чувствовали себя смешным? Ничего нет, на мой взгляд, смехотворней отца, разгуливающего со своим ребенком по улице или рассуждающего о своих детях. Говорил бы уж: «Ребенок моей жены». Вы никогда не ощущали двусмысленности своего положения, доктор, никогда не посещали вас сомнения? «Подозренья» – этого я не скажу, ибо, как джентльмен, предполагаю, что жена ваша была вне подозрения…

Доктор. Нет, ничего подобного я не испытывал, и знаете ли, господин ротмистр, детей следует принимать на веру, как говаривал, кажется, Гете.

Ротмистр. На веру, когда в деле замешана женщина? Это рискованно.

Доктор. Ну, женщины разные бывают.

Ротмистр. По новейшим данным науки, все они на один покрой! В юности я был могуч и – уж похвастаюсь! – хорош собою. Вспоминаю два мимолетных впечатления, которые задним числом очень мучили меня. Как-то ехал я на пароходе и сидел с приятелем в салоне. В салон вошла молоденькая буфетчица, заплаканная, села против меня и стала рассказывать, что у нее жених утонул. Все жалели ее, а я спросил шампанского. После второго бокала я коснулся ногой ее туфельки, после четвертого прижал ей колено, и еще не рассвело – успел полностью утешить ее.

Доктор. Ну, это случай исключительный.

Ротмистр. Погодите, сейчас будет и типический. Я жил тогда на курорте. Там же была одна юная дама с детьми, муж оставался в городе. Дама была верующая, самых строгих правил и проповедовала высокую нравственность, полагаю, совершенно искренне. Я дай ей почитать книжку, потом другую. Уезжая, книги она мне даже вернула, удивив меня честностью. Три месяца спустя между страниц в одной из этих книжек я наткнулся на ее визитную карточку с откровеннейшим объяснением в любви. Объяснение, впрочем, было невинное, если только может быть невинным объяснение замужней дамы малознакомому господину, который никоим образом не обнадеживал ее. Отсюда мораль: не слишком-то ты им доверяйся!

Доктор. Но нельзя уж и слишком не доверяться!

Ротмистр. Хорошо, доверяйся, да только в меру. И знаете, доктор, дама, сама того не сознавая, действовала столь низко, что объявила мужу о своей влюбленности. Тем-то они и страшны – они сами своей низости не осознают. Смягчающее вину обстоятельство, но оно может лишь смягчить, а не отменить приговор.

Доктор. Господин ротмистр, ваши мысли принимают болезненное направление. Остерегитесь.

Ротмистр. Зачем это слово – «болезненное»? Видите ли, любой котел взорвется, когда манометр покажет сто, но показания манометра зависят и от устройства котла. Понимаете? Кстати, вы ведь здесь, чтоб за мною следить. Не будь я мужчиной, я мог бы обжаловать или – хитрое словцо – жаловаться (на что вы жалуетесь?), подсунул бы вам целый диагноз, и даже больше – историю болезни, но я, к сожалению, мужчина, и мне остается, как римлянину, сложить руки на груди, вдохнуть и не выдыхать, пока не умру. Покойной ночи!

Доктор. Господин ротмистр! Если вы больны, вы можете мне все рассказать, ничуть не унизив своего мужского достоинства… Но я должен выслушать и другую сторону.

Ротмистр. Вы, полагаю, довольствовались тем, что уже выслушали ее.

Доктор. Нет, господин ротмистр. А знаете, когда я слушаю, как фру Альвинг оплакивает покойного мужа, я думаю – вот жаль, что покойничек не слышит ее!

Ротмистр. Думаете, будь он жив, ему дали бы слово сказать? И думаете, если б кто из умерших мужей воскрес, ему бы вдруг стали верить? Доброй ночи, доктор. Видите – я совершенно спокоен. Идите-ка мирно спать.

Доктор. Доброй ночи, господин ротмистр. И кажется, мое ремесло здесь бессильно.

Ротмистр. Мы что же с вами – враги?

Доктор. Отнюдь. Жаль только, что и друзьями быть не можем. Доброй ночи. (Уходит.)

Ротмистр (провожает доктора до двери в глубине, потом идет к левой двери, приотворяет ее). Войди! Поговорим! Я же знаю, ты там стоишь и подслушиваешь!

Сцена пятая

Лаура входит, она смущена. Ротмистр садится за бюро.

Ротмистр. Очень поздно. Но надо же нам договориться. Сядь.

Пауза.

Я сегодня был на почте и получил вот эти письма. Из них следует, что ты перехватывала все, что я посылал, и все, что посылали мне. И в результате чуть не загубила все мои труды.

Лаура. Я хотела тебе добра, потому что из-за этих твоих трудов ты пренебрегал службой.

Ротмистр. Не хотела ты мне добра, ибо знала, что эти мои труды в один прекрасный день принесут мне больше чести, чем моя служба, но именно чести-то для меня ты и не хочешь, потому что тогда еще ясней обнаружилось бы твое ничтожество. Далее – я вскрыл письма, адресованные тебе.

Лаура. Благородный поступок.

Ротмистр. Да, ты, оказывается, высокого обо мне мнения. Из этих писем явствует, что ты давно уже начала натравливать на меня друзей, распуская слух о моем умопомешательстве. Старания твои увенчались успехом, и теперь уже все до единого (от начальника моего до кухарки) считают меня помешанным. С болезнью же моей дело обстоит так: разум мой в совершенном порядке, и ты это знаешь, я справляюсь и с обязанностями по службе, и с обязанностями отца; с чувствами своими я тоже могу совладать, покуда не погублена моя воля; но ты так старательно и неотступно ее губишь, что того гляди откажут сцепленья, и взлетит на воздух весь механизм. Не стану взывать к твоим чувствам, чувств у тебя нет никаких, но подумай о твоих же интересах.

Лаура. Позволь узнать, в чем они состоят?

Ротмистр. Своими происками тебе удалось возбудить во мне подозрительность до того, что у меня мутится сознание и помрачаются мысли. Это признаки надвигающегося безумия, которого ты так ждала и которое вот-вот обрушится на меня. Но тут встает вопрос: что тебе выгодней – чтобы я заболел или нет? Подумай! Если я сойду с ума, я лишусь места, и вы останетесь на мели. Если умру – вы получите мою страховую премию. Но если я покончу с собой – вам не достанется ничего. Так что в твоих же интересах, чтобы я умер своей смертью.

Лаура. Это что – западня?

Ротмистр. Разумеется! Сама выбирай – сунуться в нее или обойти!

Лаура. С собой покончишь, говоришь? Никогда ты с собой не покончишь!

Ротмистр. Ты в этом убеждена? Думаешь, можно жить дальше, когда не для кого и не для чего?

Лаура. Капитулируешь?

Ротмистр. Нет, предлагаю мир.

Лаура. На каких условиях?

Ротмистр. Не своди меня с ума! Избавь от подозрений, и я складываю оружие.

Лаура. От каких подозрений?

Ротмистр. Насчет рождения Берты.

Лаура. Разве есть у тебя подозрения?

Ротмистр. Да, есть, и ты сама посеяла их.

Лаура. Я?

Ротмистр. Да, ты легонько влила их в меня, как капают капли белены в ухо, обстоятельства же способствовали тому, что они разрослись. Избавь меня от неизвестности, скажи прямо и честно, да, так, мол, и так, и я заранее тебя прощаю!

Лаура. Не могу я брать на себя несуществующую вину.

Ротмистр. Что тебе стоит, ведь ты же знаешь, я никому тебя не выдам. Не станет же человек сам трубить о своем позоре.

Лаура. Скажи я – нет, это неправда, – и ты ведь не уймешься. Ты избавишься от подозрений только тогда, когда я скажу, что это правда. Значит, ты сам хочешь, чтоб это была правда?

Ротмистр. Странно, но все, вероятно, оттого, что первого не докажешь и можно доказать лишь второе.

Лаура. Есть у тебя повод для подозрений?

Ротмистр. И да и нет.

Лаура. Кажется, ты хочешь изобличить меня, чтоб от меня отделаться и получить нераздельную власть над ребенком. Нет, в эту ловушку тебе меня не заманить.

Ротмистр. Неужели ты думаешь, что, убедившись в твоем грехе, я оставил бы себе чужого ребенка?

Лаура. Да, я в этом уверена. И ты лгал мне, будто заранее меня прощаешь.

Ротмистр. Лаура, спаси меня, пожалей, избавь от безумия. Ты не понимаешь, что я тебе толкую. Если ребенок не мой, я не имею на него никаких прав и не желаю иметь – а ведь тебе того и надо. Верно? Но, быть может, ты хочешь еще чего-то? Хочешь иметь власть над ребенком, но чтобы я его по-прежнему обеспечивал?

Лаура. О – власть! Из-за чего же и бьемся мы не на жизнь, а на смерть, как не из-за власти?

Ротмистр. Для меня, не верующего в вечную жизнь, дочь была будущей жизнью. В ней – вся моя вечность, весь смысл сущего. Отними ее у меня – и жизнь моя кончена.

Лаура. Отчего мы вовремя не расстались?

Ротмистр. Оттого, что нас связывала дочь; но узы стали цепью. Как? Когда? Я прежде об этом не задумывался, но вот встает одно воспоминание – и в нем обвинение, может быть, приговор. Мы были женаты уже два года, но оставались бездетны, и тебе, как никому, знать – отчего. Но вот я заболел и лежал при смерти. Как-то сквозь забытье услышал я голоса рядом, в гостиной. Ты говорила с адвокатом, речь шла о моем имуществе – оно у меня еще было тогда. Он объяснил, что ты ничего не получишь в наследство, раз у нас нет детей, и справился, не беременна ли ты. Ответа твоего я не расслышал. Потом я выздоровел, и родился ребенок. Кто его отец?

Лаура. Ты!

Ротмистр. Нет, не я! Здесь-то и зарыт грех, и уже начинает смердеть. Грех омерзительный! Черных рабов у вас хватило гуманности освободить, а белых вы держите! Я, как раб, трудился на тебя, на твоего ребенка, твою мать, твоих слуг, пожертвовал призванием, поприщем, сносил бичевания, пытки, не спал ночей, дрожа за ваше благополучие, у меня поседели волосы; и все – чтобы ты могла жить без забот и под старость насладиться новой жизнью в своем ребенке. И я не жаловался. Ведь себя я считал этому ребенку отцом. Вульгарнейшее воровство, грубейшее злоупотребление рабовладельца! Семнадцать лет каторги без всякой вины – чем ты искупишь их?

Лаура. Нет, ты совершенный безумец!

Ротмистр (садится). На это ты и делаешь ставку. Я-то видел, как ты старалась скрыть свое преступленье. Я жалел тебя, не понимая твоей печали; я успокаивал твою совесть, а сам думал, будто разгоняю химеры; сам того не желая, я слышал, как ты кричала во сне. Помню, совсем недавно, перед самым днем рождения Берты; был третий час ночи, я сидел и читал. Ты закричала так, будто тебя душат: «Не подходи! Не подходи!» Я постучал в стену, я не хотел больше слушать. Подозрения у меня были давно, я боялся, что они подтвердятся. Вот что я из-за тебя выстрадал. А что ты сделаешь ради меня?

Лаура. Но что же я могу? Клянусь богом и всем святым – ты отец Берты.

Ротмистр. Что пользы в клятвах, ведь сама ты уверяла, что мать ради своего дитяти может и должна пойти на любое преступление. Заклинаю тебя памятью прошедшего, прошу, как просит раненый о смертельной пуле, – открой мне все. Неужто не видишь ты, что я беспомощен, как ребенок, неужто не слышишь, что я, как матери, жалуюсь тебе, я, мужчина и солдат, одним своим словом укрощавший людей и тварей? Я только жалости прошу, как больной, я слагаю все знаки власти и молю даровать мне жизнь!

Лаура (подходит и прикладывает ладонь к его лбу). Как! Ты – мужчина – плачешь?

Ротмистр. Да, я плачу, я, мужчина. Разве нет у мужчин глаз? Разве нет у него рук, ног, склонностей, чувств, страстей? Разве не той же он кормится пищей, не тем же бывает оружием ранен, не так же точно ощущает жар летних дней и холод зимних, как женщина? Если вы режете нас, разве не истекаем мы кровью? И когда щекочете, разве мы не хохочем? И когда отравляете – не умираем? Почему мужчине не сетовать? Почему не плакать солдату? Это не по-мужски! Господи, да почему же?

Лаура. Плачь, деточка, плачь, мама твоя опять с тобой. Помнишь – я ведь сначала вошла в твою жизнь как вторая мать. В твоем мощном теле жил хилый дух, ты был исполинское дитя, слишком рано родившееся на свет или нежеланное.

Ротмистр. Да, да, так и было; отец с матерью не хотели меня, вот я и родился без воли. И мне казалось, что я окончательно состоялся только когда наши жизни соединились в одну. Ты была главной. Я, командир в казарме, над солдатами, подле тебя превращался в послушного нижнего чина, на тебя смотрел снизу вверх, как на высшее существо, и слушался тебя, как малый ребенок.

Лаура. Да, так и было тогда. Оттого-то я и любила тебя, как родное дитя. Но, знаешь ли, ты ведь и сам замечал, всякий раз, когда чувства твои менялись и ты представал предо мною любовником, я мучилась стыдом, и за радостью объятий всегда следовали угрызения совести, будто после кровосмешения. Мать в роли любовницы. Ух!

Ротмистр. Да, я замечал, но я не понимал тебя. Мне казалось, что ты презираешь меня за отсутствие мужественности, и я стремился завоевать твою женственность мужской силой.

Лаура. В том-то и была твоя ошибка. Мать была тебе другом, женщина – врагом; страсть – всегда поединок; не думай, будто я тебе отдавалась; я брала. Но на твоей стороне был перевес, я его чувствовала и хотела, чтобы почувствовал и ты.

Ротмистр. Перевес всегда был на твоей стороне; ты завораживала меня, усыпляла, я ничего не видел, не слышал, я только подчинялся; ты совала мне сырую картофелину и умела убедить, что это персик; свои глупые прихоти ты преподносила мне как гениальные идеи, и я верил; в твоей власти было толкнуть меня на низость, на преступление. С ограниченным твоим умишком ты не слушала моих советов и вечно поступала по-своему. А когда я наконец прозрел и почувствовал себя оскорбленным, я хотел восстановить поруганную честь великим делом, подвигом, открытием или хоть благородным самоубийством. Хотел пойти на войну – не вышло. Тогда-то я и окунулся в науку. И вот, когда мне осталось только протянуть руку к плоду, ты ее обрубаешь. Я обесчещен, я не могу больше жить, мужчина не может жить без чести.

Лаура. А женщина – может?

Ротмистр. Да, оттого что у нее есть дети, у него же их нет. Мы с тобой, как и другие, жили несмышленышами, тешась глупыми фантазиями и выдумками. И вот очнулись; оно бы и хорошо; но, очнувшись, мы оказались вверх ногами, и разбудил нас сумасшедший лунатик. Когда женщина старится, перестает быть женщиной, у нее на подбородке прорастают волоски. Интересно, а что у нашего брата прорастает, когда он перестает быть мужчиной? Прежний петел, глядишь, заделался каплуном, на его приветствие заре отзываются пулярки, и когда пора бы уж взойти солнцу, мы мирно сидим под лунным светом средь развалин как ни в чем не бывало. И никакого нет пробуждения – один предутренний кошмар.

Лаура. Тебе бы сочинителем быть!

Ротмистр. Кто знает?

Лаура. Ну а теперь мне спать хочется. Так что прочие свои фантазии оставь до утра.

Ротмистр. Подожди – еще одно слово – из области реального. Ты меня ненавидишь?

Лаура. Иногда. Когда ты – мужчина.

Ротмистр. Расовая ненависть. Если и впрямь мы произошли от обезьян, то, вероятно, от двух разных видов, до того мы непохожи, не так ли?

Лаура. Что ты хочешь этим сказать?

Ротмистр. Я знаю, в этой борьбе один из нас погибнет.

Лаура. И кто же?

Ротмистр. Разумеется, слабейший.

Лаура. И прав сильнейший?

Ротмистр. Прав всегда тот, в чьих руках власть.

Лаура. Значит, права я.

Ротмистр. Разве власть уже в твоих руках?

Лаура. Да, и власть законная, потому что завтра над тобой учредят опеку.

Ротмистр. Опеку?

Лаура. Да! И я смогу воспитывать свою дочь сама, не прислушиваясь к твоему бреду.

Ротмистр. И кто же обеспечит воспитание, если меня не будет?

Лаура. А пенсия твоя на что?

Ротмистр (грозно надвигается на нее). И каким же образом ты меня отдашь под опеку?

Лаура. (вынимает письмо). На основании этого вот письма. Заверенная копия уже подшита к делу.

Ротмистр. Какое еще письмо?

Лаура (пятится к двери налево). Твое! Твое собственное признание врачу, что ты безумен!

Ротмистр оцепенело смотрит на нее.

Вот ты и выполнил свое необходимое – увы! – предназначение отца и кормильца. Больше ты нам не нужен и должен уйти. Должен уйти, раз ты убедился, что умишко мой ничуть не слабее моей воли, раз не захотел признать это и остаться!

Ротмистр идет к столу, хватает горящую лампу и швыряет в Лауру;

та, все так же пятясь, исчезает за левой дверью.

Действие третье

Декорации те же. Только другая лампа. Потайная дверь забаррикадирована стулом.

Сцена первая

Лаура. Кормилица.

Лаура. Взяла у него ключи?

Кормилица. У него? Ох, господи, нет, просто вытащила из кармана, когда Нойд мундир вынес чистить.

Лаура. Стало быть, сегодня Нойд дежурит?

Кормилица. Он самый.

Лаура. Дай-ка сюда ключи!

Кормилица. Ох, воровство ведь получается. Слышите, госпожа, как он наверху колобродит? Туда-сюда, туда-сюда?

Лаура. А дверь надежно заперта?

Кормилица. Уж куда надежней!

Лаура (открывает бюро и садится возле). Ты возьми себя в руки, Маргрет. Речь идет о нашем спасении, и надо действовать хладнокровно.

Стучат.

Кто там?

Кормилица (открывает дверь в прихожую). Это Нойд.

Лаура. Пусть войдет!

Нойд (входит). От полковника депеша!

Лаура. Дай сюда! (Читает.) Так! Нойд, ты все патроны вынул? Из ружей, из патронташей?

Нойд. Как приказано!

Лаура. Погоди за дверью, пока я напишу ответ полковнику!

Нойд выходит. Лаура пишет.

Кормилица. Слышите, госпожа?.. Чего-то он там наверху делает?

Лаура. Молчи, не мешай писать!

Слышен звук пилы.

Кормилица (себе под нос). Господи, спаси и помилуй. И чем все это кончится?

Лаура. Ну вот. Отдай Нойду! И мама чтоб не знала ничего! Слышишь?

Кормилица идет к двери. Лаура выдвигает ящик бюро и вынимает оттуда бумаги.

Сцена вторая

Лаура. Пастор берет стул и садится рядом с Лаурой подле бюро.

Пастор. Добрый вечер, сестричка. Меня целый день дома не было, сама знаешь, недавно вернулся. А у вас тут дело, кажется, плохо…

Лаура. Да уж, братец, такой ночи да дня такого в жизни еще у меня не было.

Пастор. Но ты, я вижу, осталась цела.

Лаура. Да, слава богу, но ты только подумай, что могло получиться!

Пастор. Скажи мне одну вещь – с чего все началось? Каких я россказней не наслушался!

Лаура. Началось с дикого бреда, будто он не отец Берте, а кончилось тем, что он запустил в меня горящей лампой.

Пастор. Ужасно! Очевидное безумие. Что же теперь делать?

Лаура. Надо оградить себя от новых его выходок, доктор уже послал в лечебницу за смирительной рубашкой. А я тем временем отправила письмо полковнику. И пока стараюсь разобраться в делах, которые у него в ужасающем беспорядке.

Пастор. История печальная, но я давно ожидал недоброго. Огонь с водой несовместимы! Что это у тебя в ящике?

Лаура (выдвигает ящик). Видишь, он все сюда совал!

Пастор (заглядывает в ящик). Господи боже! Твоя кукла. Твой крестильный чепчик. Бертина погремушка. И твои письма. И медальон. (Утирает слезы.) Как же он любил тебя, Лаура! Прятать такое!

Лаура. Да, когда-то любил, наверное. Все меняется!

Пастор. Что это за бумага такая большая? Распоряжение о похоронах. Да, лучше уж похороны, чем дом для умалишенных! Лаура! Признайся, нет ли тут твоей вины?

Лаура. Моей? В чем же тут моя вина, если он с ума сошел?

Пастор. Да-да. Я ничего никому не скажу! Все же мы с тобой родные!

Лаура. На что ты осмеливаешься намекать?

Пастор (пристально на нее смотрит). Послушай!

Лаура. Что такое?

Пастор. Послушай, Лаура! Не станешь же ты отрицать, что единовластное воспитание дочери не идет вразрез с твоими желаниями?

Лаура. Что-то в толк не возьму…

Пастор. Я, право, тобой восхищаюсь!

Лаура. Мной? Мм…

Пастор. И мне сделаться опекуном этого вольнодумца? Знаешь, я ведь всегда считал его плевелом на нашем поле!

Лаура (подавляет короткий смешок; тотчас опять серьезно). И это смеешь ты говорить мне – жене его?

Пастор. Сколько же силы в тебе, Лаура! Немыслимой силы! Ты как лисица в капкане – скорей лапу оторвешь, чем сдашься! Как из воров вор: никому не признаешься, даже перед собственной совестью. Поглядись-ка в зеркало! Ага! Не смеешь!

Лаура. Я в зеркало никогда не гляжусь!

Пастор. Не смеешь, не смеешь! Дай-ка сюда свою руку! Ни предательского пятнышка крови, ни следа коварного яда! Скромное, безобидное убийство, неподведомственное закону; непреднамеренное преступление. Непреднамеренное? Чудесная находка! Слышишь, как он там трудится наверху? Берегись, если он только вырвется, он тебя надвое распилит!

Лаура. Что-то ты слишком много говоришь, будто у самого совесть нечиста. Ну, донеси-ка на меня! А? Можешь?

Пастор. Не могу!

Лаура. Ну вот! Не можешь, стало быть, я невиновна! И займись-ка ты своим подопечным, а я позабочусь о своем! Но вот и доктор!

Сцена третья

Те же и доктор.

Лаура (встает). Наконец-то, доктор. Вы хоть мне поможете. Правда? Хотя – что уж тут поделать. Слышите, как он там орудует наверху? Ну, теперь вы убедились?

Доктор. Убедился, что была грубая выходка, но остается вопрос – явилась ли она результатом гнева или безумия?

Пастор. Оставим эту выходку. Согласитесь же, что у него навязчивые идеи.

Доктор. Ваши идеи, господин пастор, на мой взгляд, еще более навязчивые.

Пастор. Мои стойкие убеждения относительно высоких понятий…

Доктор. Оставим эти убеждения! Сударыня, от вас зависит, упечем ли мы вашего мужа в тюрьму или в сумасшедший дом! Как сами вы рассматриваете поведение ротмистра?

Лаура. Я не могу вам так сразу ответить!

Доктор. У вас не имеется стойких убеждений относительно того, что выгоднее для семьи? А вы что скажете, господин пастор?

Пастор. В любом случае не миновать скандала… Да, трудно сказать.

Лаура. Но если его просто приговорят к штрафу, он же не уймется.

Доктор. А из тюрьмы его скоро выпустят. Так что всем выгоднее считать его сумасшедшим. Где няня?

Лаура. А что?

Доктор. Она должна надеть на больного смирительную рубашку, когда я поговорю с ним и подам знак. Но не раньше! Рубашка у меня там. (Выходит в прихожую и возвращается с большим свертком.) Будьте добры, позовите няню!

Лаура звонит.

Пастор. Ужасно! Ужасно!

Входит кормилица.

Доктор (вынимает рубашку). Смотрите! Вы эту рубашку наденете на ротмистра сзади, если я сочту нужным предотвратить какую-нибудь его опасную выходку. Как видите, рукава чрезвычайно длинные, они стесняют движения. Их завязывают за спиной. Здесь нет пряжки, через них идут ремни, вы их прикрепите к стулу ли, к дивану, неважно, как получится. Беретесь?

Кормилица. Нет уж, господин доктор. Не могу я этого. Не могу.

Лаура. А почему бы вам самому этого не сделать, господин доктор?

Доктор. Потому что больной мне не доверяет. Собственно, всего бы лучше сделать это вам, сударыня, но боюсь, он и вам не доверяет.

Лаура морщится.

Может быть, господин пастор… Пастор. Прошу меня уволить!

Сцена четвертая

Те же и Нойд.

Лаура. Отнес письмо?

Нойд. Как приказано.

Доктор. А, это ты, Нойд! Ты парень умелый, и ты знаешь, что ротмистр не в себе. Ты можешь выручить нас.

Нойд. Если я чего могу для ротмистра, так уж он знает – я это всегда.

Доктор. Ты на него наденешь вот эту рубашку…

Кормилица. Нет, пускай он его не трогает. Как бы больно ему не сделал. А уж я легонько, легонько! А Нойд пускай наготове постоит и пособит, если что… Это пускай.

В потайную дверь барабанят.

Доктор. Это он! Спрячьте рубашку под шалью на стуле и покамест уходите все, а мы с пастором его встретим. Дверь вот-вот вылетит. Уходите же!

Кормилица (идет влево). Господи Иисусе, помилуй нас!

Лаура запирает бюро и тоже идет влево, Нойд уходит в среднюю дверь.

Сцена пятая

Потайная дверь выломана, замок разлетается, стул падает на пол. Входит ротмистр с кипой книг в руках. Доктор, пастор.

Ротмистр (кладет книги на стол). Все это есть в книгах, во всех! И я не умалишенный! Вот, пожалуйста, «Одиссея», песнь первая, двести одиннадцатый стих. Телемак говорит Афине:

«Мать уверяет, что сын я ему, но сам я не знаю:

Ведать о том, кто отец наш, наверное, нам невозможно».

И это недоверие к Пенелопе, добродетельнейшей из жен! Прелестно! А? Далее, пожалуйста, у Иезекииля: «Безумец говорит: то отец мой. Но кто может знать, чьи чресла зачали его». Это же ясно! А тут что? История русской литературы Мерзлякова. Александр Пушкин, величайший русский поэт, пал жертвой не столько роковой пули, сколько слухов о неверности жены. На смертном одре он клялся, что она ни в чем не виновата. Осел! Осел! Как же в этом клясться? Видите? Я книжки читаю! А, Юнас, ты тут как тут! И доктор, разумеется! Слыхали, что я ответил одной англичанке, когда она возмущалась, что ирландцы имеют обыкновение запускать горящими лампами в своих жен? «Господи, ну и женщины!» – я ей ответил. «Женщины», – лопотала она. «Разумеется, – сказал я, – уж если до того доходит, что муж, муж, который любил, который боготворил свою жену, хватает горящую лампу и запускает ей в лицо, то, кажется, ясно?!»

Пастор. Что ясно?

Ротмистр. Ничего. Ничего никогда не ясно. Можно только веровать, правда, Юнас? Блажен тот, кто верует! О, еще бы! Нет, я-то знаю, что вера приводит к мученьям. Знаю.

Доктор. Господин ротмистр!

Ротмистр. Молчи! Я не желаю разговаривать с вами; не желаю слушать, как вы раззваниваете тайное! Тайное! О, сами знаете! Послушай, Юнас, неужто ты веришь, что ты отец своих детей? Помнится, у вас в доме жил учитель с милой мордашкой, и ходили слухи…

Пастор. Адольф! Не смей!

Ротмистр. А ты пощупай у себя под париком, не обнаружатся ли там две такие шишечки. Господи, неужели побледнел? Ну-ну! Ведь это всего лишь слухи! Правда, слухи упорные. Смешные твари мы все – женатые люди. Верно, господин доктор? Кстати, как насчет вашего брачного ложа? Не околачивался ли в доме у вас некий лейтенантик, а? Погодите-ка, сейчас угадаю! Его звали… (Шепчет доктору на ухо.) Смотрите, и этот побледнел! Не стоит огорчаться. Она уж умерла, давно в земле лежит, прежнего не воротишь! Я, между прочим, знавал его, и теперь он – смотрите на меня, доктор! нет, прямо в глаза смотрите! – майором у драгун! Видит бог, теперь-то и у него рога!

Доктор (с мученьем). Господин ротмистр, нельзя ли о чем-нибудь другом.

Ротмистр. Видите! Только я о рогах – ему сразу о чем-то другом поговорить надо!

Пастор. Знаешь ли, братец, ведь ты душевно болен.

Ротмистр. Это я прекрасно знаю. Но дайте-ка я немного займусь вашими венчанными лбами и живо вас обоих тоже упеку! Я сумасшедший, да, но из-за чего я сумасшедший? Это вас не касается! Никого не касается. Нельзя ли о чем-нибудь другом? (Берет со стола альбом с фотографиями.) Господи! Мое дитя! Мое? Этого ведать невозможно. Знаете, что надо бы делать, чтобы точно убедиться? Сначала ты женишься, приличий ради, потом тотчас разводишься; и делаешься любовником своей жены; а потом усыновляешь ребенка. Тогда хоть знаешь наверное, что это твой приемный ребенок. Что, неправда? Но зачем мне теперь это все? Зачем? Когда у меня отняли мою идею вечности, зачем мне наука, философия? Зачем, когда жить не стоит, да и можно ли жить, когда у меня отняли честь? Правую руку свою, половину мозга я привил к новому стволу, оттого что верил – мы срастемся в новое, лучшее дерево, и вот является некто с ножом и подрезает ствол ниже прививки, и я остаюсь обрубком, а привитое дерево растет, вобрав мою правую руку и мозг, а я чахну без них, я гибну. Я умираю! Что хотите делайте со мной! Меня больше нет!

Доктор шепчется с пастором; оба уходят налево; тотчас появляется Берта.

Сцена шестая

Ротмистр. Берта. Ротмистр сидит у окна, уронив голову на руки.

Берта (подходит к нему). Папа, ты болен?

Ротмистр (тупо смотрит на нее). Я?

Берта. Ты знаешь, что ты сделал? Знаешь, что ты в маму лампу бросил?

Ротмистр. Я?

Берта. Да! А вдруг бы ты ей голову разбил?

Ротмистр. Ну и что из этого?

Берта. Ты не отец мне, если можешь говорить такое!

Ротмистр. Что ты сказала? Я тебе не отец? Откуда ты знаешь? Откуда? И кто же твой отец? Кто?

Берта. Только уж не ты!

Ротмистр. Вот опять – не я! Кто же? Кто? Ты, оказывается, знаешь? Кто сказал тебе? Дожил! Дочь является ко мне и бросает в лицо, что я ей не отец! Но понимаешь ли ты, что позоришь свою мать? Понимаешь ли, что если это так, то это для нее срам?

Берта. Не говори дурно о маме, слышишь!

Ротмистр. Нет, все вы заодно, все против меня! И всегда так было!

Берта. Папа!

Ротмистр. Не смей произносить это слово!

Берта. Папа! Папочка!

Ротмистр (привлекает ее к себе). Берта, девочка моя хорошая, ведь ты родная мне! Да, да! Иначе и быть не может! Все прочее – больные мысли, которые налетают как чума, как лихорадка. Ну взгляни на меня, и я увижу в твоих глазах мою душу! Нет, тут и ее душа! В тебе две души, одна любит меня, другая меня ненавидит. Ты люби одного меня! Пусть будет у тебя одна всего душа, иначе тебе не знать покоя, да и мне не знать его. Пусть будет у тебя одна только мысль, порождение моей мысли, и пусть воля твоя будет порождением моей воли!

Берта. Не хочу! Хочу быть сама собой!

Ротмистр. Нельзя! Понимаешь ли, я каннибал, и я тебя съем. Мать твоя хотела скушать меня, ан не вышло. Я – Сатурн, сожравший собственных детей, оттого что ему нагадали, будто иначе они его сожрут. Сожрать или сожранному быть? Таков вопрос. Не съем тебя – и ты меня съешь, вон уже и зубки показала! Но не бойся, деточка моя любимая, я тебе не сделаю больно! (Идет к стене, снимает револьвер.)

Берта (хочет бежать). Мама, мамочка, спаси, он убьет меня!

Кормилица (входит). Господин Адольф, что же это такое?

Ротмистр (осматривает револьвер). Ты патроны вынула?

Кормилица. Да, убрала я их, а ты сядь-ка да посиди тихонько, я их тебе и отдам! (Берет ротмистра за руку и усаживает на стул, он тупо покоряется. Тогда она вынимает смирительную рубашку за спиною у ротмистра.)

Берта убегает влево.

Кормилица. Помните, господин Адольф, как вы малым дитятею были, а я, бывало, вас вечером в постельку-то уложу и Господа молю за вас. И ночью, бывало, встану и напиться вам дам, помните? Или свечечку засвечу да сказки вам сказываю, чтоб от вас дурные сны отогнать. Помните?

Ротмистр. Говори, Маргрет, от слов твоих на меня нисходит такой покой! Говори же, говори!

Кормилица. Да, да, а ты только слушай меня! Помнишь, было раз, взял ты кухонный нож большущий и кораблик затеял вырезать, а я его у тебя обманом-то выманила, помнишь? Дитя ты был неразумное, вот и пришлось тебя обманывать, ведь не верил, что для твоей же пользы. Отдай, говорю, змея, а то ужалит! Ты нож-то и бросил! (Отбирает у ротмистра револьвер.) А как, бывало, намучаешься с тобой, пока оденешь. Сочиняешь, бывало, будто одежа у тебя это золотая, и я, мол, тебя как принца разряжу. Возьму я, бывало, лифчик, шерстяной такой – помнишь? – зелененький, держу перед тобой и говорю, а ну-ка всунь сюда разом обе ручки! А потом говорю – тихохонько сиди, пока я на спинке застегну. (Надела рубашку.) А потом говорю – встань-ка, пройдись, а я погляжу, ловко ли одежа-то на тебе золотая… (Ведет его к дивану.) А потом говорю – а теперь бай-бай.

Ротмистр. Что ты сказала? Бай-бай? Одетому? Проклятье! Что ты со мною сделала? (Вырывается из рубашки.) Хитрая дьяволица! Вот не знал, что ты на такое способна! (Ложится.) Пойман в ловушку, в силки! И умереть не дадут!

Кормилица. Простите мне, господин Адольф, простите, это я ведь ребенка спасаючи!

Ротмистр. Зачем ты не дала мне ее убить? Жизнь наша ад, а смерть – царствие небесное, и детям уготовано место на небесах!

Кормилица. Почем ты знаешь, что нас ждет после смерти?

Ротмистр. Это всякий знает. Только в жизни мы ничего не знаем. О, знать бы с самого начала!

Кормилица. Господин Адольф! Смири жестокое сердце, проси милости у Господа, ведь еще не поздно. Разбойник на кресте, и тот успел покаяться, и Спаситель ему сказал: «Ныне же будешь со мною в раю!»

Ротмистр. Уже каркаешь над покойником, ворона старая!

Кормилица вынимает из кармана псалтырь.

(Кричит.) Нойд! Нойд, где ты?

Входит Нойд.

Вышвырни ее вон! Она меня своей псалтырью в гроб вогнать хочет! Вышвырни ее в окно, выпусти в дымовую трубу, куда хочешь!

Нойд (смотрит на кормилицу). Не могу я, господин ротмистр! Вот вам перед Богом! Воля ваша, не могу! Будь тут шестеро мужиков, а то ведь одна баба!

Ротмистр. Или ты до женщины не дотрагивался никогда?

Нойд. Дотрагиваться-то я еще как дотрагивался, да вот руку на них поднять – дело особое.

Ротмистр. Особое, говоришь? А на меня разве не подняли руку?

Нойд. Нет, не могу я, господин ротмистр! Это все равно как вы бы мне велели пастора ударить. Это все равно как против веры пойти. Не могу я, не могу!

Сцена седьмая

Те же и Лаура. Она делает знак Нойду уйти.

Ротмистр. Омфала! Омфала! Вот ты поигрываешь палицей Геркулеса, а он прядет твою шерсть!

Лаура (подходит к дивану). Адольф! Взгляни на меня. Неужели я враг тебе?

Ротмистр. Конечно. Все вы мне враги! Мать, не желающая меня, ибо боялась, что будет рожать меня в муках, была врагом моим, не питала, как следовало, робкий зародыш и едва не превратила меня в калеку! Сестра была мне врагом, требуя от меня подчинения. Первая женщина, которую я держал в объятиях, была моим врагом, заплатив мне за мою любовь десятью годами болезни. Дочь стала мне врагом, когда пришлось выбирать между мною и тобою. И ты, жена моя, была мне смертельным врагом и терзала меня, пока я не свалился замертво!

Лаура. У меня, кажется, и в мыслях не было ничего подобного. Впрочем, не знаю. Быть может, душой моей и владело темное желание от тебя избавиться, но вот ты усматриваешь в действиях моих сознательный план, но я сама не отдавала в нем себе отчета. Я не раздумывала ни о чем, все катилось словно по рельсам, которые ты же и прокладывал, и перед Богом, и перед совестью своею я чиста, пусть даже я и виновата. Ты был камнем у меня на сердце, и камень давил, давил, пока сердце не восстало против бремени. Вот как все было, и если я невольно причинила тебе боль – что же, тогда прошу прощенья.

Ротмистр. Да, все куда как правдоподобно! Но что мне-то проку? И кто же виноват? Уж не брак ли, основанный на родстве душ? Прежде брали жену, теперь берут в дом советчицу в ремесле либо селятся под одной крышей с приятельницей! А зачем брюхатят советчицу, бесчестят приятельницу? И куда исчезла любовь, здоровая, чувственная любовь? Погибла на корню! И какой прибыток от этой любви на акциях без солидарной ответственности владельцев? И кто будет ответчиком в случае банкротства? И кто по плоти отец духовных детей?

Лаура. Что до твоих подозрений относительно нашего ребенка, они совершенно нелепы.

Ротмистр. В том-то и ужас! Если б они хоть не были нелепы, было б хоть за что ухватиться. А так – все тени, засевшие в кустах и оттуда хохочущие надо мною, все как воздух пустой, как стрельба холостыми патронами. Роковая правда подняла бы на борьбу все силы моей души, а так… мысли рассеиваются в пар и мучительно вертятся, вертятся в мозгу, покуда он не воспламенится! Положите мне под голову подушку! И укройте меня, я коченею! Мне холодно, холодно!

Лаура укрывает его шалью. Кормилица идет за подушкой.

Лаура. Дай мне руку, друг мой!

Ротмистр. Руку! Не ты ли мне ее привязала к спине? Ом-фала! Омфала! Но вот твоя тонкая шаль у губ моих; она теплая и нежная, как твоя ладонь, и от нее пахнет ванилью, как пахло от твоих волос, когда ты была молодая! Когда ты была молодая, Лаура, и мы брели по березняку, полному дроздов и одуванчиков, и как чудесно, чудесно брели! Как хороша была наша жизнь и что с нею сталось! Ты не хотела, я не хотел – и вот что с нею сталось. Кто же правит нашей жизнью?

Лаура. Бог единый правит…

Ротмистр. Бог борьбы, стало быть! Или, скорей, богиня! Уберите эту кошку, мне тяжело под нею! Уберите!

Кормилица входит с подушкой, снимает с него шаль.

Дайте мне походный мундир! Набросьте его на меня!

Кормилица снимает с вешалки мундир и укрывает ротмистра.

Вот она, моя львиная шкура, тебе ее не отнять. Омфала! Омфала! Лукавая поборница мира и разоружения! Проснись, Геркулес, пока у тебя не отняли палицу! А! Ты хочешь и у нас отнять доспехи, хочешь нас убедить, что это просто красивый убор. Нет, убор-то выкован из железа! Прежде доспехи ковал кузнец, это теперь их отделывает вышивальщица! Омфала! Омфала! Могучая сила пала перед низкой хитростью, и будь ты проклята, ведьма, будьте прокляты все вы, женщины! (Приподнимается, хочет плюнуть, но валится навзничь на диван.) Что это за подушка, Маргрет? Жесткая и какая холодная, холодная! Поди ко мне, присядь на стул со мною рядом. Ну вот. Можно, я положу голову тебе на колени? Вот. Как тепло! Склонись ко мне, дай потрогать твою грудь! О, как сладко спать, припав к женской груди, груди матери или возлюбленной, но лучше к груди матери!

Лаура. Адольф, хочешь взглянуть на свою дочь?

Ротмистр. На свою дочь! У мужчины нет детей! Дети бывают у женщин, будущее принадлежит им, а мы умираем бездетными! Ты, Господи, призвавший к себе детей…

Кормилица. Слышите? Господа молит!

Ротмистр. Нет, тебя молю, убаюкай меня, я устал, я так устал! Покойной ночи. Маргрет, благословенна ты в женах! (Приподнимается и тотчас с воплем падает лицом в колени кормилицы.)

Сцена восьмая

Лаура идет влево и зовет доктора. Тот входит вместе с пастором.

Лаура. Помогите, доктор, если не поздно! Смотрите, он не дышит!

Доктор (щупает пульс больного). Удар!

Пастор. Он умер?

Доктор. Нет, возможно, он и очнется, но что ощутит при этом – нам знать не дано.

Пастор. Смерть – а потом суд.

Доктор. Никакого суда! Никаких обвинений! Вот вы верите, что Бог вершит судьбами людей, так переговорите же с ним об этом частном деле.

Кормилица. Ах, пастор, он в смертный час обратился к Господу!

Пастор (спрашивает у Лауры) Это правда?

Лаура. Правда!

Доктор. Если это так, о чем судить мне столь же трудно, как об истоках болезни, – мое искусство здесь бессильно. Попробуйте-ка теперь вы ему помочь, господин пастор.

Лаура. И это все, что вы нашлись сказать у смертного одра, господин доктор?

Доктор. Это все! Остального я не знаю. Кто знает, тот пусть и скажет!

Берта (вбегает слева, подбегает к матери). Мама! Мамочка!

Лаура. Девочка моя! Моя родная!

Пастор. Аминь!

Предисловие к «Фрекен Жюли»

Довольно долгое время я пребывал в заблуждении – я сравнивал театр, как и искусство вообще, с Biblia pauperum[3], иллюстрированной Библией для тех, кто не в состоянии прочитать то, что написано или напечатано. А драматург, в свою очередь, представлялся мне светским проповедником, который облекает современные идеи в доступную форму, причем настолько доступную, чтобы средний класс, который в основном и посещает театр, мог, не особо перенапрягаясь, понять, о чем собственно речь.

Именно поэтому театр всегда считался народной школой для молодежи, для полуобразованной публики и для женщин, у которых еще сохранилась примитивная способность обманываться или позволять себя обманывать, иными словами питать иллюзии и находиться под гипнозом внушения писателя.

Потому в наше время, когда рудиментарное недоразвитое мышление, разбуженное фантазией, тяготеет к рефлексии, к пробам, к экспериментам, театр, как и религия, на мой взгляд, находится на пути к краху, в терминальной стадии. Чтобы вернуть театр к жизни и снова полюбить его, нам понадобится создать определенные условия. В пользу моей версии свидетельствует широкомасштабный кризис театра, который сейчас охватил всю Европу, и в не меньшей степени то обстоятельство, что в просвещенных странах, в которых вспыхнул гений самых великих мыслителей, а именно в Англии и в Германии, драматургия сейчас мертва, так же, как, впрочем, и большинство других изящных искусств.

В других странах все еще теплилась иллюзия – можно создать новую драму, обращаясь к новому содержанию, при этом сохраняя старую форму. Хотя новые идеи еще не успели обрести такую популярность, чтобы стать доступными для широкой публики. Политические конфликты так накалили чувства, что о чистом бескорыстном наслаждении искусством театра не может быть и речи, ведь публика окончательно запуталась в своих внутренних противоречиях, а восторженно аплодирующее или освистывающее большинство настолько откровенно навязывает свое впечатление, насколько это вообще возможно в зрительном зале. С другой стороны, еще не возникли новые формы для нового содержания, и поэтому позволю себе сравнение: молодое вино взорвало ветхие меха [4].

В драме, предложенной на суд публики, я не стремился создать что-то новое, ибо это невозможно. Но я попытался модернизировать форму в соответствии с теми требованиями, которые, как мне кажется, современники должны предъявлять к театру. И ради этой цели я выбрал, или позволил себе выбрать тему, которая находится за пределами сегодняшних политических склок, ведь тема социального восхождения или падения, высокого и низкого, лучшего и худшего, мужчин и женщин, всегда вызывала, вызывает и будет вызывать непреходящий интерес.

В настоящей драме я не пытался создать нечто новое – такую задачу я перед собой не ставил, а лишь хотел осовременить форму в соответствии с теми требованиями, которые, по моему мнению, люди новой эпохи должны бы предъявлять к этому виду искусства. И с этой целью я выбрал или позволил себе выбрать тему, находящуюся за пределами актуальных политических споров, поскольку проблемы социального возвышения или падения, высокого и низкого, хорошего и плохого, отношений мужчины и женщины всегда вызывали, вызывают и будут вызывать неизменный интерес.

Этот сюжет я позаимствовал из жизни, в том виде, в каком мне его пересказали несколько лет тому назад. Тогда эти события произвели на меня неизгладимое впечатление. И я счел, что они годятся для трагедии – ведь гибель того, кому могла бы выпасть счастливая судьба, а тем более целого рода, пока еще воспринимается как трагедия.

Хотя вполне возможно, наступит время, когда мы станем столь развитыми, столь просвещенными, что будем равнодушно наблюдать за грубой циничной бессердечной драмой, которую разыгрывает сама жизнь, когда мы сумеем избавиться от примитивных ненадежных аппаратов, именуемых чувствами – они станут лишними и вредными, поскольку мы начнем пользоваться рассудком.

То, что героиня вызывает сочувствие, продиктовано лишь нашей слабостью – мы не можем преодолеть чувство страха, ведь та же участь может постичь и нас. Слишком эмоциональному зрителю, возможно, не достаточно сострадания, но люди будущего, наделенные верой, потребуют каких-либо позитивных рецептов устранения зла, иными словами, своего рода программы.

Но, во-первых, абсолютного зла не существует, ибо гибель одного рода – счастье для другого, который получает шанс выплыть на поверхность. И, кстати, смена восхождений и падений – одна из самых притягательных черт жизни, ведь счастье познается только в сравнениях.

А тем, кто намерен преодолеть такие досадные обстоятельства, как, например – хищная птица поедает голубя, а вошь поедает хищную птицу, я бы задал вопрос: ради чего? Жизнь не настолько математически рациональна и примитивна, что только большие пожирают малых. Ведь очень часто случается, что пчела умертвляет льва или, по меньшей мере, доводит его до бешенства.

В том, что моя трагедия на многих производит тягостное впечатление, виноваты как раз эти самые многие. Когда мы станем стойкими и несокрушимыми, как первые французские революционеры, то сможем испытать безграничную радость, наблюдая, как вырубают дряхлые безжизненные деревья в городских парках – ведь они слишком долго преграждали дорогу юным и сильным, цепляясь за свое прозябание. Ведь неисцелимые больные умирают – и нам следует с этим смириться и даже радоваться…

Мою драму «Отец» недавно раскритиковали – ее упрекали в том, что она слишком трагична. Но разве не парадоксально, что зритель требует веселых трагедий? Публике необходим оптимизм, и директора театров заказывают примитивные фарсы, словно издевки и насмешки над теми, кто страдает пляской святого Витта или идиотизмом, могут кого-то развеселить. Лично я считаю, что радость жизни заключена как раз в непримиримых и жестоких жизненных конфликтах, и я счастлив, когда я что-либо постигаю и чему-то учусь.

И поэтому я выбрал нетипичный, но поучительный, словом, исключительный случай, который подтверждает правила, случай, который оскорбляет тех, кто тяготеет к банальностям.

Примитивное мышление задето тем, что я неоднозначно мотивирую события, а также тем, что точек зрения на эти события может быть множество. Каждое событие в жизни – и это почти открытие! – обычно обусловлено целым рядом более или менее скрытых мотивов, но зритель выбирает, как правило, в большинстве случаев самые примитивные и соответствующие его убеждениям. В драме совершается самоубийство. «Банкротство», – решит буржуа. «Безответная любовь», – скажут женщины. «Телесный недуг», – подумает пациент. «Разбитые надежды», – так объяснят событие те, кто уже потерпели кораблекрушение. Вполне возможен каждый из этих мотивов, а возможно, ни один из них ни при чем, и самоубийца скрыл истинный мотив своего поступка. Светлая ему память!

На мой взгляд, трагическая судьба фрекен Жюли объясняется множеством обстоятельств: наследие по материнской линии, педагогические просчеты отца, пробудившаяся природа и влияние жениха на хрупкий вырождающийся мозг. И уже точнее – праздничное настроение в канун Иванова дня; отсутствие отца; ее месячные, занятия с животными, будоражащее воздействие танцев, ночные сумерки, пьянящий афродизиак, разбуженный ароматом цветов, и наконец, случайность, столкнувшая героев в ограниченном пространстве, и плюс ко всему накаленная отвага соблазнителя.

Я пытался избежать однобокости и примитивизма – не возводить в культ ни психологические, ни физиологические причины, не винить во всем наследственность со стороны матери, или месячные, или безнравственность, не поучать, не морализировать! Я решил – в связи с отсутствием пастора – отказаться от права осуждать или диктовать, что нравственно, а что нет, уступая эту роль кухарке.

Такое многообразие мотивов – не воздержусь от самовосхваления – очень соответствует духу времени! Я не первый, до меня то же самое делали и другие, так что хвалю себя и за то, что я не одинок в своих парадоксальных выводах – ведь именно так называют все открытия.

Что же касается характеров, то я сделал своих персонажей весьма бесхарактерными по следующим соображениям. С годами слово «характер» приобрело множество значений. Вероятно, изначально имелось в виду, что характер – это доминирующая часть души, и его путали с темпераментом. Позднее средний класс под словом «характер» подразумевал свойства индивида, который раз и навсегда сохранил свои природные качества или приспособился к определенной роли в жизни. Иными словами, личность, остановившуюся в своем развитии и застывшую на этой стадии. Умелого навигатора, ориентирующегося в океане жизни, плавающего без снастей, подвластного ветрам, называли бесхарактерным. Причем как правило этому определению придается уничижительный оттенок, ведь бесхарактерное зыбко и неуправляемо, его невозможно заарканить и проконтролировать.

Это буржуазное представление о неподвижности души переносится на сцену, а уж на сцене всегда доминирует буржуазный уклад. Характер здесь главенствует, он завершен и зафиксирован, и герой неизменно выступает либо пьяным, либо шутом, либо мизантропом. Для того, чтобы охарактеризовать героя, нужны какие-либо телесные изъяны – косолапость, хромота или красный нос. Или персонаж должен повторять определенные клише типа: «какая прелесть», «Баркис не прочь!» [5] и все такое.

Эта однолинейность типична для сцены – еще со времен великого Мольера. Гарпагон просто скуп, хотя он может быть и скупым, и выдающимся финансистом, и прекрасным отцом, и образцовым гражданином, и что самое парадоксальное, его порок крайне выгоден именно для его зятя и дочери, которые унаследуют его состояние. И потому они не должны порицать его, даже если им придется немного подождать, прежде чем соединиться в постели.

Так что я не верю в примитивные театральные характеры. И категоричные суждения автора о людях – этот глуп, этот жесток, этот ревнив, этот скуп и т. д. – следует пропустить сквозь призму натуралистов, которые знают, насколько сложен и богат весь диапазон души. Они также знают, что порок имеет и оборотную сторону, которая очень напоминает добродетель.

Мои герои современны, они очутились на рубеже, отмеченном эклектизмом и истеричностью, по сравнению с предыдущей эпохой, поэтому я изображаю их расколотыми, колеблющимися, в них есть черты и старого, и нового. И мне не кажется неправдоподобным, что современные идеи через газеты и беседы проникают в самые социальные низы.

Мои души (персонажи) представляют собой конгломераты прошлых уровней культуры и одновременно подвержены влиянию современной, в них отрывки из книг и газет, черты разных людей, обрывки праздничных нарядов, превратившихся в жалкое тряпье, совершенно как залатанная душа. К тому же, я пытаюсь проследить эволюцию героев, когда позволяю герою слабому заимствовать у сильного и репетировать его выражения, заимствовать у него идеи, подвергаться внушению, как это сейчас принято называть.

Фрекен Жюли – персонаж современный, не только потому, что она полуженщина, мужененавистница, такие типажи существовали во все времена, но и потому, что она обнаружила себя, заявила о себе и привлекла к себе всеобщее внимание. Полуженщина – тип личности, возникший в наше время, который теперь продается за власть, ордена, знаки отличия, дипломы, так же, как раньше за деньги. И таким образом, мы наблюдаем процесс вырождения женщины. Этот тип женщины порочен и недолговечен, но, к сожалению, будет еще какое-то время приносить плоды, мультиплицируя заключенное в нем зло. И благодаря дегенеративным мужчинам, которые, скорее всего, выбирают их бессознательно, они размножаются, производя на свет существ неопределенного пола; они всю жизнь мучаются, но, к счастью, погибают – или не находя гармонии с действительностью, или от взрыва подавленных инстинктов. Или не могут смириться с разбитыми надеждами потому, что нет возможности достичь уровня мужчины.

Полуженщина – тип трагический, разыгрывающий спектакль отчаянной борьбы с природой. Как трагическое наследие романтизма, которое натурализм сейчас растрачивает в погоне за счастьем, за счастьем, которого заслуживают лишь сильные и полноценные виды.

Но фрекен Жюли – еще и уцелевший осколок старой военной аристократии, которая не выдержала натиска новой эмоционально и интеллектуально развитой элиты, жертва дисгармонии, наследственности по материнской линии, семейного разлада, заблуждений, обстоятельств, своих собственных телесных дефектов. И все это в сумме равносильно древнему року или вселенскому закону.

Натуралист вычеркнул вину вместе с Богом, но последствия поступка – наказание, тюрьму или страх перед ними – он не может вычеркнуть по той простой причине, что они никуда не деваются, вне зависимости от его воли, ведь оскорбленные не обладают таким безграничным смирением, какое за приличную награду проявляют неоскорбленные.

Даже если отец по веским причинам был вынужден отказаться от реванша, то дочь должна отомстить за себя, как она делает это в пьесе, из врожденного или благоприобретенного чувства достоинства, которое унаследовано аристократами. Но откуда, от кого, от чего они получили это наследство? От варварства, от арийской первобытности, от средневекового рыцарства. И все это выглядело очень эффектно, но сейчас неуместно для сохранения вида. Это харакири аристократа, закон совести японца, который обязывает его вспороть себе живот, когда кто-то оскорбляет его. Этот закон существует и в более современной форме – дуэли, привилегии аристократии. Поэтому лакей Жан остается жить, а фрекен Жюли не может жить, после того как ее обесчестили.

Преимущество лакея перед ярлом [6] в том-то и заключается, что у него отсутствует этот опасный для жизни предрассудок – понятие чести, но оно есть во всех нас, арийцах, дворянах или Дон Кихотах, оно заставляет нас сочувствовать самоубийцам, совершившим недостойный поступок, и тем самым потерявшим честь; мы достаточно аристократичны, чтобы страдать, созерцая зрелище былого величия, когда павший распластался как труп, и даже после того, как он возродится и, совершив достойные поступки, восстановит свою честь.

Лакей Жан создаст новый вид, в котором будут явственны социальные контрасты. Он – сын статара [7], и он уже подготовил себя к роли будущего господина. Он восприимчив, развит и тонок, у него все на месте – обоняние, вкус, внешность, он чуток к красоте.

Он уже пробрался наверх и достаточно осмелел для того, чтобы без смущения пользоваться услугами других.

Он уже чужак для своей среды, которую презирает как пройденный для себя этап. Он боится и избегает ее, ведь она знает его тайны, разгадывает его замыслы, с завистью и ревностью следит за его восхождением и с радостью предвкушает миг его паденья. Этим объясняется двойственность и нерешительность его характера, он одновременно испытывает и симпатию, и ненависть к тем, кто оказался наверху. Он, по его собственным словам, аристократ, который приобщился к тайнам избранных, он приобрел внешний лоск, но внутри так и остался неотесанным. Он уже научился носить сюртук, но при этом нет никакой уверенности в том, что он соблюдает телесную гигиену.

Он уважает фрекен, но боится Кристины, ведь та посвящена в его опасные тайны. Он довольно бессердечен и не позволит, чтобы ночные события помешали сбыться его планам. С жестокостью раба и без всякой тени сентиментальности, отличающей господина, он может созерцать кровь, не падая в обморок, он хватает неудачу за рога и побеждает ее. Он выходит из борьбы целым и невредимым и в конце концов станет хозяином отеля. И даже если сам он не станет румынским графом, но сын его наверняка станет студентом и возможно фогтом [8].

Кстати, он очень точно подмечает важные особенности жизненной философии низов (ведь он постиг ее изнутри), когда он откровенен, а это с ним редко случается. Чаще он говорит то, что ему выгодно, а не то, что он действительно думает. Когда фрекен Жюли высказывает предположение, что низшие классы страдают от гнета высших, то Жан, конечно, с ней соглашается, тем самым добиваясь ее симпатии, но затем отказывается от своих слов, решив, что ему лучше не высовываться из толпы.

Итак, Жан карабкается вверх, но этого мало, он, оказывается, выше фрекен Жюли – ведь он мужчина. Он принадлежит к мужскому племени, и потому аристократ, он наделен мужской силой, чувственно развит, инициативен. Его комплекс неполноценности связан с тем, что он чувствует себя временным обитателем в своей социальной среде, из которой он может вырваться, сняв с себя ливрею.

Он становится лакеем, а точнее, проявляет лакейство, когда служит графу (чистит его сапоги); он слишком набожен, но, служа графу, он прежде всего служит его титулу, о котором мечтает и сам. Эта мечта не оставляет его и после того, как он овладевает дочерью графа и обнаруживает, насколько обманчива может быть красивая оболочка.

Впрочем, подлинная любовь – в высоком смысле слова – не может возникнуть между двумя персонажами со столь разными душевными свойствами, и поэтому, как мне кажется, любовь фрекен Жюли несколько покровительственная или как бы оправдательная. А Жан считает, что мог бы полюбить по-настоящему, если бы находился в иных социальных обстоятельствах. Я сравнил бы любовь с гиацинтом, который должен пустить корни в темноте, чтобы распустился полноценный цветок. А здесь он раскрывается и расцветает мгновенно – и поэтому столь стремительно гибнет.

Кристина – рабыня, она несамостоятельна, безынициативна, ее наняли лишь для того, чтобы стоять у плиты и топить камин, в ней есть животно-инстинктивное лицемерие, ее мораль и вера полны ханжества, ей нужны козлы отпущения – а ведь сильной личности они ни к чему, она сама может нести свой грех или замолить его! Она ходит в церковь, чтобы легко и безболезненно получить от Иисуса отпущение своих домашних грешков, в основном, мелких краж и снова зарядиться ощущением собственной невинности.

А вообще, она – персонаж второстепенный, я ее обозначил в пьесе схематично, так же, как в «Отце» обозначил Пастора и Врача, типичных провинциальных пастора и врача. Мои второстепенные персонажи могут кому-то показаться несколько абстрактными. Это обусловлено тем, что люди в повседневной жизни, исполняющие свои служебные функции, вообще несколько абстрактны, несамостоятельны, они как бы раскрываются с одной стороны, и до тех пор, пока зрителю неинтересно разглядеть их с разных сторон, я очерчиваю их приблизительно, пунктирно, и мой пунктир точен лишь относительно.

Наконец, относительно диалога – тут я отступил от традиций. Я попытался избавить своих персонажей от роли учителей катехизиса, которые специально задают дурацкие вопросы, чтобы в ответ последовала остроумная реплика. Я избегал всяческой симметрии, математичности, свойственной диалогу, сконструированному на французский манер, и позволил своим персонажам высказываться и поступать спонтанно, так, как они делают в действительности, ведь в жизни ни один диалог не может исчерпать ни одной темы, а все люди взаимосвязаны и взаимовтянуты друг в друга, как в лентопротяжном механизме. И поэтому диалог в пьесе блуждает, мечется – в первых сценах намечено то, что потом получает развитие, репетируется, перекликается, повторяется, как тема музыкальной композиции.

Действие довольно сконцентрировано, оно сосредоточено на взаимоотношениях только двух героев, единственный второстепенный персонаж – кухарка, хотя нет, еще и отец, чья несчастная тень витает рядом и над всем происходящим. Мне хотелось выхватить именно самое примечательное в психическом облике людей новейшего времени, ведь наши любопытные души не довольствуются тем, что наблюдают что-то происходящее, но и хотят постичь, как это происходит. Нам интересны именно нити, механизм, нам хочется обследовать шкатулку с двойным дном, при помощи волшебного кольца найти швы, заглянуть в карты и разглядеть, из каких мастей составлена колода.

Образцом для меня служили монографические романы братьев Гонкур, которые я считаю самым значительным явлением современной литературы.

Что касается техники композиции, то я попытался устранить разделение на акты. Нашу оскудевающую фантазию травмируют антракты между актами и сценами, во время которых зритель получает передышку – возможность поразмышлять – и тем самым ускользает от магнетического воздействия писателя.

Моя пьеса длится полтора часа, и уж если можно слушать лекцию, проповедь или доклад на конгрессе столь же долго или дольше, то я уверен в том, что полуторачасовая пьеса не должна утомить. Еще в 1872 году, в одном из моих первых драматических опусов, в пьесе «Изгой» я апробировал эту концентрированную форму, но моя попытка не имела успеха. Пьеса в пяти актах была уже завершена, но потом я счел ее слишком фрагментарной, и к тому же, отметил, что она производит гнетущее впечатление. Я ее сжег, но из ее пепла возникла единая цельная одноактная пьеса объемом в пятьдесят печатных страниц, рассчитанная на час игрового времени. Эта форма была вовсе не нова, и все-таки мне она показалась открытием и соответствовала изменившимся вкусам современного зрителя. Отныне мне нужна была публика, подготовленная к тому, чтобы весь вечер смотреть непрерывный одноактный спектакль. Но, разумеется, при этом требуется создать определенные условия. Зрителю нужны паузы для отдыха, и актерам, кстати, тоже, и, чтобы соблюсти эти условия, не выпуская при этом зрителя из магнетического поля, я использую три формы драматического искусства – монолог, пантомиму и балет, первоначально типичные для античной трагедии. Ведь со временем монодия преобразилась в монолог, а хор – в балет.

Монолог сейчас отвергается нашими реалистами, они проклинают его за неправдоподобие, но если я мотивирую его, то он станет правдоподобным и, таким образом, его можно использовать с выигрышем для пьесы. Разве не правдоподобно, если один из героев в одиночестве ходит по комнате и громко что-то произносит? Разве не правдоподобно, когда актер вслух репетирует свою роль? Или когда служанка разговаривает со своей кошкой, мать лепечет со своим малышом, старая дева болтает со своим попугаем, а спящий бормочет во сне?

И чтобы хоть раз предоставить актеру свободу самостоятельного творчества, чтобы он высвободился от диктата и указующего перста писателя, я не расписывал монологи, а только наметил их пунктиром. В общем-то, не так важно, что говорится во сне или что адресовано кошке или попугаю, это никоим образом не влияет на действие, но одаренный актер, внедряясь в определенную ситуацию и проникаясь определенным настроением, наверняка сымпровизирует лучше писателя, которому трудно предугадать и просчитать, сколько именно времени потребуется для той или иной сцены, чтобы не дать публике вырваться из плена иллюзий.

Как известно, итальянский театр в определенных сценах реанимирует практику импровизации и тем самым предоставляет творческую свободу актеру, который тоже сочиняет на ходу и дышит в унисон с драматургом. Актер-творец может иметь успех, открывать новые горизонты, совершать открытия. Это можно считать шагом вперед или новым типом искусства, искусством, открывающим новые горизонты.

Там, где монолог может показаться неправдоподобным, я призываю на помощь пантомиму, предоставляя актеру еще большую свободу сочинять и творить. При этом, чтобы не испытывать терпение публики дольше, чем она способна выдержать, я подключаю музыку, естественно соответствующую происходящему на сцене, танцу в Иванову ночь, и музыка усиливает атмосферу и дополняет немую сцену. Я прошу дирижера оркестра самому выбрать необходимый музыкальный фон, чтобы он не вторгся чужеродным мотивом в спектакль, не навязывал ненужных ассоциаций, чтобы не было попурри из современных оперетт или танцев, или из каких-то этнографических народных мелодий.

Балетные сцены, которые я предусмотрел в спектакле, невозможно заменить так называемыми массовыми сценами, ведь массовые сцены исполняются, как правило, весьма посредственно, и при этом многие исполнители переигрывают, нарушая равновесие спектакля. Они не только не импровизируют, но и используют уже готовые штампы, которые могут быть неоднозначно истолкованы.

Я не сочинял шуточных куплетов, я использовал малоизвестные куплеты из шуточного танца, который сам наблюдал и зафиксировал в окрестностях Стокгольма. Они звучат порой пунктирно, не попадая в цель, но это сделано намеренно, ибо коварство (слабость) рабской психологии исключает прямоту высказываний. Поэтому никаких остроумничающих клоунов, никаких грубых ухмылок, когда действие завершается гибелью целого рода, когда захлопывается крышка гроба.

Относительно декораций – я использовал приемы импрессионистской живописи, асимметрии, диспропорции, и мне это показалось вполне оправданным, для того, чтобы активировать зрительскую фантазию. Зритель не может увидеть все пространство и всю обстановку, но его фантазия приводится в движение и домысливает недостающее.

Я одержал еще одну победу – избавился от утомительных выходов актеров через двери, ведь двери на сцене сработаны в основном из холста и вибрируют от малейшего движения. Так что они не могут продемонстрировать, например, гнев разъяренного отца семейства, который вызван неудачным обедом, когда он выходит и хлопает дверьми, которые и в самом деле трясутся так, что «весь дом дрожит». (А в театре он и в самом деле дрожит). Таким образом, я решил оставить одну-единственную декорацию, которая помогает персонажам слиться со средой на сцене. Я вообще рискнул отказаться от декоративных излишеств. И уж если оставить на сцене всего одну декорацию, то пусть она будет правдоподобной и соответствует всему происходящему. А ведь сымитировать комнату, приблизительно похожую на комнату, гораздо сложнее, чем живописцу изобразить вулкан и водопад. Пусть стены будут из холста, но изображать полки и предметы кухонной утвари – нет уж, увольте. С этим пора покончить. У нас на сцене и так много всяких других условностей, в которые мы обязаны поверить, но верить в намалеванные кастрюли – это уже чересчур.

Я решил разместить задник и стол чуть наискосок, под углом, чтобы актеры, сидя за столом друг напротив друга, играли лицом к публике или вполоборота. Я видел смещенный задник в опере «Аида» – он расширяет сценическую перспективу, в отличие от утомительной прямой линии.

Следующим – и не менее важным – новшеством был бы демонтаж рампы. Эта традиционная подсветка снизу имеет целью укрупнить лица актеров – но, осмелюсь спросить, ради чего? Из-за этой нижней подсветки не видны утонченные черты лица, особенно подбородок, искажается профиль, затеняются глаза. В любом случае, зрение актеров страдает от этого яркого нижнего света, и те сцены, которые построены на мимике, теряются. Свет рампы попадает на ту часть сетчатки, которая должна быть защищена от света (хотя моряки вынуждены смотреть на солнце, отраженное в воде). И поэтому нам, зрителям, почти недоступны выражение глаз и мимика. Только когда актер смотрит в сторону или в зал, мы видим его расширенные белки, ловим его усталый рассеянный взгляд. Обычно актер смотрит на зрителя, если хочет сообщить ему что-либо о себе. Молча, в неестественной позе актеры – он или она – стоят на сцене перед зрителем, хлопая глазами, и эта дурацкая манера почему-то называется «приветствовать знакомых»!

Разве недостаточно яркого бокового света (прожектора с отражателем и прочее), который предоставит актеру новые возможности – обнажит до предела его мимику, лицо, взгляд?

Чтобы актер играл перед публикой, а не для нее, – конечно, подобных иллюзий я не питаю, об этом я мог бы только мечтать, но к этому надо стремиться. Хотя созерцать актера только со спины, например, на протяжении какого-то решающего эпизода, тоже утомительно, и все-таки я хотел бы, чтобы ключевые моменты спектакля были сыграны изнутри, а не напоказ, не у будки суфлера, как дуэты, рассчитанные на аплодисменты. Мне хотелось бы, чтобы каждая сцена занимала свое место и точно соответствовала ситуации.

Итак, я не провел никаких революционных реформ, а просто позволил себе небольшие модификации, ведь сцена – это пространство, где отсутствует четвертая стена, а часть меблировки развернута от зала, что мешает восприятию.

Что касается грима, то я хотел бы, чтобы меня услышали актрисы, которым хочется продемонстрировать прежде всего свою красоту, а уж потом естественность и правдоподобие. Актер не может не знать, что грим часто обезличивает его, лишает характера, превращая лицо в маску. Представим себе актера, который должен сыграть жестокого героя и соответствующим гримом проводит резкую холерическую складку между глазами… Но в одной из реплик ему предстоит улыбнуться. Наверняка у него получится гримаса, от которой зритель просто содрогнется. И разве способен актер с бледным лбом, напоминающим бильярдный шар, сыграть, скажем, гнев старика?

Для современной психологической драмы, где самые искренние движения души должны передаваться прежде всего мимикой, а не жестами или голосом, может быть, стоило бы рискнуть выбрать малую сцену, при этом направить на нее яркий боковой свет… А актерам было бы уместнее играть без грима или хотя бы с минимальным гримом.

И куда-то бы нам упрятать видимый из зала оркестр, обращенный лицом к публике и ослепляющий светом! Если бы мы могли приподнять партер настолько, чтобы взгляд зрителя оказался выше коленей актеров… Если бы избавиться от аванлож [9], с ухмыляющимися обедающими или ужинающими зрителями, и тем самым полностью затемнить зал на время всего спектакля, от первой и до последней сцены…

Когда мы останемся наедине со зрителем, на малой сцене и в малом зале, тогда, возможно, и возникнет новая драматургия, и театр станет зрелищем и развлечением для просвещенной образованной публики. И в ожидании рождения такого театра мы будем писать пьесы и готовить будущий репертуар.

Представляю на суд публике свой эксперимент! Если опыт окажется неудачным, то надеюсь, мне еще отпущено время, чтобы повторить его!

Фрекен Жюли

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Фрекен Жюли, 25 лет.

Жан, лакей, 30 лет.

Кристина, кухарка, 35 лет.

Действие происходит на графской кухне в Иванову ночь. Просторная кухня; боковые стены скрыты занавесом. Задняя стена слева направо косо перерезает сцену, ближе к левому углу на этой стене – две полки, уставленные медной, железной и цинковой утварью и украшенные по краям бумажными кружевами; правей на три четверти видны большие сводчатые двойные стеклянные двери, а за ними – фонтан с амуром, сирень в цвету и стройные пирамидальные тополя. Слева – угол большой кафельной печи и часть дымохода. Справа выступает край большого соснового стола для челяди и несколько стульев. Плита убрана березовыми ветками; по полу разбросан можжевельник. На краю стола – большая японская ваза с сиренью. Ледник, кухонный столик, раковина. Старинные часы с боем над дверьми, а слева от них – телефонная труба. Кристина стоит у плиты и что-то жарит; она в светлом ситцевом платье, в фартуке; входит Жан в ливрее, вносит сапоги со шпорами для верховой езды и ставит их на пол.

Жан. Сегодня фрекен Жюли опять помешанная какая-то; совсем помешанная!

Кристина. А-а, ты тут уже?

Жан. Я проводил графа на станцию, шел обратно мимо гумна, зашел туда потанцевать, вижу – фрекен с лесничим танцует. Замечает меня, бросается прямо ко мне и приглашает на вальс. И как танцевала! В жизни я такого не видывал. Нет, она помешанная!

Кристина. Да она и всегда такая была, а уж последние две недели особенно, вот как помолвка-то расстроилась.

Жан. Кстати – что за история? Он же славный малый, хоть и не из богатых. Ах! Все у них тонкости разные. (Присаживается к столу.) Но все-таки удивительно – чтобы барышня – хм – решилась остаться дома, с людьми, когда отец звал ее вместе поехать к родне – а?

Кристина. Небось появиться стесняется, когда с женихом у нее такая катавасия вышла.

Жан. Может, и так! Зато уж он показал себя молодцом. Ведь знаешь, Кристина, как все у них было? Я же видел, только говорить не хотел.

Кристина. Ишь как – видел?

Жан. Ну да! Были они вечерком в конюшне, и фрекен его тренировала – так это у нее называлось. Хочешь знать, как она это делала? Заставляла его через хлыст прыгать, вроде собачонки. Два раза он прыгнул, и оба раза она вытянула его хлыстом, ну а уж на третий раз он вырвал у нее хлыст, разломал на мелкие кусочки и был таков.

Кристина. Вот ведь как! Подумать!

Жан. Да, вот так-то! Ну, Кристина, чем же ты меня вкусным попотчуешь?

Кристина (что-то накладывает со сковородки на тарелку и ставит ее перед Жаном). Вот тебе – немного почек, я их из жареного теленка вырезала!

Жан (понюхав). Прелесть! Обожаю! (Щупает тарелку.) Только отчего тарелка не подогрета?

Кристина. Ишь капризничает – чище графа самого. (Ласково треплет ему волосы.)

Жан (сердито). Ой, не тяни ты меня за волосы! Сама знаешь, я человек чувствительный!

Кристина. Ну ладно, ладно, небось ведь я это любя!

Жан принимается за еду. Кристина откупоривает бутылку пива.

Жан. Пиво – в Иванову ночь? Благодарю покорно! У меня найдется кое-что и получше. (Открывает ящик стола и достает оттуда бутылку красного вина с желтой сургучной печатью.) Видишь – желтая печать? Дай-ка мне бокал. На тонкой ножке, конечно, для благородного вина!

Кристина (возвращается к плите, ставит на нее кастрюльку). Боже сохрани от такого муженька! Экие капризы!

Жан. Не болтай лишнего! Сама рада-радешенька такого парня подцепить; и, думаю, ты не в обиде, что меня твоим женихом называют! (Пробует вино.) Славно! Очень славно! Только чуть-чуть переохладилось! (Греет бокал в ладонях.) Мы его покупали в Дижоне; по четыре франка литр без посуды; а ведь еще пошлина! Что это у тебя там за стряпня? Запах убийственный!

Кристина. Чертовщина разная, которой фрекен Жюли кормит Дианку.

Жан. Следила бы ты за своими выражениями, Кристина! Но почему это ты в канун святого праздника должна готовить варево для сучки? Больна она, что ли?

Кристина. Больна, как же! Снюхалась с барбосом дворовым – течка у нее – фрекен про это и знать не желает.

Жан. Фрекен иной раз бывает чересчур заносчива, а иной раз у нее не хватает гордости, вся в покойную графиню. Та любила побыть в людской да в конюшне, зато уж ездила только цугом, ходит, бывало, в грязных манжетах, а непременно чтобы с графскими коронами на запонках. Фрекен, кстати говоря, совсем за собой не следит. Я бы даже сказал, не хватает ей благородства. Вот когда в риге танцевали, она ж просто вырвала лесничего у Анны и сама его пригласила. У нас такого не водится. Когда господа корчат из себя простых – так уж до того делаются просты! Зато она стройная! Дивно! Ах! Плечи! И так далее!

Кристина. А, ладно тебе! Я-то слышала, что Клара говорит, а Клара ее одевает!

Жан. Ха! Клара! Все вы друг дружке завидуете! Я же с нею вместе верхом ездил… А танцует она как!

Кристина. Послушай-ка, Жан! А со мной-то ты потанцуешь, как вот я тут управлюсь?

Жан. О, разумеется.

Кристина. Обещаешь?

Жан. Обещать? Раз сказано, значит, так и будет! А за еду тебе спасибо. Дивно угостила! (Затыкает бутылку пробкой.)

Фрекен (появляется в дверях и кричит кому-то наружу). Я сейчас! Подождите меня!

Жан сует бутылку в ящик стола; почтительно встает со стула.

Фрекен (входит и, стоя у зеркала, обращается к Кристине). Ну? У тебя все в порядке?

Кристина знаком показывает ей, что здесь Жан.

Жан (учтиво). У дам, кажется, свои секреты?

Фрекен (бьет его платком по лицу). Какой любопытный!

Жан. Ах, как нежно пахнуло фиалками!

Фрекен (кокетливо). Бессовестный! Он, оказывается, и в духах разбирается? Танцевать – это он, правда, умеет… ну, нечего на меня смотреть! Уходите вон!

Жан (бойко, учтиво). Уж не варят ли дамы колдовской напиток по случаю Ивановой ночи? Чтобы не упустить свою счастливую звезду и свою судьбу не проглядеть?

Фрекен (резко). Для этого главное – иметь хорошее зрение! (Кристине.) Слей в бутылку да получше закупори. А теперь пожалуйте со мною на экосез, Жан…

Жан (в неуверенности). Не хочется быть невежей, да только этот танец я уж пообещал Кристине…

Фрекен. Ну она еще с кем-нибудь потанцует; да, Кристина? Ты ведь мне даешь Жана взаймы?

Кристина. Наше дело маленькое. Раз уж фрекен кого почтила, негоже ей отказывать. Иди-ка с нею. Да благодари за честь.

Жан. Говоря откровенно, и чтобы вас не обидеть, может, не следовало бы фрекен Жюли два раза подряд с одним кавалером танцевать, особенно если учесть, как здешний народ скор на всякие пересуды…

Фрекен (вспылив). Какие еще? Какие еще пересуды? О чем вы?

Жан (кротко). Ежели фрекен не угодно меня понять, выскажусь определенней. Нехорошо это отличать одного из своих подданных, когда и другие ожидают подобной же редкостной чести…

Фрекен. Отличать? Ну и мысли! Я в изумлении! Я, хозяйка дома, оказываю своим людям честь, присутствую на их танцах, но если уж мне в самом деле хочется потанцевать, ясно – я буду танцевать с тем, кто умеет водить, чтоб не оказаться смешной.

Жан. Как прикажете, фрекен. Я к вашим услугам.

Фрекен (нежно). Не считайте это приказаньем! Сегодня все мы празднуем и веселимся и никаких нет чинов и отличий! Ну, дайте же мне вашу руку! Не тревожься, Кристина! Я не отниму у тебя жениха!

Жан подает фрекен руку и уводит ее.

ПАНТОМИМА

Исполняется так, будто актриса и впрямь одна на сцене; когда надо, поворачивается к публике спиной; не смотрит на зрителей; отнюдь не спешит и нисколько не боится наскучить публике. Кристина одна. В отдалении тихие звуки скрипки. Экосез. Кристина подпевает, убирает со стола, моет тарелку после Жана, вытирает, ставит в шкаф. Потом снимает фартук, вынимает из ящика стола зеркальце, прислоняет к вазе с сиренью; зажигает свечу, греет на пламени спицу, подвивает локоны надо лбом. Потом идет к дверям, прислушивается. Возвращается к столу. Обнаруживает забытый платочек фрекен, подносит к лицу, нюхает; потом, будто забывшись, разворачивает платочек, разглаживает, складывает вдвое, вчетверо и т. д.

Жан (входит, один). Ей-богу, она сумасшедшая! Так отплясывать! А люди стоят на пороге и над ней потешаются! Что скажешь, Кристина?

Кристина. Так ведь месячные у нее, да она и всегда-то чудная. Ну, а со мною пойдешь танцевать?

Жан. Ты ведь не сердишься, что я тебя бросил…

Кристина. Нет! Нисколечко. Да ты и не думаешь, будто я сержусь. Я-то свое место знаю…

Жан (обнимает ее за талию). Ты, Кристина, понятливая, из тебя славная жена выйдет…

Фрекен (входит; она неприятно поражена; прикидывается веселой). Очаровательный кавалер – вдруг убегает от дамы.

Жан. Напротив того, фрекен Жюли, я, как видите, поспешил к покинутой!

Фрекен (меняет тему). Знаете, а ведь вы танцуете как никто! Только зачем такой вечер – и в ливрее? Сейчас же снимите!

Жан. Но тогда я должен просить фрекен отлучиться на минуточку, мой черный сюртук висит вон там… (Показывает направо)

Фрекен. Это он стесняется? В сюртук при мне переодеться! Ну, так идите к себе и возвращайтесь! А то останьтесь, я отвернусь!

Жан. С вашего дозволения, фрекен! (Идет направо; видна его рука, когда он переодевается.)

Фрекен. Послушай-ка, Кристина; Жан, видно, правда твой жених, раз вы так накоротке?

Кристина. Жених? Ежели угодно. Мы так его называем.

Фрекен. Называете?

Кристина. Ну, у фрекен и у самой был жених…

Фрекен. Мы-то были помолвлены…

Кристина. Ан ничего и не вышло…

Входит Жан; он в черном сюртуке и черной шляпе.

Фрекен. Très gentil, monsieur Jean! Très gentil! [10]

Жан. Vous voulez plaisanter, madame! [11]

Фрекен. Et vous voulez parler français! [12] Где вы ему выучились?

Жан. В Швейцарии, я там официантом служил, в Люцерне, в самом шикарном отеле!

Фрекен. Но вы в этом рединготе истинный джентльмен! (Присаживается к столу.)

Жан. О, вы мне льстите!

Фрекен (оскорбленно). Льстить? И кому!

Жан. Природная моя робость не позволяет мне поверить, что вы от души говорите любезности такому, как я, а потому я и позволил себе допустить, что вы преувеличили, или, как это обыкновенно называют – что вы мне льстите!

Фрекен. Где это вы научились так изъясняться? Верно, часто бывали в театре?

Жан. И там бывал! Где я только не бывал!

Фрекен. Но родом вы из наших мест?

Жан. Мой отец был статаром у прокурора тут неподалеку, и я видывал фрекен еще девочкой, хотя фрекен меня не замечала!

Фрекен. Неужто?

Жан. О! И особенно, помнится, однажды… нет, не могу этого касаться.

Фрекен. Ой! Скажите! Ну! В виде исключения!

Жан. Нет, в самом деле, не могу. Может быть, в другой раз как-нибудь.

Фрекен. Не надо мне вашего другого раза! Почему нельзя сказать теперь же? Что тут страшного?

Жан. Страшного ничего, но лучше отложить. Поглядите вон на нее. (Показывает на Кристину, которая задремала на стуле у плиты.)

Фрекен. Милая женушка будет! Верно, она и храпит вдобавок?

Жан. Она не храпит, зато говорит во сне.

Фрекен (цинично). Почем вы знаете, что она говорит во сне?

Жан (нагло). Сам слышал.

Пауза. Они разглядывают друг друга.

Фрекен. Отчего вы не сядете?

Жан. Не могу себе этого позволить в вашем присутствии.

Фрекен. Но если я прикажу?

Жан. Мне останется повиноваться.

Фрекен. Сядьте же! Нет, погодите! Не дадите ли вы мне сперва чего-нибудь выпить?

Жан. Не знаю, что тут в леднике найдется. Думаю, пиво одно.

Фрекен. Пиво – это вовсе не дурно! Вкус у меня такой простой, что я даже предпочитаю пиво.

Жан (достает из ледника бутылку пива, откупоривает; ищет в шкафу стакан и тарелку, подает все это ей). Угощайтесь!

Фрекен. Благодарю. А вы?

Жан. Я до пива не охотник, но уж как прикажет фрекен!

Фрекен. Прикажет? Я полагаю, как любезный кавалер, вы должны составить даме компанию.

Жан. Это вы верно заметили! (Откупоривает еще бутылку, берет стакан.)

Фрекен. Выпейте же мое здоровье!

Жан в нерешительности.

Он, кажется, робеет?

Жан (опускается на колени, пародийно-рыцарски; поднимает стакан). Здоровье моей повелительницы!

Фрекен. Браво! А теперь целуйте туфельку, и все будет прелестно.

Жан колеблется, потом дерзко хватает ее ногу и легонько целует.

Фрекен (встает). Превосходно! Вам бы актером быть.

Жан (встает). Так больше нельзя! Фрекен! Вдруг войдут и увидят.

Фрекен. Ну и что?

Жан. Пойдут болтать, только и всего! А если бы фрекен знала, как они уже распустили языки…

Фрекен. Ну например? Что же они говорят? Перескажите! Да сядьте же вы наконец!

Жан (садится). Не хочу вас огорчать, но они употребляют выражения… и высказывают соображения такого рода, что… да вы же сами можете понять! Вы уже не маленькая, и если даму застают, когда она пьет наедине с мужчиной – пусть даже с лакеем – ночью – так уж…

Фрекен. Что – так уж? Да мы и не наедине к тому же, Кристина тут.

Жан. Да – спит!

Фрекен. Так я разбужу ее. (Встает.) Кристина! Ты спишь?

Кристина (во сне). Э-э-э!

Фрекен. Кристина! Вот соня!

Кристина (во сне). Сапоги графу почищены… поставить кофе… сейчас, сейчас – ох-ох – пф…

Фрекен (дергает ее за нос). Да проснешься ли ты наконец?

Жан (строго). Нельзя беспокоить спящего!

Фрекен (резко.) Что такое?

Жан. Кто весь день простоял у плиты, может и утомиться к ночи. И сон надо уважать…

Фрекен (меняет тон). Высокая мысль и делает вам честь! Благодарю! (Протягивает Жану руку.) Пойдемте в сад, и вы нарвете для меня сирени!

Во время последующего разговора Кристина встает и, сонная, идет налево, чтоб лечь в постель.

Жан. Я – с вами, фрекен?

Фрекен. Со мной!

Жан. Невозможно! Никак невозможно!

Фрекен. Не пойму я ваших мыслей. Неужто вы что-то вообразили?

Жан. Нет, не я. Люди.

Фрекен. Что же именно? Что я влюблена в лакея?

Жан. Я человек не заносчивый, однако же ведь бывали примеры. Да и для людей нет ничего святого!

Фрекен. А вы аристократ, как я погляжу!

Жан. Да, аристократ.

Фрекен. Я лучше снизойду…

Жан. Не снисходите, фрекен, вот мой совет! Никто вам не поверит, что вы сами решили снизойти; всегда скажут, будто вы пали!

Фрекен. Я лучше вас думаю о людях! Идемте же, испытаем их! (Долго смотрит на него.)

Жан. А вы знаете, что вы очень смешная?

Фрекен. Возможно! Но ведь и вы тоже! Впрочем, все на свете смешно! Жизнь, люди – все ведь это одна грязь, и она плывет, плывет по воде, пока вдруг не начнет тонуть, тонуть! Мне часто снится один сон; вот отчего-то вспомнилось. Будто я взобралась на высокий столп, а спуститься нет никакой возможности, как гляну вниз – сразу голова кружится, а мне надо вниз, и броситься не хватает духу; держаться мне не за что, и я даже хочу упасть, да вот не падаю. И я не могу успокоиться, пока не спущусь вниз, вниз, на землю! А если спустилась бы вниз, на землю, мне сразу захотелось бы в нее зарыться… Бывало с вами такое?

Жан. Нет! Мне часто снится, будто я лежу под высоким деревом в темном лесу. И меня тянет вверх, вверх, на вершину, и чтоб оттуда оглядеть светлую округу, залитую солнцем, и разорить птичье гнездо, где лежат золотые яйца. И я взбираюсь, взбираюсь, а ствол такой толстый и скользкий, и до веток так далеко. Но я-то знаю, что мне бы только уцепиться за первую ветку, и там уж я поднимусь до самого верху легко, как по лесенке. Пока еще мне не случалось туда забираться, но я заберусь непременно – хотя бы во сне!

Фрекен. Но что это я? Стою тут и с вами о снах болтаю… Идемте же! Скорее в сад! (Берет его под руку, и оба идут к дверям.)

Жан. Эх, выспаться бы на девяти разных травах в Иванову ночь – и сбудутся все мечты! Фрекен!

Фрекен и Жан оборачиваются в дверях. Жан трет рукою глаз.

Фрекен. Дайте-ка посмотреть, вам что-то в глаз попало?

Жан. О – пустяки. Соринка. Сейчас пройдет.

Фрекен. Верно, это я вас рукавом задела; сядьте, сейчас я вам помогу! (Тянет его за руку и сажает на стул; берет в свои ладони его голову и запрокидывает ее назад; кончиком платка старается выудить из глаза соринку.) Тихо же, не шевелиться! (Бьет его по руке.) Слушаться, я сказала! Что это? Такой сильный, большой – и дрожит? (Щупает ему плечо.) С такими плечами!

Жан (предостерегающе). Фрекен Жюли!

Фрекен. Да-да, мсье Жан?

Жан. Attention! Je ne suis qu'un homme! [13]

Фрекен. Будете вы тихо сидеть или нет! Ну вот! И вытащила! Целуйте ручку! Благодарите!

Жан (встает). Фрекен Жюли! Послушайте меня! Кристина ведь ушла и легла в постель! Вы в состоянии слушать?

Фрекен. Сначала целуйте ручку!

Жан. Послушайте!

Фрекен. Сначала ручку!

Жан. Ну, так пеняйте же на себя!

Фрекен. За что?

Жан. За что? Не ребенок же вы – в двадцать пять лет! Неужели вы не знаете, что играть с огнем опасно?

Фрекен. Мне не опасно; я застрахована!

Жан (смело). Нет, не застрахована! А если бы и так – рядом с вами легко воспламеняющийся предмет!

Фрекен. То есть вы, надо полагать?

Жан. Да! Не в том дело, что именно я, но поскольку я мужчина и молод…

Фрекен. И хорош собою… Какое, однако, богатое воображение! Быть может, вы Дон Жуан? Или прекрасный Иосиф! Да-да, я уверена, он прекрасный Иосиф!

Жан. Вы уверены?

Фрекен. Даже почти боюсь!

Жан смело подходит к ней и пытается обнять и поцеловать.

Фрекен (дает ему пощечину). Не сметь!

Жан. Вы это в шутку? Или серьезно?

Фрекен. Серьезно!

Жан. Стало быть, и раньше серьезно было! Слишком уж вы серьезно играете, смотрите, это опасно! А мне играть надоело, и прошу меня уволить, я должен вернуться к моим обязанностям. Надо вовремя подать сапоги графу, а сейчас давно уже за полночь.

Фрекен. Оставьте вы эти сапоги!

Жан. Нет! Это моя служба, и я обязан ее нести, да я никогда и не метил к вам в развлекатели, и не буду никогда, я слишком хорош для этого!

Фрекен. Вы гордый!

Жан. В иных случаях да, в других – нисколько.

Фрекен. Любили вы когда-нибудь?

Жан. У нас это слово не в ходу, но мне многие девушки нравились, а один раз в жизни я даже просто заболел из-за того, что одна девушка для меня была недоступна. Заболел, знаете ли, прямо как эти принцы из «Тысячи и одной ночи» – не ел, не спал от любви!

Фрекен. И кто же была она?

Жан молчит.

Кто же была она?

Жан. А вот этого вы не заставите меня сказать.

Фрекен. Но если я прошу вас, как друга, как равного? Кто была она?

Жан. Это были вы!

Фрекен (садится). Прелестно!

Жан. Да, если угодно! И даже смешно! Это, понимаете ли, та самая история, которой я не хотел касаться, но теперь уж я все расскажу! Знаете ли вы, каким кажется мир, если смотришь на него снизу? Нет, откуда ж вам знать! Он кажется чем-то похожим на соколов и ястребов, у которых не видно спин, ведь они парят в вышине! Я рос в доме ста-тара, нас было семеро детей, и одна свинья на сером поле, где не стояло ни деревца! Но из окошка я видел стену графского сада и яблони за нею. Как райский сад. И злые ангелы с огненными мечами его стерегли. Я да и другие мальчишки тоже нашли, однако же, путь к древу жизни – вы презираете меня?

Фрекен. Ах, мальчишки вечно яблоки таскают.

Жан. Это вы только так говорите, а сами меня презираете! Ну, да все равно! Как-то раз я пришел в райский сад вместе с матерью, лук полоть. Там, где начинался сад, стоял турецкий павильон в тени жасминов, весь в кустах жимолости. Я не знал, для чего служит этот павильон, но в жизни еще я не видывал такой красоты. В него входили, из него выходили, весь день не закрывались двери. Я заглянул внутрь и увидел на стенах портреты императоров и королей, а на окнах красные гардины с бахромой – ну, сами понимаете. Я… (отламывает ветку сирени и подает ее фрекен) в замке не бывал, ничего не видел, кроме церкви, – но тут было красивей; и куда б ни уносился я потом в мечтах, я возвращался обратно – туда. И понемногу мной овладело желание хоть разок увидеть всю эту роскошь – словом, я прокрался туда, смотрел и дивился. И вдруг кто-то входит! Для господ в павильоне был только один выход, ну а для меня сыскался другой, и мне ничего не оставалось, как им воспользоваться!

Фрекен роняет ветку сирени на стол.

Потом я пустился бегом, пробрался сквозь заросли малины, потоптал клубнику и выбежал к розовым кустам. И там увидел я розовое платьице, белые чулочки – это были вы. Я затаился в сорняках, меня колол репейник, от земли ужасно воняло. А я смотрел, как вы проходите среди роз, и думал: если и вправду разбойнику можно было взойти на небо и очутиться среди ангелов, почему же сыну ста-тара здесь, на божьей земле, нельзя войти в графский парк и поиграть с графской дочкой!

Фрекен (задумчиво). И вы полагаете, каждый бедный ребенок так же точно подумал бы на вашем месте?

Жан (сначала неуверенно, потом убежденно). Каждый бедный… да! Конечно! Конечно!

Фрекен. Страшное, вероятно, несчастье – быть бедным!

Жан (с глубокой горечью, шаржированно). Ах, фрекен Жюли! Ах! И собаке дано лежать на графской кушетке, лошади дано ощущать мордою нежную ручку юной графини, но мальчишка… (другим тоном) да-да, кое у кого и хватит духу выкарабкаться, но часто ли это бывает! Словом, знаете, что я тогда сделал? Я, как был, во всей одежонке плюхнулся в мельничный ручей; меня оттуда вытащили и отодрали. Но в воскресенье, когда отец и все домашние собрались в гости к бабушке, я устроил так, чтоб остаться дома. И тут уж я вымылся мылом и теплой водой, разрядился, как мог, и отправился в церковь, где надеялся вас увидеть! Я вас увидел и пошел домой в полной решимости умереть; но умереть красиво и удобно, без боли. И тут я вспомнил, что вредно спать под кустами бузины. У нас был большой куст бузины, и как раз она цвела. Я всю ее оборвал, натолкал в ларь с овсом и улегся там спать. Замечали вы, как гладок овес? Нежный под рукой, словно человеческая кожа!.. Меж тем я закрыл крышку и задремал; проснулся я, и точно, совсем больным. Но не умер – как видите. Сам не знаю, чего я добивался! Вы были совершенно недостижимы – но я понял, глядя на вас, что для меня нет никакой возможности выбиться из того круга, в котором я рожден.

Фрекен. А ведь вы прелестно рассказываете, знаете ли! Вы учились в школе?

Жан. Немного. Но я немало романов прочел и в театры хаживал. Вдобавок я часто слушал разговоры благородных господ и всего более от них научился.

Фрекен. Значит, вы стоите и слушаете наши разговоры?

Жан. Конечно! И чего только я, к примеру, не наслушался! Когда на козлах сижу или на лодке гребу. Как-то раз слушал, как фрекен Жюли разговаривала с подружкой…

Фрекен. Да? И что же такое услышали?

Жан. Ха-ха, об этом лучше помалкивать; я даже удивился, откуда это вы таких выражений набрались. Может, в сущности-то, между людьми различие не столь и большое?

Фрекен. Как не стыдно! Уж у нас не водится такого, как у вас, между женихом и невестой.

Жан (пристально смотрит на нее). Точно ли? Но, по мне-то, вам и незачем оправдываться…

Фрекен. Я отдала свою любовь ничтожеству.

Жан. Это вы всегда так говорите – потом.

Фрекен. Всегда?

Жан. Думаю, что всегда, поскольку много раз слыхивал такие слова при подобных обстоятельствах.

Фрекен. При каких обстоятельствах?

Жан. Как вышеозначенное! Последний раз…

Фрекен (встает). Довольно! Я не желаю больше слушать!

Жан. Вот и она не желала! Примечательно. Впрочем, прошу позволения уйти и лечь спать.

Фрекен (мягко). Спать – в Иванову ночь!

Жан. Да! Мне вовсе не хочется отплясывать в их компании.

Фрекен. Так возьмите ключ от лодки и покатайте меня по озеру; хочу посмотреть на восход!

Жан. Разумно ли это будет?

Фрекен. Можно подумать, вы боитесь за свою репутацию!

Жан. Почему бы нет? Я не хочу, чтоб меня подняли на смех, не хочу, чтоб меня прогнали без рекомендательного письма. И кажется, у меня есть кое-какие обязательства по отношению к Кристине.

Фрекен. Ах, ну да, Кристина…

Жан. Но речь и о вас. Послушайтесь моего совета, идите ложитесь спать!

Фрекен. Прикажете вам повиноваться?

Жан. На сей раз – да! Ради вашего же блага! Прошу вас! Глубокая ночь, ужасно спать хочется, горит голова! Идите ложитесь! К тому же, если я не ошибаюсь, сюда идут, это за мной! И если нас застанут – вы погибли!

Хор голосов (приближаясь):

Две девушки шли по дорожке!

Тридири-ра, три-ди-ра.

Одна промочила ножки!

Тридири – ра-ра.

Болтали о мильонах!

Тридири-ра, три-ди-ра,

А ветер пел в карманах!

Тридири – ра-ра.

Тебе венок сплетаю!

Тридири-ра – три-ди-ра.

Но о другом мечтаю!

Тридири – ра-ра.

Фрекен. Я знаю народ и люблю его, да и они меня любят. Пусть войдут, вы сами увидите!

Жан. Нет, фрекен Жюли, не любят они вас. Они едят ваш хлеб, но они и плюют на него! Поверьте! Послушайте, послушайте только, что они поют! Нет, лучше не слушайте!

Фрекен (вслушиваясь). Да что они поют?

Жан. Песенку про вас сочинили!

Фрекен. Это гадко! Фи! Эдак исподтишка!

Жан. Сброд всегда труслив. Но нам надо бежать!

Фрекен. Бежать? Куда же? В сад нельзя! И к Кристине мы не можем!

Жан. Значит – ко мне? Нам ничего другого не остается. И вы можете положиться на меня, я же ваш истинный, верный и преданный друг!

Фрекен. Но подумайте! А вдруг вас искать начнут?

Жан. Я дверь на засов запру, а станут ломиться – стрелять буду! Идемте же. (Становится на колени.) Идемте!

Фрекен (со значением). Вы мне обещаете?..

Жан. Клянусь!

Фрекен бросается вправо. Жан спешит за нею.

БАЛЕТ

Крестьяне в праздничных нарядах, с цветами на шляпах; впереди скрипач; ставят на стол большую бочку браги и маленький бочонок водки, разукрашенные зеленью; вынимают стаканы. Все пьют. Потом встают в кружок, танцуют и поют «Две девушки шли по дорожке». Затем уходят, продолжая петь.

Фрекен входит одна; видит разгром на кухне; всплескивает руками; потом вынимает пудреницу и пудрится.

Жан (входит, возбужденно). Видите! И вы же слышали! И вы считаете, что можно здесь оставаться?

Фрекен. Нет! Я этого не считаю! Но что же нам делать?

Жан. Бежать, уехать, далеко-далеко!

Фрекен. Уехать? Но куда?

Жан. В Швейцарию, на итальянские озера; бывали вы там?

Фрекен. Нет! Там хорошо?

Жан. О, вечное лето, апельсины, лавры – о!

Фрекен. Но что мы там делать будем?

Жан. Я открою отель самого высшего разряда для самых отборных посетителей.

Фрекен. Отель?

Жан. Вот это жизнь – уж поверьте; без конца новые лица, разная речь; ни минуты свободной для тоски и нервного расстройства; не надо искать занятий – работы хватает; день и ночь звенит колокольчик, свистит поезд, приходит и отходит омнибус, а золотые так и сыплются на конторку. Вот это жизнь!

Фрекен. Да, жизнь. А как же я?

Жан. Хозяйка дома, украшенье фирмы. С вашей-то внешностью… и вашим воспитанием – о! – верный успех! Колоссальный успех! Вы, как королева, сидите за конторкой, только жмете на электрический звоночек и приводите в движение рабов; посетители проходят перед вашим троном и робко слагают перед вами свои сокровища – вы не поверите, как люди дрожат, когда берут в руки счета – уж я им их подперчу, зато вы подсластите своей прелестной улыбкой – ах, уедем отсюда! (Вытаскивает из кармана расписание поездов.) Сейчас! С первым же поездом! Мы будем в Мальмё в шесть тридцать; рано поутру, в восемь сорок, – мы уже в Гамбурге; Франкфурт – Базель – это один день, и – до Комо по Готтардской дороге, постойте-ка – три дня. Три дня!

Фрекен. Все это превосходно! Но, Жан, ты уж подбодри меня. Скажи, что любишь! Ну, обними меня!

Жан (неуверенно). Хотел бы – да не смею! Не здесь. Я люблю вас – без сомненья – как можете вы сомневаться?

Фрекен (робко, по-женски). «Вы»! Говори мне «ты»! Какие теперь церемонии! Говори мне ты!

Жан (с болью). Не могу! Церемонии остаются, пока мы здесь, в этом доме. Есть прошлое, есть граф – а я никогда ни к кому не питал такого почтения: только увижу на стуле его перчатки – и уже чувствую свое ничтожество, только услышу звонок наверху – и сразу вздрагиваю, будто пугливый конь, и сейчас вот вижу, как стоят его сапоги – прямо, дерзко – и у меня аж мурашки по спине! (Толкает ногой сапоги.) Да, суеверия, предрассудки, которые вдолбили вам с детства, но их ведь легко и забыть. Только уехать в другую страну, где республика, и там будут пресмыкаться перед моим швейцаром, да, пресмыкаться! Но сам-то я не таков! Я не рожден пресмыкаться, во мне есть твердость, есть характер, мне только уцепиться за первую ветку – и вы увидите, как я полезу наверх! Сегодня я слуга, а на другой год, глядишь, предприниматель, через десять лет стригу купоны, а там уеду в Румынию, выхлопочу орденок и могу – заметьте, я говорю «могу», – кончить графским титулом!

Фрекен. Прекрасно, прекрасно!

Жан. Ах, в этой Румынии графские титулы продаются, так что вы будете все равно графиня! Моя графиня!

Фрекен. Зачем мне все, что я сама сейчас отринула! Скажи, что любишь – не то… не то что же будет со мной?

Жан. Скажу, скажу, еще тысячу раз скажу, но потом! Не здесь! А покамест – никаких чувств, или все пропало! Мы должны смотреть на вещи холодно, как люди разумные. (Берет сигару, обрезает и закуривает.) Сядьте вот тут! А я сяду тут, и поговорим, будто ничего не произошло.

Фрекен (отчаянно). Господи! Что же вы, совсем бесчувственный?

Жан. Я-то? Да чувствительней меня никого нет; просто я умею сдерживаться.

Фрекен. Только что целовал мои туфли – и вот!

Жан (строго). То – раньше! А теперь о другом надо подумать.

Фрекен. Не говори со мной так жестоко!

Жан. Не жестоко! Просто умно. Одну глупость сделали, и довольно. Граф может явиться с минуты на минуту, и до тех пор надо решить нашу судьбу. Какого вы мнения о моих планах? Нравятся они вам?

Фрекен. Планы неплохие, но вот вопрос: для такого большого дела требуется и большой капитал; есть он у вас?

Жан (жует сигару). У меня? Еще бы! У меня сноровка, мой неслыханный опыт, знание языков! Неплохой, я думаю, капиталец!

Фрекен. На который не купишь и железнодорожного билета.

Жан. Совершенно справедливо-с; потому мне и нужен антрепренер, который бы меня снабдил деньгами.

Фрекен. Где же его так скоро найдешь?

Жан. Это уж вам искать, если вы хотите быть моим компаньоном!

Фрекен. Нет, это я не могу, и у самой у меня ничего нет.

Пауза.

Жан. Тогда предприятие рушится…

Фрекен. Ох…

Жан. Пусть все будет по-прежнему!

Фрекен. Неужто вы думаете, что я останусь в этом доме – вашей наложницей? И буду смотреть, как в меня тычут пальцами! И осмелюсь взглянуть в глаза своему отцу! Нет! Прочь отсюда, от унижения, позора! Ох, что я наделала! Господи! Господи! (Плачет.)

Жан. Ну вот, начинается! Что вы такое наделали? Не вы первая, не вы последняя.

Фрекен (кричит, сама не своя). И вы же и презираете меня! Я падаю, падаю!

Жан. Падайте на меня, я вас приподниму!

Фрекен. Какой страшной властью меня к вам влекло? Что это было? Тяготенье слабого к сильному? Падающего к восходящему? Или то была любовь? И это – любовь? Да знаете ли вы, что такое любовь?

Жан. Я-то? О, уж не сомневайтесь! Думаете, я до вас и не был ни с кем?

Фрекен. Какие слова, какие мысли!

Жан. Так уж я учен, таков уж я есть! Ну, не будем нервничать и благородство корчить, мы ведь одним миром мазаны! Послушай-ка, милочка, иди-ка сюда, я тебя винцом попотчую! (Открывает ящик стола, вынимает вино; наливает в немытые стаканы.)

Фрекен. Откуда у вас это вино?

Жан. Из погреба!

Фрекен. Бургундское моего отца!

Жан. А для зятя его слишком жирно? Как?

Фрекен. А я пью пиво!

Жан. Это доказывает лишь одно – что вкус ваш грубее моего.

Фрекен. Вор!

Жан. Желаете на меня донесть?

Фрекен. Ох! Пособница домашнего воришки! Уж не напилась ли я, не во сне ли я все это сделала? Иванова ночь! Праздник невинных забав…

Жан. Да уж, невинных!

Фрекен (ходит по кухне). Есть ли сейчас на свете человек несчастнее меня?

Жан. Отчего это вы так несчастны? После эдакой победы? Подумали б хоть про Кристину! У нее ведь тоже небось чувства есть!

Фрекен. Да, раньше я так думала, теперь уж не думаю. Нет, плебей остается плебеем!

Жан. А шлюха – шлюхой!

Фрекен (падает на колени, ломает руки). Ох, господи, возьми ты у меня эту ненужную жизнь! Возьми меня из грязи, в которой я увязаю! Спаси меня! Спаси меня! Господи!

Жан. Не скрою, мне вас жаль! Когда я лежал на грядке с луком и смотрел, как вы гуляете среди роз, у меня… теперь-то уж можно признаться… были точно такие же нечистые мысли, как и у любого другого мальчишки.

Фрекен. И вы хотели из-за меня умереть!

Жан. От бузины-то? Да это я так, наболтал.

Фрекен. Вы солгали?

Жан (сонно). Вроде того! Собственно, я вычитал в газете историю про одного трубочиста, который улегся в дровяной ларь, набитый сиренью, когда его приговорили к уплате денег на ребенка…

Фрекен. Вот вы, значит, какой…

Жан. А что мне было еще придумать; женщины, известное дело, падки на разные побрякушки!

Фрекен. Негодяй!

Жан. Дрянь!

Фрекен. Да, увидали ястреба со спины-с…

Жан. Ну почему же со спины…

Фрекен. И я оказалась первой веткой…

Жан. Ветка-то гнилая…

Фрекен. И мне назначалось стать отельной вывеской…

Жан. А мне – отелем…

Фрекен. Сидеть за вашей конторкой, приманивать ваших клиентов, писать фальшивые счета…

Жан. Это я бы уж и сам…

Фрекен. Какой же грязной может быть душа человеческая!

Жан. Вот бы и постирали ее!

Фрекен. Лакей, слуга, встать, когда я с тобой говорю!

Жан. Лакейская полюбовница, подружка слуги, заткни глотку и проваливай. Ты еще будешь упрекать меня в низости! Уж так низко, как ты себя сегодня вела, ни одна бы из простых девушек себе не позволила. Думаешь, наши девушки так лезут к мужчинам? Видала ты когда, чтоб девушка из простого звания так предлагалась? Такое я видел только у зверей да потаскух!

Фрекен (потерянно). Да, правда, бей меня, топчи. Я лучшего не заслужила. Я дрянь. Но помоги мне. Помоги мне из этого выбраться, если только возможно!

Жан (мягче). Ну соблазнил я вас, да, не стану отнекиваться от эдакой чести. Но неужто же вы думаете, что человек в моем положении осмелился бы на вас даже глаза поднять, если б вы сами его не поощряли! Я до сих пор изумлен…

Фрекен. И горд…

Жан. Отчего бы нет? Хотя, должен признаться, победа далась мне чересчур легко, чтобы как следует опьянить.

Фрекен. Добивайте!

Жан (встает). Нет! Напротив, вы уж извините мне все, что я тут наговорил! Я не бью безоружного, тем более женщину. Не буду отрицать, мне даже приятно было увидеть, что золото, ослеплявшее нас, оказалось сусальным, что спина-то у ястреба тоже серенькая, что нежные щечки напудрены, под полированными ноготками траур, что платочек-то хоть надушен, а грязноват… Но, с другой стороны, я разочарован, что предмет моих воздыханий не оказался повыше, покрепче, я с тоскою гляжу на то, как низко вы пали, стали ниже гораздо вашей кухарки; с тоскою гляжу, будто на моих глазах сорвало ветром осенние цветы и они смешались с грязью.

Фрекен. Вы так говорите, будто вы уже выше меня.

Жан. А что же? Я бы еще мог из вас сделать графиню, а вы меня графом – никогда.

Фрекен. Зато я рождена от графа, а это уж вам не дано!

Жан. Верно. Но от меня могли бы родиться графы – если б…

Фрекен. Но вы вор. А я нет.

Жан. Вор – это еще не самое худшее! Бывает похуже! К тому же – когда я служу в доме, я себя почитаю в некотором роде членом семейства, я тогда как бы его чадо, и разве это воровство, если чадо сорвет одну ягодку с пышного куста! (В нем вдруг снова пробуждается страсть.) Фрекен Жюли! Вы дивная женщина, вы чересчур для меня хороши! Вы оказались во власти опьянения и хотите скрыть от себя свою ошибку, воображая, будто любите меня! Не любите вы меня, ну разве что вас привлекает моя внешность… а тогда любовь ваша ничуть не лучше моей… но я-то никогда не соглашусь быть для вас просто животным, любви же вашей истинной мне не вызвать вовек.

Фрекен. Вы убеждены?

Жан. Вы хотите сказать, что это возможно! То, что я мог бы вас полюбить – о да, это несомненно! Вы такая красивая, изящная (подходит и берет ее за руку), образованная, обходительная, когда пожелаете, и уж кто воспылает к вам, тот никогда не погаснет. (Обнимает ее за талию.) Вы как горячее вино с пряностями, один ваш поцелуй… (Пытается увести ее; она тихонько высвобождается.)

Фрекен. Пустите меня! Уж этак-то вы меня не завоюете!

Жан. Но как же? Не этак! Не лаской, не красивыми словами. Не заботой о будущем, спасеньем от позора! Как же?

Фрекен. Как? Как? Ничего не знаю! Вы мерзки мне, как крыса, но куда мне от вас бежать!

Жан. Бежим вместе!

Фрекен (воспрянув). Бежать? Да, бежим! Но я так устала! Дайте мне стакан вина!

Жан наливает вино. Она смотрит на часики.

Но прежде поговорим; у нас есть еще немного времени. (Выпивает вино; снова протягивает ему стакан.)

Жан. Нельзя так много пить, напьетесь пьяная!

Фрекен. Ну и что же?

Жан. И что же? Это плебейство – напиваться! Так о чем вы хотели поговорить?

Фрекен. Бежать! Бежать! Но сначала нам нужно поговорить, то есть это я буду говорить, вы уже достаточно наговорили. Всю свою жизнь рассказали, ну а теперь я расскажу вам свою, нам нужно хорошенько друг друга узнать, прежде чем вместе пускаться в странствие.

Жан. Минуточку! Простите! Подумайте, как бы вам потом не раскаяться, что выдали тайны вашей жизни!

Фрекен. Разве вы не друг мне?

Жан. В некотором роде! Но не следует вам на меня полагаться.

Фрекен. Это вы только так говорите. Да и к тому же – тайны мои ни для кого не секрет. Знаете ли – мать моя не из дворян, она из совсем простой семьи. Она воспитывалась в духе своего времени, напичкана идеями о равенстве, свободе женщины и тому подобное; и питала просто отвращение к браку. И когда отец посватался к ней, она ответила, что никогда не выйдет за него замуж, но… все-таки вышла. Я появилась на свет, насколько могу понять, вопреки ее воле. И вот она принялась меня воспитывать как дитя природы, да вдобавок учила еще всему тому, чему учат мальчиков, чтоб на моем примере, значит, доказать, что женщина не хуже мужчин. Меня одевали как мальчика, учили ходить за лошадьми и близко не подпускали к скотному; я чистила лошадей, запрягала, я ездила на охоту, меня даже с земледелием ознакомили! И вообще у нас мужчины делали женскую работу, а женщины – мужскую, и скоро имение наше начало разоряться, а вся округа смеялась над нами. В конце концов отец прозрел и восстал, и все переменилось по его воле. Мать заболела – что это за болезнь, не знаю, – но у нее часто бывали судороги, она пряталась на чердаке, в саду, иногда по целым ночам там оставалась. И тогда-то случился пожар, про который вы слышали. Дом сгорел, конюшни, скотный, и обстоятельства наводили на мысль о поджоге, потому что несчастье произошло на следующий же день после того, как вышел срок квартальному платежу по страховке, а взнос, посланный отцом, задержался по нерадивости посыльного. (Наполняет стакан и пьет.)

Жан. Больше не пейте!

Фрекен. Ах, да не все ль равно! Мы всего лишились, мы ночевали в каретах. Отец не знал, где раздобыть денег, чтоб отстроить дом. И тут мать дает ему совет взять взаймы у одного ее друга юности, хозяина кирпичной фабрики, тут неподалеку. Отец берет взаймы, и, к его великому изумлению, с него не требуют никаких процентов. Так и отстроили дом! (Снова пьет.) А знаете, кто поджег?

Жан. Госпожа матушка ваша!

Фрекен. А знаете, кто был хозяин кирпичной фабрики?

Жан. Любовник вашей матушки?

Фрекен. А знаете, чьи были деньги?

Жан. Постойте-ка… Нет, не знаю.

Фрекен. Моей матери!

Жан. Стало быть, и графа, ведь так по брачному договору?

Фрекен. Брачный договор ни при чем. У матери было свое небольшое состояние, она не хотела, чтоб отец наложил на него руку, и потому отдала… другу.

Жан. Который все и слямзил!

Фрекен. Совершенно справедливо! Он оставил деньги себе! И вот все доходит до сведения отца, но не может же он начинать тяжбу, не платить любовнику жены, доказывать, что деньги ее! Так мать отомстила ему за то, что он взял власть над нею. Он тогда застрелиться хотел! Говорили, даже пытался, но неудачно! Но он остается жить, а мать расплачивается за свои поступки. В этом прошло пять лет моей жизни! Я любила отца, но была на стороне матери, я же ничего не знала. Она и научила меня презирать и ненавидеть мужчин – сама-то она, как вы сейчас слышали, их ненавидела, – и я ей поклялась, что никогда не стану рабой мужчины.

Жан. То-то вы и обручились с фогтом!

Фрекен. Именно, чтобы сделать его своим рабом.

Жан. Ну, а он не захотел?

Фрекен. Очень даже захотел, да не вышло у него. Он мне надоел!

Жан. Да, я все видел – в конюшне.

Фрекен. Что вы видели?

Жан. А то и видел, как он помолвку порвал.

Фрекен. Ложь! Это я порвала! Неужто он, подлец, утверждает, будто бы он порвал?

Жан. Никакой он не подлец! Вы, фрекен, ненавидите мужчин?

Фрекен. Да, обычно! Но иногда, когда на меня находит слабость, ох!

Жан. И меня, стало быть, ненавидите?

Фрекен. Безмерно! Я бы вас велела пристрелить, как зверя…

Жан. Как стреляют бешеную собаку? Да?

Фрекен. Именно так!

Жан. Но у вас нет ружья. Да и собаки здесь нет! Что ж нам делать?

Фрекен. Бежать!

Жан. Чтоб вконец истерзать друг друга?

Фрекен. Нет, чтобы два дня, восемь дней – сколько сможем – наслаждаться, а после – умереть…

Жан. Умереть? Какие глупости! Лучше уж открыть отель!

Фрекен (продолжает, не слушая его). …на озере Комо, где зеленеет лавр на Рождество и апельсины рдеют.

Жан. На озере Комо вечно хлещут дожди, апельсины я там видел только в лавках зеленщиков; зато иностранцам там раздолье, влюбленным парочкам охотно сдают виллы, и это весьма выгодно – знаете отчего? О, контракт они заключают на полгода, а съезжают недели через три!

Фрекен (простодушно). Почему же недели через три?

Жан. Да расходятся. А все равно платят! Виллу сразу же сдают снова. И так без конца – любви хватает, хоть она всякий раз и коротенькая!

Фрекен. Вы не хотите умереть вместе со мной?

Жан. Я вообще не хочу умирать! Поскольку я люблю жизнь, а кроме того, я считаю самоубийство грехом против провидения, даровавшего нам жизнь.

Фрекен. И вы – вы – в Бога веруете?

Жан. Конечно верую! Я каждое воскресенье в церковь хожу. Но, говоря откровенно, я уже от всего этого устал, и сейчас я иду спать.

Фрекен. И вы полагаете, я это допущу? Знаете ли вы, в каком долгу мужчина перед женщиной, которую он обесчестил?

Жан (вынимает из бумажника и швыряет на стол серебряную монету). Вот! Не хочу оставаться в долгу!

Фрекен (стараясь не замечать оскорбления). Знаете ли вы, к чему обязывает закон…

Жан. К сожалению, закон не наказывает женщину, которая соблазнила мужчину!

Фрекен. Видите ли вы какой-то иной выход, кроме того, чтоб нам уехать, обвенчаться и развестись?

Жан. А если я уклонюсь от такого мезальянса?

Фрекен. Мезальянса…

Жан. Да, для меня! Сами поймите: мой род благороднее вашего, у нас поджигателей не было!

Фрекен. Откуда вам знать?

Жан. Но и противоположного нельзя знать, у нас нет родословного древа – разве что в полиции! Зато насчет вашей родословной я вычитал в одной книжке в гостиной на столе. Знаете, кто основал ваш род? Мельник, с женой которого провел одну ночь король во время датской войны. Нет, у меня-то нет таких предков! У меня и вообще-то нет предков, я зато сам могу предком стать!

Фрекен. Вот мне – за то, что я открыла сердце недостойному, предала фамильную честь…

Жан. Выдала позор семейный! Видите – я же говорил! Нечего пить, от спиртного язык развязывается. А кое-кому не следовало бы болтать!

Фрекен. О, как я казню себя! Как раскаиваюсь! И если б вы хоть любили меня!

Жан. В последний раз спрашиваю – чего вам от меня надо? Рыдать мне, прыгать через хлыст, целовать вас, умыкнуть на три недели к озеру Комо, а после… Так что ли? Чего вам надо? Это уже делается несносно! Да, нечего было совать нос в бабьи дела! Фрекен Жюли! Я вижу – вы несчастны, я вижу – вы мучаетесь, но я не могу вас понять. У нас этих тонкостей не водится; но у нас и ненависти этой нет! Для нас любовь – игра, когда время позволяет, только мы же не болтаемся без дела день и ночь, как вы! По-моему, вы больная; вы просто-напросто больная.

Фрекен. Вы не должны меня обижать; и наконец-то вы заговорили как человек.

Жан. Да, но будьте сами-то человеком! Сами на меня плюете, а не даете утереться – об вас!

Фрекен. Помоги мне, помоги. Только скажи – что мне делать? Куда деваться?

Жан. Господи Иисусе, если б я знал!

Фрекен. Я рехнулась, я с ума сошла, но неужто же мне нет никакого спасения!

Жан. Оставайся тут и успокойся! Никто ничего не знает!

Фрекен. Нельзя! Люди знают! Кристина знает!

Жан. Ничего они не знают, они б даже и не поверили!

Фрекен (запинаясь). Но ведь это может повториться!

Жан. Верно!

Фрекен. А последствия?

Жан (испугавшись). Последствия! И где была моя голова! Да, тогда только одно – подальше отсюда! Сейчас же!

Я с вами не еду, не то все пропало, езжайте одна – куда угодно!

Фрекен. Одна? Куда? Не могу!

Жан. Надо! И скорей, пока не вернулся граф! Останетесь – сами знаете, что из этого выйдет! Кто однажды согрешил, станет рабом греха… И будет все смелей и смелей, и глядишь – попался! Скорей уезжайте! А после напишете графу и покаетесь во всем, только меня не выдавайте! Сам он не догадается! Да и не очень-то ему надо дознаваться!

Фрекен. Я еду, если вы со мною!

Жан. С ума вы, что ль, сошли? Фрекен Жюли удрала с лакеем! Послезавтра газеты все пропечатают, и графу этого не пережить!

Фрекен. Не могу я ехать! И остаться не могу! Помоги! Я устала, я так безмерно устала… Приказывай! Подтолкни меня! Я уж ни думать, ни действовать больше не могу!..

Жан. Видите, какие вы скоты! И зачем только пыжиться и носы задирать, будто вы творцы мирозданья! Ладно! Приказываю! Идите к себе, оденьтесь. Захватите денег на дорогу и спускайтесь обратно!

Фрекен (тихо). Пойдем со мной!

Жан. В вашу комнату? Ну вот, опять вы с ума сходите! (Секунду помедлив.) Нет! Живо идите наверх! (Выводит ее за руку со сцены.)

Фрекен (на ходу). Жан! Не надо так со мной говорить!

Жан. Приказ – всегда грубость! Пора и вам это узнать! Пора!

Жан один. Он испускает вздох облегчения; садится к столу; вынимает блокнот и перо; вслух что-то подсчитывает; затем немая мимическая игра, пока не входит Кристина. Она приоделась, собирается в церковь, в руке у нее манишка и белый галстук.

Кристина. Господи Иисусе! Ну и картина! Что это вы тут делали?

Жан. А-а, это фрекен людей зазвала. Ты что – так спала крепко? Неужели не слыхала ничего?

Кристина. Спала как убитая!

Жан. И уже для церкви разрядилась?

Кристина. И-и! А ведь и ты обещался со мной нынче к исповеди пойти!

Жан. Что верно, то верно! Ты уж, гляжу, мне и облачение принесла! Иди-ка сюда! (Садится.)

Кристина прилаживает на нем манишку и белый галстук. Пауза.

(Он говорит сонно.) Какое сегодня Евангелие?

Кристина. Да будто б про усекновение главы Иоанна Предтечи!

Жан. Ух, это такая тягомотина! Ой, не царапайся! Ах, как спать хочется, как хочется спать!

Кристина. И чего это ты всю ночь-то не ложился? Аж зеленый весь.

Жан. Я тут сидел и беседовал с фрекен Жюли.

Кристина. А ей и невдомек, как полагается прилично себя вести!

Пауза.

Жан. Послушай-ка, Кристина!

Кристина. Ну, чего?

Жан. Да просто удивления достойно, как подумаешь… Она!

Кристина. Что – удивления достойно?

Жан. Да все!

Пауза.

Кристина (видит на столе стаканы с остатками вина). Так вы тут вдвоем выпивали?

Жан. Да!

Кристина. Фу-ты! А ну глянь-ка мне в глаза!

Жан. Да!

Кристина. Неужели же? Неужели?

Жан (подумав). Да! Именно!

Кристина. Ух! Вот уж не гадала! Нет! Ух!

Жан. Ты ведь меня к ней не ревнуешь?

Кристина. К ней-то! Да будь это Клара или Софи – уж я б тебе глаза повыцарапала! Такие дела. А почему – и сама не знаю. Ух, гадость-то какая!

Жан. Ты что – злишься на нее?

Кристина. Да на тебя же! Нехорошо, ах как нехорошо! Бедная! Нет, знаешь что! Не хочу я больше жить в этом доме, если тут не уважают собственных хозяев.

Жан. А за что их уважать-то?

Кристина. Да, скажи-ка, ты ведь у нас больно хитер! Небось и самому служить неохота тем, которые себя ведут неприлично? А? Даже стыдно, как я погляжу.

Жан. Да, но ведь это для нас утешенье, что другие ничуть нас не чище!

Кристина. Ничего не утешение; ведь если уж они не чище, так зачем и стараться-то почище стать. И про графа подумай! Сколько он, бедный, в свое время горя натерпелся! Нет, не хочу я больше оставаться в этом доме. Да вдобавок с таким, как ты! Добро бы еще с королевским фогтом; добро бы с кем почище…

Жан. Это еще что?

Кристина. Да! Да! Не так уж ты и плох, конечно, но нельзя же всех равнять! Нет! Я этого никогда не забуду! Фрекен! Гордая фрекен, так всегда не любила мужчин, я уж думала, она вовек ни с кем и не будет… и вот на! Дианку бедную пристрелить хотела за то, что та с дворовым кобелем снюхалась! И надо же! Нет, не останусь я тут и к двадцать четвертому октября уберусь отсюда.

Жан. Ну, а дальше что?

Кристина. Да коли уж об этом речь зашла, пора бы тебе приискать себе что-нибудь, раз мы собираемся пожениться.

Жан. Чего приискивать? Другого такого места мне женатому не видать.

Кристина. Уж это само собою! Но можно в швейцары наняться или куда-нибудь на фабрику в стороне. На казенных хлебах не больно разъешься, зато вернее они, да и пенсия жене и детишкам положена…

Жан (поморщившись). Все это прелестно, но не в моем это духе заранее думать о смерти ради обеспечения жены и детей. Признаться, у меня виды поинтересней.

Кристина. Виды! Скажите! У тебя небось и обязанности есть! Вот и подумай про них!

Жан. Не зли ты меня этими своими разговорами про обязанности. Без тебя знаю, что мне надо делать! (Прислушивается.) У нас еще будет время обо всем потолковать. Иди собирайся, и пойдем вместе в церковь.

Кристина. Кто там ходит наверху?

Жан. Не знаю. Может, Клара?

Кристина (уходя). Не граф же это, неужели же он вернулся, и чтоб никто не слыхал.

Жан (испуганно) Граф? Нет, не может быть, он бы сразу позвонил.

Кристина (уходя). Ох, господи! Ну и дела!

Уже взошло солнце, осветило макушки деревьев; постепенно свет разливается и входит в окна. Жан идет к дверям и подает знак. Фрекен входит, она в дорожном платье, несет птичью клетку, прикрытую платком, и ставит ее на стул.

Фрекен. Ну вот, я готова.

Жан. Тс-с! Кристина проснулась!

Фрекен (всю последующую сцену она очевидно нервничает). Не догадалась?

Жан. Ничего не знает! Господи, что у вас за вид!

Фрекен. Что такое? Какой вид?

Жан. Вы бледная как смерть, и – прошу прощенья-с, но у вас лицо грязное.

Фрекен. Так надо умыться! (Идет к умывальнику, умывается.) Дай мне полотенце! О! Уже и солнце встало!

Жан. И ночному троллю пришел конец!

Фрекен. Да, это все были его проделки! Но послушай меня, Жан! Едем вместе, у меня теперь есть средства!

Жан (неуверенно). И достаточные?!

Фрекен. Достаточные – для начала! Едем вместе, одна я не могу сегодня ехать. Подумай – праздник, переполненный вагон, толчея, и все будут глазеть на меня. И надо торчать на станциях, когда поскорее улететь хочется. Нет, не могу, не могу! И еще воспоминанья. Детские воспоминанья об этом празднике. Церковь убрана зеленью – березовыми ветками и сиренью. Потом обед за праздничным столом. Родственники, друзья. Ужин в саду, танцы, музыка, цветы, игры! Ох! Бежишь, а воспоминанья следуют за тобой в багажном вагоне, и раскаянье, и угрызения совести!

Жан. Хорошо, я еду. Но немедля, пока не поздно. Сейчас же!

Фрекен. Тогда собирайтесь. (Берет в руки клетку.)

Жан. И никакого багажа! Не то мы погибли!

Фрекен. Да, никакого. Только то, что можно взять в купе.

Жан (берется за шляпу). Но что это у вас такое?

Фрекен. Это просто мой чижик! Я его не могу бросить!

Жан. Ну и ну! Тащить с собой птичью клетку! Да вы с ума сошли! Оставьте вы ее!

Фрекен. Единственное, что я беру с собою из дому; единственное живое существо, привязанное ко мне, ведь даже Диана предала меня! Не будь таким жестоким! Позволь мне взять его с собой!

Жан. Сказано – оставьте клетку! Да не надсаживайтесь вы так – Кристина услышит!

Фрекен. Нет, я не оставлю его в чужих руках! Уж лучше убейте его!

Жан. Ну, давайте сюда эту тварь, я сверну ей шею!

Фрекен. Только чтоб не больно! Нет… не могу я, нет!

Жан. Давайте! Я зато могу!

Фрекен (вынимает птичку из клетки и целует). Ох, Серина, миленькая моя, твоя же хозяйка тебя и убьет, да?

Жан. Премного буду вам обязан – не закатывайте мне тут сцен; речь идет ведь о вашей собственной жизни, о вашем благополучии! Ну, живей! (Вырывает птицу у нее из рук, несет к разделочной доске и берет кухонный нож.)

Фрекен отворачивается.

Вам бы научиться цыплят забивать, чем револьвером баловаться (рубит), тогда вы б не падали в обморок из-за одной капли крови.

Фрекен (кричит). И меня убейте! Убейте! Если вы недрогнувшей рукой можете убить невинное созданье. О, я ненавижу вас, вы мне гадки. Между нами – кровь! Будь проклят тот час, когда я вас увидела, будь проклят тот час, когда я родилась на свет!

Жан. Ладно, что толку проклинать! Идемте!

Фрекен (подходит к разделочной доске, будто ее тянет туда против воли). Нет, мне не пора еще. Я не могу… мне надо посмотреть… Тс-с! Карета подъехала… (Прислушивается, не отрывая глаз от ножа и доски.) Так вы думаете, я не могу видеть крови? Думаете, я слабая… о! – увидеть бы твою кровь, твой мозг на плахе, увидеть бы, как все ваше проклятое семя плавает в таком вот море… так бы, кажется, и пила из твоего черепа, ноги мыла б в твоей грудной клетке, так бы зажарила целиком и сожрала твое сердце! Ты думаешь, я слабая, думаешь, я тебя люблю, раз нутро мое возжаждало твоего семени; думаешь, я стану носить под сердцем твое отродье и питать его своею кровью – рожу тебе ребенка и приму твое имя! Слышишь ты, как тебя там? Я в жизни и не слыхивала твоей фамилии – у тебя небось и нет ее! Я бы стала фру Сторож или мадам Лакей – ты пес, и ты носишь мой ошейник, ты холоп, заклейменный моим гербом, и чтоб я тебя делила со своей кухаркой, стала соперницей своей служанки! Ох! Думаешь, я струшу, я удеру! Нет, я останусь, и пусть ударит гром! Отец вернется… увидит взломанное бюро… хватится денег! Он позвонит – вот в этот самый звонок… позвонит два раза, призовет лакея, пошлет его за ленсманом… а я во всем признаюсь! Во всем! О, какое счастье – покончить со всем! Только бы покончить! С ним будет удар, он умрет! Вот и настанет конец… и покой… и вечный мир! И над его гробом сломают наш герб – графский род угаснет… а лакейское отродье попадет в приют, будет пожинать лавры под забором и кончит за решеткой!

Жан. Ага, королевская кровь заговорила! Браво, фрекен Жюли! А мельника подальше упрячьте!

Входит Кристина, приодевшаяся для церкви, с молитвенником в руке. Фрекен бросается к ней на грудь, как бы ища у нее защиты.

Фрекен. Кристина, помоги! Спаси меня от этого человека!

Кристина (холодно, невозмутимо). Что это вы за представление затеяли в праздник! (Смотрит на разделочную доску.) И насвинячили-то как! Это зачем? А еще орете!

Фрекен. Кристина! Ты женщина и ты мне друг! Берегись этого мерзавца!

Жан (несколько смутившись, робко). Если дамам угодно потолковать, я, пожалуй, пойду побреюсь. (Ускользает направо.)

Фрекен. Ты должна меня понять. И ты должна меня выслушать!

Кристина. Не пойму я никогда этого ничего. По мне – так надо себя блюсти. И чего это вы дорожное платье надели, куда собрались? А он тоже в шляпе! А?

Фрекен. Выслушай, Кристина! Выслушай меня, и я тебе все расскажу…

Кристина. Не хочу я этого знать…

Фрекен. Ты должна меня выслушать…

Кристина. Да про что речь? Про баловство про ваше с Жаном? Мне-то какое до этого дело? А вот если вы затеяли его за собой сманить – тут уж ничего у вас не получится!

Фрекен (очень нервно). Кристина! Постарайся успокоиться и выслушай меня! Я не могу здесь оставаться, и Жан не может здесь оставаться, значит, нам надо уехать…

Кристина. Гм…

Фрекен (вдруг ободрившись). Знаешь, что мне сейчас в голову пришло? Вот если б нам поехать всем вместе, втроем… за границу… в Швейцарию… И мы бы вместе открыли отель… знаешь, ведь у меня есть деньги… мы с Жаном вели бы все дело, а ты, я подумала, хозяйничала бы на кухне… Разве плохо? Скажи же – да! Едем вместе, и все устроится! Ну, скажи – да! (Обнимает Кристину.)

Кристина (холодно и неуверенно). Гм…

Фрекен (все быстрей). Ты ведь никогда не путешествовала, Кристина, тебе надо увидеть мир. Ты не поверишь, Кристина, какая это радость – ехать в поезде – беспрестанно новые лица… новые места… и вот мы приедем в Гамбург, пойдем в Зоологический сад… тебе там понравится… потом в театр… в оперу… а потом приедем в Мюнхен – там ведь музеи, и там Рубенс, Рафаэль, два величайших художника, ты сама знаешь… Ты ведь слышала про Мюнхен, там жил король Людвиг, король, который еще потом с ума сошел… И мы увидим его замки, знаешь, у него замки совершенно как сказочные… а оттуда уже и до Швейцарии рукой подать, и там, подумай, там Альпы стоят под снегом среди лета, и там растут апельсины и лавры, они зеленые круглый год…

Жан показывается справа, он правит бритву, держа ремень зубами и левой рукой, он слушает и время от времени одобрительно кивает.

(Фрекен говорит еще быстрей.) И там мы снимем отель… я сижу за конторкой, а Жан стоит, принимает гостей… ну ходит за покупками… письма пишет… О, это жизнь, поверь… то поезд свистит, то омнибус приходит, то в номерах звонят, то в ресторане… а я пишу счета, и уж я сумею их подперчить… ты не поверишь, как люди дрожат, когда берут в руки счета! А ты… ты сидишь королевой на кухне… Конечно, тебе не придется самой стоять у плиты… и ты сможешь показаться на люди нарядная и аккуратная… и с твоей внешностью… нет, я не льщу… ты в один прекрасный день подцепишь мужа… богатого англичанина, знаешь, их ведь так легко (медленней) пленить… и вот мы богаты… мы строим виллу на озере Комо… там, правда, иногда дожди, но (совсем вяло) иной раз и солнце проглянет… хотя и пасмурно… а то… можно и домой вернуться… (пауза) сюда… или куда-нибудь еще…

Кристина. Послушайте! Сами-то вы в это верите?

Фрекен (уничтоженная). Верю ли я?

Кристина. Да!

Фрекен (устало). Не знаю. Я теперь ни во что, ни во что не верю. (Падает на скамью, облокачивется на стол и роняет голову на руки.) Ни во что! Ни во что!

Кристина (поворачиваясь направо, к Жану). Надо же! Удрать хотел!

Жан. Удрать? Зачем такие слова! Ты же слышала, какие планы у фрекен, и хотя она устала после бессонной ночи, планы очень здравы!

Кристина. Ну-ка, послушай! Значит, я, по-твоему, должна кухарить на эту…

Жан (резко). Будь любезна, выбирай выражения, когда говоришь в присутствии своей госпожи! Ясно?

Кристина. Госпожи!

Жан. Да!

Кристина. Ах, скажите! Послушайте его!

Жан. Нет, это ты послушай, а говори поменьше! Фрекен Жюли – твоя госпожа, а за то, за что ты ее презираешь, тебе бы следовало ведь и себя презирать!

Кристина. Себя-то я всегда так уважала…

Жан. …что можешь презирать других!

Кристина. …что никогда не роняла себя. Поди-ка кто скажи, что графская кухарка путалась с конюхом либо с пастухом! Скажи!

Жан. Ну тебе достался кое-кто почище; тебе счастье подвалило!

Кристина. Кое-кто почище! Который овсом из графской конюшни торговал…

Жан. А теперь расскажи про того, кто наживался на овощах и получал взятки с мясника!

Кристина. Чего?

Жан. И ты еще будешь презирать своих хозяев? Ты! Ты!

Кристина. Идешь ты в церковь или нет? После эдаких подвигов добрая проповедь небось не повредит!

Жан. Нет, не пойду я сегодня. Иди сама, кайся в своих геройствах!

Кристина. А что ж, и покаюсь, и приду домой с отпущеньем грехов, так что и на тебя хватит! Спаситель терпел и умер на кресте за наши грехи, и если мы к нему приближаемся со страхом божиим и с верою, так он весь наш грех берет на себя.

Жан. И по части овощей?

Фрекен. Ты в это веришь, Кристина?

Кристина. Это моя живая вера, детская вера, я ее сохранила от юности моей, фрекен Жюли. Если грех велик – велика и милость Божия!

Фрекен. Ах, если б только я могла в это верить…

Кристина. Вера не дается просто так, а по великой милости Господней, и не каждому дано верить…

Фрекен. Но кому же дано?

Кристина. Тайна сия велика есть, фрекен. И Господь людей не разбирает, просто последние станут первыми…

Фрекен. Значит, разбирает он все-таки, кто же последний?

Кристина. …и легче верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому войти в царствие небесное! Вот как, фрекен Жюли! А я покамест пойду – одна – да скажу конюху, чтобы не давал лошадей, если кто захочет куда ехать, покуда граф не вернулся! Счастливенько оставаться! (Уходит.)

Жан. О, черт! И все из-за чижика!

Фрекен (вяло). Чижика оставьте. Видите вы какой-нибудь выход, предполагаете какой-то конец?

Жан (подумав). Нет!

Фрекен. Что сделали бы вы на моем месте?

Жан. На вашем? Постойте. Графского рода, женщина, и… падшая. Не знаю. Хотя… Знаю!

Фрекен (берет бритву, делает соответствующий жест). Вот эдак?

Жан. Да! То есть я бы лично не стал этого делать. Заметьте. И тут вся разница!

Фрекен. Оттого что вы мужчина, а я женщина? В чем же разница?

Жан. Та и разница, какая… вообще между мужчиной и женщиной.

Фрекен (с бритвой в руке). Хотела бы! Но не могу! И отец не мог, когда ему нужно это было.

Жан. Нет, не нужно ему это было! Ему нужно было сперва отомстить!

Фрекен. А теперь мать снова мстит. Мне.

Жан. Разве вы не любили отца, фрекен Жюли?

Фрекен. О, безмерно, но я ведь и ненавидела его. Конечно, ненавидела, сама того не сознавая! Это же он воспитал меня в презрении к моему полу, вырастил полуженщиной-полумужчиной! Чья вина в том, что со мной случилось? Отца, матери, моя собственная! Моя собственная? Но у меня нет ничего своего! Ни единой мысли, которую я бы не взяла у отца, ни единого чувства, которое бы не перешло ко мне от матери, ну а эту последнюю блажь – что все люди равны – я взяла у него, у жениха, и за это я называю его мерзавцем! О какой же собственной вине может идти речь? Сваливать грех на Христа, как вот Кристина, – нет, для этого я чересчур горда и чересчур умна – спасибо отцовским наставлениям… А насчет того, что богатому не попасть в царствие небесное – так это ложь, и во всяком случае уж Кристина-то сама, у которой деньги есть в банке, туда не попадет! Кто же виноват? Ах, да не все ль равно! Мне одной отвечать и за грех, и за последствия…

Жан. Да, но…

Резко звонят дважды. Фрекен вздрагивает. Жан надевает ливрею.

Граф! А вдруг Кристина… (Идет к разговорной трубе, слушает.)

Фрекен. Он уже видел свое бюро?

Жан. Это Жан! Господин граф! (Слушает; зрителю не слышно слов графа.) Да, ваше сиятельство! (Слушает.) Да, ваше сиятельство! Сию минуту. (Слушает.) Хорошо-с, ваше сиятельство! (Слушает.) Да-с! Через полчаса!

Фрекен (в тревоге). Что он говорит? Господи Иисусе, что он говорит?

Жан. Желает кофе и сапоги через полчаса.

Фрекен. Значит, через полчаса! Ах, как я устала. Ничего не могу – не могу каяться, не могу бежать, оставаться, жить не могу, не могу умереть! Помогите же мне! Приказывайте, и я буду слушаться, как собака. Окажите мне последнюю услугу, спасите мою честь, спасите его имя! Вы же знаете, чего мне надо хотеть, да я не хочу… Сами этого пожелайте и прикажите мне исполнить!

Жан. Не знаю… нет, теперь уж я тоже не могу… не понимаю… Будто из-за этой ливреи я сразу… я не могу вам приказывать… вот граф поговорил со мною, и я… трудно объяснить… никуда не денешься от своего рабства! Наверно, если б граф сейчас спустился… и приказал мне перерезать собственную глотку, я бы сразу послушался.

Фрекен. Так вообразите ж себя на его месте, а меня на вашем! Вы давеча так славно играли роль, когда стояли передо мною на коленях – изображали рыцаря… или… видели вы когда-нибудь в театре гипнотизера?

Жан утвердительно кивает головой.

Он говорит медиуму: возьми метлу – и тот берет; он говорит – мети, и тот метет…

Жан. Но он же сперва усыпить его должен!

Фрекен (с восторгом) Я сплю уже! Вся комната будто в дыму, вы – будто печь железная… как кто-то длинный, черный, в цилиндре… и глаза ваши сверкают как угли, когда угасает пламя, и лицо – будто белая кучка золы. (Солнечный луч падает на Жана.) Как тепло, как хорошо (потирает руки, словно греет у огня) и как светло… и покойно!

Жан (подает ей бритву). Вот метла! Пока не стемнело… идите на гумно и… (Шепчет ей на ухо.)

Фрекен (очнувшись). Благодарю! Скоро я отдохну! Только скажи… что и первые тоже сподобятся милости божьей. Скажи, даже если сам не веришь.

Жан. Первые? Нет, не могу! Хотя постойте… фрекен Жюли… вот! Вы уже не среди первых… вы среди последних!

Фрекен. Правда. Я среди самых последних. Самая последняя! О! Но я уже не могу уйти. Еще раз вели мне уйти!

Жан. Но теперь я тоже не могу! Не могу!

Фрекен. И первые станут последними!

Жан. Не думайте, не надо! Вы всю силу у меня отнимаете, я делаюсь трусом… Что это? Мне показалось – звонок! Сейчас заткнуть его! Надо же – так дрожать, так бояться звонка! Но это не просто звонок… кто-то же звонит в него, чья-то рука его дергает… и что-то же дергает эту руку – да заткните же уши – заткните уши! Ох, как он его дергает! И будет звонить, пока не добьется ответа – но поздно! Ленсман придет, и… вот.

Раздается два резких звонка. Жан вздрагивает, распрямляется.

Ужасно! Но другого выхода нет! Ступайте!

Фрекен решительно выходит за дверь.

Зарницы

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Господин X, чиновник на пенсии.

Его брат, консул.

Кондитер Штарк.

Агнес, его дочь.

Луиза, служанка г-на X.

Герда, разведенная жена г-на X.

Фишер, ее новый муж.

Молочница.

Почтальон.

Фонарщик.

Фасад большого городского дома. Фундамент и подвальный этаж его сложены из гранита, остальная часть дома – из желтого кирпича. Окна выложены из песчаника. Посредине низкая дверь в подвальный этаж. Через нее ход во двор и в кондитерскую. С правой стороны – угол дома с парадным крыльцом, вокруг которого растут штамбовые розы и другие цветы. На этом же углу, на стене дома, почтовый ящик.

Первый этаж с большими окнами. Все они открыты. Четыре окна выходят из элегантно меблированной столовой. Во втором этаже четыре окна со спущенными красными занавесками. В квартире второго этажа все окна освещены. Перед домом тротуар, обсаженный деревьями. На переднем плане зеленая скамейка и недалеко от нее фонарь с газовым рожком.

Кондитер выходит из дома со стулом и усаживается на нем перед своей дверью. В окно первого этажа видно, как г-н X. сидит за столом у себя в столовой. За его спиной большая зеленая майоликовая печка с выступом, на котором стоит какой-то портрет между двух канделябров и ваз с цветами. Молодая девушка в светлом платье подает последнее блюдо.

Брат г-на X. входит с левой стороны, подходит к окну и стучит палкой о подоконник.

Брат. Ты скоро?

Г-н X. Сейчас кончаю.

Брат (раскланиваясь с кондитером). Добрый вечер, господин Старк; удивительно жарко сегодня… (садится на скамейку).

Кондитер. Добрый вечер, господин консул! Да, сегодня ужасно жарко, а нам пришлось-таки поработать весь день…

Брат. А?.. Что же, в нынешнем году хороший урожай фруктов и ягод?

Кондитер. Нет, не особенный. Весна, знаете ли, была очень холодная, а лето было чересчур жаркое. Те, кто, как мы, просидели все лето в городе, натерпелись от жары.

Брат. А я только вчера вернулся из деревни. Каждый год бывает так. Как только наступают длинные темные вечера, начинаешь тосковать по городу…

Кондитер. А вот мы с женой за все лето ни разу не выезжали из города. Летом дела идут совсем тихо, а все-таки уехать никуда нельзя, надо заготовлять товар на зиму. Сперва поспевает садовая земляника, потом лесная земляника, затем вишни, а за ними смородина и крыжовник. К осени созревают дыни и разные фрукты.

Брат. Скажите, пожалуйста, господин Старк, разве этот дом продали?

Кондитер. Нет, я ничего подобного не слышал.

Брат. А в доме много жильцов?

Кондитер. Да. Всех квартир, кажется, десять, если считать те, что выходят во двор. Но все мы очень мало знаем друг друга, поэтому у нас здесь совсем нет сплетен. Со стороны можно даже подумать, что мы все здесь прячемся друг от друга. Я живу в этой квартире вот уже десять лет. Первые два года у меня были странные соседи. Днем их совсем не было слышно, но зато вечером они поднимали ужасный шум. Подъезжали какие-то экипажи и на них что-то увозили. Потом, только уже в конце второго года, я узнал, что рядом со мной помещалась больница, и что это по вечерам увозили покойников.

Брат. Это неприятно!

Кондитер. Да, вот что значит тихие соседи!

Брат. У вас вообще здесь очень тихо.

Кондитер. Да, это правда. Но и здесь разыгрывались драмы…

Брат. А скажите, пожалуйста, господин Старк, кто снял квартиру над моим братом?

Кондитер. В той квартире, где сейчас спущены красные занавески, нынешним летом умер квартирант. Целый месяц квартира стояла пустая, а вот уж с неделю, как в нее переехали новые жильцы, но я их еще ни разу не видал… и даже не знаю их фамилии. Кажется, они никогда не показываются на улице. А почему вы спросили меня об этом, господин консул?

Брат. Да так… я сам не знаю, почему. Эти четыре красные занавески мне почему-то подозрительны. Мне почему-то кажется, что за ними разыгрывается какая-нибудь кровавая драма. Смотрите, вон там стоит финиковая пальма, как пучок розог, и тень от нее падает на красные занавески… Жаль, что никого из жильцов отсюда не видно.

Кондитер. В этой квартире бывает очень много народу, но только попозднее, ночью…

Брат. Что же, это мужчины или дамы?

Кондитер. Нет, я видел и мужчин, и дам… Простите… мне пора вниз к моим горшкам… (Уходит в дверь, ведущую в кондитерскую.)

Г-н Х. кончил свой обед; он встает из-за стола, подходит к окну, закуривает сигару и разговаривает со своим братом.

Г-н X. Подожди минутку. Я сейчас готов. Луиза сейчас – пришьет только пуговицу к моим перчаткам.

Брат. Разве ты хочешь идти в город?

Г-н. X. Отчего же? Может быть, мы с тобой и прогуляемся по городу? С кем это ты тут разговаривал?

Брат. Тут кондитер сидел…

Г-н X. А?.. Он очень хороший человек. Ты знаешь, это единственный человек, с которым я виделся за все лето…

Брат. Неужели же ты все вечера просидел дома? Разве ты не ходил гулять?

Г-н X. Никогда! Эти светлые вечера наводят на меня тоску. Может быть, они очень хороши в деревне, но в городе они производят впечатление чего-то противоестественного, почти чудовищного. В тот вечер, когда зажигают в первый раз фонари осенью, я опять чувствую себя спокойным и я опять могу гулять по вечерам. После прогулки я утомляюсь и сплю гораздо лучше.

Луиза за окном. Подает ему перчатку.

Г-н X. Спасибо, дитя мое… Окна можно не закрывать… комаров нет… Ну, теперь я иду!

Немного погодя г-н X. выходит в парадную дверь, опускает в почтовый ящик письмо и садится рядом с Братом на скамейку.

Брат. Скажи мне, пожалуйста, чего ради ты сидишь летом в городе, хотя мог бы прекрасно уезжать отсюда в деревню?

Г-н X. Не знаю. Я стал ужасно неподвижен. Воспоминания приковали меня к этому месту… Только здесь, в моей квартире, я чувствую себя в безопасном и спокойном месте. Да, только здесь… Как любопытно иногда посмотреть со стороны на свое собственное жилище… Я стараюсь представить себе, что там живет кто-то другой… Когда я вспомню, что я прожил здесь целых десять лет…

Брат. Разве уже есть десять лет?

Г-н X. Да, время летит быстро, когда оглядываешься на прошлое, но оно ползет медленно, когда его переживаешь… В то время дом был только что отстроен; при мне настилали паркет в столовой; при мне красили окна и двери… Она сама выбирала эти обои, которые у меня до сих пор… Да, все это было… Кондитер и я, мы тут самые старые жильцы, у него тоже было здесь свое горе… Он из тех людей, которым ничто не удается; вечно у него какая-нибудь неприятность… Я пережил с ним вместе его жизнь и тащил на плечах его ношу вместе со своей…

Брат. Он не пьет?

Г-н X. Нет! Он очень трудолюбив, но ему не везет… Мы с ним оба знаем историю всех обитателей этого дома. Сюда приезжали люди в свадебных каретах, потом их увозили отсюда на катафалках… И этот почтовый ящик, вон там на углу, узнал много человеческих тайн…

Брат. Здесь, кажется, кто-то умер летом?

Г-н X. Да, тут один служащий из банка умер от тифа… После этого квартира целый месяц стояла пустой… Сначала увезли покойника, потом уехала вдова с детьми, затем уже увезли мебель…

Брат. Это над твоей квартирой, во втором этаже?

Г-н X. Да, да. Там сейчас освещено. Туда переехали новые жильцы, но я их еще не видал.

Брат. Как? И ты тоже их еще не видал?

Г-н X. Я не имею обыкновения расспрашивать о жильцах. Я знаю о них только то, что бросается само в глаза. Я только наблюдаю, но сам остаюсь в стороне, потому что на старости лет начинаешь дорожить своим покоем.

Брат. Да, старость! По-моему, это хорошая вещь – старость. С годами все ближе и ближе становишься к цели.

Г-н X. Конечно, старость – хороша. Вот я и подвожу свой баланс, рассчитываюсь с жизнью и людьми и понемногу начинаю укладываться в дорогу. В одиночестве нет ничего страшного, но зато, когда никто не предъявляет к тебе никаких требований, ты, по крайней мере, свободен.

Как хорошо быть свободным и иметь право, не спрашиваясь ни у кого, сидеть или уйти, думать, делать, что хочется, есть и спать, когда хочется.

В верхней квартире немного приподымается штора. Видно, что там в окне стоит женщина. Затем штора снова опускается.

Брат. Смотри, верхние квартиранты начинают подавать признаки жизни.

Г-н X. Да, да. Все там у них ужасно таинственно. Хуже всего ночью! То у них музыка там, только ужасно плохая музыка; то они начинают играть в карты, мне так, по крайней мере, иной раз кажется. Потом поздно ночью подают экипажи, и гости разъезжаются по домам. Впрочем, я никогда не жалуюсь на соседей по квартире, потому что это никогда не помогает, а наоборот, – они еще начинают мстить за это. Поэтому самое лучшее ничего не знать…

Из подъезда выходит господин в смокинге с непокрытой головой, останавливается около почтового ящика и опускает в него целую пачку писем. После этого он опять скрывается в подъезде.

Брат. Ты видел, какая у него была корреспонденция?

Г-н X. Это похоже на какое-нибудь циркулярное приглашение.

Брат. Кто этот господин?

Г-н X. Вероятно, это тот квартирант, который поселился надо мной.

Брат. Так это был он? Как ты его находишь?

Г-н X. Не знаю! Может быть, он какой-нибудь музыкант, что-нибудь в роде директора оперетки – знаешь, такой, как варьете; может быть, это шулер или альфонс… вероятно, в нем есть всего этого понемножку…

Брат. При таком цвете лица всегда бывают черные волосы, а ты заметил, что он шатен? Значит, он или красится или носит парик. Потом если человек ходит у себя дома в смокинге, то это может служить доказательством бедности его гардероба… А потом, ты заметил? Когда он опускал письма в ящик, то его руки делали такие движения, будто бы он тасовал колоду и сдавал карты…

Слышно, как в верхней квартире кто-то тихо наигрывает вальс.

Брат. У них почему-то всегда играют вальсы… Может быть, у них там школа танцев?.. Только зачем это они играют все один и тот же вальс? Ты не знаешь, как он называется?

Г-н X. Кажется… это «Золотой дождь»… Я хорошо знаю этот вальс…

Брат. Разве его играли у тебя в доме?

Г-н X. Да… его и еще другой, Альказарский…

Видно, как Луиза входит в столовую и ставит в буфет мытые стаканы.

Брат. Ты по-прежнему доволен Луизой?

Г-н X. Да, очень.

Брат. А она не собирается замуж?

Г-н X. Не знаю, я ничего не слыхал об этом.

Брат. Разве у нее нет жениха?

Г-н X. Почему ты меня спрашиваешь об этом?

Брат. Может быть, ты сам имеешь намерение на ней жениться?

Г-н X. Я? Нет, благодарю! Когда я женился в последний раз, я еще не был стар, потому что у нас очень скоро родился ребенок… А теперь я уже стар, и мне хочется одного – покоя… Неужели ты думаешь, что я могу захотеть получить госпожу над собой и моим домом и лишиться самому жизни, честь и имущества?

Брат. Ну, положим, жизнь и имущество остались бы при тебе…

Г-н X. Разве моя честь пострадала?

Брат. А ты сам разве этого не знаешь?

Г-н X. Ты думаешь?

Брат. Она отняла у тебя твою честь, когда ушла от тебя…

Г-н X. Значит, я уже целых пять лет живу без чести и не заметил ни разу, что у меня ее нет!

Брат. Неужели же ты сам этого не знал?

Г-н X. Нет. Вот тебе в двух словах, как было дело… Мне, как ты знаешь, было пятьдесят лет, когда я женился на сравнительно молодой девушке, которая полюбила меня и добровольно и доверчиво отдала мне свою руку. Тогда я ей обещал, что в тот день, когда мой возраст окажется препятствием к ее счастью, я тихо уйду с ее дороги и дам ей полную свободу. У нас родился ребенок, и после этого ни она, ни я – мы не хотели больше иметь детей. И вот, когда дочь моя подросла, я почувствовал себя лишним и ушел, то есть, вернее, сел в лодку и уплыл, потому что мы в то время жили на острове. Так кончилась эта сказка в моей жизни! Я исполнил свое слово и спас свою честь.

Брат. Да, но она-то считала, что ты похитил ее честь, потому что она сама хотела от тебя уйти. Поэтому-то она и старалась опозорить тебя и делала это так тонко, что ты до сих пор ничего об этом не знаешь.

Г-н X. Разве она жаловалась на меня в суд?

Брат. Нет. У нее не было законного повода для этого.

Г-н X. Ну, тогда мне не угрожает никакая опасность.

Брат. Есть ли у тебя сведения о том, как ей потом жилось вместе с твоим ребенком?

Г-н X. Нет. Да я и не хочу ничего знать об этом. Когда я перестрадал и привык к своей утрате, я стал считать, что все прошлое кончено и похоронено. В этой квартире теперь остались только хорошие воспоминания о том, что было, и я остался жить в ней. Все-таки я тебе благодарен за то, что ты мне сейчас сообщил…

Брат. Что именно?

Г-н X. Что у нее не было основания жаловаться на меня в суд…

Брат. Послушай… Мне кажется, что ты живешь в большом заблуждении…

Г-н X. Нет, нет! Не отнимай у меня этого заблуждения. Чистая, или относительно чистая совесть для меня была всегда чем-то вроде белой одежды, в которой я мог опускаться до самого дна и не задохнуться. (Встает). Я до сих пор не могу понять, как я мог перенести все это! Теперь, слава богу, все это миновало! Не пройтись ли нам по аллее?

Брат. С удовольствием. Мы сперва погуляем, а потом посмотрим, как будут зажигать первый фонарь.

Г-н X. Да, но сегодня еще будет луна, августовская луна!

Брат. Мне кажется даже, что сегодня еще полнолуние…

Г-н X. (подходит к дому и говорит в окно). Луиза, пожалуйста, дай мне мою палку. Ты знаешь, ту, самую легкую тросточку, – просто чтобы иметь что-нибудь в руке.

Луиза (подает ему в окно камышовую трость). Вот.

Г-н X. Спасибо, детка! Можешь потушить лампы в гостиной, если там у тебя нет никаких дел… Мы тут погуляем с братом… Так что я не знаю, когда вернусь…

Г-н X. и Брат уходят. Луиза стоит у окна. Кондитер опять выходит на улицу.

Кондитер. Добрый вечер, фрекен. Сегодня что-то тепло… Ваши господа, должно быть, пошли погулять?

Луиза. Да, они там гуляют в аллее… Вы знаете, сегодня он пошел погулять в первый раз за все лето…

Кондитер. Да, вы знаете, мы, старики, любим сумерки… Они скрывают от нас и наши собственные, и чужие недостатки… Вы знаете, фрекен, моя старуха того и гляди совсем ослепнет. И все-таки она ни за что не соглашается делать операцию. Она уверяет, что не на что смотреть… Иногда она даже говорит, что хотела бы еще и оглохнуть…

Луиза. Можно же дойти до такого состояния!

Кондитер. Вот вам хорошо живется, спокойно. У вас нет никаких забот. Мне ни разу не пришлось слышать, чтобы в вашей квартире было произнесено резкое слово, ни разу у вас не хлопнула дверь… Может быть, такая жизнь даже слишком спокойна для такой молодой особы, как вы.

Луиза. Нет, я сама люблю покой и порядок, удобство и тишину. Я люблю, когда многого не договаривают и стараются не замечать нехороших сторон жизни…

Кондитер. У вас никогда не бывает гостей…

Луиза. К нам приходит только изредка консул. Я никогда не видала раньше такой любви между братьями!

Кондитер. А кто из них старше?

Луиза. Я сама не знаю… Может быть, один из них на год старше, а может быть, они и близнецы. Они относятся друг к другу с таким уважением, что можно подумать, что каждый из них старше другого.

Агнес выходит на улицу и старается незаметно пройти мимо отца.

Кондитер. Куда ты идешь, дочь моя?

Агнес. Я хочу немного пройтись.

Кондитер. Это хорошее дело. Только возвращайся пораньше домой.

Агнес уходит.

Кондитер. А как вы думаете, ваш барин до сих пор тоскует о своей жене и ребенке?

Луиза. Нет, я не думаю, чтобы он тосковал об них, потому что он не хотел бы, чтобы они вернулись к нему назад, но он живет среди воспоминаний о них, а остались у него от них только хорошие воспоминания…

Кондитер. А все-таки его, вероятно, иногда беспокоит судьба дочери?..

Луиза. Конечно, он боится, что мать ее выйдет второй раз замуж, и тогда все будет зависеть от того, кто будет вотчимом ребенка…

Кондитер. Мне рассказывали, что сперва жена отказалась принимать от него какую бы то ни было помощь, но потом, через пять лет, она будто бы представила ему через своего адвоката счет в несколько тысяч за содержание ребенка…

Луиза (уклончиво). Об этом я ничего не знаю.

Кондитер. А все-таки я уверен, что у него сохранились самые лучшие воспоминания о жене.

Входит слуга с корзиной вина.

Слуга. Извините за беспокойство… Где тут живет господин Фишер?

Луиза. Господин Фишер? Я такого не знаю.

Кондитер. Постойте! Может быть, это новый квартирант во втором этаже. Войдите в подъезд и позвоните во втором этаже.

Слуга. Во втором этаже? (Идет к подъезду .) Хорошо. Благодарю вас…

Луиза. Сегодня ночью нам опять не удастся заснуть, потому что туда опять понесли вино.

Кондитер. Что это за люди там живут? Их днем никогда не видно.

Луиза. Может быть, они ходят по черной лестнице. Я еще ни разу их не видала, но слышу их постоянно.

Кондитер. Я слышал, как у них в квартире хлопали двери… Мне даже показалось, что там бьют кого-то…

Луиза. Они даже в такую жару никогда не открывают окон… Это, наверно, какие-нибудь южане… Смотрите, смотрите… молния! Раз, два, три… Это, должно быть, просто зарницы… Грома совсем не слышно.

Голос из подвала. Милый Старк, иди скорей, помоги мне справиться с сиропом…

Кондитер. Иду, иду сейчас!.. Мы теперь заняты заливкой… Иду, иду! (Уходит к себе.)

Луиза стоит у окна.

Брат (медленно входит справа). Что, брат еще не вернулся?

Луиза. Нет, господин консул.

Брат. Он хотел поговорить по телефону, а я пошел один вперед. Значит, он сейчас здесь будет… Что это такое? (Нагибается и поднимает с тротуара карточку.) Что там написано? «Бостон-клуб после полуночи. Фишер». Кто такое Фишер? Вы не знаете, Луиза?

Луиза. Только что сюда приходил посыльный с корзиной вина и искал какого-то Фишера во втором этаже…

Брат. А? Это во втором этаже!.. Это там, где всю ночь горит огонь за красной занавеской… У вас плохие жильцы завелись в доме, Луиза…

Луиза. Что значит «Бостон-клуб»?

Брат. Может быть, что тут и нет ничего преступного… но почему-то в этом случае мне кажется… Но как попала сюда эта карточка? Он, должно быть, сам уронил ее, когда опускал письма в почтовый ящик. Фишер… я где-то слышал эту фамилию… но я что-то не могу сейчас припомнить, по какому случаю я ее слышал… Фрекен Луиза, позвольте вам предложить один вопрос. Мой брат часто говорит о своем прошлом?

Луиза. Нет. С мной он никогда не говорит об этом.

Брат. Фрекен Луиза… еще один маленький вопрос…

Луиза. Простите, вот несут вечернее молоко, и я должна идти его принять…

Луиза отходит от окон. Молочница проходит через сцену и входит в подъезд.

Кондитер (выходит на улицу, снимает свою белую фуражку и отдувается). Я как барсук… то выскочу из своей норы, то опять в нее спрячусь… Там просто невыносимо около плиты… Она не остывает даже к вечеру…

Брат. Кажется, собирается дождик. Вы видели молнию? В городе не так-то приятно, но у вас тут наверху по крайней мере хоть тихо. Ни грохочущих экипажей, ни конок… Тут совсем как в деревне.

Кондитер. Да, здесь тихо, а для нашего дела так даже, пожалуй, и слишком тихо. Вот я хороший кондитер, но плохой торговец. Я всегда был таким и никак не могу научиться. Может быть, тут есть еще и другая причина. Может быть, я не умею обращаться с покупателем. Видите ли, когда покупатель обращается со мной, как с обманщиком, то я начинаю раздражаться, а потом я совсем теряю последнее терпение. Но теперь я уже и не могу даже сердиться. Чувства притупились… Да, все изнашивается со временем…

Брат. Вам бы следовало поступить куда-нибудь на место…

Кондитер. Меня никто не возьмет.

Брат. Почему? Разве вы уже пробовали?

Кондитер. Нет. К чему? Все равно из этого ничего не выйдет.

Брат. Ах вот как?..

В верхнем этаже дома кто-то протяжно стонет: О-о!..

Кондитер. Господи Иисусе! Что они там делают наверху? Можно подумать, это они там убивают друг друга…

Брат. Эти новые и незнакомые люди, поселившиеся в доме, мне что-то не нравятся. Какое-то красное грозовое облако обволакивает их… Что это за люди? Откуда они явились? Что им здесь нужно?

Кондитер. Вы знаете, как опасно вмешиваться в чужие дела. Так легко можно попасть в неприятное положение…

Брат. И вы ничего не знаете об них?

Кондитер. Нет, я ничего не знаю…

Брат. Слышите?.. Вот опять кричат у них на лестнице…

Кондитер (прячась за дверь). Я не желаю принимать участия во всей этой истории… (Уходит.)

Герда, разведенная жена г-на X, выходит из дома с непокрытой головой. Она сильно возбуждена, волосы ее растрепаны.

Брат идет к ней.

Они узнают друг друга. Она испуганно отступает назад.

Брат. Это ты? Ты бывшая жена моего брата?

Герда. Да.

Брат. Зачем ты пришла в этот дом? Почему ты не пожалела покоя моего бедного брата?

Герда (смущенно). Мне назвали другое имя, и я думала, что он уже не живет больше в этом доме. Я не виновата…

Брат. Не бойся меня, Герда! Ты не должна меня бояться! Может быть, тебе нужна моя помощь? Что у вас там случилось наверху?

Герда. Он бил меня…

Брат. А девочка твоя с тобой?

Герда. Да.

Брат. Значит, у нее есть вотчим?

Герда. Да.

Брат. Поправь свою прическу и постарайся успокоиться, тогда мы с тобой поговорим обо всем этом… Но, ради бога, пощади моего брата…

Герда. Он, должно быть, ненавидит меня…

Брат. Нет. Посмотри, как он ухаживает за твоими цветами на этих клумбах. Ты помнишь, как он сам приносил тебе землю в корзине? Разве ты не узнаешь свои цветы? Вот твоя голубая горчанка, вот резеда, здесь твои розы – помнишь? – он их сам прививал. Разве ты не видишь, как свято чтится здесь память о тебе и о твоем ребенке?

Герда. А где он сам сейчас?

Брат. Он там, в аллее. Он сейчас придет сюда с вечерней газетой. Если он придет с левой стороны, то пройдет в квартиру двором, сядет вон там, в зале, и будет читать… Стой смирно, тогда он тебя не заметит… Но тебе, должно быть, уже пора вернуться к своим…

Герда. Нет, не могу… Я не могу больше вернуться к этому человеку!

Брат. Кто он такой? Чем он занимается?

Герда. Он был певцом…

Брат. А теперь?.. Просто искатель приключений?

Герда. Да.

Брат. Он содержит игорный дом?

Герда. Да.

Брат. А твоя дочь? Она служит приманкой?

Герда. Не говори так!

Брат. Это ужасно!

Герда. Зачем употреблять такие сильные выражения?

Брат. По-твоему, грязь нельзя называть ее настоящим именем? Ты знаешь, что можно самые хорошие поступки замарать грязью? Зачем тебе понадобилось порочить его честь? Зачем ты старалась сделать меня своим сообщником? Я был настолько наивен, что поверил тебе, и я защищал твое неправое дело!

Герда. Но ты забываешь, что он был слишком стар.

Брат. Нет, тогда он еще не был слишком стар, потому что у вас скоро родился ребенок. Ты же помнишь, что, когда он был твоим женихом, он спросил тебя, хочешь ли ты иметь от него ребенка. И он тогда же обещал тебе, что в тот день, когда он увидит, что его возраст служит препятствием к твоему счастью, – он даст тебе свободу.

Герда. Да, но он сам ушел от меня, он этим нанес мне оскорбление.

Брат. Это не могло быть оскорблением для тебя! Твой возраст защищал тебя… он служил лучшим доказательством в твою пользу.

Герда. Он должен был дать мне уйти от него…

Брат. Зачем? Это было бы позором для него…

Герда. Все равно, на кого-нибудь из нас должен был лечь этот позор.

Брат. У тебя удивительно странная логика!.. Ты опозорила его доброе имя, и ты хотела и меня заставить сделать то же… Я теперь не знаю, как можно восстановить его честь?

Герда. Нет, нет! Его честь можно восстановить только за мой счет!

Брат. Я не могу согласиться с тобой, потому что в тебе говорит одна ненависть. Но оставим в покое его честь. Займемся лучше спасением твоей дочери, которой угрожает гибель. Что нам делать?

Г-н X. выходит слева с газетою в руках. Он задумчиво проходит через сцену и идет к двери, ведущей во двор. В это время Брат и Герда стоят молча за углом у подъезда. Когда г-н X исчезает за дверью, Брат и Герда выходят на авансцену. Затем видно, как г-н X. входит в залу, садится в кресло и читает газету.

Герда. Неужели это он?

Брат. Подойди сюда и посмотри на свое прежнее жилище. Все здесь осталось в том виде, как было при тебе, когда ты убирала квартиру по своему вкусу. Не бойся, он нас не может видеть; здесь слишком темно, а свет от лампы слепит ему глаза.

Герда. Ах, как он меня обманул!

Брат. Каким образом?

Герда. Да он совсем не постарел с тех пор! Я просто ему надоела тогда – вот и все. Смотрите, какие у него воротнички! Вон и галстук завязан по самой последней моде! Теперь я уверена, что у него есть любовница!

Брат. Да. И ты можешь видеть ее портрет. Вон он там стоит на камине между двумя канделябрами.

Герда. Но ведь это мой портрет с ребенком! Неужели он любит меня до сих пор?

Брат. Он любит свои воспоминания о тебе.

Герда. Как это странно!

Г-н X. перестает читать и смотрит в окно.

Герда. Он смотрит на нас!

Брат. Тише! Стой смирно…

Герда. Он смотрит мне прямо в глаза!

Брат. Стой смирно! Он тебя не видит…

Герда. У него лицо, как у мертвого…

Брат. Ты ведь и на самом деле убила его…

Герда. Зачем ты говоришь такие вещи…

Сильная молния освещает Герду и Брата. Г-н X. Вздрагивает и встает. Герда прячется за угол дома у подъезда.

Г-н X. Карл Фридрих! (Подходит к окну.) Ты здесь один? А я думал… Ты в самом деле один?

Брат. Да, как видишь.

Г-н X. Сегодня вечером ужасно душно, и от цветов у меня разболелась голова… Но все-таки я дочитаю вечернюю газету… (Идет на свое прежнее место и садится читать газету ).

Брат (подходит к Герде). Ну, теперь я к твоим услугам. Хочешь, я пойду с тобой туда, наверх, если это нужно.

Герда. Тогда идем. Придется выдержать тяжелую борьбу…

Брат. Что же делать? Ребенка надо спасти. А потом, не забывай, что я представитель закона…

Герда. Да, ради ребенка… Идем!

Уходят.

Г-н X. (из залы). Карл Фридрих! Давай сыграем в шахматы. Карл Фридрих!

ЗАНАВЕС

В СТОЛОВОЙ

У задней стены кафельная печь. Слева от нее дверь в буфет. Справа открытая дверь в прихожую. Налево у стены буфет, около него телефон; направо рояль и часы. В правой и левой стене по двери.

Луиза входит.

Г-н X. Ты не знаешь, куда ушел мой брат?

Луиза (беспокойно). Я его только что видела здесь, около дома, он не мог уйти далеко.

Г-н X. Ужасно шумят сегодня там наверху! Можно подумать, что они нарочно стучат ногами у меня над головой! Слышишь, они теперь выдвигают ящики из комодов, как будто собираются укладываться в дорогу; может быть, они просто решили бежать… Как жаль, что ты не умеешь играть в шахматы, Луиза!

Луиза. Я играю, но только очень плохо…

Г-н X. Если ты знаешь, как надо ходить фигурами, то все остальное придет само собой. Ну, садись же, детка! (Устанавливает фигуры.) Смотри, они там наверху так топчут, что королева трясется… А снизу еще этот кондитер подтачивает… Нет, положительно надо съезжать с этой квартиры…

Луиза. По-моему, вам бы уже давно следовало это сделать…

Г-н X. Ты говоришь, уже давно?

Луиза. Да. Никогда не следует жить долго среди старых воспоминаний…

Г-н X. Почему? Когда жизнь уже прожита, все воспоминания хороши…

Луиза. Вы проживете еще двадцать лет, а это чересчур длинный срок для того, чтобы его можно было прожить среди воспоминаний, которые все равно должны померкнуть или, может быть, в один прекрасный день предстать в совсем другом цвете.

Г-н X. Дитя мое, сколько в тебе знания жизни! Твой ход. Ну, возьми же пешку… Нет, только не эту, а то я тебе в два хода сделаю мат…

Луиза. Я лучше пойду конем.

Г-н X. Это очень рискованный ход.

Луиза. Ничего, а я все-таки пойду конем.

Г-н X. Хорошо. Тогда мне придется пустить в ход своего офицера…

Кондитер входит из прихожей с подносом в руках.

Луиза. А, это господин Старк с вечерними булочками. Он всегда крадется, как мышь. (Встает, идет в прихожую, берет у кондитера поднос и уходит с ним в буфет.)

Г-н X. Ну-с, господин Старк, как поживает ваша старушка?

Кондитер. Благодарю. Вот глаза только у нее болят… как всегда…

Г-н X. Кстати, вы не видели там моего брата?

Кондитер. Он, вероятно, пошел прогуляться…

Г-н X. Разве он встретил каких-нибудь знакомых?

Кондитер. Нет, едва ли…

Г-н X. Господин Старк, сколько лет прошло с тех пор, как вы в первый раз увидали эту квартиру?

Кондитер. Это было ровно десять лет тому назад…

Г-н X. Когда вы приносили мне свадебный торт… А как, по вашему, обстановка с тех пор изменилась?

Кондитер. Ничуть… Вот разве только пальмы выросли… А все остальное совсем как тогда…

Г-н X. И так все и останется вплоть до того дня, когда вы войдете сюда с похоронным тортом. Когда приходит известный возраст, ничто в жизни не меняется… жизнь останавливается… нет, она скользит назад, как сани с горы…

Кондитер. Да, ничего не поделаешь…

Г-н X. И так гораздо покойнее… Нет уже ни любви, ни радости, близкие люди только помогают тебе переносить твое одиночество; и все люди для тебя становятся просто людьми, они уже не могут предъявлять к тебе своих прав на любовь и сочувствие. А потом понемногу отделяешься от всех, как старый зуб, и выпадаешь, не причиняя никому ни боли, ни огорчения. Луиза, например, – красивая и молодая девушка, а я смотрю на нее с таким же наслаждением, как на прекрасное произведение искусства, которым мне даже не хочется обладать. И это создает между нами совсем особенные хорошие отношения. С братом мы живем, как два старых джентльмена, мы никогда не подходим слишком близко друге к другу и не пускаемся в излишнюю откровенность. Если занимаешь среди людей такое, так сказать, нейтральное положение, то этим уже устанавливается известное расстояние между людьми и тобой; ну, а на расстоянии, как оказывается, мы гораздо лучше относимся друг к другу. Одним словом, я доволен старостью и ее покоем… (Зовет.) Луиза!

Луиза (входит в левую дверь. Ласково, как и раньше). Прачка принесла белье, надо его сосчитать…

Г-н X. Ну посидите и поболтайте со мной, господин Старк… Может быть, вы играете в шахматы?

Кондитер. К сожалению, я не могу надолго уходить от своих горшков… А в одиннадцать часов надо затапливать уже заднюю печь… Очень благодарен за любезное приглашение…

Г-н X. Если вы там увидите моего брата, то попросите его прийти сюда и составить мне компанию…

Кондитер. С удовольствием. (Уходит.)

Г-н X. (Один. Некоторое время молча передвигает фигуры на шахматной доске, потом встает и начинает ходить по комнате.) Да, да, спокойствие старости! (Садится за рояль и берет несколько аккордов. Потом встает и снова ходит по комнате.) Луиза! Нельзя ли отложить счет этого белья.

Луиза (за дверью). Это невозможно. Прачка здесь дожидается, а дома у нее муж и ребенок.

Г-н X. Гм… да… это верно. (Садится и барабанит пальцами по столу. Потом пытается читать газету, но это ему надоедает. Зажигает спички и тушит их. Смотрит на часы.)

Какой-то стук в прихожей.

Г-н X. Карл-Фридрих, это ты?

Почтальон (входит.). Нет, это почтальон. Простите, что я так вошел, но двери были открыты!

Г-н X. Мне есть письмо?

Почтальон. Нет, только открытка. (Отдает ему открытое письмо и уходит.)

Г-н X. (читает). Опять этот Фишер! Бостон-клуб? Это вон там, у меня над головой! Это он и есть, господин с белыми руками. Зачем он извещает меня? Какая подлость! Положительно надо переехать на другую квартиру! Какой-то Фишер!.. (Рвет письмо.)

Стук в прихожей.

Г-н X. Это ты, Карл-Фридрих?

Служащий из ледовничества. Это я, я привез вам лед.

Г-н X. Как хорошо, что можно получать лед в такую жару. Только, пожалуйста, будьте осторожны с посудой в комнатном леднике. Будьте добры, положите кусок льда ближе к краю… когда он начнет таять, я буду слушать, как вода стекает по каплям… этим я буду измерять время… это мои водяные часы… Послушайте, откуда вы берете лед?..

Он уже ушел… Все они спешат домой… у всех есть с кем поговорить и провести вечер…

Пауза.

Г-н X. Карл-Фридрих, это ты?

Наверху кто-то играет на рояле первую часть «Fantasie Impromptu, Opus 66» Шопена.

Г-н X. (удивленно смотрит на потолок, затем начинает слушать). Кто это там играет? Это мое Impromptu! (Закрывает рукою глаза и слушает.)

Брат входит из передней.

Г-н X. Это ты, Карл-Фридрих?

Наверху сразу перестают играть.

Брат. Вот и я!

Г-н X. Где ты был так долго?

Брат. Надо было устроить одно дело. А ты все время просидел один?

Г-н X. Ну конечно. Садись, давай сыграем в шахматы.

Брат. Нет, давай лучше поболтаем. Надо же тебе слышать свой собственный голос.

Г-н X. Да, ты прав. Но дело в том, что, разговаривая, мы так легко возвращаемся к прошлому…

Брат. При этом легче забыть о настоящем…

Г-н X. Для меня нет настоящего. То, что я переживаю теперь, – это небытие… Мне все равно, идти ли вперед или назад; впрочем, нет, лучше вперед – впереди, по крайней мере, хоть есть надежда!

Брат (у стола). Надежда на что?

Г-н X. Надежда на какую-нибудь перемену!

Брат. Это хорошо! Другими словами, с тебя довольно спокойствия старости.

Г-н X. Может быть.

Брат. Не может быть, а наверно! И если бы ты мог в эту минуту сделать выбор между прошлым и настоящим…

Г-н X. Нет уж, пожалуйста, без привидений!

Брат. Почему же привидения? Ведь это твои собственные воспоминания.

Г-н X. В моих воспоминаниях нет ничего страшного. Это просто известные события моей жизни, украшенные флёром поэзии. Но если бы мертвецы вдруг взяли да и ожили, то это были бы привидения.

Брат. А скажи откровенно, кто из двух – жена или ребенок – представляются тебе дороже и ближе в твоих воспоминаниях?

Г-н X. Обе! Я не разделяю их друг от друга. Вот почему я и не пытался оставить при себе дочь.

Брат. И ты полагаешь, что поступил правильно, не взяв себе ребенка? Неужели ты ни разу не подумал о том, что у твоей дочери может быть вотчим…

Г-н X. В то время я не думал об этом. Но потом… потом эта мысль часто приходила мне в голову, и я не раз думал…

Брат. Что у твоего ребенка может быть вотчим, который будет дурно с ним обращаться, может быть, даже унижать твоего ребенка…

Г-н X. Тише!

Брат. Что такое?

Г-н X. Ты не слышишь? Мне вдруг послышался там, в коридоре, топот ее ноженек; так, бывало, она топала ими, когда искала меня по дому. Нет, пожалуй, ребенок был мне всего дороже. Как хорошо было смотреть на это маленькое, неиспорченное существо, которое еще ничего не боялось, которое еще не имело понятия о той лжи, которая наполняет всю нашу жизнь, у которого не было еще ни от кого никаких тайн. Ты знаешь, как она в первый раз узнала о людской злобе? Раз она увидала внизу, в парке, красивого ребенка и пошла к нему навстречу с распростертыми объятиями. А красивый ребенок ответил на ее ласку тем, что укусил ее в щеку и высунул ей язык. Вот ты посмотрел бы тогда на мою крошку Анну-Шарлотту! Она просто окаменела, не от боли, нет, а от ужаса перед той бездонной пропастью, которая открылась ее глазам, от ужаса перед пропастью, созданной в жизни людскою злобою. Мне раз самому пришлось видеть, как однажды позади самых дивных глаз на свете притаились чьи-то чужие глаза, похожие на глаза какого-то дикого зверя. И ты знаешь, я тогда вдруг почувствовал настоящий страх и старался заглянуть, не стоит ли у нее за спиной кто-то чужой и неизвестный и смотрит на меня через ее лицо, которое в эту минуту было похоже на маску. Но я не понимаю, к чему мы теперь говорим об этих вещах. Это, вероятно, жара и надвигающаяся гроза наводят на такие мысли.

Брат. Нет, это одиночество влечет за собой тяжелые мысли, и поэтому тебе необходимо бывать почаще в обществе. Это лето, которое ты провел в полном одиночестве, сидя здесь в городе, окончательно подорвало твои силы.

Г-н X. Нет, это только вот эти две последние недели. Знаешь, этот больной тифом и этот покойник в доме на меня подействовали ужасно. Мне даже начало казаться, что все это случилось со мной самим. Кроме того, и заботы, и горести кондитера стали моими заботами и моими горестями. Меня тоже волнуют неурядицы в его хозяйстве и болезнь его жены; я даже со страхом думаю о его будущем… А вот эти последние дни мне все снится моя маленькая Анна-Шарлотта. Я вижу во сне, что она подвергается какой-то опасности, какой-то страшной, но неопределенной опасности… И каждый раз перед самым сном, когда слух становится особенно чутким, я слышу топот ее ножек. Однажды я как-то даже слышал ее голос.

Брат. А ты не знаешь, где она теперь?

Г-н X. Да – где она?

Брат. Что, если ты вдруг встретишь ее на улице?

Г-н X. Мне кажется, что я бы или лишился рассудка, или упал бы без чувств… Я долго путешествовал за границей, а моя сестренка тем временем подрастала дома. Через много лет, когда я вернулся домой, на пароходной пристани ко мне подошла барышня и бросилась мне на шею. И меня тогда поразило, как настойчиво проникали в мою душу ее глаза, напуганные тем, что я не сразу ее узнал… И ей пришлось много, много раз повторить мне: «ведь это я!» прежде чем я узнал в этой чужой барышне свою сестру. И такой же приблизительно представляется мне моя встреча и с дочерью. За пять лет в ее возрасте можно так измениться! Ты только подумай: я могу сам не узнать своего ребенка! Нет, уж лучше пусть у меня остается моя четырехлетняя дочурка вон там, на моем семейном алтаре, – другой мне не надо. (Пауза.) Луиза, вероятно, открыла бельевой шкаф и складывает в него белье. Ты чувствуешь, как сейчас запахло свежевыстиранным бельем, а это мне всегда напоминает… мать семейства у бельевого шкафа… Этого ангела-хранителя, который обо всем заботится и все обновляет… Мне при этом всегда представляется хозяйка дома, которая с утюгом в руках сглаживает неровности и расправляет складки… да, эти складки… (Пауза.) Теперь я на минуту уйду в свою комнату и напишу письмо… Подожди меня здесь немного… я сейчас вернусь… (Уходит в левую дверь.)

Брат кашляет.

Герда (появляется в дверях прихожей). Ты один. (Часы бьют.). Боже мой, все тот же бой часов!.. Целых десять лет звучит он у меня в ушах… Эти часы никогда не шли верно, но для меня они медленно отсчитывали длинные часы в течение пяти лет, днем и ночью… (Оглядывается.) Мой рояль… мои пальмы… большой стол… За ним он особенно старательно ухаживал, и он блестит как щит… А вот мой буфет… с рыцарем и Евой… у Евы корзинка с яблоками… Прежде в правом ящике лежал термометр… (Пауза.) Интересно, лежит ли он там и теперь… (Идет к буфету и выдвигает правый ящик.) Да, он по-прежнему здесь!

Брат. Какое это может иметь значение?

Герда. Видишь ли, в конце концов этот термометр стал для нас символом, воплощением непрочности наших отношений… Когда мы устраивали эту квартиру, про термометр забыли… Мы хотели прибить его снаружи к окну… и вот я обещала это сделать – и забыла, потом он обещал это сделать – и забыл. Мы попрекали друг друга этим термометром и, наконец, чтобы отделаться от него как-нибудь, я засунула его в этот ящик… Кончилось тем, что я возненавидела этот термометр, и он тоже. И ты знаешь, почему все это случилось? Никто из нас ни одной минуты не верил в прочность наших отношений, мы с первого же дня сняли друг перед другом маски и перестали скрывать свои антипатии. Первое время мы оба жили начеку, в любую минуту каждый из нас был готов к бегству. Вот что значит этот термометр, и ты видишь, он и до сих пор лежит на своем месте! по-прежнему он опускается и подымается, изменяясь вместе с погодой… (Кладет термометр на место и подходит к столу.)

Герда. Мои шахматы… Он купил их мне, чтобы сократить длинные часы ожидания перед рождением ребенка… С кем он играет теперь?

Брат. Со мной.

Герда. Где он сейчас?

Брат. Ушел в свою комнату написать какое-то письмо.

Герда. Где эта комната?

Брат (показывая налево). Там.

Герда. И здесь он прожил целых пять лет?

Брат. Нет, десять. Пять с тобой и пять без тебя.

Герда. Он, вероятно, любит одиночество?

Брат. Не думаю, он слишком одинок.

Герда. Как ты думаешь, он прогонит меня?

Брат. Во всяком случае, попробуй! Ты ничем не рискуешь, ты знаешь, что он прежде всего благовоспитанный человек. Впрочем, конечно, тебя должно смущать, что он спросит про ребенка…

Герда. Мне это и нужно… Он должен мне помочь найти моего ребенка…

Брат. И ты совсем не знаешь, куда мог скрыться этот Фишер и какие у него дальнейшие намерения?..

Герда. Он говорил мне, что ему необходимо поскорее бежать отсюда, от этого неприятного соседства, и я потом приеду к нему… А ребенка он держит при себе, как заложницу; он хочет потом определить ее в балет; к этому у нее есть и способности и даже некоторая склонность…

Брат. В балет? Ради бога, не говори об этом отцу, он презирает подмостки!

Герда (садится к столу и машинально расставляет на доске шахматные фигуры). Подмостки?.. Я сама была на подмостках…

Брат. Ты?

Герда. Да. Я ему аккомпанировала.

Брат. Бедная Герда!

Герда. Почему? Я сама любила эту жизнь. Когда я здесь сидела взаперти, не мой тюремщик, а сама моя тюрьма была виною того, что я не выдержала…

Брат. И теперь с тебя довольно?

Герда. Да, теперь я люблю покой и одиночество… но больше всего своего ребенка!

Брат. Тише!.. Он идет сюда…

Герда (встает и хочет бежать, потом снова падает без сил на прежнее место). Ах!..

Брат. Ну, теперь я уйду и оставлю вас одних! Не думай о том, что ты ему скажешь, – это придет само собой, как следующий ход, когда играешь в шахматы.

Герда. Я больше всего боюсь его первого взгляда, потому что по нему я узнаю, изменилась ли я за эти пять лет к лучшему или к худшему… не стала ли я теперь совсем старой и некрасивой…

Брат (идет к правой двери). Если он найдет, что ты постарела и подурнела, то он решится подойти к тебе… Но если он увидит, что ты по-прежнему хороша и молода, у него не будет никаких надежд, и он будет к тебе неумолим… Вот он!

Г-н X. медленно выходит из левой двери и идет через комнату в буфет. В руках у него письмо. Видно, как он проходит через переднюю и выходит в наружную дверь.

Брат. Он понес письмо в почтовый ящик.

Герда. Нет, я этого не вынесу! Как я могу просить у него помощи?! Я должна бежать отсюда! Это было бы наглостью с моей стороны!

Брат. Нет, нет, останься! Ты знаешь, как он бесконечно добр и отзывчив! Он поможет тебе ради ребенка…

Герда. Нет, нет, не надо…

Брат. Только он один может тебе помочь…

Г-н X. (входит из прихожей, ласково кивает Герде, принимая ее, очевидно по близорукости, за Луизу, подходит к телефону и звонит. В то время, как он проходит мимо Герды, мимоходом говорит). Ты уже готова?.. Прекрасно, дитя мое… Луиза, поставь снова все фигуры, мы с тобой начнем игру сначала…

Герда смотрит с удивлением на него, ничего не понимая.

Г-н X. (поворачивается к ней спиной и говорит по телефону). Алло! Алло! Это ты, мама?.. Добрый вечер… Благодарю, хорошо! Да… Луиза уже сидит за шахматами, но у нее сегодня было много работы, и она устала… Нет, слава богу все это прошло и дело кончено… Нет, сущие пустяки… Тепло ли? – Да. У нас тут была сегодня гроза. Она разразилась как раз над нашими головами… но слава богу никуда не ударило… Что ты говоришь?.. Я не могу расслышать…

Ах, Фишеры! Да, да, они, вероятно, собираются в путешествие… Нет, почему же?.. Кажется, ничего особенного, насколько мне известно… Вот как? Ага… Да, пароход уходит в четверть седьмого… да, а приходит туда – постой, я сейчас посмотрю, – в восемь двадцать пять… И вам всем было весело?.. (Смеется.) Да, да, он такой забавный, когда веселится… А что сказала на это Мария?.. Как нам жилось летом? Мы с Луизой развлекали друг друга, как могли… Да, она всегда в хорошем настроении… Она очень мила!.. Нет, нет, благодарю… от этого я отказываюсь.

Герда что-то поняла. Встает, возмущенная.

Г-н X. Как мои глаза? Я стал совсем близоруким… Нет, ничего; я тоже говорю, как жена нашего кондитера: смотреть не на что. Иной раз даже хочется быть и глухим, чтобы ничего не видеть и не слышать. Квартиранты в верхней квартире опять ужасно стучали и шумели всю ночь… Да, какой-то игорный притон… Ну вот… разъединили зачем-то, вероятно, хотели подслушать разговор… (Звонит в телефон.)

Луиза выходит из прихожей, но г-н X. ее не видит. Герда смотрит на нее с удивлением и ненавистью. Луиза снова незаметно уходит.

Г-н X. (у телефона). Это ты, мама? Да, да. Они вечно прерывают разговор, чтобы подслушать… Значит, завтра в четверть седьмого… Обязательно… Благодарю… Конечно, конечно, с большим удовольствием! До свидания, мама! (Дает отбой.)

Герда стоит одна среди комнаты.

Г-н X. (оборачивается, видит Герду и постепенно начинает ее узнавать). Боже мой! Значит, это была ты, а не Луиза?

Герда молчит.

Г-н X. (устало). Как ты попала сюда?

Герда. Прости… Я здесь проездом… и вот… и вот, когда я проходила мимо, меня потянуло взглянуть на свой прежний дом… окна были открыты…

Пауза.

Г-н X. Как, по-твоему, здесь многое переменилось?

Герда. Нет, все на старых местах… только здесь поселилось еще что-то новое…

Г-н X. (с досадой). А ты довольна своей теперешней жизнью?

Герда. Да, да. Теперь я добилась того, чего хотела.

Г-н X. А ребенок?

Герда. Наша девочка растет, крепнет, ей хорошо…

Г-н X. Ну тогда я больше ничего не хочу знать… (Пауза.) Тебе, может быть, что-нибудь нужно от меня? Скажи, чем я могу тебе помочь?

Герда. Нет, нет, благодарю тебя… мне тоже больше ничего не надо… после того, как я увидала, что тебе хорошо живется. (Пауза.) Хотел бы ты видеть Анну-Шарлотту?

Пауза.

Г-н X. Нет, потому что я теперь знаю, что ей живется хорошо. Так трудно повторять то, что уже пережито, – это все равно, как бывало в детстве, когда заставляли учить сызнова старый урок, который ты знаешь хорошо, хотя с этим и не желает согласиться учитель. Я был так далек от всего этого, – я старался не думать об этом, и теперь я не могу вернуться к прежнему. Прости меня, мне очень тяжело быть невежливым, но я нарочно не предлагаю тебе садиться… Ты – жена другого человека, и ты уже сама не та, как в то время, когда мы с тобою расстались…

Герда. Разве я так изменилась?..

Г-н X. Да, все чужое: голос, взгляд, манеры…

Герда. Я постарела?

Г-н X. Не знаю… Говорят, что через три года в человеческом теле уже не остается ни одного атома из того, что было – значит, в пять лет и подавно все изменяется… Поэтому вы вот теперь стоите передо мной, но вы уже не та, которая прежде сидела на этом месте и тосковала, вы уже не та, и мне очень трудно заставить себя сказать вам ты… до того вы мне чужды… И мне кажется, что то же чувство у меня будет и при встрече с моей дочерью!

Герда. Не говори так! Мне было бы легче, если бы ты сердился на меня…

Г-н X. За что же мне на тебя сердиться?

Герда. За все то зло, которое я тебе причинила…

Г-н X. Разве ты причинила мне зло? Я этого не знал.

Герда. Ты не читал той жалобы, которую я на тебя подала?

Г-н X. Нет. Я просто передал ее своему адвокату. (Садится.)

Герда. А приговор?

Г-н X. Его я тоже не читал. Мне эта бумажонка не нужна, потому что я не собираюсь жениться.

Пауза. Герда садится.

Г-н Х. Что же было написано в этих бумагах. Вероятно, там говорится о том, что я был слишком стар?

Герда молча утвердительно кивает головой.

Г-н X. Что-же? Это была сущая правда, тебе, следовательно, не в чем себя упрекать. Я сам именно на это и ссылался в своем ответе суду на твою жалобу и просил на этом основании выдать тебе развод.

Герда. Это ты сам написал? Ты?

Г-н X. Да, я написал это; я не сказал, что я уже слишком стар, но что я становлюсь уже стариком именно для тебя.

Герда (задетая). Для меня?

Г-н X. Да! Не мог же я им сказать, что я был слишком стар уже тогда, когда на тебе женился, потому что тогда рождение нашего ребенка имело бы довольно двусмысленное значение… А ведь это был наш ребенок, ведь правда?

Герда. Ты же знаешь… Но…

Г-н X. У меня нет причин стыдиться своей старости… Если бы я вздумал танцевать и играть в карты по ночам, то я, вероятно, очень скоро бы превратился в калеку или попал бы на операционный стол, и это было бы позорно…

Герда. У тебя такой здоровый вид…

Г-н X. А ты думала, что я умру от тоски по тебе?

Герда молчит.

Г-н X. Есть люди, которые утверждают, что ты меня убила. Скажи, разве я похож на человека, убитого горем.

Герда чувствует себя неловко.

Г-н X. Твои друзья рисовали на меня карикатуры в различных листках. Я никогда не видал этих газет, а они теперь, через пять лет, уже давно стали макулатурой… По-моему, тебе не в чем себя упрекать…

Герда. Зачем ты женился на мне?

Г-н X. Ты, кажется, сама знаешь, зачем люди женятся. Кроме того, ты лучше всякого другого знаешь, что мне не надо было вымаливать твоей любви. И ты, вероятно, помнишь, как мы с тобой смеялись над теми мудрыми советчиками, которые предостерегали нас от вступления в брак. Для меня так и осталось непонятным, зачем тебе тогда понадобилось увлекать меня… После венца ты даже и не взглянула на меня и при этом ты вела себя так, как будто ты присутствуешь гостьей на чужой свадьбе. Мне тогда показалось, что ты решила во что бы то ни стало довести меня до отчаяния. Все мои подчиненные ненавидели меня, потому что по должности я был их начальником, а ты с ними почему-то сразу заключила союз. Стоило мне с кем-нибудь поссориться, чтобы этот человек сразу стал твоим другом. Тогда я должен был повторять тебе: «Ты не должна ненавидеть своих врагов, но ты не должна также и любить моих врагов». И вот, когда я ясно понял, что мне предстоит, я стал укладывать свои вещи. Но прежде, чем уйти, я хотел иметь вещественное доказательство того, что ты лгала на меня, поэтому я и дождался рождения ребенка.

Герда. Я никогда не думала, что ты мог быть таким двуличным!

Г-н X. Правда, я молчал, но я никогда не лгал тебе. Ты постепенно развращала всех моих друзей, ты даже хотела заставить моего родного брата поступить нечестно относительно меня. Но самое худшее то, что своей бессмысленной болтовней ты набросила тень на самое рождение твоего ребенка.

Герда. Это я оговорила на суде.

Г-н X. Раз слово произнесено, его уже нельзя вернуть. И хуже всего в этом деле то, что эта сплетня дошла и до ребенка, и твоя дочь узнала, что ее мать…

Герда. Ну нет!

Г-н X. Нет, к сожалению, это так. Ты построила на лжи целую башню, и теперь вся эта башня валится тебе на голову…

Герда. Это неправда!

Г-н X. Нет, это правда! Я только что видел Анну-Шарлотту…

Герда. Ты ее видел?..

Г-н X. Мы с ней встретились там, на лестнице, и она назвала меня «дядей». Ты знаешь, что такое «дядя». Это старый друг дома и матери. И я знаю, что и в школе все ее подруги считают меня ее дядей. Для ребенка это ужасно!

Герда. Ты ее видел?..

Г-н X. Да, но я имел право никому об этом не сообщать. Разве я не имею права молчать? И потом эта встреча так взволновала меня, что я сейчас же вычеркнул ее из своей памяти, как будто этого никогда не было.

Герда. Скажи мне, что мне сделать, чтобы восстановить твою честь?

Г-н X. Ты? Ты не можешь восстановить моей чести, я один могу это сделать.

Они долго и пристально смотрят друг другу в глаза.

Г-н X. Иначе говоря, я уже восстановил свое доброе имя…

Пауза.

Герда. Разве я не могу исправить прошлого? Если я тебя попрошу забыть, простить…

Г-н X. Что ты хочешь этим сказать?

Герда. Может быть, еще можно все поправить… вернуть старое…

Г-н X. Ты хочешь вернуть старое, хочешь начать опять сначала? Ты хочешь опять вернуться хозяйкой в мой дом? Нет, благодарю покорно! Я этого совсем не желаю.

Герда. И мне приходится это выслушивать от тебя!

Г-н X. Да, да! Ты это пойми!

Пауза.

Герда. Какая у тебя красивая скатерть.

Г-н X. Да, недурна…

Герда. Откуда она у тебя?

Пауза. Луиза появляется в дверях буфета со счетом в руках.

Г-н X. (поворачивается к ней). Это что, счет?

Герда встает и начинает надевать перчатки с такой поспешностью, что отрываются пуговицы.

Г-н X. (достает деньги и считает). Восемь семьдесят две! Совершенно верно!

Луиза. Можно мне вам сказать два слова?

Г-н X. встает и идет с Луизой к двери. Луиза ему что-то шепчет на ухо.

Луиза уходит.

Г-н X. (возвращаясь). Бедная Герда!

Герда. Ты, кажется, воображаешь, что я ревную тебя к твоей прислуге?

Г-н X. Я и не думал об этом.

Герда. Нет, неправда, ты думал об этом и еще думал о том, что ты слишком стар для меня, а не для нее. Я понимаю, что ты этим хотел унизить меня… Правда, она очень красива, я этого не отрицаю… для прислуги она очень красива…

Г-н X. Бедная Герда!

Герда. Зачем ты это говоришь?

Г-н X. Потому что мне жаль тебя. Ревновать к моей прислуге – это, конечно, унизительно…

Герда. Кто тебе сказал, что я ревную?..

Г-н X. В таком случае, что возмущает тебя в моей тихой и скромной родственнице.

Герда. Она для тебя больше, чем родственница…

Г-н X. Нет, дитя мое, я уже давно отказался от всего этого… и теперь я счастлив в своем одиночестве… (Звонит телефон. Г-н X. подходит к аппарату.) Господин Фишер? Вы ошиблись, это не здесь!.. Ах, вот как?!.. Да, да, это я… Он убежал? С кем он убежал? Вот как? С дочерью кондитера Старка! О господи! Сколько ей было лет?.. Восемнадцать? Да, да, единственный ребенок!..

Герда. Я уже раньше знала, что он бежал, но я не подозревала, что он убежит с женщиной. Теперь ты, конечно, злорадствуешь?

Г-н X. Нет, я не злорадствую; хотя, правду сказать, это мне облегчило мои страдания. Теперь я вижу, что на свете есть-таки справедливость. Жизнь идет быстро своим чередом, и в эту минуту ты сидишь на том месте, которое мне пришлось так долго занимать…

Герда. Ей восемнадцать лет, а мне уже двадцать девять – я стара, слишком стара для него!

Г-н X. Возраст, как и все в жизни, вещь относительная… Но теперь о другом. Где твой ребенок?

Герда. Ребенок? Я и забыла об нем! Милая моя девочка! О господи! Послушай, помоги мне! Он увез ребенка с собою… Он любил Анну-Шарлотту как свою собственную дочь… Поедем со мной в полицию!.. Поедем сейчас…

Г-н X. Ты хочешь, чтобы я с тобой ехал? Ты требуешь от меня слишком много!

Герда. Помоги же мне!

Г-н X. (идет к правой двери). Карл-Фридрих! Возьми извозчика и съезди с Гердой в полицию. Ты можешь это сделать?

Брат. Конечно, конечно, сейчас. Мы все должны помогать друг другу…

Г-н X. Скорей, скорей! Только пока не говори ничего кондитеру; может быть, все еще уладится. Вот бедняга! И бедная, бедная Герда! Ну скорей, скорей же!

Герда (выглядывает в окно). На дворе дождь… Одолжи мне, пожалуйста, зонтик… Только восемнадцать лет – только восемнадцать лет! Ну скорей! (Быстро уходит с Братом.)

Г-н X. (один). Вот он – покой старости! Мой ребенок теперь в руках какого-то проходимца! Он, может быть, еще заставит ее танцевать в каком-нибудь кафешантане! Луиза!

Луиза входит.

Г-н X. Давай сыграем в шахматы.

Луиза. А где же господин консул?

Г-н X. Он поехал по одному делу… Дождь все идет?

Луиза. Нет, кажется перестал…

Г-н X. Ну, тогда я пойду прогуляться на воздух. (Пауза.) Послушай, Луиза, ты хорошая и благоразумная девушка: знаешь ты дочь кондитера Старка?

Луиза. Очень мало. Я видела ее мельком.

Г-н X. Она красива?

Луиза. Да, очень!

Г-н X. А ты видела господина из верхней квартиры?

Луиза. Я его никогда не видала.

Г-н X. Ты, кажется, уклоняешься от ответа.

Луиза. Нет, я просто научилась молчать в этом доме.

Г-н X. Да, да, но теперь я сознаю, что такая намеренная глухота, если она заходит слишком далеко, может иметь гибельные последствия. Приготовь чай; я только немного пройдусь, чтобы освежиться… И вот еще что, дитя мое – ты, конечно, видишь, что тут происходит, – но тоже не расспрашивай меня об этом…

Луиза. Нет, нет. Вы ведь знаете, что я не любопытна…

Г-н X. Благодарю тебя.

ЗАНАВЕС

Фасад дома, как в первом действии. Из окон квартиры кондитера падает свет. В верхнем этаже вся квартира освещена. Все окна открыты, и шторы подняты.

Кондитер у своей двери.

Г-н X. (сидит на зеленой скамейке). Это хорошо, что прошел дождь.

Кондитер. Да, чистое Божье благословение! Теперь и крыжовник скоро поспеет…

Г-н X. Вы тогда сварите несколько литров и на мою долю… Мы перестали сами варить… домашнее варенье из крыжовника всегда скисает и покрывается плесенью…

Кондитер. И не говорите, знаю, знаю… Просто беда! За этим вареньем надо ходить, как за малым ребенком… Некоторые теперь прибавляют салициловой кислоты, но это все такие новые фокусы, которые мне противны…

Г-н X. Салициловая кислота… да, да… это, должно быть, хорошо предохраняет от плесени…

Кондитер. Да, но это портит вкус варенья! А кроме того, это ведь фальсификация!

Г-н X. Послушайте, что, у вас в квартире есть телефон?

Кондитер. Нет, у нас нет телефона.

Г-н X. Так, так.

Кондитер. А вы почему спросили об этом?

Г-н X. Я только что об этом думал… Иной раз прямо необходимо… иметь телефон… Знаете, могут быть спешные заказы… важные сообщения…

Кондитер. Вы, конечно, правы… но иногда лучше не получать никаких известий…

Г-н X. Я это прекрасно понимаю. У меня всегда начинается сердцебиение, когда я слышу, как звонит телефон… никогда нельзя знать, какое известие тебе сообщат… А я так хочу покоя… прежде всего покоя…

Кондитер. И я тоже!

Г-н X. (смотрит на часы). Скоро должны зажигать фонари…

Кондитер. Про нас тут, должно быть, забыли. Вон, смотрите, в аллее уже зажгли все фонари…

Г-н X. Нет, фонарщик еще дойдет до нас. Как хорошо будет, когда опять зажгут наш фонарь!

Слышно, как в зале звонит телефон. Видно, как Луиза проходит через комнату и подходит к аппарату. Г-н X. встает, хватается за сердце и прислушивается, но ему не слышно, что говорит Луиза.

Пауза. Луиза выходит через парадную дверь.

Г-н X. (тревожно). Ну… что нового?

Луиза. Пока все без перемены.

Г-н X. С тобою говорил мой брат?

Луиза. Нет, говорила фру Герда.

Г-н X. Что ей надо?

Луиза. Она хотела поговорить с вами.

Г-н X. Нет, я не хочу с ней говорить. Неужели я еще должен утешать ее после всего того, что она сделала со мной. Довольно того, что я это делал раньше, теперь я больше не могу, я слишком устал. Посмотри, там, в верхней квартире, они забыли потушить огонь, а пустые комнаты при полном освещении выглядят еще печальнее, чем в темноте… в них бродят призраки… (Понижая голос.) А про Агнес кондитера… как ты думаешь, он уже знает?

Луиза. Трудно сказать. Он никогда не говорит о своих заботах, и никто об этом не говорит в этом тихом доме…

Г-н X. Следовало бы ему сказать…

Луиза. Нет, ради бога, не надо!..

Г-н X. Вероятно, она уже не первый раз доставляет ему огорчение…

Луиза. Он никогда не говорит о ней.

Г-н X. Это ужасно! Скорее бы все это кончилось! (В зале опять звонит телефон.) Опять телефон! Не ходи туда! Я больше не хочу ничего знать! Мой ребенок! В какую ужасную среду попал мой ребенок! Какой-то проходимец и потаскушка! Это ужасно! Бедная Герда!

Луиза. Нет, по-моему, лучше знать, что там происходит… Я пойду к телефону… Вам тоже надо что-нибудь предпринять…

Г-н X. У меня даже нет сил, чтобы двинуться с места. У меня нет больше сил, чтобы отражать удары судьбы.

Луиза. Если человек старается избежать опасности, то она нападает на него, и если нет сил, чтобы сопротивляться ей, то она свалит его с ног.

Г-н X. Но если стоять в стороне и не вмешиваться, то можно избежать опасности.

Луиза. Избежать?

Г-н X. Да, все в жизни улаживается гораздо лучше, если не вмешиваться. Никто не может требовать, чтобы я принимал участие в деле, в котором задето столько человеческих страстей. Я не в силах успокоить эти страсти и не могу направить их по другому пути.

Луиза. А как же ребенок?

Г-н X. Я уже давно отказался от многого… и по правде сказать, это уже не так волнует меня с тех пор, как она побывала здесь и испортила все мои воспоминания, Эти воспоминания были так хороши, и я хранил их так бережно, а теперь у меня больше ничего не осталось…

Луиза. Значит, вы свободны теперь!

Г-н X. Если бы ты знала, какая пустота кругом, – как в квартире, покинутой жильцами. А там наверху все имеет такой вид, как после пожара…

Луиза. Кто-то идет…

Агнес входит в большом волнении, у нее испуганный вид. Старается овладеть собой. Идет к двери, ведущей во двор, у которой сидит Кондитер.

Луиза (г-ну X.). Это Агнес! Странно! Что же это значит?

Г-н X. Агнес? Ну значит дело пошло на лад.

Кондитер (спокойно). Добрый вечер, дитя мое! Где ты была так долго?

Агнес. Я ходила гулять.

Кондитер. Мать уже несколько раз спрашивала о тебе.

Агнес. Я сейчас пойду к ней.

Кондитер. Хорошо. Пойди вниз и помоги ей растопить маленькую печь.

Агнес. А что, она очень сердилась на меня?

Кондитер. Ты же знаешь, что она не может на тебя сердиться.

Агнес. Нет, она сердится, только не говорит об этом.

Кондитер. Ты, дитя мое, должна радоваться, что тебя не бранят…

Агнес уходит вниз.

Г-н X. (Луизе). Как ты думаешь, он знает или не знает?

Луиза. Как было бы хорошо, если бы он ничего не знал!..

Г-н X. Я не могу понять, что там могло произойти. Почему их побег не состоялся? (Кондитеру.) Послушайте! Господин Старк!

Кондитер. Что такое?

Г-н X. Мне казалось… Вы не видали, никто не выходил из нашего дома, пока вы тут сидели?

Кондитер. Нет. Привозили лед, потом приходил почтальон… Кажется, больше никого не было…

Г-н X. (Луизе). Может быть, тут была какая-нибудь ошибка… Возможно, что перепутали что-нибудь… Я ничего не понимаю… Может быть, она обманула! Что тебе сказала фру Герда по телефону?

Луиза. Она хотела поговорить с вами.

Г-н X. Какой у нее был голос? Она была очень расстроена?

Луиза. Да!

Г-н X. По-моему, с ее стороны по меньшей мере бесстыдно обращаться ко мне в подобном случае…

Луиза. А ребенок!

Г-н X. Я встретил свою дочь на лестнице! Я ее спросил, узнает ли она меня. А она назвала меня дядей и сообщила мне, что ее папа наверху у себя… Он ее вотчим, но у него все права на нее… Меня они вычеркнули из своей жизни… они очернили меня…

Луиза. Слышите? Подъехал извозчик!

Кондитер уходит к себе.

Г-н X. Лишь бы она только не возвращалась сюда! С меня довольно ее присутствия! Я больше не могу слышать, как моя дочь будет хвалить этого чужого человека… А потом… эти бесконечные вопросы: «Зачем ты тогда женился на мне?» – «Ты это знаешь. А зачем ты увлекала меня?» – «Ты это знаешь». И так все одно и то же, до бесконечности!

Луиза. Это консул! Он сюда идет.

Г-н X. Какой у него вид?

Луиза. Он не торопится сюда прийти…

Г-н X. Это он обдумывает, что сказать мне… Какое у него выражение лица? Довольное?

Луиза. Нет, по-моему, скорее задумчивое…

Г-н X. Вот, вот… Так было всегда… Стоило ему побыть с этой женщиной, и он становился неискренним со мной… Она умела очаровать всех… кроме меня! Со мной она была резкой, грубой, неряшливой, глупой… для других она была милой, чуткой, красивой, образованной! Она собирала всю ту ненависть, которую возбуждала в окружающих моя самостоятельность, и превращала ее в сочувствие к себе, и этим всеобщим сочувствием она пользовалась как оружием против меня… Все они старались через нее овладеть мной, подчинить меня, унизить и, когда это им не удавалось, уничтожить меня!

Луиза. Теперь я пойду в комнаты и послушаю телефон. Я уверена, что все теперь кончится благополучно…

Г-н X. Люди не выносят ничьей самостоятельности!.. Они непременно хотят, чтобы им повиновались. Все мои подчиненные, до курьера включительно, во что бы то ни стало хотели, чтобы я повиновался им. А когда они увидели, что я этого не желаю, они назвали меня деспотом! Прислуга в доме желала, чтобы я ей подчинился и хотела меня заставить есть разогретый обед! Когда я не захотел этого терпеть, они пожаловались на меня барыне. А жена, та даже хотела, чтобы я повиновался своему собственному ребенку! Но так как я не желал им всем подчиняться, то они стали проклинать меня, говоря, что я тиран – только потому, что я шел в жизни собственной дорогой. Иди скорее в дом, Луиза! Мы тогда без тебя сможем тут разрядить мину…

Брат входит с левой стороны.

Г-н X. Какой результат? Подробностей мне не надо!

Брат. Позволь мне сначала сесть. Я немного устал…

Г-н X. Скамейка вся мокрая от дождя…

Брат. Раз ты на ней сидишь, можно, вероятно, сесть и мне. Это не так уж опасно…

Г-н X. Как знаешь! Где мой ребенок?

Брат. Позволь мне все рассказать тебе по порядку?

Г-н X. Рассказывай!

Брат (не спеша). Итак, мы с Гердой приехали на вокзал и застали его с Агнес у билетной кассы…

Г-н X. Так, значит, Агнес действительно была с ним?

Брат. Да. И твой ребенок был тоже с ними. Герда осталась на перроне, а я подошел к ним ближе. В эту минуту он передавал Агнес билеты. Когда она увидала, что он купил билеты третьего класса, то швырнула их ему в лицо, выбежала на улицу, села на извозчика и уехала!

Г-н X. Фу!..

Брат. После этого я подошел к нему и попросил у него объяснения, а Герда в это время схватила ребенка и исчезла с ним в толпе…

Г-н X. Что же он тебе сказал?

Брат. Видишь ли, если послушать другую сторону, то, пожалуй…

Г-н X. Постой! Я хочу знать правду! Он оказался совсем не таким плохим, как мы его считали? Оказалось, что и у него были свои основания…

Брат. Вот именно!

Г-н X. Я так и знал! Но ты, конечно, не подумаешь заставить меня выслушивать хвалебные речи по адресу моего врага…

Брат. Не хвалебные речи, а только смягчающие вину обстоятельства…

Г-н X. Разве ты выслушал меня тогда хоть один раз, хотя я и умолял тебя дать мне объяснить тебе, как обстояли дела… Ты только молчал в ответ или выслушивал меня с таким выражением лица, будто бы знал заранее, что все, что бы я ни сказал тебе, будет ложью. Ты тогда все время был на стороне лжи, и ты верил только лжи, потому что ты сам был влюблен в Герду. Впрочем, у тебя была еще и другая причина…

Брат. Довольно, не говори больше ничего! Ты на все это смотришь только с своей точки зрения!

Г-н X. Не могу же я смотреть на свое собственное дело с точки зрения моего врага. Понятно, я не могу поднять на себя руку!

Брат. Я тебе не враг.

Г-н X. Тем не менее ты был с теми, которые причинили мне зло. Где мой ребенок?

Брат. Этого я не знаю.

Г-н X. Чем же все это кончилось?

Брат. Фишер уехал один на юг.

Г-н X. А те две?

Брат. Они исчезли.

Г-н X. В таком случае они, пожалуй, опять сюда вернутся! (Пауза.) Ты наверно знаешь, что они не уехали с ним?

Брат. Я видел, что он уехал один.

Г-н X. Ну слава богу мы хоть от этого господина отделались. Теперь – второй вопрос: как быть с матерью и ребенком?

Брат. Почему свет в верхней квартире?

Г-н X. Они просто забыли потушить лампы.

Брат. Надо пойти и потушить.

Г-н X. Нет, не ходи туда! Я желаю только одного – чтобы они больше не возвращались сюда! Это было бы ужасно, пришлось бы опять все начинать сначала, как школьнику…

Брат. Ничего. Половина беды уже улажена…

Г-н X. Но самое скверное еще впереди! Как ты думаешь, могут они вернуться?

Брат. Во всяком случае, я не думаю, чтобы она вернулась сюда, после того как ей пришлось извиняться перед тобой в присутствии Луизы.

Г-н X. Да, я совсем забыл об этом. Она даже оказала мне честь своею ревностью. После этого и я начинаю верить, что на этом свете есть еще справедливость.

Брат. Ей было очень тяжело узнать, что Агнес моложе ее.

Г-н X. Бедная Герда! Но в таких случаях жизни нельзя говорить людям о том, что существует на свете справедливость, карающая справедливость… потому что люди не любят справедливости, это чистейшая ложь, будто они ее любят. И их собственную грязь нельзя называть ее настоящим именем! Немезида – она для других. (Пауза). Слышишь, звонит телефон! Этот звон напоминает мне гремучую змею.

Видно, как в зале Луиза подходит к телефону.

Пауза.

Г-н X. Ну что? Змея ужалила?

Луиза (у окна). Можно вам сказать два слова?

Г-н X. (идет к окну). Хорошо.

Луиза. Фру Герда с ребенком уехала в имение к своей матери в горы и хочет там поселиться.

Г-н X. (брату). И мать, и ребенок в деревне, в хорошем, тихом доме! Ну, теперь все устроилось!

Луиза. Фру Герда просила меня пойти в верхнюю квартиру и потушить лампы.

Г-н X. Да, да! Сделай это поскорее, Луиза, и опусти там все шторы, чтобы мы больше ничего не видели.

Луиза отходит от окна.

Кондитер (стоит на пороге своей двери и смотрит наверх). Кажется, что гроза миновала.

Г-н X. Да, в самом деле, будто бы прояснилось. Сейчас должна взойти луна.

Брат. А славный был дождик!

Кондитер. Великолепный дождик!

Г-н X. Вот наконец и фонарщик! (Фонарщик зажигает фонарь.) Первый фонарь! Осень настала! Ну, старики, это наше стариковское время года! Начинаются сумерки, но приходит рассудок и освещает дорогу, чтобы мы не сбились с пути.

Луиза проходит через верхнюю квартиру и тушит огонь.

Г-н X. Закрой окно и спусти шторы, тогда только смогут успокоиться воспоминания… Покой старости!.. А осенью я перееду из этого тихого дома!

ЗАНАВЕС

Кредиторы

Трагикомедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Текла.

Адольф, ее муж, художник.

Густав, ее разведенный муж. Путешествует инкогнито.

Зал в морском курорте. Дверь на террасу в задней стене с видом на окрестности. Направо – стол с газетами; налево от стола кресло, направо – качалка. С правой же стороны дверь в соседнюю комнату. Адольф и Густав у стола, направо.

Адольф (лепит на небольшой скульптурной скамеечке фигуру из воска; возле него стоят два его костыля). И всем этим я обязан тебе!

Густав (курит сигару). Ах, полно!

Адольф. Безусловно! Первые дни после отъезда жены, совершенно разбитый, я лежал на диване и только тосковал! Точно она захватила с собой мои костыли, и я не мог сдвинуться с места. Потом я проспал несколько дней, ожил и начал приходить в себя; моя голова, работавшая в лихорадке, стала успокаиваться, вернулись мои старые мысли, мною снова овладели желание работать и творческий порыв, появились прежняя острота и меткость взгляда – а там явился ты!

Густав. Правда, когда я увидал тебя, ты был жалок, ходил на костылях, но это еще не значит, что причиной твоего выздоровления было мое присутствие. Тебе просто нужен был отдых и мужское общество.

Адольф. Совершенно верно, как и все, что ты говоришь; раньше я дружил с мужчинами, но после женитьбы я считал их лишними и чувствовал себя вполне удовлетворенным около единственной подруги, которую сам выбрал. Потом я вошел в новые круги, завел много знакомых, но моя жена начала ревновать меня к ним – она хотела, чтобы я принадлежал ей одной и, что хуже, чтобы и мои друзья принадлежали ей одной – и вот я остался один со своей ревностью.

Густав. Значит, ты предрасположен к этой болезни!

Адольф. Я боялся потерять ее – и старался предупредить это. Чему же тут удивляться? Но я никогда не боялся, что она мне изменит.

Густав. Нет, настоящий мужчина никогда не боится этого!

Адольф. Ну разве это не удивительно? Я боялся только одного: чтобы мои друзья не приобрели влияния на нее и косвенным образом и на меня – а этого я не мог бы вынести.

Густав. Значит у вас были разные взгляды – у тебя и твоей жены!

Адольф. Раз ты уже столько знаешь, то я тебе скажу все. У моей жены оригинальный характер. Чему ты смеешься?

Густав. Продолжай! У твоей жены был оригинальный характер.

Адольф. Она ничего не хотела заимствовать у меня…

Густав. Но… заимствовала направо и налево.

Адольф (после минутного размышления). Да! И я чувствовал, что она особенно ненавидела мои взгляды не потому, чтобы они казались ей неверными, а только потому, что они были мои, так как довольно часто случалось, что она сама высказывала мои прежние мнения и защищала их, как свои; да, могло случиться, что один из моих друзей внушил ей мои взгляды, заимствованные у меня же, и тогда они нравились ей. Ей нравилось все, лишь бы это исходило не от меня.

Густав. Другими словами, ты не вполне счастлив?

Адольф. Нет… я счастлив! У меня жена, о какой я мечтал, и другой я никогда и не хотел…

Густав. И ты никогда не хотел быть свободным?

Адольф. Нет, этого нельзя сказать. Конечно, иногда я думал о том, как бы спокойно мне жилось, если бы я был свободен – но стоило ей только оставить меня, и я тосковал по ней – тосковал по ней, как по своему телу и душе! Это странно, но по временам мне кажется, что она не отдельная личность, а часть меня самого; внутренний орган, который захватил мою волю и мою способность наслаждаться жизнью; что я перенес в нее тот самый жизненный узел, о котором говорит анатомия!

Густав. Возможно, что и так, раз все пошло кругом!

Адольф. Что же это? Такая независимая натура, как ее, с таким изобилием собственных идей; а когда я встретил ее, я был ничто, юнец – художник, которого она воспитала!

Густав. Но ведь потом ты развивал ее мысли и воспитывал ее… Не так ли?

Адольф. Нет! Она остановилась в своем росте, а я быстро продолжал расти!

Густав. Да, довольно характерно, что ее талант пошел на убыль с напечатанием ее первой книги, или по крайней мере дальше не развивался!.. Но на этот раз у нее была благодарная тема – ведь она, поди, писала с первого мужа – ты не знавал его? Он, должно быть, был редкий идиот!

Адольф. Я никогда его не видал! Он уехал через шесть месяцев; но, судя по его портрету, это был премированный идиот. (Молчание.) А уж в сходстве портрета можешь быть уверен!

Густав. О, вполне уверен! Но зачем ей было выходить за него?

Адольф. Она же его не знала; узнают друг друга только со временем.

Густав. Тогда не следовало выходить замуж раньше времени! И наверно, он был деспот!

Адольф. Наверно?

Густав. Все мужья – деспоты. С намерением. И ты не меньше других!

Адольф. Я? Я предоставил жене уходить и выходить, когда ей угодно…

Густав. Какая заслуга!.. Не держать же ее тебе взаперти! И тебе приятно, что она ночует не дома?

Адольф. Разумеется, неприятно!

Густав. Вот видишь! (Задирающим тоном.) По правде сказать, ты просто смешон в этом!

Адольф. Смешон? Неужели смешно верить своей жене?

Густав. Разумеется. И ты уже смешон! Положительно!

Адольф (судорожно). Я!.. Это уже последнее дело! С этой ролью я бы никогда не примирился!

Густав. Не горячись! А то опять припадок будет!

Адольф. Но почему же тогда она не смешна, если я не ночую дома?

Густав. Почему? К тебе это не относится, но это так, и пока ты тут рассуждаешь, почему, несчастье уже совершилось.

Адольф. Какое несчастье?

Густав. На самом-то деле… Муж ее был деспот, а она выходила за него, чтобы стать свободной; ведь девушка у нас получает свободу, только раздобыв себе ширму, так называемого мужа.

Адольф. Ну конечно!

Густав. И ты – такая ширма.

Адольф. Я?

Густав. Раз ты – ее муж!

Адольф задумывается.

Густав. Разве я не прав?

Адольф (беспокойно). Не знаю! В продолжение целого ряда лет живешь с женщиной и ни разу не задумываешься о ней, об ее отношениях, потом вдруг… начинаешь думать – и тогда – пошло!.. Густав, ты мой друг! Ты – мой единственный друг! В эти восемь дней ты вернул мне мужество жить; точно ты передал мне твою энергию; ты был моим часовщиком, который вставил механизм в мою голову и завел пружину. Разве ты не замечаешь, что я яснее думаю, связнее выражаюсь, и во всяком случае мне даже кажется, что мой голос снова стал звучное!

Густав. Да, и мне кажется. Как это случилось?

Адольф. Не знаю. Может быть, с женщинами привыкаешь говорить тише, по крайней мере Текла всегда бранила меня, будто я кричал!

Густав. Так что ты понизил тон и полез под башмак!

Адольф. Не говори так. (Подумав.) Хуже! Не будем теперь говорить об этом… На чем я остановился? Ах, да, ты приехал сюда и открыл мне глаза на тайны моего искусства. Я сам уже давно чувствовал, как уменьшается моя любовь к живописи, потому что она не давала мне достаточного материала для выражения того, что я хотел; но когда ты открыл мне причины этого явления и объяснил, почему живопись не может служить современной формой для художественного порыва, то мне стало ясно, и я понял, что впредь мне немыслимо творить при помощи красок.

Густав. Твердо ли ты уверен, что ты не можешь больше писать и уж никогда не возьмешься за кисть?

Адольф. Вполне! Я пытался уже! Когда вечером, после нашего разговора я улегся в постель, то подробно, слово за словом припомнил твои рассуждения и убедился в их справедливости. Когда же я проснулся, проспав всю ночь, с ясной головой меня, как молния, поразила мысль, что ты мог ошибиться; и я вскочил с постели, взял палитру и кисть и принялся писать. Но все было кончено! Я больше не обманывался на этот счет; получалась одна мазня. Я пришел в ужас от мысли, что я мог когда-то верить и заставлял других верить, будто кусок выкрашенного полотна был не только куском выкрашенного полотна. Пелена спала с моих глаз, и мне было так же невозможно снова писать, как снова стать ребенком!

Густав. И ты убедился в том, что осязательное стремление нашего времени, его взгляды на действительность и очевидность, могут найти свою форму только в скульптуре, образующей тело – протяжение в трех измерениях…

Адольф (соображая). В трех измерениях… Да, одним словом, тело!

Густав. И вот ты стал скульптором; вернее, ты был им, но ты шел ложным путем и нужен был только указатель, чтобы поставить тебя на правильный путь… Скажи мне, ты ощущаешь теперь великую радость, когда работаешь?

Адольф. Теперь я живу!

Густав. Можно взглянуть на твою работу?

Адольф. Фигура женщины.

Густав. Без модели?.. И такая живая!

Адольф (мрачным голосом). Да, но она похожа на одну женщину! Поразительно, что она живет во мне, как и я в ней.

Густав. Последнее не удивительно – ты знаешь, что такое трансфузия?

Адольф. Трансфузия крови? Да.

Густав. И ты находишь, что потерял слишком много крови; но, смотря на эту фигуру, я понимаю и то и другое, о чем я раньше только догадывался. Ты безумно любил ее?..

Адольф. Да, так любил, что я не мог бы сказать, она ли – я, или же я – она. Когда она улыбается, улыбаюсь и я, она плачет – и я плачу. И когда она – можешь ли ты поверить – рожала нашего ребенка, я ощущал те же боли, что и она!

Густав. Знаешь, дорогой мой! Мне тяжело говорить тебе это, но у тебя уже первые признаки эпилепсии!

Адольф (взволнованно). У меня? Почему ты думаешь?

Густав. Потому что я имел случай наблюдать болезнь у одного из моих младших братьев, который злоупотреблял женщинами…

Адольф. Но в чем же, в чем же это выражалось?..

Густав рассказывает ему что-то на ухо с очень ясными, живописными и объясняющими жестами. Адольф слушает его очень внимательно и невольно повторяет все жесты.

Густав (громко). Это было ужасно… И если ты знаешь свою слабость, то я не стану терзать тебя описанием.

Адольф (в страхе). Продолжай, продолжай!

Густав. Изволь! Юноше привелось жениться на молоденькой, совершенно невинной кудрявой девушке со взглядом голубки, с детским лицом и чистой ангельской душой. Но тем не менее ей удалось присвоить прерогативы мужчины.

Адольф. Какие?

Густав. Инициативу, конечно… И с таким успехом, что ангел чуть было не вознес его на небо. Но раньше ему пришлось испытать крестную муку и горесть терний. Это было ужасно.

Адольф (задыхаясь). Как же это произошло?

Густав (медленно). Мы спокойно сидели с ним и болтали. И только что я начал говорить, как его лицо стало бледнее полотна. Руки и ноги вытянулись, большие пальцы искривились и прижались к ладоням… Вот так! Адольф воспроизводит жест. Глаза его налились кровью, и он прикусил язык… Вот так… та же игра Адольфа, слюна хрипела у него в горле, грудная клетка вздрагивала и перекручивалась, как будто ее вертели на токарном станке; зрачки вспыхнули, как газовое пламя, пена стекала с языка, и он скользил – медленно – вниз – назад – в кресло, точно утопал! Потом…

Адольф (тяжело дыша). Довольно!

Густав. Потом… Тебе дурно?

Адольф. Да!

Густав (поднимается за стаканом воды). Выпей, и поговорим о чем-нибудь другом.

Адольф (беспомощно). Благодарю!.. Нет, продолжай!

Густав. Да. Проснувшись, он ничего не помнил; он просто-напросто был без сознания! С тобой это бывало?

Адольф. У меня бывают иногда головокружения, но доктор говорит, что это от малокровия.

Густав. Да, видишь ли, так-то всегда и начинается! Но уверяю, это кончится падучей, если ты не будешь остерегаться!

Адольф. Что же мне делать?

Густав. Прежде всего соблюдать полное воздержание!

Адольф. И долго?

Густав. По меньшей мере, полгода.

Адольф. Немыслимо! Это совершенно нарушит нашу совместную жизнь!

Густав. Тогда – поминай как звали!

Адольф (закрывая тряпкой восковую фигуру). Не могу!

Густав. Не можешь спасти свою жизнь? Но раз ты был так откровенен со мной, то скажи, нет ли у тебя еще какой-нибудь раны, тайны, которая вечно гложет тебя, потому что странно находить только один повод к раздору, когда жизнь так сложна и так богата возможностями недоразумения. Нет ли у тебя трупа в том грузе, который ты скрываешь от самого себя! Например, ты как-то говорил, что у вас был ребенок, которого вы отдали на сторону. Отчего вы не держите его дома?

Адольф. Моя жена хотела этого!

Густав. Почему же? Скажи!

Адольф. Потому что к трем годам ребенок стал поразительно походить на него, на первого мужа!

Густав. Ну! А ты видел первого мужа?

Адольф. Нет, никогда! Раз только мельком я взглянул на скверный портрет и не нашел никакого сходства.

Густав. Ну портреты всегда непохожи. Да и кроме того с течением времени его наружность могла измениться! И у тебя не возникло никаких подозрений?

Адольф. Ровно никаких! Ребенок родился спустя год после нашей свадьбы, а муж путешествовал, когда я познакомился с Теклой – в этом самом курорте, и даже в этой гостинице. Поэтому-то мы и бываем здесь каждое лето.

Густав. Значит, у тебя нет никаких подозрений. Да они и неуместны, потому что дети вторично вышедшей замуж вдовы часто бывают похожи на покойного мужа! Конечно, это более чем неприятно, и во избежание этого индусы сжигают вдов, как тебе известно! Ну скажи! Ты никогда не ревновал твою жену к первому мужу, к его памяти? Разве не ужасно было бы встретиться с ним – на улице что ли, поймать его взгляд, брошенный на Теклу, и ясно прочитать в нем: Мы вместо я? – Мы?

Адольф. Сознаюсь, эта мысль часто преследовала меня!

Густав. Ну, вот видишь! И от этого тебе никогда не освободиться! Бывают узлы в жизни, которых никогда не развяжешь! Поэтому тебе не останется ничего, как наглухо заткнуть себе уши и работать! Работать, стареть и накоплять побольше новых впечатлений на палубе, а труп не шевельнется.

Адольф. Прости, что я тебя перебью! То странно, что минутами ты своей манерой говорить напоминаешь мне Теклу! У тебя привычка щурить правый глаз, точно ты стреляешь, и твои взгляды порою имеют надо мной такую же силу, как и ее.

Густав. Да ну?!

Адольф. Да вот сейчас ты сказал: «Да ну?» точно таким же равнодушным тоном, как и она. У нее та же привычка очень часто говорить: «Да ну?»

Густав. Может быть, мы дальние родственники, раз все люди состоят в родстве! Во всяком случае это любопытно, и мне будет очень интересно познакомиться с твоей супругой и самому убедиться в этом!

Адольф. Но представь себе, что она никогда не употребляет ни одного моего выражения, она скорее избегает моего словаря, и я никогда не замечал, чтобы она подражала моим жестам. Обыкновенно же супруги похожи друг на друга как две капли воды.

Густав. Да! Знаешь что? Эта женщина никогда не любила тебя!

Адольф. Что ты говорить?

Густав. Прости меня, но женская любовь состоит в том, чтобы брать, получать, и если она ничего не берет, то и не любит! Она никогда не любила тебя!

Адольф. Другими словами, ты думаешь, что можно любить только раз?

Густав. Нет! Но одурачить себя человек позволяет только один раз; потом же у него открываются глаза! Ты еще не был одурачен? И должен остерегаться людей, которые уже испытали это! Они народ опасный!

Адольф. Твои слова врезаются ножом, и я чувствую, как во мне что-то разрывается на части, но я не могу этому помешать; и все-таки мне становится легче, потому что здесь вскрываются нарывы, которые никогда не назрели бы сами! Она никогда меня не любила! Зачем же тогда она выбрала меня?

Густав. Скажи мне сначала, как она решилась выбрать тебя, и ты ли выбирал ее или она тебя?

Адольф. А господь его знает! Как это вышло? Конечно, не в один день!

Густав. Хочешь, я попробую разгадать, как это случилось?

Адольф. Напрасный труд!

Густав. Нет, по тем сведениям, которые ты дал мне о себе и о своей жене, я могу восстановить весь ход события. Вот слушай. (Бесстрастно, почти шутя.) Муж был в отъезде. Она же осталась одна. Сначала ей было приятно чувствовать себя свободной; потом наступила пустота, так как я предполагаю, что, прожив одна четырнадцать дней, она тяготилась одиночеством. Но вот появляется «другой», и пустое пространство мало-помалу заполняется. Благодаря сравнению отсутствующий начинает блекнуть, по той простой причине, что он – далеко. Ты же знаешь, обратно пропорционально квадрату расстояния. Потом они чувствуют пробуждение страсти, они начинают бояться за самих себя, за свою совесть и за «него»… Они ищут защиты и прячутся за фиговым листом, играют в «братца и сестрицу». И чем чувственнее становится их любовь, тем больше они одухотворяют ее.

Адольф. «Игра в братца и сестрицу»! Откуда ты это знаешь?

Густав. Догадывался! Детьми мы играем в папашу и мамашу, а когда вырастаем – в братьев и сестер, чтобы скрыть то, что следует скрывать! Затем наши влюбленные дают обет целомудрия. Идет бесконечная игра в прятки, пока, наконец, они не сталкиваются в каком-нибудь достаточно темном углу, убежденные, что там их никто не увидит. С притворной суровостью. Но они чувствуют, что кто-то и в этой темноте следит за ними, страх их охватывает, и в страхе возникает призрак отсутствующего – становится действительностью, меняется и переходит в кошмар, нарушающий их сон, превращается в кредитора, стучащего в двери, и они видят его черную руку между своими за обедом, и слышат его жуткий голос в ночной тишине, которая должна нарушаться одним лишь бурным пульсом. Он не может запретить им принадлежать друг другу, но он смущает их счастье. Открыв эту силу, омрачающую их счастье, они бегут наконец, но напрасно, бегут от воспоминаний, которые преследуют их, от долга, уплаты которого требует кредитор, и от людского суда, который их страшит. И не в силах взять на себя вину, они во что бы то ни стало ищут козла отпущения и убивают его. Они считали себя умами, свободными от предрассудков, а вместе с тем у них не хватало духу сказать мужу прямо в лицо: «Мы любим друг друга!» В них было слишком много трусости, и им пришлось убить своего тирана. Не так ли?

Адольф. Да, но ты забываешь, что она воспитала меня, дала мне новые мысли.

Густав. Нет, я этого не забываю. Но объясни тогда, почему же она не сумела воспитать того… другого и создать из него свободный ум?

Адольф. Он же был совершенный идиот!

Густав. Да, да… правда, он был идиот! Но «идиот» понятие неопределенное. И судя по характеристике, которую дает ему его жена в своем романе, его идиотизм исчерпывается исключительно его неспособностью понять свою жену. Прости… Но… действительно ли у твоей жены такой уж глубокий ум? В ее произведениях я не нашел никакой глубины!

Адольф. Да, и я тоже! Хотя должен сознаться, что и я с трудом понимаю ее. Точно механизмы наших мозгов не могут войти в соприкосновение и точно в голове у меня что-то испортилось, когда я стараюсь понять ее!

Густав. Может быть, и ты тоже… идиот?!

Адольф. Смею думать, что нет! И мне почти всегда кажется, что она не права. Не угодно ли, например, прочесть вот это письмо, которое я получил сегодня. (Вынимает из бумажника письмо.)

Густав (пробегая письмо). Гм!.. Узнаю этот стиль!

Адольф. Почти мужской! Не правда ли?

Густав. Да. Я видал человека с таким же стилем! Она величает тебя братом! Вы продолжаете эту комедию даже друг перед другом? Фиговый лист все еще существует, хотя и увядший! И ты с ней не на «ты»?

Адольф. Нет. Ради большего уважения.

Густав. Ага! И сестрой она себя зовет тоже, конечно, чтобы внушить тебе больше уважения к себе!

Адольф. Я сам хочу ставить ее выше себя, хочу, чтобы она была как бы моим лучшим я!

Густав. Ах! Будь лучше сам своим лучшим «Я». Может быть, это менее удобно, чем предоставлять это другому! Неужели ты хочешь быть ниже твоей жены?

Адольф. Да, хочу! Мне приятно чувствовать, что она всегда несколько выше меня. Ну вот тебе пример: я выучил ее плавать. И мне теперь забавно, что она хвастает, будто она плавает лучше и смелей меня. Вначале я притворялся неловким и трусливым, чтобы ободрить ее; но настал наконец день, когда я заметил, что я менее способен и храбр, чем она. Мне представилось, что она не шутя отняла у меня всю мою силу!

Густав. Ты научил ее еще чему-нибудь?

Адольф. Да… но это между нами. Я обучил ее грамоте, о которой она понятия не имела. Когда же она начала вести всю домашнюю корреспонденцию, то я перестал писать. И ты просто не поверишь – в какой-нибудь год от недостатка практики я совершенно забыл грамматику. А ты думаешь, она помнит, что постигла эту науку благодаря мне? Нет, разумеется, я теперь – идиот!

Густав. Да! Ты уже – идиот.

Адольф. Если говорить в шутку, разумеется!

Густав. Разумеется!.. Но ведь это какой-то каннибализм. А ты знаешь, что это значит? А вот что: дикари едят своих врагов, чтобы взять таким образом все их высшие качества! Эта женщина съела твою душу, мужество, твое знание…

Адольф. И мою веру! И мысль написать ее первую вещь подал ей я…

Густав (удивленно). Вот как?

Адольф. Я ободрял ее похвалой даже когда мне самому ее работа не нравилась. Я ввел ее в литературные круги, где ей легко было собирать мед с пышных цветов. И опять-таки я, благодаря моим связям, сдерживал критиков. Я раздувал ее веру, раздувал до тех пор, пока сам не начал задыхаться. Я давал, давал и давал, пока у меня у самого ничего не осталось! И знаешь – я хочу сказать тебе все… теперь более, чем когда-либо, «Душа» для меня представляется чем-то загадочным… Когда мои артистические успехи начали совершенно затмевать ее славу, ее имя – я ободрял ее, умаляя себя в ее глазах, унижая свое искусство. Я старался доказать ей ничтожную роль всех художников вообще, я приводил такие веские доводы в защиту моего положения, что в конце концов сам поверил себе, и в одно прекрасное утро решил, что живопись – искусство бесполезное. Так что тебе пришлось иметь дело просто с карточным домиком.

Густав. Позволь… если мне не изменяет память, в начале нашего разговора ты уверял, что она ничего не берет от тебя.

Адольф. Теперь да! Потому что теперь уже нечего брать.

Густав. Змея сыта, и теперь ее уже тошнит!

Адольф. Может быть, она взяла у меня больше, чем я думаю.

Густав. В этом уж можешь быть уверен. Она брала без твоего ведома, а это значит – красть.

Адольф. Может быть, она ничего не делала, чтобы воспитать меня?

Густав. Зато ты воспитал ее! Без всякого сомнения. В этом все ее искусство, что она заставила тебя поверить противоположному. Интересно было бы узнать, как это она пробовала воспитать тебя?

Адольф. О!.. Сначала… Гм!..

Густав. Ну?

Адольф. Я…

Густав. Прости, но ты сам говоришь, что это – она…

Адольф. Нет, теперь не могу сказать…

Густав. Ну, вот видишь!

Адольф. Но все-таки… Она украла у меня всю мою веру. И я опускался все ниже и ниже, пока не явился ты и не вдохнул в меня новой веры.

Густав (улыбаясь). В скульптуру?

Адольф (нерешительно). Да.

Густав. И ты веришь в нее? В это абстрактное, давно уж не решенное искусство младенчества народов? И ты веришь, что можешь работать над чистой формой и тремя измерениями? Веришь в положительный смысл современности, в то, что ты можешь дать иллюзию без красок, слышишь – без красок? Веришь?

Адольф (подавленный). Нет!

Густав. Ну и я не верю!

Адольф. Зачем же ты говорил мне об этом?

Густав. Мне было жаль тебя!

Адольф. Действительно, я жалок! Теперь я – банкрот! Отпет! А самое худшее – теперь у меня нет и… ее.

Густав. А зачем тебе она?

Адольф. Она должна быть тем, чем был для меня Бог, пока я не стал атеистом: объектом деятельного преклонения.

Густав. Оставь преклонение и замени его чем-нибудь другим. Капелькой здравого презрения, например.

Адольф. Я не в силах жить без уважения.

Густав. Раб!

Адольф. Без уважения, без любви к женщине!

Густав. Ну в таком случае вернись к прежнему Богу, если тебе так необходим идол, которому ты мог бы поклоняться. Хорош атеист, с бабьим суеверием! Хорош свободный ум, который не может свободно думать о женщинах! А ты знаешь, в чем состоит вся эта таинственность, неуловимость и глубина твоей жены? В ее глупости!.. (Поднося к его лицу письмо.) Смотри сам: она не в состоянии отличить прямого дополнения от косвенного! И видишь ли, это – ошибка механика! Крышка от якорных часов, а внутри-то цилиндр! Нет, вся беда в том, что она в юбке ходит. Попробуй-ка надеть на нее брюки, нарисовать под носом углем усы, да выслушай беспристрастно все ее глубокомысленные идеи… тогда и увидишь, что это совсем другое. Получится, дорогой мой, ни больше ни меньше как фонограф, который повторяет разжиженные твои и чужие слова! Ты видел нагую женщину? Ну конечно видел! Это юноша с чрезмерно развитой грудью, недоносок, вытянувшийся и остановившийся в росте ребенок, хронически анемичное существо, с периодической потерей крови. Тринадцать раз в году! Что же может выйти из нее?

Адольф. Ну хорошо! Допустим! Но как же тогда я поверю в наше равенство?

Густав. Самообман!.. Сила притяжения юбки, вот и все! А может быть, вы и в самом деле сравнялись! Нивелировка; ее капиллярная сила поглотила воду до общего уровня… (Глядит на часы.) Однако мы уж шесть часов болтаем! Скоро и твоя жена приедет. Пожалуй, пора закрыть заседание! Ты немного отдохнешь!

Адольф. Нет, нет! Не уходи! Мне страшно остаться одному!

Густав. Всего-то несколько минут! А там и твоя жена придет!

Адольф. Да, вот и она!.. Странно! Я соскучился по ней, но вместе с тем боюсь ее. Она ласкова, нежна со мной, но ее поцелуи душат, истощают, надрывают меня. Я в таком же положении, как несчастные мальчишки в цирке, которых клоун изо всех сил щиплет за кулисами за щеки, чтобы показать публике их румяный цвет лица.

Густав. Мой друг, мне жаль тебя! И не будучи врачом, я могу сказать, что ты при смерти! Достаточно посмотреть на твои последние картины, чтобы убедиться в этом.

Адольф. Ты думаешь?

Густав. Твои краски стали водянисты, бесцветны, расплывчаты, так что сквозь них просвечивает мертвенно-желтый холст; точно сквозь них глядят на меня твои впалые, восковые щеки…

Адольф. Довольно! Довольно!

Густав. И это не только мое мнение. Ты читал сегодняшнюю газету?

Адольф (ежась). Нет!

Густав. Она на столе!

Адольф (тянется за газетой, но не решается ее взять). Так и напечатано?

Густав. Прочти! Или мне прочитать?

Адольф. Нет!

Густав. Может быть, мне лучше уйти?

Адольф. Нет, нет, нет! Не знаю… Кажется, я начинаю ненавидеть тебя и в то же время я не могу остаться без тебя! Ты как будто помогаешь мне выбраться из проруби, в которую я попал… когда же я взбираюсь на край, ты бьешь меня по голове и снова топишь меня! Пока я хранил про себя эти тайны, я чувствовал, что внутри меня что-то есть. А теперь я пуст. На картине одного итальянского художника изображена пытка: у какого-то святого выматывают внутренности колесом; распростертый на земле мученик созерцает свою казнь и видит, как он становится тоньше и тоньше, а катушка – все толще! У меня такое чувство, как будто ты стал сильнее за мой счет, и, уходя, ты уходишь совсем содержимым и оставляешь мне одну оболочку.

Густав. Пустое воображение! Наконец твоя жена вернется с твоим сердцем!

Адольф. Нет, теперь уже нет, после того как ты сжег его! Ты превратил все в пепел – мое искусство, мою любовь, мою надежду, мою веру.

Густав. Все это было уже раньше сделано!

Адольф. Да! Но многое еще можно было спасти! А теперь слишком поздно! Ты – поджигатель, убийца!

Густав. Самое большее – мы выжгли лес под пашню! Теперь будем засевать пепелище!

Адольф. Я ненавижу тебя! Будь ты проклят!

Густав. Это признак хороший! Значит, еще сила у тебя есть! И я помогу тебе встать на ноги! Согласен ты повиноваться мне во всем?

Адольф. Делай все что угодно. Мне остается только подчиниться.

Густав (встает). Смотри на меня.

Адольф. Ты опять смотришь на меня другими глазами, которые притягивают меня.

Густав. Слушай меня!

Адольф. Хорошо… но говори о себе!.. Не касайся больше моей личности. Весь я – обнаженная рана, я не в силах переносить, чтобы ты касался ее!

Густав. Что же мне рассказать о себе? Я учитель мертвых языков и вдовец… Вот и все! Возьми мою руку!

Адольф. Какая чудовищная сила у тебя. Я почувствовал что-то в роде электрического удара!

Густав. И подумать только, что я был когда-то так же слаб, как и ты… Встань!

Адольф (встает, опираясь на плечи Густава). Я – как больной ребенок с размягченными костями… Мозг мой обнажен!..

Густав. Пройдись по комнате!

Адольф. Не могу!

Густав. Иди, или я ударю тебя!

Адольф (выпрямляясь). Что ты сказал?

Густав. Я сказал: «Иди, или я изобью тебя!»

Адольф (отпрыгивая на шаг назад). Ты!..

Густав. Браво, кровь твоя прилила к голове, и твое самочувствие проснулось! Теперь я прибегну к электричеству! Где твоя жена?

Адольф. Моя жена?

Густав. Да!

Адольф. Она уехала на общее собрание.

Густав. Ты в этом уверен?

Адольф. Совершенно!

Густав. Что это за собрание?

Адольф. Насчет сиротского дома.

Густав. И вы расстались друзьями?

Адольф (медля). Нет… не друзьями…

Густав. Стало быть, врагами! Ты оскорбил ее?

Адольф. Ты ужасен! Я боюсь тебя! Откуда ты знаешь?

Густав. Очень просто! По трем известным я нахожу неизвестное! Что ты сказал ей?

Адольф. О, всего два слова… но ужасных, и я сожалею, сожалею!

Густав. Не делай этого! Ну говори!

Адольф. Я назвал ее «старой кокеткой».

Густав. А потом?

Адольф. Больше ничего!

Густав. Неправда… Может быть, ты забыл, или вернее, ты не хочешь вспомнить. Ты просто спрятал все это в потайной ящик. Открой его.

Адольф. Я ничего не помню!

Густав. Ну так я тебе напомню. Ты сказал ей приблизительно следующее: «И тебе не стыдно кокетничать? В твои годы любовников не найдешь!»

Адольф. Я сказал это? Я не мог не сказать! Каким образом ты мог это узнать?

Густав. Когда я ехал сюда на пароходе, я слышал, как говорили об этой истории!

Адольф. Кто?

Густав. Она! Она рассказывала ее четырем молодым людям, которые ехали вместе с ней. Как и все стареющие, она уже льнет к чистой молодежи!

Адольф. Ничего преступного в этом я не вижу!

Густав. Это же – игра в братца и сестрицу, когда в действительности представляешь из себя отца и мать.

Адольф. Так что ты ее видел?

Густав. Ну конечно! Вот ты ее никогда не видал, потому что ты видел ее всегда в своем присутствии. Поэтому-то муж никогда и не может знать своей жены. Есть у тебя с собой ее портрет? (Адольф вынимает карточку из бумажника, Густав рассматривает ее.) Тебя не было с ней, когда она снималась?

Адольф. Нет!

Густав. Ну так всмотрись повнимательней! Разве похож этот портрет на те, которые ты сам рисовал с нее? Конечно нет! Те же черты, но другое выражение. Ты не в состоянии об этом судить, потому что невольно вносишь в этот портрет свое собственное представление. Забудь оригинал и взгляни на этот портрет, как художник… Что ж ты увидишь? Я вижу одну только заигрывающую кокетку. Обрати внимание на эту циничную складку около рта… Ты разве замечал ее когда-нибудь раньше? А этот взгляд, который ищет мужчину… не тебя, конечно… А это декольте, эти беспорядочные завитки, открытые руки!.. Видишь?

Адольф. Да, да… Теперь вижу!

Густав. Берегитесь, молодой человек!

Адольф. Чего?

Густав. Ее мести! Вспомни, что ты оскорбил ее в лучшем и высшем, что в ней есть, сказав, что ей уж нечего надеяться найти себе поклонника! О! если бы ты о ее литературных трудах отозвался как о каком-то пустяке, она бы расхохоталась тебе в лицо и заявила бы, что ты просто ничего не понимаешь, но насчет этого… Поверь уж… если она еще и не отплатила тебе, так разве потому, что судьба не послала ей подходящего случая.

Адольф. Надо вывести ее на свежую воду!

Густав. Справься!..

Адольф. Справиться?

Густав. Выследи ее! Я помогу, если хочешь!

Адольф. Немного раньше… немного позже… Не все ли равно? Но что же делать?

Густав. Виноват… прежде всего… нет ли у твоей жены каких-нибудь особенно чувствительных сторон?

Адольф. Очень мало! Она живуча как кошка!

Густав. Вот и пароход подходит! Через какую-нибудь минуту она будет уж здесь.

Адольф. Ну так я пойду ей навстречу!

Густав. Напротив, оставайся здесь! И встреть ее сухо! Если совесть у нее чиста, она сейчас же устроит тебе сцену, и упреки посыплются градом. Если ж она в чем-нибудь виновата, она постарается взять лаской!

Адольф. Ты уверен в этом?

Густав. Конечно, нельзя ни за что ручаться… Заяц часто кружит и сбивает тебя со следа… Но меня нелегко провести… Моя комната здесь! (Показывает направо, позади кресла.) Я буду наблюдать оттуда, как ты будешь разыгрывать комедию. А когда ты кончишь, мы поменяемся ролями. Тогда уже я войду в клетку и начну производить опыты со змеей, а ты будешь наблюдать за нами в замочную скважину. А затем сойдемся в парке и позавтракаем. Но держи себя в руках! Если я замечу, что ты слабеешь, я два раза ударю своим стулом по полу!

Адольф. Хорошо! Но только не уходи далеко. Мне необходимо сознавать, что ты в соседней комнате!

Густав. Будь покоен! И что бы ни произошло, не бойся ничего. Ты сам сейчас увидишь, как я хорошо оперирую над человеческой душой. Для новичка это ужасно, но хоть раз посмотреть на это необходимо… раскаиваться не придется! Да!.. Помни одно! Ни слова о нашем знакомстве и отношениях. Ни слова! Я сам отыщу ее слабую сторону! Она уже у себя в комнате!.. Напевает что-то! Значит, в бешенстве. Садись здесь… на этот стул. Ей поневоле придется сесть на мое место, и мне будет видно вас обоих.

Адольф. У нас целый час до обеда… Никто из новых не приехал… В колокол не звонили… К несчастью, мы будем одни.

Густав. Однако… ты уж слабеешь?

Адольф. Нет, пустяки… Нет, да… Мне страшно того, что сейчас произойдет! И вместе с тем я не могу помешать. Камень катится, и покатила его не последняя капля, и не первая – а все вместе!

Густав. Ну и пусть катится, раз от этого зависит покой! До свиданья. (Уходит.)

Адольф некоторое время стоит, рассматривая портрет Теклы, который держит в руках, затем разрывает его, обрывки бросает под стол и садится на стул, указанный Густавом, поправляет галстук, волосы, отвороты сюртука и пр.

Текла (идет прямо к Адольфу, искренно целует и говорит затем весело и любезно). Здравствуй, братишка! Как дела?

Адольф (наполовину побежден, но сдерживается и говорит шутливо). Должно быть, ты сделала что-нибудь дурное, раз ты целуешь меня?

Текла. Да, нечто ужасное! Прокутила все свои деньги!

Адольф. Значит, тебе было весело?

Текла. Очень! Ну, конечно, не на этом филантропическом собрании. Оно прошло невероятно скучно. Ну а чем развлекался мой милый братец, пока его голубка летала вдали от гнездышка? (Она осматривает все углы зала, как бы стараясь увидать кого-нибудь или почуять что-нибудь.)

Адольф. Просто-напросто скучал!

Текла. И никого с ним не было?

Адольф. Ни души.

Текла (смотрит на него и садится в качалку). Кто здесь сидел?

Адольф. Здесь? Никто!

Текла. Странно! Он теплый, да и ручка вдавлена локтем. Локоть был дамский? Да?

Адольф. Надеюсь, ты не серьезно?

Текла. Ага! Покраснел, покраснел! Ты, братишка, хотел подурачить меня? Пожалуйте сейчас же и извольте исповедоваться во всех грехах вашей женке! (Привлекает его к себе, он наклоняется и голову кладет на колени Теклы.)

Адольф (улыбаясь). Знаешь? Ты просто бесенок!

Текла. Нет. Себя я почти не знаю!

Адольф. Ты никогда не думаешь о самой себе!

Текла (подозрительно наблюдая). Я? Я только о себе и думаю… я ужасная эгоистка. Но каким ты философом сделался!

Адольф. Положи свою руку мне на голову!

Текла (притворяясь ребенком). Кажется, там опять муравьи появились? Надо прогнать их… правда? (Целует его в лоб.) Ну… теперь легче?!

Адольф. Да, легче! (Молчание.)

Текла. Ну а теперь, братишка, извольте рассказывать, чем вы занимались? Рисовали что-нибудь?

Адольф. Нет, я бросил живопись.

Текла. Что? Ты бросил живопись?

Адольф. Да, не ворчать же теперь за это! Что ж тут поделаешь? Я просто больше не в состоянии рисовать!

Текла. Что ж ты будешь делать?

Адольф. Заниматься скульптурой.

Текла. Опять новые фантазии!

Адольф. Может быть… Но не будь так зла… Взгляни-ка на эту фигуру!

Текла (открывая восковую фигуру). А! (Шаловливо.) Кто эта… дама?

Адольф. Угадай!

Текла (нежно). Может быть, твоя женка?.. И тебе не стыдно?

Адольф. Похоже?

Текла (хитро). Почем же мне знать? Лица еще нет!

Адольф. Ну зато уже многое намечено… красиво!..

Текла (ласково треплет его по щеке). Или извольте сию же минуту заткнуть рот… или я вас поцелую!

Адольф (защищаясь). Нет, нет! Только не это!.. Еще войдет кто-нибудь!

Текла. Ну так что ж? Неужели и мужа нельзя поцеловать? Да это – мое законное право!

Адольф. Но… ты еще этого не знаешь, здесь в гостинице не считают нас законными супругами, потому что мы слишком часто целуемся! А еще больше укрепляет их в этом мнении то, что мы ссоримся иногда у себя в комнате… У любовников всегда так бывает!

Текла. Ну а зачем же мы ссоримся? Разве братишка не может быть всегда таким милым, как сейчас? Ну скажи, разве ты не можешь? Не хочешь, чтоб мы были счастливы?

Адольф. Хочу… но…

Текла. Что же это опять? И кто это вбил тебе в голову, что ты не можешь больше заниматься живописью?

Адольф. Кто? Ты всегда ищешь кого-нибудь за моей личностью и за моими мыслями! Ты ревнива!

Текла. Да, ревнива! Я боюсь, что кто-нибудь явится и отнимет тебя у меня!

Адольф. Но откуда может явиться эта боязнь, когда ты отлично знаешь, что ни одна женщина не вытеснит тебя и что без тебя я не мог бы жить?

Текла. Я не женщины боюсь, а твоих друзей, которые изменяют весь образ твоих мыслей!

Адольф (пытливо). Так ты боишься – чего же ты боишься?

Текла (встает). Здесь был кто-то!.. Кто?

Адольф (замечая движение Теклы). Ты, кажется, не выносишь моего взгляда?

Текла. Такого – да! Ты никогда так не смотрел на меня.

Адольф. Как же я смотрю?

Текла. Как будто ты хочешь проникнуть в меня своим взглядом!

Адольф. В тебя-то! Да! В твою душу.

Текла. Гляди, сколько тебе угодно! Мне нечего скрывать… Но манера говорить у тебя стала другая, и выражения другие. (Смотрит на него испытующим взглядом.) Ты философствовать начал. (Наступая решительно на Адольфа.) Кто здесь был?

Адольф. Мой доктор.

Текла. Твой доктор… Кто это?

Адольф. Доктор из Стремстада.

Текла. Как его зовут?

Адольф. Шеберг.

Текла. Что он тебе сказал?

Адольф. Многое! Между прочим, сказал, что мне грозит падучая.

Текла. Между прочим… Ну а еще что он сказал?

Адольф. Еще кое-что неприятное!

Текла. Ну говори же, что!

Адольф. Запретил на время супружескую близость.

Текла. Так вот что! Недаром, значит, я боялась! Нас во что бы то ни стало хотят разъединить… Я это давно заметила.

Адольф. Не могла ты заметить того, чего никогда и не было.

Текла. Ты думаешь?

Адольф. Да, ты не могла заметить того, чего не было. Это просто страх заставляет работать твою фантазию. Чего ты боишься? Что я воспользуюсь когда-нибудь чужими глазами, чтобы увидать тебя такой, какая ты на самом деле?

Текла. Сдержи свою фантазию, Адольф!.. Она – как животное, скрытое в человеческой душе.

Адольф. Но откуда у тебя явилась эта мысль? Уж не от тех ли невинных молодых людей, что вертелись около тебя на пароходе?

Текла (не теряя спокойствия). Совершенно верно! И от молодежи можно кое-чему научиться!

Адольф. Кажется, ты начинаешь любить молодежь!

Текла. Я всегда любила ее; потому и полюбила тебя!.. Что же в этом преступного?

Адольф. Ничего… Но я начинаю чувствовать себя одиноким!

Текла (ласково, плутовато). Мое сердце так велико, что его, братец, хватит еще и на других.

Адольф. Но твой братишка не желает иметь никаких братьев.

Текла. Поди сейчас к своей женке, и тебе надерут уши за то, что ты ревнив! В эту минуту раздаются в соседней комнате два удара стулом по полу.

Адольф. Нет, я не хочу шутить. Я говорю совершенно серьезно!

Текла (притворяясь ребенком). Боже мой! Мы хотим говорить серьезно! Как ужасно, что ты стал серьезен! (Берет его голову и целует.) Ну, скорей, улыбнись! Ну же!

Адольф (против воли смеется). Ну не колдунья ли?.. Нет, я серьезно думаю, что ты обладаешь какими-то чарами!

Текла. В таком случае к чему же бороться с человеком, который умеет колдовать?

Адольф (встает). Текла! Повернись ко мне на минутку в профиль! Я хочу вылепить статуе лицо!

Текла. С удовольствием! (Садится в профиль.)

Адольф (пристально всматривается в нее и делает, вид, будто хочет лепить). Не думай обо мне! Думай о ком-нибудь другом!

Текла. Ну хорошо! О моей последней победе.

Адольф. О целомудренном молодом человеке!

Текла. Как раз о нем! У него были изящные усики, щеки своим розоватым пушком напоминали два персика… Такие нежные и прозрачные, что хотелось укусить их.

Адольф (более сумрачно). Останься так… с этой складкой у рта!

Текла. Какой складкой?

Адольф. Бесстыдной циничной складкой, которой я никогда еще не замечал у тебя!

Текла (делает гримасу). Вот эта?

Адольф. Вот именно! Знаешь, как Брет Гарт представляет себе прелюбодеяние?

Текла (смеясь). Нет! Да я и не имею честь знать этого господина!

Адольф. Он представляет его в виде бледной, никогда не краснеющей женщины!

Текла. О, никогда?! Неправда! Они краснеют, но только при виде своего любовника! Конечно, ни муж, ни твой господин Брет не могут этого видеть!

Адольф. И ты в этом уверена?

Текла. Как раньше. Совершенно! Если муж не умеет разгорячить кровь своей жены, то он уж навсегда лишается этого прелестного зрелища!

Адольф (в бешенстве). Текла!

Текла. Дурачок!

Адольф. Текла!

Текла. Скажи «голубка», и я премило покраснею! Ну, попробуй!

Адольф (обезоруженный). Ты довела меня до того, что я готов укусить тебя.

Текла (шутливо). Ну что ж? Кусай!.. Ну!.. (Протягивает ему руки.)

Адольф (обхватывает ее шею и страстно целует). Вот тебе! Я искусал бы тебя!.. До смерти!..

Текла (шутит). Тс!.. Идут!

Адольф. Ни до кого мне дела нет! Пока ты у меня!

Текла. А если меня не станет?

Адольф. Я умру!

Текла (иронически). Впрочем, тебе бояться нечего! Где уж нам, старым кокеткам, найти поклонников!

Адольф. Текла! Ты не забыла еще моих глупых слов! Я теперь беру их назад!

Текла. Ну объясни мне наконец, как ты можешь в одно и то же время так верить мне и так ревновать!

Адольф. Объяснить? Нет… не могу! Может быть, меня преследует мысль, что ты принадлежала другому. Наша любовь мне иногда представляется поэзией, якорем спасения, наша страсть превращается для меня в вопрос чести. Меня в ужас приводит одна мысль, что тогда «он» будет знать, что я несчастен… Я никогда не видал его!.. Но одна мысль, что где-то живет человек, который день и ночь ждет моего несчастья, призывает на меня проклятия, который будет хохотать над моей гибелью, малейшая мысль об этом давит мне грудь, преследует, как кошмар, и толкает меня к тебе!

Текла. И ты думаешь, что я хочу доставить ему эту радость.

Адольф. Нет, я не хочу думать этого!

Текла. Тогда зачем же беспокоиться?

Адольф. Я не могу быть покойным… Твое вечное кокетство мучит меня!.. Разве так необходимо всегда играть этим.

Текла. Да я вовсе не играю!.. Я хочу нравиться – вот и все!

Адольф. Да… но только мужчинам!..

Текла. Ну конечно!.. Я даже не знаю, чем женщина может нравиться другим женщинам.

Адольф. Скажи… когда ты имела последнее известие о нем?

Текла. Месяцев шесть назад.

Адольф. И ты о нем никогда не думаешь?

Текла. Никогда! Наши отношения прекратились после смерти ребенка.

Адольф. И ты нигде с ним не встречалась?

Текла. Нет… хотя он, вероятно, живет где-нибудь здесь же поблизости… Но почему это тебя вдруг стало беспокоить?

Адольф. Не знаю. Но вот эти дни, пока я был один, я все время думал о его страданиях… когда ты его бросила.

Текла. Понимаю… угрызения совести?

Адольф. Да!

Текла. Тебе кажется, будто ты украл?

Адольф. В роде этого.

Текла. Вот это мило! Как будто можно украсть женщину, как ребенка… или курицу! Ты считаешь меня за какое-то движимое имущество! Очень тебе благодарна!

Адольф. Нет, я смотрю на тебя, как на его жену! А это нечто большее, чем собственность! Этого нельзя возместить!

Текла. Так что твои мученья прекратились бы, если бы ты узнал, что он тоже женился? Но ведь ты же заменил мне его!..

Адольф. Заменил ли? Любила же ты его!

Текла. Любила?.. Да…

Адольф. И все-таки…

Текла. Он надоел мне!..

Адольф. Вот я и думаю, что и я когда-нибудь надоем тебе!

Текла. Этого не будет. Нет!

Адольф. Явится еще кто-нибудь, ты в нем увидишь все достоинства, которые ты ищешь в мужчине… И ты бросишь меня!

Текла. Нет!

Адольф. А если он обворожит тебя? И не будучи в состоянии бросить его, ты бросишь меня, конечно!

Текла. Ну, это еще не значит…

Адольф. Не можешь же ты любить двух в одно и то же время.

Текла. Почему же нет?

Адольф. Я и представить себе этого не могу.

Текла. Но это возможно, хотя ты и не понимаешь. Не все люди одинаково созданы!

Адольф. А, теперь я начинаю понимать!

Текла. Да ну! В самом деле?

Адольф. Да ну! В самом деле… (Пауза, во время которой Адольф напряженно хочет, но не может припомнить чего-то.) Текла! Твоя откровенность начинает меня беспокоить.

Текла. Откровенность? Как будто раньше ты высоко ценил эту добродетель и сам меня выучил ей.

Адольф. Да, но теперь ты, кажется, своей откровенностью прикрываешь что-то!

Текла. Это новая тактика, видишь ли!

Адольф. Не знаю почему, но я испытываю невыносимое беспокойство! Хочешь, уедем домой, сегодня же!

Текла. Ну что еще за новый каприз! Я только что успела приехать и не имею ни малейшего желания опять уезжать.

Адольф. Ну а если я хочу этого?!

Текла. Какое мне дело, чего ты хочешь! Отправляйся один!

Адольф. Я приказываю тебе ехать со мной с первым же пароходом!

Текла. Приказываю? Это еще что значит?

Адольф. Ты забываешь, что ты – моя жена!

Текла. Ты забываешь, что ты – мой муж?

Адольф. Это громадная разница!

Текла. А! Вот что! Ты никогда не любил меня!

Адольф. Да?

Текла. Да! Потому что любить – значит давать.

Адольф. Совершенно верно, для мужчины любить, значит давать, но для женщины – значит брать. И я только и делал, что давал, давал и давал!..

Текла. Однако! Что же это ты мне давал?

Адольф. Все!

Текла. Немного же! Но хорошо! Допустим даже, что так, и что, я действительно взяла это твое «все». Значит, ты собираешься представить мне счет всех твоих подарков? Но раз я брала их, значит, я любила. Потому что женщина может принимать подарки только от своего любовника…

Адольф. От любовника! Да! Верно сказано! И я был твоим любовником, но никогда не был твоим мужем!

Текла. И для тебя это было в тысячу приятнее! Но если ты, мой милый, не доволен своей судьбой, то – с богом! Я вовсе не желаю иметь мужа.

Адольф. Ты думаешь, я не заметил этого? Последнее время я наблюдал, как ты с ухватками вора старалась удаляться от меня, чтоб блистать в разных кружках вороной в моих перьях, в моих брильянтах, потому я решил напомнить тебе о твоем долге. Да, я являюсь теперь в роли назойливого кредитора, которого посылают к черту, а его счета бессовестно вымарывают. Чтоб не увеличивать моего счета, ты теперь отказываешься брать из моей кассы и занимаешь у других. Я для тебя муж поневоле, и ты ненавидишь меня! Но если я больше не могу быть твоим любовником, то я сделаюсь твоим мужем во что бы то ни стало!

Текла (полусмеясь). Ты говоришь глупости, мой милый идиот!

Адольф. Опасно считать идиотами всех, кроме себя!

Текла. Да, но почти все думают так!

Адольф. И мне невольно приходит в голову, что твой первый муж вовсе не был идиотом.

Текла. Боже мой! Можно подумать, что ты сочувствуешь ему.

Адольф. Очень может быть.

Текла. Ну что ж? Ты бы был счастлив познакомиться с ним, довериться и излить ему все свое сердце. Милая картина! Но знай, что он и меня влечет к себе, потому что я устала быть вечной нянькой. Он все-таки был настоящий мужчина, и, может быть, самый большой его недостаток состоял в том, что он принадлежал мне!

Адольф. Ну что ж? Ну что ж? Не говори так громко! Нас могут услышать.

Текла. Велика беда, если и услышат.

Адольф. Значит, теперь ты одинаково увлекаешься и зрелыми мужчинами, и мальчишками!

Текла. Как видишь! Я восторгаюсь теперь без разбора! И мое сердце открыто всем и всему, великому и малому, красивому и безобразному, новому и старому. Я люблю весь мир!

Адольф. Знаешь, что это значит?

Текла. Ничего я не знаю… Я только чувствую!

Адольф. Это означает старость! Счастливым дням пришел конец.

Текла. Ты опять возвращаешься к этому… Берегись!

Адольф. Лучше сама берегись!

Текла. Чего?

Адольф. Ножа!

Текла (все еще смеясь). Ну, братишка, не стоит играть такими опасными вещами!

Адольф. Я и не думаю играть!

Текла. Так это, значит, серьезно! Совершенно серьезно! Тогда я тебе докажу, что ты ошибся. Или… лучше, нет… убедиться тебе я не дам, ты ничего не будешь знать. Все будут знать правду, кроме тебя! Ты будешь подозревать, догадываться, не зная ни минуты покоя! Будешь чувствовать, что ты смешон, что тебя обманывают, но доказательств у тебя не будет никаких; у настоящего мужа их никогда не бывает! Вот увидишь!

Адольф. Ты ненавидишь меня!

Текла. И не думаю… если бы даже и хотела, не могла бы. Разве можно ненавидеть ребенка?..

Адольф. Теперь да! Но вспомни ужасные дни, когда буря разразилась над нами? Ты как грудной ребенок лежала и плакала; и я брал тебя на колени, баюкал тебя и целовал твои закрытые глаза, пока сон не разгонял твои страхи. Я был твоей нянькой; смотрел, чтобы ты не вышла на улицу непричесанной… Бегал за твоими башмаками, ходил за провизией. По целым часам я сидел, держа тебя за руку, когда ты боялась всего и всех, потому что у тебя не было друзей, и общественное мнение заклеймило тебя. Я старался поднять в тебе упавшее мужество, убеждал тебя до того, что язык прилипал у меня к гортани и у меня болела голова. Я сидел и изображал себя сильным, заставлял себя верить в будущее и в конце концов вернул тебя к жизни. И ты восхищалась мной; тогда я был мужчиной, не атлетом, которого ты бросила, но человеком с сильной душой, магнетизером, который перелил свою нервную силу в твои дряблые мускулы, зарядил твой пустой мозг новым электричеством. И я поднял тебя; нашел тебе новых друзей, устроил тебе маленький двор, я при помощи дружбы заставил их восхищаться тобой. Я назвал тебя хозяйкой моего сердца и моего дома. Я рисовал тебя, и ты начала появляться на всех выставках, как св. Цецилия, как Мария Стюарт, как Шарлотта Корде. Я заставил толпу смотреть на тебя моими ослепленными глазами, я привлек к тебе симпатии всех. И вот ты получила возможность одной идти вперед! И когда я создал тебя, мои силы истощились, и я свалился от переутомления. Я возвысил тебя, но сам я пал. Я заболел, и моя болезнь стесняла тебя, когда жизнь начала улыбаться, и я отлично помню, как ты начала стараться удалить от себя кредитора, отделаться от свидетеля стольких тяжелых часов! Твоя любовь начала приобретать сестрин характер, и за неимением ничего лучшего мне пришлось примириться с ролью братишки. Нежность ко мне у тебя существует и теперь, может быть, даже растет, но это другая нежность – в ней оттенок жалости; затем появилось отсутствие уважения и презрение по мере того, как мой талант склонялся все ниже и ниже, а твое солнце поднималось все выше. Но вот и твой источник начинает иссякать, потому что я больше не пополняю его, или вернее, ты делаешь вид, что не хочешь черпать из него. И мы оба гибнем. Но надо же тебе свалить на кого-нибудь вину! Иметь что-нибудь новое! Ты слаба, ты не можешь нести вину сама, и вот я стал козлом отпущения, которого ты хочешь убить! Но, убивая меня, ты убиваешь и себя, потому что совместная жизнь превратила нас в близнецов. Ты была побегом от моего ствола, но захотела освободиться раньше, чем пустила корни, а потому и не могла расти самостоятельно! Но ствол не может лишиться своей главной ветки, а потому они оба засохли!

Текла. Да ты, по-видимому, хочешь сказать, что мои книги написал ты?

Адольф. О, нет, это ты приписываешь мне только для того, чтобы обличить меня потом во лжи! Если я и говорил в продолжение пяти минут, так только для того, чтобы выяснить тебе все оттенки, все полутоны, все переходы. Ты же вся создана из одного тона!

Текла. Ну да, это – ясно. Вывод из всего этого, что книги мои написал ты.

Адольф. Этого вывода быть не может. Нельзя целый аккорд разрешить одной нотой, нельзя всю жизненную разносторонность привести к одному знаменателю. Я не так глуп, чтобы говорить, будто я сочинил твои книги.

Текла. Но ты же думаешь это?

Адольф (вне себя). Не думал!

Текла. Но в сумме…

Адольф (в бешенстве). Никакой суммы нет, потому что мы ничего не складывали. Когда делят неделимые числа, то в частном получается бесконечная дробь, говоря твоим языком. Я ничего не складывал!

Текла. Нет, но я могу произвести это сложение.

Адольф. Как тебе угодно, но я этого не делал.

Текла. Но ты хотел это сделать!

Адольф (в изнеможении, закрыв глаза). Нет, нет и нет! Не говори со мной больше. Со мной сделается припадок. Молчи… Уйди от меня!.. Ты раздираешь своими грубыми клещами мой мозг, ты разрываешь своими когтями нить моих мыслей… (Впадает в обморок; взгляд блуждающий, большие пальцы подергиваются.)

Текла (нежно). Что с тобой? Ты болен? (Адольф ее отталкивает.) Адольф?

Адольф. Качает головой.

Текла. Сознайся, ты был не прав?

Адольф. Да, да, да, да, сознаюсь.

Текла. И ты просишь прощенья?

Адольф. Да, да, да, да, прошу!.. Только не говори со мной.

Текла. Поцелуй мою руку.

Адольф. Целую. Только ни слова больше!

Текла. Ну а теперь тебе надо пройтись немного, освежиться перед обедом.

Адольф. Да, правда. А потом мы укладываемся и уезжаем!

Текла. Нет!

Адольф (встает). Почему? У тебя есть какая-нибудь причина?

Текла. Я обещала сегодня быть на одном вечере.

Адольф. Но ведь это же не серьезно.

Текла. Совершенно серьезно. Я дала слово.

Адольф. Слово? Ты просто согласилась прийти… Можно отказаться.

Текла. Я не поступаю, как ты, мое слово священно.

Адольф. Слово может быть священным, но иногда невозможно исполнить все, что пообещаешь в разговоре. Кто-нибудь взял с тебя это слово?

Текла. Да!

Адольф. Можно попросить этого человека вернуть тебе слово, раз твой муж болен.

Текла. Но я вовсе этого не желаю. Да в конце концов ты не настолько болен, чтобы не быть в состоянии пойти со мной.

Адольф. Разве ты чувствуешь себя более спокойной, когда я около тебя?

Текла. Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

Адольф. Твой обычный ответ, когда я говорю тебе то, чего ты не любишь.

Текла. Чего же, по-твоему, я не люблю?

Адольф. Ах, ничего. Ради бога, только не начинай опять. Я сейчас приду. Обдумай хорошенько, что ты делаешь! (Выходит через дверь в глубине сцены и отправляется направо.)

Густав входит спокойно, идет прямо к столу, не глядя на Теклу, и берет журнал.

Текла (делает движение, но затем овладевает собою). Это ТЫ?

Густав. Да, я!.. Но виноват…

Текла. Каким образом?

Густав. Самым обыкновенным… Но… я удаляюсь… Мое присутствие, конечно…

Текла. Нет, прошу тебя, останься!.. Как давно!..

Густав. Да, правда, давно!

Текла. Как ты изменился!..

Густав. Ты все такая же прелестная! Даже моложе! Прости! я не стану омрачать твое счастье моим присутствием! И если б я знал, что встречу тебя, то я бы никогда…

Текла. Нет, останься! Останься, прошу тебя! Если тебе это не очень неприятно…

Густав. О, нет! Отчего же? Я думал, что, оставаясь здесь и говоря с тобой, я, может быть, оскорблю твои чувства…

Текла. О, нет, ты не оскорбишь меня! Я знаю твою деликатность…

Густав. Ты очень любезна… но неизвестно, отнесется ли так же твой муж ко мне?..

Текла. Он только что говорил с большой симпатией о тебе!

Густав. Правда, и в нас все сглаживается, как имена, которые мы вырезываем на деревьях, даже ненависть и та не может пустить глубоко корни в нашем сердце.

Текла. Он никогда не питал к тебе ненависти. А что до меня, так я иногда даже мечтала увидать вас когда-нибудь вместе, чтоб вы разговаривали при мне, как друзья, жали друг другу руки и разошлись.

Густав. И мое тайное желание было убедиться лично, что женщина, которую я любил больше, чем жизнь, – в хороших руках. О нем я всегда слышал только самое хорошее, я знаю все его произведения. Но мне очень хотелось, прежде чем наступит старость, пожать ему руку, заглянуть ему в глаза и просить его беречь сокровище, которое вручило ему провидение. Мне хотелось рассеять невольную ненависть, которую он должен был питать ко мне, и найти успокоение своей совести, которое помогло бы мне дожить мои грустные дни!

Текла. То, что ты говоришь, звучало и в моей душе… Ты понял меня! (Протягивает ему руку.) Благодарю тебя!

Густав. Что такое я? Самый обыкновенный, слишком ничтожный человек, чтобы иметь право брать тебя под свою защиту. Моя однообразная жизнь, моя рабская работа, мой узкий круг, разве все это могло удовлетворить твою свободолюбивую душу? Я это понимаю. Но ты умеешь проникать в тайники человеческого сердца и должна понять, как трудно мне было сознаться в этом самому себе.

Текла. Но как благородно зато сознавать свои слабости… На это способны далеко не многие. (Вздыхает.) У тебя всегда была честная, беспристрастная натура, и я всегда ценила это…

Густав. О, нет, тогда у меня не было этой честности!.. Нет, но горе возвышает нас, страдания обновляют, а я страдал.

Текла. Бедный Густав! Простишь ли ты мне когда-нибудь?.. Скажи!..

Густав. Мне прощать тебя? За что? Я должен вымаливать у тебя прощенье.

Текла (меняя тон). Мы, кажется, оба готовы расплакаться! Неужели ж мы так состарились?

Густав (тоже меняя тон). Да, я состарился. Но ты, ТЫ все молодеешь! (Бессознательно он идет и садится на стул, Текла садится на кушетку.)

Текла. Ты находишь?

Густав. И как ты умеешь одеться к лицу!

Текла. Этому научил меня ты! Помнишь, как ты подбирал всегда цвета, которые ко мне идут?

Густав. Не помню!

Текла. Ну как же?.. Неужели не помнишь?.. Я отлично помню, как ты сердился на меня, когда я забывала надеть нужное платье.

Густав. Не сердился, я на тебя никогда не сердился!

Текла. Да что ты! А когда ты приучал меня рассуждать, думать?.. Разве ты не помнишь? Я совсем не умела думать!

Густав. Умела, как все люди! Ты обладаешь таким философским мышлением, по крайней мере, в своих произведениях!

Текла (ей неприятен разговор, и она желает его переменить). Если бы ты знал, Густав, как мне приятно было встретиться с тобой, да еще при таких мирных обстоятельствах.

Густав. Я никогда, кажется, не отличался воинственностью… Ты же знаешь сама – я всегда жил мирно.

Текла. Слишком мирно.

Густав. Да! Но видишь ли, я был всегда убежден, что и ты любишь такую жизнь! По крайней мере, до свадьбы ты сама дала мне это понять.

Текла. Да… до свадьбы… Но разве я понимала что-нибудь? У меня был образ мыслей, внушенный мне матерью.

Густав. А теперь ты, наверно, предприняла экскурсию. Артистическая жизнь такая блестящая, да и муж у тебя, кажется, не из сонных.

Текла. Хорошим-то тоже можно пресытиться!

Густав (грубо меняет тон). Послушай! На тебе все еще мои серьги?

Текла (смущенно). Да… отчего же мне их не носить? Мы никогда, кажется, не были врагами. И, кроме того, мне даже было приятно носить их, как память, как знак нашей прочной дружбы. Знаешь, таких вещей теперь уж больше не делают… (Вынимает одну серьгу.)

Густав. Все это очень мило… но твой муж… как он относится к этому?

Текла. Я не справлялась с его мнением!

Густав. Не справлялась? Но это, мне кажется, оскорбительно для него и достаточно, чтобы сделать его смешным.

Текла (быстро, как бы про себя). Если только он уже раньше не был смешным!

Густав (следит за тем, как она старается застегнуть сережку). Дай я помогу… Можно?

Текла. Будь так добр!

Густав (щиплет ее за мочку уха). Маленькое розовое ушко!.. А что бы было… ну, если б твой муж нас увидел?..

Текла. Были бы слезы…

Густав. Он ревнив?

Текла. Ревнив ли он? Я думаю, спрашивать нечего!

Шум в стороне правой двери.

Густав. Кто там живет?

Текла. Не знаю. Расскажи лучше, как ты живешь, что делаешь?

Густав. Расскажи лучше что-нибудь про себя!..

Текла в смущении машинально сбрасывает тряпку с восковой фигуры.

Что это? Да это ты!

Текла. Не думаю!..

Густав. Такое сходство!

Текла (цинично). Ты находишь?

Густав. Это мне напоминает анекдот о солдатах в бане и о знаменитом вопросе. «Как король мог узнать, что это солдаты?» Они были, конечно, голые.

Текла (разражаясь смехом). Нет, ты просто невозможен! Ты знаешь еще какие-нибудь смешные анекдоты?

Густав. Нет, но зато, наверное, ты знаешь!..

Текла. Нет, мне смешного ничего не рассказывают.

Густав. Разве уж он такой стыдливый?

Текла. Да!

Густав. Ну а в поступках?

Текла. Он так болен теперь!

Густав. Бедная ты! И нужно было ему совать свой нос в осиное гнездо!

Текла (раскатисто смеется). Ты с ума сошел!..

Густав. Бедняжечка! Ты не вспоминаешь… Когда мы только поженились, мы жили в этой комнате… Меблирована она была тогда совсем по-другому. Там, против зеркала, стояла конторка, а там кровать.

Текла. Молчи!

Густав. Посмотри мне в глаза.

Текла. С удовольствием! (Смотрят друг другу в глаза.)

Густав. По-твоему, можно забыть то, что произвело на душу сильное впечатление!

Текла. Нет… Великая сила воспоминаний! Особенно воспоминаний молодости.

Густав. Помнишь нашу первую встречу? Ты была маленьким милым ребенком, аспидной доской, на которой твои родители и гувернантка вывели несколько таких каракуль, что их пришлось стереть. Затем я написал на ней новый текст сообразно с моими взглядами, пока не исписал ее всю. Вот почему я бы не хотел быть на месте твоего мужа, но, впрочем, это его дело! Поэтому и встреча с тобой представляет для меня особую прелесть. Наши мысли чудным образом переплетаются; и вот я сижу с тобой и разговариваю, и испытываю такое ощущение, будто я пробую маленькими глотками очень старое вино моего розлива! Да, да, я узнаю мое прежнее, теперь только старое, выдержанное вино… Ты знаешь, я собираюсь жениться. И теперь я меньше, чем когда-нибудь, буду колебаться и женюсь на молоденькой девушке, которую и воспитаю согласно с моими взглядами, потому что женщина все-таки всегда детище мужа. Иначе он становится детищем жены, и перед нами тогда мир наизнанку!

Текла. Ты собираешься жениться?

Густав. Да! Хочу еще раз попытать счастья, но на этот раз я постараюсь сделать более удачный выбор, чтоб избежать неприятных катастроф.

Текла. Красива она?

Густав. На мой взгляд – да! Но не слишком ли я стар?.. Странная вещь, но с той минуты, как слепой случай свел меня с тобой, я начинаю отчаиваться. Второй раз играть в ту же игру – не значит ли это искушать дьявола?

Текла. То есть?

Густав. Я вижу, что оставил свои корни в твоей почве! И старые раны открываются! Текла! Ты опасная женщина.

Текла. Да? Ну а вот мой молодой супруг находит, что в моем возрасте я уж не способна одерживать победы!

Густав. Это доказывает только, что он разлюбил тебя.

Текла. Не знаю, что он считает любовью!

Густав. Вы так долго играли в прятки, что найти друг друга вам теперь уже невозможно! Так всегда бывает! Он человек смелый, а ты своей игрой в невинность сделала из него труса. Видишь, милая, и у перемены есть свои неудобства. Неудобства!

Текла. Что это, упреки?

Густав. Избави меня бог! Все, что происходит, происходит в силу известной необходимости, потому что не случись одного, случилось бы другое. Но раз случилось, значит случилось!

Текла. Какой у тебя светлый ум! Я не знаю ни одного человека, с кем бы так приятно было меняться мыслями. Ты так далек от нравоучений и предъявляешь такие скромные требования к людям, что в твоем обществе чувствуешь себя свободно. А знаешь, я ревную тебя к твоей будущей!

Густав. А знаешь, что я ревную тебя к твоему мужу!

Текла (встает). Ну, а теперь нам надо расстаться. Навсегда!

Густав. Да, расстаться нам надо. Но проститься-то в последний раз мы можем? Не правда ли?

Текла (беспокойно). Нет, нет!

Густав (следует за ней по комнате). Надо же проститься как следует! Мы должны утопить воспоминания в таком тяжелом опьянении чтобы, очнувшись, не помнить ничего. Ты знаешь, бывают такие опьянения. (Обнимает ее за талию.) Ты сама стала как-то ниже от общения с этим хилым мозгом. Он заражает тебя своим худосочием. Я вдохну в тебя новую жизнь, я заставлю твой талант расцвести осенью, как позднюю розу, я…

В глубине террасы появляются две дамы в дорожных костюмах. Они перекидываются несколькими фразами, показывая на Густава и Теклу, проходят.

Текла (освобождаясь). Кто там был?

Густав (равнодушно). Две иностранки.

Текла. Уходи… Я боюсь тебя.

Густав. Чего?

Текла. Ты хочешь украсть у меня душу.

Густав. Но зато ведь я вдохну в тебя свою! Да у тебя и нет души. Это просто обман чувств!

Текла. Ты умеешь так любезно говорить дерзости, что и сердиться на тебя нельзя!

Густав. На то я и «первая закладная»! Ну, говори, когда – и – где?

Текла. Нет! Мне жаль его… Он все-таки меня любит, и я не хочу оскорблять его!

Густав. Он не любит тебя!.. Ну, хочешь доказательства?

Текла. Откуда ты его можешь взять?

Густав (подбирая под столом обрывки брошенной Адольфом карточки). Да вот же! Смотри сама!

Текла. Ах! Какой позор!

Густав. Ты видишь сама! Ну – где и когда?

Текла. Изменник, он дорого мне заплатит за это!

Густав. Когда?

Текла. Слушай! Он уезжает сегодня…

Густав. Стало быть…

Текла. В девять… ужасный шум в комнате направо. Да кто же там, наконец? Что это за шум?

Густав (припал к замочной скважине). Посмотрим. Опрокинутый стол, разбитый графин. Вот и все! Должно быть, собаку там заперли. Так, значит, в девять часов!

Текла. В девять! Пускай сам себя винит! Какая двуличность! И он еще проповедует вечно справедливость, меня даже приучил быть откровенной. Но, постой – каков прием!.. Я приезжаю, супруг встречает меня самым возмутительным образом, против обыкновения даже не встречает. Не успела я войти, как на меня посыпались намеки насчет молодых людей, с которыми я ехала на пароходе… Я сделала вид, что не поняла их. Да откуда он мог узнать это? Нет, постой. Затем он начал философствовать о женщинах – как бы повторять твои взгляды – и говорил о том, что скульптура должна в конце концов заменить живопись, и вообще все твои парадоксы…

Густав. Да ну? В самом деле?

Текла. Да ну? В самом деле? А! Теперь понимаю! Теперь я ясно вижу, сколько в тебе подлости! Ты явился сюда с намерением вырвать сердце у него из груди. Это ты сидел здесь на кушетке; ты сказал ему, что он заболеет эпилепсией; что ему нужно вести воздержный образ жизни и проявить по отношению к жене мужество и твердость! Да, это – ты! Сколько времени ты здесь?

Густав. Вот уже неделя!

Текла. Значит, я тебя видела на пароходе!

Густав. Меня конечно.

Текла. И ты вообразил, что тебе легко будет мной поиграть?

Густав. Игра уже сыграна!

Текла. Ну еще не совсем.

Густав. Нет, сыграна.

Текла. Ты, как волк, подкрался исподтишка к моему ягненку! Ты явился с подлым намерением разбить мое счастье, но ты не рассчитал, что я пойму тебя и успею расстроить твои замыслы!

Густав. Все это не совсем верно! Так оно вышло! Не скрою, я всегда искренно хотел, чтобы ваш брак кончился плохо, и был почти уверен, что это случится и без моего вмешательства. Кроме того, у меня просто и времени не было устраивать какие бы то ни было интриги. Но вот я совершенно случайно встречаю тебя на пароходе и вижу, как ты кокетничаешь с какими-то молодыми людьми. Сознаюсь, время мне показалось как нельзя более подходящим! Я приехал сюда, и твой ягненок сам постарался влезть в пасть волку. Я пробудил к себе симпатию в молодом эпилептике приемами, о которых говорить тебе совершенно бесполезно, и мы уж не расставались. Сначала он пробудил во мне жалость, потому что он переживал такую же тоску, как и я когда-то. Но, к несчастью, он затронул мою старую рану – твой роман, – историю об идиоте-муже, и мной овладело желание разобрать этого молодца, как игрушку, на составные части и перемешать их так, чтобы потом и собрать было невозможно. Сделать это было нетрудно, благодаря твоим подготовительным работам! Он был весь наполнен тобой, ты была главной пружиной в механизме, и я сломал ее. Отсюда этот шум! Приехав сюда, я не знал, что я скажу ему. Я был в положении шахматного игрока, который выработал несколько систем игры, но от твоего поведения зависело, с чего начать ход! Из одного вытекло другое, случай завершил все, и ты в моих руках! Теперь я держу тебя крепко!

Текла. Нет!

Густав. Да-с! Чего ты больше всего боялась, то и случилось! Свет в лице двух дам, которых я не искал и не звал, потому что театральными интригами я не занимаюсь, – свет был свидетелем твоего примирения с первым мужем и того, как ты с раскаянием опять бросилась в его верные объятия! Разве этого недостаточно?

Текла. Для твоей мести – да! Но объясни ты мне, светлый ум, считающий себя справедливым: каким образом ты, который считал всегда, что все, что ни происходит, происходит в силу неизбежной необходимости, что все наши поступки не свободны…

Густав. Не свободны только в известном смысле.

Текла. Это все равно.

Густав. Нет!

Текла. Ты и меня считал неответственной за то, что моя природа и обстоятельства заставили меня поступить так, как я поступила. Почему же ты считаешь себя вправе мстить мне?

Густав. Вот именно поэтому! Потому, что моя природа и обстоятельства заставляют теперь меня мстить! Основания совершенно одинаковы. А знаешь, почему в этой борьбе пали вы оба? (Пренебрежительное и недоверчивое выражение на лице Теклы.) Почему вы так легко попались? Потому что я сильней и хитрее вас. Идиотами-то оказались вы! Ты и он! Нельзя считать идиотами всех, кто не пишет романов и не рисует картин! Советую хорошенько это запомнить.

Текла. У тебя нет никаких чувств в сердце!

Густав. Совершенно верно!.. Поэтому-то я и могу рассуждать, в чем ты могла убедиться, да и действовать, что я тебе тоже, кажется, доказал.

Текла. И все это только потому, что я задела твое самолюбие?

Густав. Не только поэтому. Попробуй только задеть чужое самолюбие! Это самое больное место в человеке.

Текла. Какая низкая мстительность! Тьфу!

Густав. Какое низкое легкомыслие! Тьфу!

Текла. Да, но уж я такая!

Густав. Но и я такой! Прежде чем давать простор своей природе, надо принять во внимание природу других. Они могут столкнуться, и тогда не миновать слез и скрежета зубовного!

Текла. Ты не умеешь прощать…

Густав. Я простил тебя!

Текла. Ты?

Густав. Да конечно! Разве в продолжение целого ряда лет я поднимал на вас руку? Нет! Я только пришел сюда, взглянул на вас, и этого оказалось достаточным, чтобы между вами произошел разлад. Разве я делал вам сцены, упрекал вас, проклинал? Нет… Я просто посмеялся над твоим супругом, и этого оказалось довольно, чтобы уничтожить его! Но я теперь перестаю быть обвинителем, и готов отвечать. Текла! Тебе не в чем упрекнуть меня?

Текла. Совершенно не в чем. Христиане говорят, что нашими поступками руководит провидение, другие называют его судьбой. Но мы невиновны!

Густав. До некоторой степени – пожалуй! Но стоит позволить себе пустяк – наделаешь долгов, и рано или поздно явятся кредиторы. Мы не виновны, но ответственны. Мы невинны перед Тем, в Кого мы больше не верим; но мы ответственны друг перед другом и перед ближними.

Текла. Так ты являешься кредитором?

Густав. Я пришел потребовать с тебя не то, что ты получила, а то, что ты украла! Ты украла мою честь и, так как восстановить ее ты не можешь, я пришел и взял твою… Это вполне справедливо!

Текла. Честь! Гм! И теперь ты удовлетворен!

Густав. Да, удовлетворен! (Звонит.)

Текла. И теперь ты уедешь… к своей невесте?

Густав. У меня нет невесты! И никогда не будет! Я поеду не домой, потому что у меня нет дома, и я не хочу иметь его!

Входит лакей.

Густав. Приготовьте счет! Я уезжаю с первым пароходом.

Лакей уходит.

Текла. Ты уезжаешь, не примирившись со мной?

Густав. Примириться! У тебя много слов, потерявших всякое значение! Примириться? Супружество втроем? Ты одна могла бы послужить делу примирения, искупив вину, но этого ты не можешь! Ты только брала, но то, что взяла, ты уничтожила, и уж не можешь вернуть ничего! Ты удовлетворишься, если я скажу: прости, ты разбила мое сердце; прости, ты опозорила меня; прости меня за то, что в течение семи лет я каждый день был посмешищем для моих учеников; прости, что я освободил тебя от родительского гнета, от тирании неведения и предрассудков, что вручил тебе свой очаг, что я взял тебя ребенком и сделал из тебя женщину! Прости меня, как я простил тебя! Теперь я перевожу мой вексель! Ступай теперь, своди счеты с другим!

Текла. Что ты сделал с ним? Я начинаю подозревать – что-нибудь ужасное!

Густав. Так ты его еще любишь?

Текла. Да!

Густав. Но ведь когда-то ты любила меня? Правда?

Текла. Правда!

Густав. Знаешь, кто ты?

Текла. Ты презираешь меня?

Густав. Мне жаль тебя! Быть жалкой!.. Качество, чтобы не сказать недостаток, не из приятных. Бедная Текла! Я чувствую, что и мне нужно в чем-то покаяться, хотя я ни в чем не повинен – как ты! Но, может быть, тебе будет полезно почувствовать то, что я когда-то почувствовал! Знаешь, где твой муж?

Текла. Думаю, что знаю… Даже наверное… Он там… в соседней комнате! Он все слышал! И видел все! А кто увидел своего демона, умирает.

Адольф показывается в дверях в глубине террасы бледный как мертвец, с кровавою царапиной на левой щеке, взгляд неподвижный, без выражения, вокруг рта белая пена.

Густав (отступая). Вот он! Своди теперь свои счеты с ним, и посмотрим, будет ли он так милосерд к тебе, как я! Прощай! (Направляется налево и, сделав несколько шагов, останавливается.)

Текла (направляется к Адольфу с протянутыми руками). Адольф!

Адольф скользит у дверного косяка на пол.

Текла (бросается к трупу и покрывает его поцелуями). Адольф! Дитя мое! Ты жив? Говори же, говори! Прости свою злую Теклу! Прости!.. Прости! Прости! Брат!.. Слышишь? Господи, он не слышит… Умер! О, Боже милосердный, сжалься над нами, помоги!

Густав. По-видимому, она все еще любит его! Несчастный человек!

ЗАНАВЕС

Перед смертью

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Г-н Дюран, заведует пансионом, раньше служил на железной дороге.

Его дочери:

Адель, 27 лет.

Анетта, 24 лет.

Тереза, 18 лет.

Антонио, лейтенант итальянского кавалерийского полка.

Французская Швейцария. Восьмидесятые годы. Столовая с длинным столом. На заднем плане дверь, через которую за вершинами кипарисов, растущих на кладбище, видно Женевское озеро с Савойскими Альпами и французским курортом Эвиан. Налево дверь в кухню, направо дверь в жилые комнаты.

Явление первое

Г-н Дюран и Адель. Г-н Дюран смотрит в бинокль на озеро.

Адель (выходит из кухни, на ней фартук, рукава засучены, в руках кофейник и прибор). Ты за хлебом еще не ходил, папа?

Дюран. Нет, я послал сегодня Пьера. Последние дни у меня так болит грудь, что я совсем не могу подниматься на крутые горы.

Адель. Опять Пьера? Ведь это три су стоит! А где их возьмешь, когда за последние два месяца в пансионе всего один постоялец?..

Дюран. Совершенно справедливо, но, по-моему, Анетта отлично могла бы ходить за хлебом!

Адель. Чтобы окончательно подорвать наш кредит!.. Это уж всегда была твоя обязанность!

Дюран. И твоя, Адель!

Адель. Я тоже устала, и я терпела больше всех!

Дюран. Да, ты терпела и была человеколюбива, тогда как Тереза и Анетта мучили меня. Мы с тобой вдвоем расширили наше дело, когда умерла мать. Тебе пришлось Золушкой сидеть на кухне, а мне служить за столом, мести пол, чистить платье, топить, быть на посылках. Ты устала… А как должен я себя чувствовать?

Адель. Ты не имеешь права чувствовать усталости, потому что у тебя трое непристроенных детей, приданое которых ты растратил!

Дюран (прислушивается). Ты не слышишь? Что это? Как будто звонят и бьют в барабан в Кюлли? Если пожар, то все погибли… Сейчас поднимется южный ветер – я уж по озеру вижу!

Адель. А ты за наш дом страховые заплатил?

Дюран. Да, иначе я не получил бы последний раз закладной ссуды.

Адель. А сколько еще остается незаложенного имущества?

Дюран. Пятая часть страховой суммы. Ты знаешь, как упала в цене земля, когда железную дорогу провели восточней, вместо того, чтобы провести мимо нашего дома!

Адель. Тем это желательней, значит!..

Дюран (строго). Адель! (Пауза.) Ты разведешь огонь в кухне?

Адель. Прежде чем принесут хлеб – невозможно!

Дюран. Да вот и хлеб!

Явление второе

Те же и Пьер с корзиной.

Адель (смотрит в корзину). Никакого хлеба нет! Один только счет! Другой!.. Третий!

Пьер. Да, булочник сказал, что он не будет больше отпускать, пока не получит по счету. А потом… мясник и хозяин колониального магазина, когда я проходил мимо них, дали мне эти счета. (Уходит.)

Адель. Господи!.. Теперь все кончено! А это что такое? (Развертывает пакет.)

Дюран. Это я купил свечи для панихиды по дорогому Ренэ. Сегодня день его смерти.

Адель. Это ты, конечно, можешь покупать.

Дюран. На мои собственные чаевые деньги! Тебе не кажется достаточно унизительным, что я вынужден протягивать руку, когда постояльцы уезжают. Ты хочешь отказать мне в единственном удовольствии – предаваться моему горю раз в год. Хоть пожить воспоминанием о самом прекрасном, что дала мне жизнь.

Адель. Ну если бы он был жив, еще неизвестно, нашел ли бы ты его прекрасным!

Дюран. Очень может быть, что в твоей иронии есть и доля правды… Но, во всяком случае, тот образ, который живет в моей памяти, совсем не похож на вас.

Адель. Будь любезен, уж объяснись сам с господин Антонио, когда он придет пить кофе без хлеба! О, если бы мама была жива! Она всегда умела находить выход там, где ты теряешься.

Дюран. У твоей матери были большие заслуги.

Адель. Хотя ты видел в ней одни недостатки.

Дюран. Господин Антонио идет! Уходи… Я поговорю с ним.

Адель. Лучше пошел бы да достал денег во избежание скандала.

Дюран. Я не могу достать больше ни одного су! Десять лет только и делал, что занимал. Пусть все гибнет!.. Разом!.. Только бы кончилось!

Адель. Кончилось… для тебя!.. А о нас ты не думаешь!

Дюран. Конечно! Я о вас никогда не думал! Никогда! Адель. Это ты, конечно, опять о воспитании? Дюран. Я только отвечаю на несправедливый упрек!

А теперь уходи. Встречу бурю… как всегда… Как всегда… Гм…

Адель уходит.

Явление третье Дюран. Антонио.

Антонио (из глубины сцены). Доброе утро, господин Дюран.

Дюран. Вы уже выходили, господин лейтенант?

Антонио. Да, был внизу – в Кюлли… смотрел, как тушили пожар. А теперь с удовольствием выпью кофе.

Дюран. Вы, конечно, поверите, как мне тяжело, но дело мое, за недостатком жильцов, дальше идти не может.

Антонио. Как же так?

Дюран. Попросту говоря, мы – банкроты.

Антонио. Неужели же, дорогой господин Дюран, нет никакой возможности помочь вам выйти из этого, надеюсь, временного затруднения?

Дюран. Нет, нет… ни малейшей возможности. Дела наши уже много лет в таком ужасном положении, что полное разорение для меня легче, чем все эти волнения и ожидания дни и ночи напролет.

Антонио. Я все-таки думаю, что вы смотрите слишком мрачно.

Дюран. Я не хочу никакой помощи. Пусть нужда научит детей, что есть другая жизнь, кроме вечной игры и забавы. Еще Адель следит за кухней!.. А остальные? Что они делают? Игры, пенье, прогулки да флирт! И пока дома будет хоть черствая корка, они ничему не научатся!

Антонио. Пусть будет по-вашему, но, пока все положение не выяснится, есть все-таки надо! Позвольте мне остаться еще на месяц, и я заплачу вам вперед.

Дюран. Нет, благодарю вас. Надо кончать этот путь… хотя бы он и вел в озеро. Продолжать это ремесло, дающее вместо заработка одни унижения, я не желаю. Последнюю весну – вы не поверите – у нас не было ни одного жильца в продолжение трех месяцев. Наконец явилось спасение в виде какого-то американского семейства. На следующее утро после их приезда я случайно увидел, как один из сыновей обнял на лестнице мою дочь, Терезу, и хотел ее поцеловать. Что бы вы сделали на моем месте?

Антонио (смущенно). Не знаю…

Дюран. Я знаю, как я должен был поступить, как отец… Но я этого не сделал. В следующий раз я знаю, что мне делать.

Антонио. Именно поэтому-то вам следует обдумать все хорошенько и не предоставлять судьбу ваших детей случайностям…

Дюран. Господин Антонио, вы еще молодой человек… Сам не знаю, почему, но я питаю к вам симпатию. Дорого это вам или нет, я прошу вас об одном: не смотрите с предубеждением на меня и мое поведение…

Антонио. Обещаю вам, господин Дюран, но ответьте мне на один вопрос: вы прирожденный швейцарец или нет?

Дюран. Я швейцарский гражданин.

Антонио. Это я знаю – я вас спрашиваю, родились ли вы в Швейцарии?

Дюран (нетвердо). Да!

Антонио. Я спрашиваю это, потому что… потому что это меня интересует. Кстати… раз вы говорите, что вам приходится закрыть ваш пансион, я хочу заплатить вам свой долг. Всего десять франков… Но уехать, не покончив с делами, я не могу!

Дюран. Я не уверен, действительно ли вы должны мне, потому что счетов я никаких не веду. Но если вы меня обманываете, вы мне ответите! А теперь пойду за хлебом! А что дальше будет – увидим! (Уходит.)

Явление четвертое

Антонио. Сейчас же входит Тереза с мышеловкой в руке, в капоте, с распущенными волосами. Затем Адель.

Тереза. Ах, Антонио!.. А мне послышался голос отца!

Антонио. Да, он пошел за хлебом.

Тереза. Он все еще не ходил? Нет, это просто невыносимо.

Антонио. Ты такая хорошенькая сегодня, Тереза! Вот только мышеловка уж совсем не идет.

Тереза. Тем более такая!.. Целый месяц ставлю ее, и хоть бы раз попалась! А приманку каждый день съедают! Ты не видал Мини?

Антонио. Твою отвратительную кошку? Обыкновенно она вертится перед глазами с утра до ночи… Но сегодня судьба надо мною сжалилась!

Тереза. Во-первых, об отсутствующих дурно не говорят, а во-вторых – кто любит меня, любит и мою кошку! (Ставит мышеловку на стол и поднимает с пола из-под стола пустую чашку.) Адель! Адель!

Адель (в кухонных дверях). Что угодно барышне?

Тереза. Мне угодно молока для кошки и корочку сыру в мышеловку.

Адель. Можешь сама позаботиться.

Тереза. Так не отвечают барышне.

Адель. Я отвечаю на твои слова… Что с тобой? Перед посторонним человеком с непричесанными волосами!

Тереза. Здесь только старые знакомые и… Антонио, поговори полюбезнее с тетей Адель, тогда она даст молока Мили. (Антонио медлит.) А, и ты не повинуешься?

Антонио (коротко). Нет.

Тереза. Это что такое? Хочешь хлыста попробовать?

Антонио. Ах, уйди ты ради бога!

Тереза (смущенная). Что?.. Что такое? Ты хочешь напомнить мне о моем унизительном положении, о моих слабостях и моей вине?

Антонио. Нет, я подразумеваю свое унизительное положение, свою вину и свои слабости.

Адель (берет чашку). Послушайте, друзья… Что это за словоизвержение?.. Извольте мириться, и я принесу вам отличного кофе. (Уходит в кухню.)

Тереза (со слезами). Я тебе надоела, Антонио, и ты хочешь теперь бросить меня!

Антонио. Перестань плакать!.. От слез у тебя глаза делаются невозможными!

Тереза. Если они не так хороши, как у Анетты…

Антонио. Ну вот… Теперь Анетта… Однако, не шутя, кофе что-то уж слишком долго не дают…

Тереза. Ты был бы совсем хорошим семьянином, если бы был терпеливее относительно кофе…

Антонио. И ты могла бы быть хорошей семьянинкой, если бы могла обходиться без глупостей и не ворчать на своего мужа.

Явление пятое

Те же и Анетта – одетая и причесанная.

Анетта. Вы, кажется, с утра уже ссоритесь?

Антонио. Смотри, Анетта уж совсем оделась!

Тереза. Ну, конечно, Анетта во всех отношениях – прелесть… И кроме всего еще то преимущество, что она старше.

Анетта. Если ты не замолчишь…

Антонио. Ну, ну… Будь умница, Тереза! (Обнимает ее за талию и целует.)

Явление шестое

Те же. Г-н Дюран останавливается, изумленный, в дверях.

Дюран. Что это?

Тереза (вырывается). Что?

Дюран. Мне показалось?

Тереза. Что тебе показалось?

Дюран. Я видел, как ты позволяла себя целовать…

Тереза. Это ложь!

Дюран. Что же я?.. Лишился зрения?.. Или ты лжешь мне в лицо?

Тереза. Ты не смеешь говорить о лжи… Ты сам лжешь!.. И нам всем лжешь, говоря, что ты швейцарец, хотя ты на самом деле француз!

Дюран. Кто это тебе сказал?

Тереза. Мне мать сказала!

Дюран (к Антонио). Господин лейтенант, счеты между нами кончены, и я прошу вас оставить этот дом… Сейчас же… Иначе…

Антонио. Иначе?..

Дюран. Выбирайте оружие!

Антонио. Не думаю, чтобы вы могли найти оружие более подходящее, чем сверкающие пятки!..

Дюран. Если бы я не предпочел в данном случае палку, я бы взял ружье, оставшееся у меня от последней войны.

Тереза. Ни на какой войне ты и не был, потому что дезертировал.

Дюран. Это тоже мать сказала?! С трупом сражаться я не могу, но превратить живого в труп я еще в состоянии. (Подняв палку, идет на Антонио.)

Тереза и Анетта бросаются между ними.

Анетта. Одумайся!.. Что ты делаешь?

Тереза. Кончишь ты на эшафоте!..

Антонио (отступает). Прощайте, г. Дюран, можете получить мое презрение вместе с десятью франками!

Дюран (выхватывает из жилетного кармана золотую монету и бросает по направлению к Антонио). Шлю вам мое проклятие с этими деньгами! Негодяй!..

Тереза и Анетта (следом за Антонио). Не уходите! Не уходите! Отец убьет нас!

Дюран (ломает палку). Кто не может убивать, должен сам умереть!

Антонио. Прощайте! Вы еще пожалеете! Я был последней крысой на тонущем корабле. (Уходит.)

Явление седьмое

Те же, кроме Антонио.

Тереза (к Дюрану). Так ты обращаешься с гостями? Нечего удивляться, что дело гибнет!

Дюран. С такими гостями – именно так. Но скажи, Тереза… скажи, дитя мое… Берет ее голову в руки. Скажи, любимое дитя мое, мне показалось это, или ты сказала неправду.

Тереза (упрямо). Что такое?

Дюран. Ты знаешь, о чем я говорю… Меня интересует даже не самый факт… он, может быть, далеко не так преступен… Но вопрос, могу я полагаться на свой разум, на свои чувства, или нет!

Тереза. Говори о чем-нибудь другом! расскажи лучше, что мы будем сегодня есть!.. А что он будто бы поцеловал меня – это неправда!

Дюран. Нет, правда! Клянусь Богом, я видел своими глазами!

Тереза. Докажи!

Дюран. Докажи! Двумя посторонними свидетелями или одним полицейским?! (Обращаясь к Анетте.) Анетта, дитя мое, скажи мне правду!

Анетта. Я ничего не видела!

Дюран. Ответ правильный! Нельзя же выдавать сестру! Как ты сегодня напоминаешь свою мать.

Анетта. Не смей говорить дурно о матери. И ей приходилось переживать такие дни, как сегодняшний.

Явление восьмое

Те же. Адель со стаканом молока. Она ставит его на стол.

Адель (обращается к Дюрану). Вот тебе молоко! Ну, как дела с хлебом?

Дюран. С хлебом ничего не вышло, дети! А вообще все пойдет так, как шло до сих пор!

Тереза (вырывает у отца стакан с молоком). Ничего тебе не будет, раз ты швыряешь деньги и заставляешь голодать своих детей!

Адель. Он швырнул деньги? Несчастный! Правду говорила мать… Еще тогда надо было его засадить в сумасшедший дом!.. Он и тогда уже был сумасшедшим! Вот получай еще счет! (Дюран смотрит на счет, вздрагивает, наливает стакан воды, выпивает и закуривает коротенькую трубку.)

Анетта. Курить – это он умеет.

Дюран (усталым и покорным тоном). Ах, дети, табак этот стоит вам ровно столько же, сколько и стакан воды… Еще полгода тому назад мне подарили его. Не взвинчивайте вы сами себя без толку!

Тереза (берет у него спички). Оставь в таком случае спички…

Дюран. Если бы ты знала, Тереза, сколько я потратил спичек, вставая по ночам поглядеть, не сбросила ли ты с себя одеяла! Сколько раз, Анетта, я поил тебя тайком, когда ты кричала от жажды, а мать не давала тебе пить, потому что считала это вредным для детей!

Тереза. Это было так давно, что я и думать позабыла об этом. А затем ты сам говорил, что это была твоя обязанность.

Дюран. Да, и я исполнял свои обязанности и даже несколько больше!

Адель. Продолжай, продолжай! А что бы иначе вышло из нас? Бросить трех молоденьких девушек без ласки, без защиты, без всего?!.. Ты знаешь, куда гонит нужда?

Дюран. Это я говорил еще десять лет тому назад, но никто не желал меня слушать. Двадцать лет тому назад я предсказал, что придет этот час, но помешать этому я был не в состоянии. Я – как тормоз на курьерском поезде, я видел, что все идет к разрушению, но схватить рычаг и остановить машину я был не в состоянии.

Тереза. И теперь ты требуешь благодарности за то, что разорил нас?

Дюран. Нет, дитя мое, я требую только, чтобы вы не относились с такой озлобленностью ко мне. Для кошки у вас находятся сливки, а отцу, который еще ничего не ел, вы отказываете в стакане молока!

Тереза. Так это ты никогда не оставлял ни капли молока кошке?

Дюран. Да, я!

Анетта. Может быть, и у мышей все съедал тоже он!

Дюран. Тоже я!

Адель. Свинья!

Тереза (смеется). Подумайте только, если бы там был яд!

Дюран. Если бы он был…

Тереза. Ты бы, конечно, ничего не имел против… Ты столько раз собирался стреляться… хотя и не застрелился.

Дюран. Почему не застрелился?.. Откровенный упрек! А знаете, почему я этого не сделал? Потому, милые дети, что вам пришлось бы идти топиться тогда! Скажи еще что-нибудь такое же злое! У меня такое чувство, будто я слышу сейчас музыку – знакомую музыку… доброго старого времени!

Адель. Брось свою бесцельную болтовню и сделай что-нибудь! Предприми что-нибудь!

Тереза. А ты знаешь, какие были бы последствия, если бы ты так оставил нас?

Дюран. Могу себе представить – стали бы проститутками. Так всегда говорила ваша мать, когда, бывало, истратит все деньги вместо хозяйства на лотерейные билеты.

Адель. Замолчи! И не смей говорить ни слова о нашей дорогой, любимой матери!

Дюран (тихо напевает).

Свечка засверкает,

Дом весь озарит…

Ветер пронесется…

Счастье прилетит.

Да, уж счастье тогда, наверное, прилетит!

Ветер пронесется —

Гром вдруг загремит.

(Гадая, удастся или нет.) Да… нет… да… нет…

Облака сгущаются. Поднимается ветер.

Дюран (вскакивает и говорит Адели). Загаси плиту… Ветер поднялся.

Адель (взглядывает ему прямо в глаза). Никакого ветра нет!

Дюран. Загаси плиту! Если начнется пожар, мы не получим премии!.. Загаси плиту! Слышишь, загаси!

Адель. Не понимаю.

Дюран (смотрит ей в глаза и берет ее руки). Только слушайся!.. Делай, что я тебе говорю!

Адель выходит в кухню, дверь оставляет открытой.

Дюран (обращается к Терезе и Анетте). Подите, дети, заприте ваши окна, да осмотрите заслонки в печах. А раньше поцелуйте меня!.. Я собираюсь уехать… чтобы достать вам денег.

Тереза. Ты можешь достать денег?

Дюран. Я застрахован и собираюсь реализовать полис.

Тереза. Сколько же ты можешь получить?

Дюран. Если продам – шестьсот франков… А если умру, пять тысяч! (Тереза смущена.) Говори, говори, дитя! Нет, не будем жестоки без надобности! Скажи, Тереза, ты так сильно любишь Антонио, что чувствовала бы себя несчастной, если бы не вышла за него?

Тереза. Конечно!

Дюран. Ну так можешь выходить за него, – конечно, если он тебя любит. Только не будь злой по отношению к нему, а то будешь несчастна. Будь счастлива, моя милая, любимая девочка! (Обнимает и целует ее в щеки.)

Тереза. Не умирай, отец! Не умирай!

Дюран. Разве ты не желаешь мне покоя?

Тереза. Конечно… если ты сам этого хочешь… Прости меня, отец… Я часто бывала несправедлива к тебе.

Дюран. Пустяки, девочка!

Тереза. Никто из нас не бывал такой злой по отношению к тебе, как я!

Дюран. А в тебе это я меньше всего замечал, потому что любил тебя больше всех… За что – не знаю! Ну иди и закрой окна!

Тереза. Вот спички, папа!.. А здесь твое молоко!

Дюран (с улыбкой). Ах, ты… ребенок!

Тереза. А что же мне сделать? Мне больше нечего тебе дать.

Дюран. Ты мне еще ребенком дала столько радости, что долгов за тобой нет! Ну, иди и взгляни на меня поласковее… Как раньше. (Тереза идет, оборачивается и бросается ему на шею.) Ну, вот, моя девочка… Вот и хорошо!

Тереза убегает.

Явление девятое

Дюран. Анетта. Потом Адель.

Дюран. Ну, будь счастлива, Анетта!

Анетта. Я не пойму, ты в самом деле уезжаешь?

Дюран. Уезжаю.

Анетта. Но ведь ты вернешься, папа?

Дюран. Никто не может поручиться за один день вперед. Во всяком случае, мы можем пожелать друг другу счастья!

Анетта. Прощай, отец!.. Счастливого пути!.. И ты ведь не забудешь, как бывало раньше, купить нам чего-нибудь? (Уходит.)

Дюран. Ты помнишь еще, хотя я уже давно ничего не покупал вам! Прощай, Анетта! (Поет про себя.)

Слезами пашню поливал,

Своею кровью удобрял.

А жатву соберет другой!

Таков уж жребий наш людской!

Входит Адель.

Адель?! Теперь выслушай меня!.. И пойми! И если мой способ выражения туманен, то это значит только то, что я не хочу обременять твою совесть слишком большими сведениями. Не беспокойся… Девочек я отослал в их комнату.

Теперь прежде всего тебе следовало бы спросить, застрахована ли моя жизнь… Ну!

Адель (нерешительно спрашивает). Застрахована твоя жизнь?

Дюран. Нет, я был застрахован, но полис свой я уже давно продал, потому что заметил, что некоторые лица слишком нетерпеливо ждали получения этой страховой суммы. Но зато у меня застраховано имущество. Видишь это письмо? Припрячь его хорошенько! А теперь я задам тебе один вопрос! Ты знаешь, сколько свечей полагается на фунт в семьдесят пять сантимов?

Адель. Шесть.

Дюран (показывает на пачку свечей). Сколько там свечей?

Адель. Только пять!

Дюран. Потому что шестая – наверху… И совсем близко…

Адель. Господи!

Дюран (вынимает свои часы). Приблизительно минут через пять она догорит!

Адель. Не может быть!

Дюран. Нет, может. Ты видишь еще какой-нибудь выход из нашего положения? Нет! Следовательно…

Это о делах… Теперь еще одно!.. Что господин Дюран уходит из жизни (шепчет) поджигателем, это довольно безразлично… Но что в течение всей своей жизни он был честным человеком, это дети его должны знать… Родился я, правда, во Франции, но говорить об этом первому встречному я не считал нужным. Непосредственно перед воинской повинностью я влюбился в твою мать. Чтобы иметь возможность жениться, пришлось уехать сюда и здесь натурализироваться! Когда разразилась последняя война и казалось, что мне придется идти против моей родины, я поступил в партизанский отряд и действовал против немцев.

Я никогда не дезертировал, как видишь, и всю эту басню выдумала твоя мать.

Адель. Мать никогда не лгала.

Дюран. Ну вот… Опять встает между нами этот труп. Я не хочу обвинять покойницу, но клянусь тебе, я говорю правду. Слышишь?.. Относительно вашего приданого, то есть наследства матери, дело обстоит так: сначала мать мотовством и глупыми спекуляциями растратила мои наследственные средства, так что мне пришлось бросить службу и открыть этот пансион. После этого часть материнских денег пошла на ваше воспитание… Растратой, надеюсь, это назвать нельзя… Итак, это тоже неправда.

Адель. А мать говорила на смертном одре…

Дюран. В таком случае мать твоя лгала и на смертном одре, как лгала всю свою жизнь. И это проклятие, как злой дух, преследовало меня всю жизнь. Как вы мучили меня – ни в чем неповинного – этими ложными обвинениями! Я не хотел сеять смуту в ваши юные сердца и поколебать в вас веру в вашу мать – и потому молчал! Я нес крест в течение всей совместной жизни с женой. Все ошибки ее я выносил на собственной спине, брал на себя последствия ее неправильных поступков… Пока, наконец, не начал сам думать, что виноват действительно я. А ее совести хватало на то, чтобы вначале чувствовать себя только невиновной, а впоследствии даже какой-то жертвой. Когда она запутывалась в какую-нибудь историю, я обыкновенно говорил ей – свали вину на меня! И она сваливала!.. А я принимал!.. И чем больше ее вины принимал я на себя, тем сильнее она ненавидела меня с безграничной ненавистью человека, обязанного благодарностью другому. В конце концов, чтобы подкрепить себя в убеждении, будто она одурачила меня, она стала относиться ко мне с презрением и, наконец, научила и вас презирать меня… потому что, чувствуя свою слабость, хотела хоть чем-нибудь подкрепить ее… Я думал и надеялся, что слабость эта и зло умрут вместе с ней, но зло, как и болезнь, умеет только расти и развиваться. И когда я хотел изменить обычаи нашего дома, то натолкнулся на вас. Мать… Так говорила мать, и, значит, это правда… И для вас я был простаком, когда бывал добр, собачонкой, когда бывал ласков, и бесчестным, когда вы предъявляли свои требования и вели дело к гибели.

Адель. Конечно, бесчестно обвинять мертвую, которая не может защититься!

Дюран (говорит быстро и взволнованно). Я еще не умер, но скоро умру! Ты возьмешь на себя мою защиту? Нет, не стоит… Но сестер своих защищай! Подумай о детях, Адель! Прояви свое материнское сердце по отношению к Терезе! Она моложе всех и больше всех хочет жить! Она бесхарактерна и бессознательно склонна и к злу, и к добру! Постарайся, если возможно, выдать поскорей ее замуж. Вот уж и запах горящей соломы!

Адель. Господи, защити нас!

Дюран (пьет из стакана). Защитит!.. А для Анетты отыщи место учительницы. Она выберется в люди… в хорошее общество. Когда выдадут деньги, распоряжайся ими ты! Не скупись и сделай сестрам все, чтобы они могли показываться в обществе. Не спасай ничего, кроме семейных документов – в среднем ящике… Вот ключ!.. Полис у тебя… Сквозь крышу пробивается дым. Скоро все исполнится!.. Сейчас зазвонят у святого Франциска!.. Обещай мне только одно. Ничего не говори сестрам! Это только нарушит спокойствие их жизни. И потом еще одно: ни одного дурного слова о матери. Портрет ее – в шифоньерке… Вы этого не знали… Мне казалось достаточным вечное присутствие ее призрака здесь. Поцелуй Терезу и скажи ей, чтобы она простила меня. И не забудь… когда будешь покупать платья, покупай ей самые лучшие… Ты знаешь, как она любит все это… и куда может завести эта любовь! Скажи Анетте…

Раздается глухой удар колокола. Дым идет сильнее. Дюран кладет руки на стол и опускает голову.

Адель. Пожар! Пожар! Отец!.. Что с тобой?.. Ты сгоришь здесь! (Дюран поднимает голову и как бы объясняющим жестом отодвигает стакан.) Ты… принял яд?..

Дюран (утвердительно кивает головой). Полис у тебя?.. Скажи Терезе и Анетте…

Голова его бессильно опускается. Новый удар колокола. Снаружи доносится шум.

ЗАНАВЕС

Узы

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Окружный судья, 27 лет.

Пастор, 60 лет.

Барон, 42 лет.

Баронесса, 40 лет.

Двенадцать присяжных.

Нотариус.

Экзекутор.

Судебный пристав.

Адвокат.

Александерсон, фермер.

Альма Джонсон, служанка.

Скотница.

Молотильщик.

Народ.

Зала суда. В глубине сцены дверь и окно, из которого видны пасторский дом и церковная колокольня. Направо дверь. Налево, на возвышении, место для судьи в виде кафедры, украшенной золочеными орнаментами, изображающими весы и меч. По обеим сторонам кафедры столы и стулья для присяжных. Посередине зала скамейки для публики. Вдоль стен тянутся большие шкафы с наклеенными на дверцах объявлениями.

Явление первое

Экзекутор. Судебный пристав.

Экзекутор. Видел ты когда-нибудь столько народу во время летней сессии?

Судебный пристав. Ни разу еще с тех пор, как разбиралось знаменитое убийство Альсоёра, пятнадцать лет тому назад!

Экзекутор. Да, ведь нынешняя-то история стоит двойного отцеубийства! И то беда, что барон и баронесса хотят разводиться… Ну а уж если сюда вмешаются их семьи да начнут спор об имуществе и землях, то-то разгорится пожар! Недостает только, чтобы они начали ссориться из-за своего единственного ребенка, – тут уж сам царь Соломон их не разберет!

Судебный пристав. В чем же дело? Одни говорят так, другие этак… Ведь кто-нибудь да виноват?..

Экзекутор. Ну это еще как сказать! Часто никто и не виноват, когда ссорятся двое, а иногда виноват только один, а ссорятся все-таки двое! К тому же здесь дело вовсе не в простой ссоре, а в целом преступлении, где есть истец, то есть обиженная сторона, и ответчик – сторона обвиняемая. Да, нелегко разобрать, кто виноват в этом деле. Верно то, что обе стороны в одно время и истцы и ответчики!

Судебный пристав. Да, да, удивительные настали времена! Точно все бабы с ума сошли! Вот и у моей старухи случаются припадки, когда она вдруг начнет уверять, что я бы тоже должен родить детей, что это будет вполне справедливо… Точно Господь Бог без нее не знал, как сотворить людей… Извольте-ка выслушивать длиннейшие разговоры о том, что она тоже «человек», будто я этого и сам не знал или говорил когда-нибудь обратное!.. Говорит, что ей надоело быть моей служанкой, хотя на самом деле ведь слугой-то выхожу я!

Экзекутор. А! так и у тебя та же история! Моя вот усердно читает газету, которую ей дают иногда на барском дворе, и вот начинаются россказни, точно о чем-то удивительном, – о том, как одна баба принялась за каменщицкую работу, как старуха набросилась на своего больного мужа и прибила его… Не понимаю, с чего это она! Только мне кажется, что она злится на меня за то, что я мужчина!

Судебный пристав. Удивительно, право! (Предлагает ему понюхать табаку.) Погода хороша! Хлеб стоит в поле густой, как шерсть, а утренники любезно миновали нас!

Экзекутор. У меня нет земли… Мне туго приходится в урожайные годы! Ни купить, ни продать… Ты знаешь нового судью, который будет председательствовать сегодня?

Судебный пристав. Нет. Говорят, что еще совсем молодой человек, он только что сдал экзамены и сегодня председательствует в первый раз.

Экзекутор. Я слышал, будто он ужасный святоша…

Судебный пристав. Проповедь что-то сегодня бесконечная!

Экзекутор (кладет на место нотариуса большую Библию и 12 маленьких шариков на места присяжных). Ну, теперь, наверно, скоро и конец! Они сидят там уже больше часа.

Судебный пристав. Да, уж наш пастор, если захочет – молодчина в проповедях! (Пауза.) А что, супруги лично будут присутствовать?

Экзекутор. Да, оба. Вот будет у нас народу сегодня! (Снаружи слышен звонок.) А вот и конец! Сотри-ка поскорей пыль со столов! Можно сейчас же начать!

Судебный пристав. Есть ли чернила в чернильницах?

Явление второе

Те же. Барон. Баронесса.

Барон (вполголоса баронессе). Итак, прежде чем расстаться на целый год, проверим, согласны ли мы с тобой во всех пунктах. Во-первых, не надо взаимных обвинений перед судьей!

Баронесса. Неужели ты думаешь, что мне приятно раскрывать перед этой толпой мужиков все подробности нашей интимной жизни?

Барон. Хорошо! Хорошо! Дальше: в течение этого года ты оставляешь ребенка у себя, с условием, что он будет навещать меня, когда я захочу. Кроме того – он будет воспитан согласно с теми принципами, которые я изложил тебе и которые ты одобрила!

Баронесса. Разумеется!

Барон. И, наконец, в течение года я буду выдавать тебе и ребенку содержание в 3000 крон, взятых из доходов с имения.

Баронесса. Решено!

Барон. Теперь мне ничего не остается прибавить… Позволь только сказать тебе – до свиданья! Мы одни знаем истинные причины развода. Щадя нашего сына, мы должны скрывать их от всех! Но я заклинаю тебя в последний раз – ради него не начинай ссоры, чтобы имя его родителей не было втоптано в грязь! Позже все равно суровая жизненная правда откроет ему, что его отец и мать были разведены!

Баронесса. Я не начну ссоры, пока буду уверена в том, что ребенок останется у меня!

Барон. Сосредоточим все наши заботы на том, чтобы сохранить счастье нашему ребенку! Забудем все, что произошло между нами! И вот обдумай еще… Если каждый из нас будет отстаивать свои права на ребенка, или мы оба будем доказывать свои способности в деле воспитания, судья имеет право отнять его у обоих и отдать в руки чужим, лицемерным людям, которые воспитают его в ненависти и презрении к родителям!

Баронесса. Это немыслимо!

Барон. Уверяю тебя, друг мой, – это закон!

Баронесса. Ну так этот закон глуп!

Барон. Возможно! Но он еще в силе и может быть применен к тебе!

Баронесса. Это противно природе! Я никогда не подчинюсь подобному закону!

Барон. Да ведь это и не нужно! Мы решили не противоречить друг другу. Мы ни в чем не могли с тобой поладить, это единственный случай, где мы согласны… Постараемся расстаться без ссор! (Экзекутору.) Может ли баронесса поджидать в той комнате?

Экзекутор. Пожалуйста, войдите.

Барон провожает Баронессу до двери, ведущей направо, потом выходит в среднюю дверь.

Явление третье

Экзекутор. Судебный пристав. Адвокат. Скотница. Альма Джонсон. Молотильщик.

Адвокат (Альме Джонсон). Слушай меня хорошенько, голубушка! Я ни минуты не сомневаюсь в том, что ты украла… но так как у твоего хозяина нет свидетелей – ты невинна! А так как твой хозяин назвал тебя в присутствии двух свидетелей воровкой, он виновен перед тобой в оскорблении личности! Итак, значит, ты – истица, он – обвиняемый… Теперь запомни хорошенько это правило: главная забота каждого подсудимого – это запирательство!

Альма Джонсон. Хорошо… но господин судья уже сказал, что виновата не я, а мой хозяин.

Адвокат. Ты виновата, потому что украла! Но так как ты взяла себе защитника, то мой долг выгородить тебя и добиться обвинения твоего хозяина. Повторяю тебе в последний раз – запирайся во всем. (Свидетелям.) Что же касается свидетелей, что они должны показывать?

Слушайте – хороший свидетель должен придерживаться сути, исключительно сути дела! Помните же, что нам вовсе не требуется знать, виновата ли Альма Джонсон в краже; нам важно только, назвал ли ее Александерсон воровкой, так как знайте еще, что закон воспрещает Александерсону доказывать правоту своей жалобы, это право принадлежит нам… а почему – сам черт не знает! Итак – придерживайте языки и смело кладите руку на Библию.

Скотница. Господи боже! Я так боюсь, что уж и не знаю, что надо говорить!

Молотильщик. Повторяй за мной, наверно не соврешь!

Явление четвертое

Те же. Судья. Пастор.

Судья. Благодарю вас за вашу проповедь, господин пастор!

Пастор. Что вы! Не за что, господин судья!

Судья. Нет, нет… Вы знаете, что сегодня мое первое заседание? Я боюсь карьеры, на которую меня толкнули почти против воли! Да, господин пастор, наши законы еще так несовершенны, сама юриспруденция так сомнительна, а природа человека так полна лжи и притворства, что я иногда удивляюсь смелости, с которой судья должен произнести решающее слово… Сегодня вы разбудили мои сомнения!

Пастор. Конечно, совесть есть первое условие вашего звания, но нельзя же ради этого быть таким боязливым! Все несовершенно в этом мире, а потому мы не можем считать совершенными как судью, так и его решения.

Судья. Все это так… а все-таки я чувствую, как давит меня ужасная ответственность за судьбу людей, тем более, что мое решение может влиять и на будущие поколения…

В эту минуту я озабочен больше всего разводом барона и баронессы… Я хотел бы вас спросить… Ведь вы предварительно допрашивали уже мужа в церковном совете… Каково ваше мнение относительно виновности одной из сторон?

Пастор. Другими словами, вы, судья, хотите меня сделать судьей в этом деле, или основать ваше решение на моем показании? Я могу вам только указать на протокол, подписанный церковным советом.

Судья. Ах, видел я этот протокол! Мне необходимо знать скрытые причины, а их-то в протоколе и нет.

Пастор. То, в чем супруги упрекали друг друга во время допроса, должно остаться тайной… Да и потом – как вы хотите, чтобы я разобрал, кто из них сказал правду, кто солгал… Отвечу вам так же, как я ответил им: я не смею верить одному больше, чем другому.

Судья. Однако в течение допроса вы могли составить свое личное мнение?

Пастор. Я составил мнение после объяснения одной стороны и изменил его, услыхав объяснения другой. Одним словом, у меня нет твердо установленного мнения в этом деде!

Судья. Но ведь я-то должен его иметь! А между тем я ничего не знаю!

Пастор. Да, в этом и состоит трудность задачи судьи! Я никогда не мог бы ее выполнить!

Судья. Будут ли допрошены свидетели? Ведь можно получить доказательства!

Пастор. Нет, супруги не желают обвинять друг друга публично… К тому же два лжесвидетеля служат достаточным доказательством! Да неужели вы думаете, что можно основывать свое мнение на болтовне прислуги, на сплетнях завистливых соседей или на злобе родственников?

Судья. Вы опасный скептик, господин пастор!

Пастор. Легко быть скептиком в 60 лет, из которых сорок был духовником! Ложь живет в человеке, как первородный грех, и я думаю, что все люди лжецы… Ребенок лжет в первый раз из боязни, он вырастает и продолжает лгать по необходимости, по расчету, или из чувства самосохранения… Я знаю даже таких, которые лгут из милосердия. В данном деле вам будет крайне трудно узнать, кто из супругов говорит правду! Постарайтесь, чтобы предвзятое мнение не повлияло на вас! Вы сами только недавно женились и, вероятно, находитесь еще под обаянием молодой жены. Смотрите же! Вас может легко увлечь сочувствие к милой молодой женщине, несчастной жене и матери! Вы недавно стали отцом, и вам будет трудно побороть в себе чувство жалости при мысли о разлуке отца с единственным сыном! Прежде всего, старайтесь избегать жалости… Показать сострадание одному равносильно жестокости к другому!

Судья. К счастью, мою задачу упрощает то, что супруги согласны между собой относительно главных пунктов.

Пастор. Гм!.. Не очень-то этому доверяйтесь! Они все говорят так, но, как только встанут лицом к лицу с судьей, решенье их ослабевает, и страсти разгораются как могучий пожар… Достаточно одной искры, чтобы огонь прорвался… Но вот и присяжные! До свиданья!.. Я останусь здесь, но не хочу показываться.

Явление пятое

Те же. Нотариус. Двенадцать присяжных. Судебный пристав у средней двери звонит в колокол. Присяжные усаживаются на своих местах. Толпа наполняет зал.

Судья. На основании главы второй, параграфа шестого и восьмого устава судопроизводства, объявляю заседание открытым. (Говорит тихо несколько слов нотариусу, затем громко.) Господа присяжные, прошу вас принять присягу.

Присяжные встают и, кладя руку на Библию, произносят каждый отдельно свое имя и фамилию; все остальное говорят вместе.

Я, Александр Эклунд, я, Эммануил Викберг, я, Карл Иоганн Своберг, я, Эрик Отто Боман, я, Эренфрид Содерберг, я, Олаф Андерсон из Вика, я, Карл Петер Андерсон из Берга, я, Аксель Валлин, я, Андерс Эрик Рут, я, Овен Оскар Эрлин, я, Август Александр Вас, я, Людвиг Эстман (все вместе вполголоса) обещаюсь и клянусь перед Господом и святым его Евангелием праведно судить по душе и совести, быть справедливым как к богатому, так и к бедному и судить по законам Господа и моего отечества. (Громче, возвышая голос.) Клянусь, что не искажу закона и не совершу несправедливости ни по родству, ни по дружбе, ни из мести, ни из страха, ни из злобы. А также из-за подкупа или другой какой-нибудь выгоды не оправдаю виновного и не обвиню невинного. (Еще громче.). Клянусь также, что ни до, ни после произнесения вердикта, ни ищущим правосудия и никаким другим лицам не открою решений, принятых судом при закрытых дверях. Обещаю честно исполнить свой долг, без злобы и притворства, как честный и справедливый судья! (Пауза.) И да поможет мне в этом Господь!

Присяжные садятся.

Судья (судебному приставу). Потребуйте к слушанью дела Альмы Джонсон против фермера Александерсона.

Явление шестое

Те же. Адвокат. Альма Джонсон. Александерсон. Скотница. Молотильщики.

Судебный пристав (громко вызывая). Служанка Альма Джонсон! Фермер Александерсон!

Адвокат. Я имею полную доверенность от лица истицы Альмы Джонсон… Не желает ли господин председатель с ней ознакомиться?

Судья (просматривая доверенность). «Служанка Альма Джонсон привлекает к ответственности своего бывшего хозяина Александерсона, основывая свою жалобу на статье шестнадцатой, параграф восьмой уложения о наказаниях, карающей обвиняемого шестимесячным заключением или денежным штрафом, ввиду того, что Александерсон назвал истицу воровкой, не доказывая правоты своего оскорбления и не жалуясь на нее в суд».

Обвиняемый Александерсон, что вы можете сказать в свое оправдание?

Александерсон. Я назвал ее воровкой, потому что видел, как она крала.

Судья. Имеете ли вы свидетелей, видевших, как она совершила эту кражу?..

Александерсон. Нет, господин судья, к несчастью, у меня нет свидетелей. Я всегда выхожу из дому один.

Судья. Почему же вы не предъявили к ней иск?

Александерсон. Потому что я не терплю всякого рода тяжбы! Да к тому же у нас, фермеров, вошло в обычай умалчивать о кражах, происходящих в хозяйстве; отчасти потому, что это случается очень часто, отчасти же потому, что мы не хотим портить навсегда репутацию служащих.

Судья. Имеете ли вы что-нибудь сказать, Альма Джонсон?

Альма Джонсон. Да-а-а…

Адвокат. Молчи! Альма Джонсон, которая в настоящем деле является истицей, а не обвиняемой, просит перейти к допросу свидетелей, чтобы они могли подтвердить оскорбление, нанесенное ей Александерсоном.

Судья. Ввиду сознания Александерсона считаю излишним допрос свидетелей. Мне важно знать, действительно ли виновна Альма Джонсон?

Если Александерсон имеет уважительные причины для своего обвинения, мы могли бы принять во внимание это смягчающее вину обстоятельство.

Адвокат. К сожалению, я принужден не согласиться с господином председателем! Опираясь на главу 16, параграф 13 уложения о наказаниях, считаю возможным напомнить, что обвиняемому не дано права приводить доказательств правоты своего оскорбления.

Судья. Прошу удалиться присутствующие стороны, свидетелей и публику. Суд будет совещаться.

Все выходят.

Явление седьмое

Судья. Аксель Валлин. Эрик Отто Боман. Людвиг Эстман. Александр Эклунд.

Судья. Честный ли человек Александерсон? Можно ли ему доверять?

Аксель Валлин. Он вполне достоин доверия.

Судья. А какова репутация Альмы Джонсон? Слывет ли она честной служанкой?

Эрик Отто Боман. Я рассчитал ее в прошлом году за грубость.

Судья. Несмотря на это, я должен присудить Александерсона к штрафу… Ничего не поделаешь… Он беден?

Людвиг Эстман. Он еще не уплатил податей, а в прошлом году у него был неурожай, – думаю, что он не в силах уплатить штрафа.

Судья. А все-таки я не могу отменить решения! Дело ясно, так как Александерсон не имеет права доказывать… Кто желает возразить или добавить что-нибудь?

Александр Эклунд. Я хотел бы высказать одно соображение: подобные дела, где не только невинный, но прямо-таки обиженный человек подвергается штрафу, тогда как вор восстанавливает свою так называемую честь, могут повести к печальным последствиям. Снисхождения к ближним будет в людях все меньше, так как процессы умножатся!

Судья. Весьма вероятно, но замечания подобного рода не могут быть внесены в протокол. Нам надо формулировать приговор. Итак, я спрашиваю присяжных: виновен ли Александерсон? Подлежит ли он наказанию по статье 13, главы 16 уложения о наказаниях?

Присяжные. Да.

Судья (судебному приставу). Попросите стороны и свидетелей войти.

Все входят.

Явление восьмое

Судья. Александерсон. Адвокат. Судебный пристав. Экзекутор.

Судья. По делу служанки Альмы Джонсон против фермера Александерсона. Обвиняемый Александерсон присуждается к штрафу в сто крон за оскорбление личности.

Александерсон. Ведь я же сам видел, как она крала!

Адвокат (служанке). Вот видишь! Стоит только отрицать! Все идет прекрасно… Александерсон дурак, что не отрицал с своей стороны! Если бы я был его поверенным, он бы отверг твое обвинение, и я бы тотчас же отвел свидетелей, а ты бы попалась! Ну, пойдем сосчитаемся!

Уходит вместе со свидетелями и с Альмой Джонсон.

Александерсон (судебному приставу). Мне еще, может быть, надо выдать этой Альме свидетельство в честности?

Судебный пристав. Это меня не касается!

Александерсон (экзекутору). Из-за этой истории изволь убираться со двора! Вот так правосудие! Вору – уважение, а потерпевшему – штраф! Приходи потом выпить стакан кофе, Оман!

Экзекутор. Приду, приду! Только не кричи ты так!

Александерсон. А вот буду кричать! Хотя бы три месяца в тюрьме пришлось отсидеть!

Экзекутор. Не кричи! Не кричи!

Явление девятое

Те же. Потом Барон и Баронесса.

Судья. Пригласите стороны по делу о разводе барона Шпренгеля против его жены, рожденной Мальмберг.

Судебный пристав. Дело о разводе барона Шпренгеля против его жены, рожденной Мальмберг!

Барон и Баронесса входят.

Судья. В своей жалобе барон Шпренгель заявляет о желании расторгнуть брак. Попытки к примирению, испробованные церковным советом, не привели к желаемым результатам, и барон требует развода на год. Желаете ли что-нибудь возразить, баронесса?

Баронесса. Я не возражаю против развода, если мне будет дано право оставить у себя ребенка. Это мое единственное условие.

Судья. Закон не допускает условий в данном случае. Решение вопроса, касающегося ребенка, предоставлено суду.

Баронесса. Вот это интересно!

Судья. Вот почему суду крайне важно знать, которая из сторон виновна в несогласии, выставленном поводом к разводу. При чтении протокола церковного совета мы усматриваем, что жена призналась в своем дурном, неуживчивом характере, тогда как против мужа не существует обвинения. Итак, баронесса, по-видимому, признает…

Баронесса. Это ложь!

Судья. Я не допускаю, чтобы протокол церковного совета, подписанный господином пастором и восемью уважаемыми гражданами, мог быть неточен!

Баронесса. Он ложно составлен!

Судья. Сударыня! Подобные инсинуации на суде не могут быть допустимы безнаказанно!

Барон. Извините! Прошу вас заметить, что я добровольно отдаю баронессе ребенка!

Судья. Я повторю вам то, что уже сказал… Решение этого вопроса – дело суда, а не присутствующих сторон. Итак, баронесса, вы не признаете себя причиной несогласия?

Баронесса. Нет, не признаю… Разве виноват только один, когда двое ссорятся между собой?..

Судья. Здесь не ссора, а преступление! Впрочем, баронесса обнаруживает, кажется, очень сварливый характер и дурные манеры!

Баронесса. О, вы не знаете моего мужа!

Судья. Благоволите же объясниться! Я не могу основать решение по одним инсинуациям!

Барон. В таком случае, я прошу разрешить мне взять свою жалобу обратно, чтобы добиться развода другими путями.

Судья. Раз дело заслушано, – оно должно быть окончено. Итак, баронесса заявляет, что причиной несогласия является поведение барона. Можете ли вы представить доказательства?

Баронесса. Могу.

Судья. Потрудитесь же это сделать, но я должен предупредить вас, что таким образом некоторым личным правам барона, равно как и отцовским правам, грозит опасность.

Баронесса. Он часто бывал недостоин пользоваться этими правами… Когда, например, лишал меня пищи и сна!

Барон. Ради истины я должен заявить, что никогда не лишал баронессу сна! Я просил только не лежать целое утро в постели, так как хозяйство и ребенок оставались без присмотра… Что же касается пищи, то я всегда предоставлял ее на усмотрение хозяйки дома! Мои замечания касались лишь нескольких званых обедов, которые давала баронесса и которые, казалось мне, обременяли наш бюджет излишними тратами.

Баронесса. Он отказался позвать врача, когда я была больна!

Барон. Баронесса имела привычку заболевать всякий раз, когда не исполнялись ее желания… Но эти болезни скоро проходили! Один раз я выписал из города профессора, который подтвердил, что болезнь была притворством, а потому, когда в следующий раз баронесса заболела оттого, что новое трюмо стоило на 50 крон дешевле, чем она ожидала, я счел медицинскую помощь излишней!

Судья. В таком важном вопросе нельзя принимать во внимание эти мелочи! Здесь должны быть другие, более глубокие мотивы!

Баронесса. Надеюсь, вы сочтете серьезным мотивом то, что отец запрещает матери воспитывать ребенка?

Барон. Во-первых, баронесса поручила воспитание ребенка няньке, так как не умела с ним справиться. Во-вторых, она пыталась сделать из своего сына какую-то девчонку, вместо того чтобы воспитывать в нем мужчину. До четырех лет она одевала его, как девочку, и теперь еще, несмотря на свои восемь лет, он носит длинные волосы, его заставляют шить, вышивать… Он играет в куклы… Все это мне кажется вредным для нормального развития мальчика! В то же время она забавляется, переодевая наших крестьянских девочек, стрижет им волосы и заставляет работать за мальчиков! Одним словом, я решил взять в свои руки воспитание сына только после того, как заметил эти болезненные проявления души, последствия которых привели нас к столкновению с восемнадцатой главой уложения о наказаниях!

Судья. Несмотря на это, вы согласны оставить ребенка у матери?

Барон. Да, потому что у меня никогда не было бесчеловечной мысли оторвать ребенка от матери; кроме того, мать обещала мне исправиться… К тому же я связал себя обещанием под давлением известных обстоятельств, не предполагая, что закон вмешается в это дело! Теперь, когда мы коснулись обвинения, я меняю свое решение, потому что из истца я превратился в обвиняемого!

Баронесса. Вот так всегда держит он свои обещания!

Барон. Мои обещания, как и обещания других, были даны только на известных условиях! Пока эти условия соблюдались, я держал обещание!

Баронесса. Вот так же он мне обещал личную свободу в нашем супружестве!

Барон. Да, предполагая, разумеется, что вы сумеете держать себя прилично, но, так как вы перешли границы, и свобода перешла в своеволие, – я счел свое обещание недействительным!

Баронесса. А потому он измучил меня чудовищной ревностью. Одной этой ревности было бы достаточно, чтобы сделать невозможной совместную жизнь! Он доходил даже до смешного, ревнуя меня к врачу.

Барон. Ревность выражалась в том, что я запретил жене лечиться у болтливого и невежественного массажиста, так как ее болезнь требовала женских услуг… если только баронесса не намекает вам на случай с инспектором, которого я выгнал вон из дома, увидав, как он нахально курит в моей гостиной, да еще угощает баронессу сигарами!

Баронесса. Уж раз мы дошли до такого бесстыдства, будем лучше говорить правду… Барон виновен в прелюбодеянии. Я думаю, этого достаточно, чтобы навсегда лишить его прав на воспитание ребенка!

Судья. Можете ли вы доказать это?

Баронесса. Да, я могу доказать. Вот письма!

Судья (берет письма). От какого они времени?

Баронесса. Приблизительно год тому назад.

Судья. Обвинение, направленное против вашего мужа, очень важно, хотя, собственно, юридическая давность уже прошла. Оно может лишить его прав на ребенка и на законную часть состояния. Признаете ли вы себя виновным, барон?

Барон. Да, признаю со стыдом и раскаянием, но положение, в котором я тогда находился, может мне послужит смягчающим вину обстоятельством. Рассчитанная холодность баронессы принуждала меня к оскорбительному безбрачию, хотя я мягко и осторожно просил у нее как милости того, что закон признает за мной по праву! Мне надоело, наконец, покупать ее любовь! Она низвела наш брак на степень проституции, продавая свои ласки за деньги и за подарки. И, наконец, я увидел себя вынужденным взять любовницу с формального разрешения баронессы!

Судья. Давали вы свое согласие, баронесса?

Баронесса. Никогда! Это ложь! Где доказательства?

Барон. Это правда, но я не могу ее доказать, так как мой единственный свидетель – баронесса – это отрицает!

Судья. Недоказанный факт не есть ложь! Но подобный договор, заключенный вопреки всякому существующему закону, есть pactum turpe, а потому он недействителен. Все говорит против вас, барон!

Баронесса. Так как барон со стыдом и раскаянием признает свою вину, то я в качестве истицы прошу, чтобы суд произнес свое решение, так как дальнейшие подробности излишни.

Судья. В качестве председателя суда я желаю, чтобы сперва были выслушаны объяснения или извинения барона!

Барон. Я признался сейчас в прелюбодеянии, указав на смягчающие вину обстоятельства, принудившие меня после десятилетнего брака вести холостую жизнь… Кроме того, я имел согласие самой баронессы… Но, так как я имею все основания думать, что это была лишь ловушка, в которую меня хотели поймать, чтобы свалить на меня вину, считаю своим долгом ради сына идти дальше…

Баронесса (невольно). Аксель!

Барон… и прибавить, что причиной моего прелюбодеяния была неверность баронессы!

Судья. Можете ли вы доказать неверность баронессы?

Барон. Нет, так как для сохранения честь семьи я уничтожил все доказательства, бывшие в моих руках… Смею, однако, думать, что баронесса не откажется повторить здесь свое признание!

Судья. Признаете ли вы себя виновной в прелюбодеянии до проступка барона? Так как в таком случае его вина является лишь результатом вашей.

Баронесса. Нет!

Судья. Готовы ли поклясться в этом под присягой?

Баронесса. Да!

Барон. Ради бога! Нет! Я не хочу, чтобы она сделалась из-за меня клятвопреступницей!

Судья. Я повторяю свой вопрос: согласны ли вы поклясться под присягой?

Баронесса. Да.

Барон. Я позволю себе заметить, что в данную минуту баронесса истица и не может обвинять под присягой.

Судья. Вы обвиняете баронессу в преступлении, следовательно, она обвиняемая. Что думают об этом господа присяжные?

Эммануил Викберг. Так как баронесса представляет одну из сторон процесса, то, мне кажется, ей будет затруднительно свидетельствовать в своем собственном деле.

Свен Оскар Эрлин. Так как баронесса будет показывать под присягой, то, мне кажется, надо было бы обязать к тому же и барона! Но тогда показания взаимно уничтожатся, и дело для нас не станет ясным!

Август Александр Вас. Здесь дело идет вовсе не о показании под присягой – просто об оправдательной присяге.

Андерс Эрик Рут. Этот вопрос следовало бы предварительно разрешить.

Аксель Валлин. Да, но в отсутствии сторон, так как прения суда должны оставаться в тайне.

Карл Иоганн Своберг. Почему? Совещания присяжных вовсе не должны неизбежно оставаться в тайне!

Судья. Я лишен возможности решить вопрос ввиду такого разногласия. Преступление барона может быть доказано, тогда как против баронессы нет улик, потому я считаю себя обязанным привести баронессу к оправдательной присяге.

Баронесса. Я готова.

Судья. Извините… можете ли вы, баронесса, в случае отсрочки, представить доказательства, подтверждающие ваши показания?

Барон. Я не могу и не хочу этого, так как не желаю выставлять публично свой позор!

Судья. Объявляю заседание закрытым на время моего совещания с господином председателем церковного совета.

Встает и выходит в дверь направо.

Явление десятое

Присяжные вполголоса совещаются между собой. Барон и Баронесса в глубине сцены. Публика расходится группами – везде разговоры.

Барон. Ты не отступаешь даже перед ложной клятвой?

Баронесса. Я ни перед чем не отступлю, когда дело касается ребенка!

Барон. А если у меня есть доказательства?

Баронесса. У тебя их нет!

Барон. Письма сожжены, но у меня остались копии!

Баронесса. Ты лжешь, чтобы испугать меня!

Барон. Чтобы доказать тебе, как я люблю ребенка, а также, чтобы спасти ему мать, раз гибну я, вот, возьми эти доказательства… и будь благодарна! Протягивает ей пачку писем.

Баронесса. Я всегда знала, что ты способен обманывать, но все-таки не думала, что ты, как мошенник, станешь переписывать письма!

Барон. Так вот твоя благодарность! Ну, уж теперь погибнем мы оба!

Баронесса. Что ж! Погибнем вместе; по крайней мере, конец борьбе!

Барон. Так неужели лучше, чтобы наш мальчик остался в мире одиноким, потеряв родителей?

Баронесса. Этого никогда не случится!

Барон. Безумная самоуверенность заставляла тебя считать себя выше всех законов, выше твоих ближних… Она толкнула тебя на борьбу, в результате которой потерпевшим окажется наш сын! О чем ты думала, начиная наступление, которое неизбежно влекло за собой мою самозащиту? Ты меньше всего думала о ребенке. Месть и только месть руководила тобой. А за что? За то, что я проник в твою тайну?

Баронесса. Ребенок? Думал ли ты о нем, обливая меня грязью перед этой толпой?

Барон. Эллен! Мы рвали друг друга на части, как дикие звери! Мы обнажили свой позор перед людьми, которые смеются над нами, так как в этой зале у нас нет ни одного друга! С этого дня наш сын уже не может с уважением говорить о родителях… Вступая в свет, он не может искать поддержки у отца или матери! Он увидит, как опустеет наш дом, покинутый всеми, увидит нас, одиноких стариков, и сам убежит от нас!

Баронесса. Чего же ты хочешь?

Барон. Продадим все и уедем за границу!

Баронесса. Чтобы вновь начать ссору? Я предвижу, что случится: ты будешь любезен в течение недели, а потом жизнь станет снова невыносимой!

Барон. Подумай, в эту минуту в соседней комнате решается наша судьба! Ты не можешь рассчитывать на сочувствие пастора, ты только что назвала его лжецом! Я тоже не могу на него положиться, так как меня считают неверующим… О, как хотел бы я скрыться где-нибудь в лесной чаще, запрятать свою голову под большой камень! Мне так стыдно!

Баронесса. Я знаю, что пастор ненавидит нас обоих. Ты сказал правду… Поговори с ним.

Барон. О чем? О примирении?

Баронесса. Все равно – только бы не опоздать… Подумай, может быть, теперь уже слишком поздно!.. Чего хочет от нас этот Александерсон? Он все время вертится около нас… я боюсь!

Барон. Он честный человек.

Баронесса. Да, для тебя, но не для меня! Я уже видела где-то этот взгляд! Пойди к пастору… только прежде дай мне руку… я боюсь!

Барон. Чего же ты боишься, мой друг?

Баронесса. Сама не знаю, всего и всех!

Барон. Надеюсь, только не меня!

Баронесса. Нет, нет, тебя я теперь не боюсь! Мне кажется, будто мы стоим на мельнице, наше платье попало в колеса, которые рвут его! А все эти злобные люди смотрят на нас и смеются! Подумай, как должны они радоваться – барон и баронесса дерутся друг с другом перед всеми… У меня такое чувство, будто я голая! (Застегивает свое пальто.)

Барон. Успокойся, друг мой! Правда, место выбрано не совсем удачно, чтобы повторить тебе то, что я уже сказал! Человек привязывается только раз в жизни… Мы могли бы еще начать новую жизнь! Но нет, нет… клянусь Богом! теперь это уже невозможно! Мы зашли слишком далеко… Все кончено! Это последнее испытание будет концом. Это неизбежное следствие нашей прежней жизни… теперь мы враги на всю жизнь! О, если я теперь уступлю тебе ребенка, ты можешь выйти замуж… я это вижу! Дать ему другого отца… И я должен ждать, как другой пойдет вместе с моей женой и ребенком… или сам я должен предложить руку любовнице другого? Нет… один из нас должен погибнуть! Ты или я!

Баронесса. Так гибни ты! Ведь если я тебе отдам ребенка, ты тоже можешь жениться, и я увижу возле моего сына чужую женщину! Одна эта мысль может толкнуть меня на преступление!

Барон. Ты могла бы подумать об этом раньше! Но ты видела, как крепка та любовная цепь, которая приковала меня к тебе… и ты вообразила, что я не в состоянии полюбить другую женщину!

Баронесса. Ты, может быть, думаешь, что я любила тебя когда-нибудь?

Барон. Один раз, по крайней мере, безусловно! Твоя любовь была великолепна… когда я изменил тебе! Внешнее презрение, которое ты старалась показать, делало тебя неотразимой! Ты стала уважать меня после моего проступка! Не знаю, кем любовалась ты – мужчиной или виновником? Я думаю – обоими, так как ты ведь женщина до мозга костей… Вот сейчас ты уже ревнуешь меня к женщине, о которой я и не думаю! Какое несчастье, что я женился на тебе! Если бы ты была только моей любовницей, победа осталась бы бесспорно за тобой, а твоя измена придала бы только тонкий букет молодому вину.

Баронесса. Твоя любовь была всегда только чувственная!

Барон. Чувственная, как все бесплотное, и бесплотная, как все чувственное! Моя слабость к тебе, бывшая силой моего чувства, дала тебе уверенность в превосходстве твоей силы, тогда как на деле ты была лишь более порочной, более грубой и более безжалостной, чем я!

Баронесса. Ты сильнее меня? Ты, чьи мысли меняются каждую минуту, ты, который никогда не знаешь, чего хочешь!

Барон. Я хорошо знаю, чего хочу! Но в моем сердце хватит места и для ненависти, и для любви… В эту минуту я тебя ненавижу, а в следующую люблю… Но сейчас я тебя ненавижу!

Баронесса. Ты тоже думаешь о ребенке?

Барон. Да, я о нем думаю сейчас, как и всегда! А знаешь ли, почему? Потому что он живое воплощение нашей любви… воспоминание о чудных часах… связь, которая соединяет наши души! Это место свиданья, где мы всегда встречаемся против воли! И вот почему мы никогда не в силах будем расстаться, даже разлученные разводом! О, если бы я мог тебя ненавидеть так, как хочу!

Явление одиннадцатое

Те же. Судья и Пастор входят, разговаривая, и остаются на авансцене.

Судья. Я потерял всякую надежду быть справедливым или открыть истину! Мне кажется, что наши законы отстали лет на двести от нашего понятия о справедливости! Вот, например, я был принужден осудить невинного Александерсона и тем самым вернул честь воровке… Что же касается этого бракоразводного дела, то в эту минуту я ничего в нем не понимаю… У меня не хватает духу постановить решение!

Пастор. Но ведь вы обязаны решить что-нибудь!

Судья. Пусть решают другие! Я подаю в отставку и изберу другую карьеру!

Пастор. Но такой скандал сделает вас смешным и отрежет вам все пути! Подождите хоть несколько лет… судите, и вы увидите, что коверкать жизнь людей легче, чем бить яйца! А уж если вы не хотите нести ответственности, – заставьте высказаться присяжных!

Судья. Это верно! Я так и сделаю. Я уверен в том, что все они будут против меня, так как мое мнение в этом деле основано исключительно на чувстве… Потому-то я и боюсь ему довериться! Благодарю вас за добрый совет!

Экзекутор (поговорив с Александерсоном, подходит к судье). Заявляю, что фермер Александерсон желает свидетельствовать против баронессы Шпренгель.

Судья. Относительно прелюбодеяния?

Экзекутор. Да, господин судья.

Судья (пастору). Вот новый путь к истине.

Пастор. Путей несколько, надо суметь найти их!

Судья. Все-таки ужасно тяжело видеть, как борются на смерть два человека, любившие когда-то друг друга. Точно вы смотрите на кровавую битву!

Пастор. Такова уж любовь, господин судья!

Судья. Что же тогда называть ненавистью!

Пастор. Эх, Господи! – Это подкладка платья.

Судья идет к присяжным и разговаривает с ними.

Баронесса (пастору). Спасите нас, господин пастор! Спасите нас!

Пастор. Я не могу, сударыня… я, как духовное лицо, не имею на это права… Ведь я предупреждал, что нельзя так играть с серьезными вещами! Вам казалось так просто развестись… разводитесь же, закон вам не мешает, но уж теперь нечего сваливать на него вину!

Явление двенадцатое

Те же. Судья.

Судья. Заседание суда продолжается. Согласно заявлению экзекутора Викберга, объявляю, что против баронессы выступает новый свидетель, желающий удостоверить ее прелюбодеяние. Фермер Александерсон!

Александерсон. Здесь!

Судья. Как можете вы удостоверить свое показание?

Александерсон. Я был свидетелем прелюбодеяния!

Баронесса. Он лжет! Пусть он докажет!

Александерсон. Доказывать? Но ведь я свидетельствую!

Баронесса. Ваше показание еще не доказательство! Даже если вы случайно попали в свидетели!

Александерсон. Тогда нужно каждому свидетелю найти двух свидетелей, а тем еще двух других!

Баронесса. Да, это было бы необходимо, и то еще, как узнать, не лгут ли они все сообща!

Барон. Свидетельство Александерсона бесполезно! Я желаю представить на суд всю переписку баронессы, вполне доказывающую ее прелюбодеяние! Вот подлинники. Копии находятся у обвиняемой.

Баронесса вскрикивает, но сейчас же сдерживается.

Судья. И вы х отели показывать под присягой, баронесса!

Баронесса. Да, но я этого не сделала. Теперь, по крайней мере, барон и я – квиты!

Судья. Одно преступление не исключает другого – мы должны судить каждого отдельно!

Баронесса. В таком случае я сейчас же предъявляю к барону иск о растрате моего приданого!

Судья. Если барон действительно растратил приданое баронессы, то это достаточный повод для окончания дела!

Барон. Баронесса принесла в приданое шесть тысяч крон в безвалютных акциях! До нашей свадьбы она служила на телеграфе, и так как она изъявила нежелание жить на средства мужа, то в брачном контракте мы обязались лично заботиться о своих нуждах! После замужества баронесса потеряла место, и с тех пор я содержу ее! Конечно, я не заикнулся бы об этом, если бы она не предъявила своего счета. Позвольте же и мне подать свой – он заключается в тридцати пяти тысячах крон, что составляет одну треть нашего бюджета со времени свадьбы… Две трети я принимаю на себя!

Судья. Был ли этот договор изложен на бумаге?

Барон. Нет, господин судья!

Судья. Баронесса, есть ли у вас бумага, доказывающая растрату вашего приданого!

Баронесса. Я не думала, что нужны какие-нибудь письменные доказательства. Я предполагала, что имею дело с честными людьми!

Судья. В таком случае, я не могу дать хода вашей жалобе. Господа присяжные могут удалится для совещания и окончательного постановления приговора!

Явление тринадцатое Те же, кроме Судьи и присяжных, которые выходят направо.

Александерсон (экзекутору). Вот уж не наберешься ума от такого правосудия!

Экзекутор. Знаете что? Идите-ка лучше домой, а то с вами может случиться то же, что с крестьянином в Мариенштадте. Вы не слыхали об этом?

Александерсон. Нет!

Экзекутор. Он пришел в суд простым зрителем, потом был допрошен как свидетель, оказался вдруг обвиняемым и попал в тюрьму!

Александерсон. Ах, черт возьми! Очень просто, они ведь на все способны! (Уходит).

Барон подходит к Баронессе, стоящей на авансцене.

Баронесса. Нелегко тебе отделаться от меня?

Барон. Эллен! Я оскорбил тебя и сам теперь истекаю кровью, так как твоя кровь – это и моя кровь!

Баронесса. Ты хорошо умеешь писать счета!

Барон. Это только встречный иск! Ведь твоя храбрость – это отчаяние человека, приговоренного к смерти! Выходя из залы, ты упадешь обессиленная; а меня уже не будет с тобой, для того чтобы ты могла, как прежде, взвалить на меня все невзгоды! Тогда-то проснется твоя совесть! Знаешь ли ты, почему я не убил себя?

Баронесса. Потому что у тебя не хватает мужества!

Барон. Нет, я не боюсь вечных мучений, так как не верю в них… Но я вспомнил, что даже если ребенка отдадут тебе – ты умрешь через пять лет, мне сказал это доктор, – и ребенок останется без отца и матери! Подумай, совсем один на свете!

Баронесса. Я умру через пять лет? Ложь!

Барон. Через пять лет! И тогда, хочешь ты или нет, ребенок будет у меня!

Баронесса. Нет, нет – тогда моя семья будет спорить из-за него… Я не умру даже после смерти!

Барон. Зло не умирает – ты права! Но объясни, почему ты не хочешь отдать мне ребенка, а ребенку отдать меня? Ведь я ему необходим. Неужели это только бесконечная злоба и месть, которыми ты хочешь наказать сына!

Баронесса молчит.

Барон. Знаешь, что я сказал пастору? «Мне кажется, что в ней шевелится сомненье относительно отца ребенка, вот отчего она не хочет его уступить, боясь, что моя честь может покоиться на ложном основании!» Но пастор ответил: «Я не могу предположить у нее такой деликатности!» Я думаю, ты сама не объяснишь своей нетерпимости в этом вопросе… У сына твоя внешность, но моя душа. Ты не можешь отнять ее у него, и ты найдешь меня в нем, когда меньше всего будешь этого ждать! Ты найдешь в нем мои мысли, мои вкусы, мои страсти – тогда ты возненавидишь его, как ненавидела меня… Я боюсь этого!

Баронесса. Ты, кажется, боишься того, что он будет моим!

Барон. Как у жены и матери, у тебя есть преимущества перед этими господами судьями! Правда, что правосудие бросает кости с закрытыми глазами, но кости-то всегда меченые!

Баронесса. Даже в минуту разлуки ты находишь для меня любезности! Ты, может быть, больше притворяешься в своей ненависти ко мне?

Барон. Сказать тебе правду: я думаю, что сильнее всего я ненавижу свой позор, хотя это не мешает мне ненавидеть и тебя! Отчего эта страшная ненависть? Может быть, я забыл, что ты приближаешься к сорока годам, что в тебе стало проглядывать что-то мужское… Может быть, я почувствовал этот элемент мужчины в твоих объятиях и поцелуях, а потому они стали мне так противны?

Баронесса. Может быть! Ты не знал, что величайшим несчастьем моей жизни было то, что я не родилась мужчиной!

Барон. А может быть, это было тоже несчастьем и моей жизни? Теперь ты мстишь природе, воспитывая сына как женщину? Послушай – обещай мне!..

Баронесса. Нет, лучше обещай ты мне!

Барон. Какая в этом польза? Все равно мы не исполним своих обещаний?

Баронесса. Хорошо! Не будем больше ничего обещать.

Барон. Ответишь ты мне откровенно на один вопрос?

Баронесса. Ведь, если я скажу даже святую истину, ты будешь думать, что это ложь!

Барон. Это верно!

Баронесса. Теперь ты видишь – все кончено и навсегда!

Барон. Да, навсегда! Навсегда, как мы когда-то клялись любить друг друга!

Баронесса. Надо с ума сойти, чтобы давать такие клятвы!

Барон. Почему? Это все-таки связывает.

Баронесса. Я не выношу цепей!

Барон. Ты думаешь, было бы лучше, если бы мы не связали себя?

Баронесса. Для меня – да!

Барон. Сомневаюсь! Тогда ты не могла бы привязать меня!

Баронесса. А ты меня!

Барон. Тогда все было бы гораздо проще! Итак, закон не виноват, не виноваты ни мы, ни другие, а все-таки мы должны нести тягость вины! (К ним подходит судебный пристав.) Наш приговор постановили! Прощай Эллен!

Баронесса. Прощай, Аксель!

Барон. И расставаться тяжело, и жить вместе невозможно! Что делать!.. По крайней мере – конец борьбе!

Баронесса. О, если бы она кончилась! Я боюсь, что это только начало!

Судебный пристав. Прошу удалиться присутствующие стороны на время совещания суда.

Баронесса. Аксель!.. Одно слово! Пока еще не поздно… Возможно, что ребенка отнимут у обоих… Поезжай домой, отвези его к своей матери… Мы убежим далеко, далеко!

Барон. Кажется, ты хочешь еще раз посмеяться надо мной?

Баронесса. Нет, нет!.. Я не думаю ни о тебе, ни о себе самой! Я забыла о мести! Только бы спасти ребенка! Слышишь… Спаси его!

Барон. Хорошо… Но если ты меня обманываешь! Все равно… Я иду!

Барон быстро уходит. Баронесса выходит в среднюю дверь.

Явление четырнадцатое

Судья и присяжные усаживаются на свои места.

Судья. Дело рассмотрено, но я попрошу господ присяжных высказать свое мнение, прежде чем постановить приговор; со своей стороны, я нахожу, что ребенок должен остаться у матери, так как супруги виновны в равной степени, но мать кажется мне более способной дать воспитание ребенку.

Молчание.

Александр Эклун. Согласно действующему закону, жена должна делить положение и состояние мужа, а не муж – положение и состояние жены!

Эммануил Викберг. Муж – естественный опекун жены!

Карл Иоганн Своберг. В обряде венчания, освящающем союз, говорится, что жена обязана повиноваться мужу, и это дает мужчине перевес над женщиной.

Эрик Отто Боман. Дети должны воспитываться в религии отца…

Эренфрид Содерберг. И это доказывает, что дети должны следовать за отцом, а не за матерью!

Олаф Андерсон из Вика. Но так как в этом деле виновны оба супруга и по данным дела выясняется, что оба они неспособны к воспитанию ребенка, я нахожу, что надо отнять его у обоих.

Карл Петер Андерсон из Берта. Присоединяюсь к мнению Олафа Андерсона и напоминаю, что в таком случае суд должен назначить двух уважаемых людей, которые возьмут на себя воспитание ребенка и управление имуществом, доходами которого они должны содержать отца, мать, а также и ребенка.

Аксель Валлин. Я предложил бы в качестве опекунов Александра Эклунда и Эренфрида Содерберга, известных своей честностью и христианским образом мыслей!

Андерс Эрик Рут. Присоединяюсь к Олафу Андерсону относительно разлучения ребенка с отцом и матерью; я одобряю также мнение Акселя Валлина относительно опекунов, которые своей благочестивой жизнью заслуживают особенного доверия как воспитатели ребенка.

Овен Оскар Эрлин. Присоединяюсь к предыдущим мнениям.

Август Александр Вас. Присоединяюсь.

Людвик Эстман. Присоединяюсь!

Судья. Так как мнение присяжных противоречит моему мнению, то я прошу голосовать предложение Олафа Андерсона о разлучении ребенка с отцом и матерью и о назначении двух опекунов. Это единогласное решение присяжных?

Присяжные. Да.

Судья. Пусть тот, кто имеет что-либо против, поднимет руку! (Молчание.) Мнение присяжных одержало верх! Я приложу к протоколу особое мнение, так как нахожу этот приговор излишне суровым. Итак, супруги разлучаются на год. Если в течение этого времени они возобновят совместную жизнь, то присуждаются к тюремному заключению.

(Судебному приставу.) Пригласите присутствующие стороны войти.

Явление пятнадцатое

Те же. Баронесса. Народ. Потом Барон.

Судья. Барон Шпренгель не являлся?

Баронесса. Барон сейчас вернется.

Судья. Кто не является вовремя, теряет свои права. Суд постановил: развести супругов Шпренгель на год, отнять у родителей ребенка и поручить его воспитание двум опекунам в лице присяжных – Александра Эклунда и Эренфрида Содерберга.

Баронесса вскрикивает и падает без чувств. Экзекутор и Судебный пристав поднимают ее и усаживают на стул.

Барон (входит). Я уже слышал приговор суда и прошу позволить мне отвести присяжных, которых считаю своими личными врагами, а также Эренфрида Содерберга и Александра Эклунда, как неспособных управлять моими имениями… Кроме того, я возбуждаю жалобу против судьи за его невежество при отправлении обязанностей, так как он не сумел понять, что тот, кто первый совершает прелюбодеяние, является нравственной причиной второго преступления, следовательно – проступки сторон не равны.

Судья. Тот, кто недоволен приговором, может апеллировать в палату. Господа присяжные, прошу вас сопровождать меня на церковный двор для осмотра зданий и рассмотреть дело против таксаторов общины.

Явление шестнадцатое

Барон. Баронесса. Толпа понемногу выходит из залы.

Баронесса (вставая). Где Эмиль?

Барон. Его уже там не было.

Баронесса. Ты лжешь.

Барон. Да, я не отвез его к матери, так как не могу ей доверить ребенка. Он в церковном доме.

Баронесса. У пастора?

Барон. Да, у единственного врага, на которого можно положиться! Кому же я мог его доверить? Я сделал так, потому что прочел в твоих глазах, что ты способна убить и себя и ребенка!

Баронесса. Будто ты это увидал? О, как могла я допустить, чтобы ты еще раз обманул меня!

Барон. Ну, что же ты теперь скажешь?

Баронесса. Не знаю, я так измучена, что уже не чувствую ударов! Мне точно легче после этого смертельного удара!

Барон. Ты не думаешь о последствиях! Твой сын будет воспитан двумя мужиками… Их необразованность, их грубые привычки будут медленно отравлять его! Их узкий умственный кругозор поработит его разум, а предрассудки задушат его духовное развитие! Его научат презирать отца и мать.

Баронесса. Молчи, молчи!.. Или я с ума сойду! Мой Эмиль – в руках грязных мужичек, которые никогда не моются; постели их кишат насекомыми! Они не умеют отличить грязной гребенки от чистой… Мой Эмиль! Нет, нет! Это невозможно!

Барон. Это – неоспоримая истина, и ты одна в ней виновата!

Баронесса. Я? Да разве я сама создала себя такой? Сама я разве вложила в себя дурные наклонности? Сама посеяла в душе жгучие страсти? Нет! А кто отказался дать мне силу и волю, чтобы побороть их? Когда я думаю в эту минуту о своей судьбе – мне бесконечно себя жаль?

Барон. Ты права, мне безумно жаль нас обоих… Мы попробовали избегнуть тяжести супружества и жили вне брака, но какую борьбу против света пришлось нам выдержать?! Мы были лишены одной из лучших радостей жизни – уважения людей… Чтобы добиться его, мы поженились, но мы хотели переделать по-своему законы общества и поженились гражданским браком, отбросив церковное венчание. Мы не хотели зависеть друг от друга, не хотели иметь общую кассу… Жизнь пошла по старой колее! И все разбилось… Я прощал тебе измены, и ради ребенка мы жили под одной кровлей, но чужие друг другу… Свобода! Наконец, я устал представлять всем в качестве жены любовницу моего друга, и мы должны были разойтись… Понимаешь ли ты, против кого мы боролись? Ты зовешь его Богом – а я зову природой! И вот этот всемогущий повелитель пробудил в нас ненависть так же, как он внезапно пробуждает любовь в сердцах людей! Мы осуждены ненавидеть друг друга, пока в нас будет тлеть хоть искра жизни! Все новые и новые процессы в суде, пересмотры дела, слушание дела в консистории, суд в высшей инстанции – вот наша судьба! Потом последует моя жалоба министру, требование опеки, твои возражения! Встречные процессы. Мы будем переходить от эшафота к эшафоту, не находя нигде сострадательного палача! Земли наши останутся необработанными, сын будет дурно воспитан… А знаешь ты, почему мы не покончим эту ужасную жизнь? Потому что нас связывает ребенок… Ты плачешь? Я уже не в состоянии плакать, даже когда думаю о ночах, которые буду проводить в нашем опустевшем доме! А ты, моя бедная Эллен? Вернешься к матери, которую оставляла когда-то с таким радостным чувством, чтобы войти в свой собственный дом! Быть снова дочерью под крылышком мамаши… Это кажется еще невыносимей, чем быть моей женой! Год! два! Много лет пройдет… Долго ли мы будем еще страдать?

Баронесса. Я не вернусь к матери! Я пойду бродить по дорогам, я спрячусь в лес и до изнеможения буду проклинать Бога, который создал эту адскую любовь и подарил ее миру на мучения человечеству! А когда стемнеет, я приду на церковный двор и лягу на гумне, чтобы спать вблизи моего ребенка!

Барон. И ты еще думаешь, что будешь спать сегодня ночью!

ЗАНАВЕС

Игра с огнем

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Отец – 60 лет, рантье.

Мать – 58 лет.

Сын – 27 лет, художник.

Жена сына – 24 лет.

Друг – 26 лет.

Кузина – девушка, 20 лет.

Веранда, заменяющая гостиную. Двери в сад и по бокам. Действие происходит на водах в наши дни.

Явление первое

Сын пишет, сидя с мольбертом. Жена входит в капоте.

Сын. Он уже встал?

Жена. Аксель? А почем я знаю?

Сын. Я думал… ты посмотрела!

Жена. Стыдись! Ты был бы у меня на подозрении, если бы я не считала тебя неспособным к ревности!..

Сын. А я навострил бы теперь уши, если бы не был уверен в тебе…

Жена. Почему… именно теперь?!

Сын. Ты слышала, я сказал «если бы»… Впрочем, что касается Акселя, то ведь ты знаешь, что я предпочитаю его общество всякому другому, и так как ты, к счастью, разделяешь мои симпатии к этой бедной истерзанной душе, – то все прекрасно!

Жена. Ты прав – это несчастный, но в то же время странный человек. Знаешь ли, почему прошлым летом он уехал от нас так внезапно, даже не простившись, и бросил все свои вещи?

Сын. Это была загадочная история! Мне показалось, что он влюбился в кузину Адель!..

Жена. Тебе показалось?

Сын. Да… Но теперь я этого уже не думаю… Мама, я помню, вообразила, что он вернулся к жене и ребенку.

Жена. Как, разве они не развелись?

Сын. Формально – нет еще, но он со дня на день ждет приговора суда.

Жена. Так ты считал его влюбленным в Адель, а мне – ни звука… Что, если бы их поженить? Ведь было бы недурно?!

Сын. Как знать! Адель такая мечтательница!

Жена. Ну так ты плохо ее знаешь!

Сын. Она великолепно сложена, это я признаю… что же касается ее страстности, не берусь утверждать!

Жена. Не берешься утверждать?

Сын. А ты так уверена?

Жена. Дай ей только прорваться!..

Сын. Да ну? В самом деле?

Жена. Однако это тебя, кажется, интересует?..

Сын. С известной точки зрения…

Жена. С какой это?

Сын. Ты же знаешь, что она служила моделью для моей купальщицы…

Жена. Прекрасно знаю… Впрочем, кто только не служил тебе моделью! Да, пожалуйста, не показывай своих этюдов всем и каждому… Старуха идет!

Явление второе

Те же. Мать, одета очень плохо, в большой японской шляпе и с корзиной в руке.

Сын. Ну, право, мама, ты сегодня похожа на черта!..

Мать. Удивительно любезно…

Жена. Кнут невыносим!.. Что ты купила нам хорошенького?

Мать. О, я раздобыла редкостную рыбу!

Сын (шарит в корзине). Черт возьми! Это что такое? Молодые утки?

Жена. Не мешало бы им быть пожирнее! Пощупай-ка грудку!

Сын. Что же, грудки прелестные!

Жена. Фу, бесстыдник!

Мать. Вчера вечером вернулся ваш друг?

Сын. Наш друг? Скажи лучше друг Кристины, она положительно без ума от него… Честное слово! Вчера вечером на пристани я думал, что они бросятся друг другу на шею!..

Мать. Напрасно ты этим шутить! Никогда не нужно играть с огнем…

Сын. Знаю… знаю, но я уж слишком стар, чтобы переделать себя… Да неужели у меня вид ревнивца?

Мать. Наружность обманчива, не так ли, Кристина?

Жена. Я не понимаю, что вы хотите сказать!

Мать. Ничего, ничего… только берегись!

Сын. Кристина страшно наивна! Ты, старуха, не смей ее портить!

Жена. У вас такая странная манера шутить, что никогда не знаешь, говорите ли вы серьезно или смеетесь.

Сын. Я всегда говорю серьезно…

Жена. Действительно, это можно подумать, ты даже не улыбнешься, говоря свои глупости.

Мать. Что с вами? Вы, кажется, встали с левой ноги или плохо спали сегодня?

Сын. Мы совсем не спали…

Мать. Фу, какой стыд!.. Ну, я бегу, а то мне от отца достанется…

Сын. Да, а где же отец?

Мать. Гуляет с Аделью.

Сын. Ты не ревнуешь?

Мать. Ой!

Сын. Ну, как знаешь, а я так ревную.

Мать. К кому это, смею вас спросить?

Сын. Да к старику конечно.

Мать. Ты слышишь, Кристина? Ну миленькая семейка тебе досталась!

Жена. Хорошо, что я знаю Кнута и давно уже решила, что артисты народ особенный, иначе, пожалуй, совсем бы потерялась.

Сын. Да, я-то артист, зато отец и мать уж настоящие мелкие копеечники.

Мать (без злобы). В твои годы ты еще не способен заработать кусок хлеба. Вспомни, что твой отец выстроил этот дом для тебя, бездельника, и тогда ты согласишься, что он вовсе уж не такой копеечник, как ты говоришь!

Сын. Ну, так я ведь не на шутку ваш единственный сын! А теперь беги, я вовсе не желаю слушать, как тебя будут распекать! Торопись! Старик идет!

Мать. Бегу, бегу… (Уходит.)

Сын. Что за беготня в этом доме! Точно мы на вокзале!

Жена. Да, твои родители могли бы нас оставить хотя бы немного в покое. Достаточно того, что мы обедаем вместе и не имеем даже права завести отдельного хозяйства.

Сын. Совсем как воробьи, которым бросают за окно крошки, чтобы полюбоваться, как они их клюют!

Жена (прислушиваясь). Молчи! Попробуй развлечь старика, чтобы избежать его утренних нравоучений!

Сын. Если бы я только мог! Он не всегда ценит мое остроумие и шутки.

Явление третье

Те же. Отец – в легком пиджаке и белом жилете, с розой в петлице. Кузина – ходит сначала в глубине сцены, потом стирает с мебели пыль.

Отец (в шляпе). Что за холод сегодня.

Сын. Это и видно!

Отец. Как ты можешь это видеть?

Сын. Я заметил, что твоя голова зябнет!

Отец бросает ему презрительный взгляд.

Жена. Ты становишься дерзким, Кнут!

Отец. Глупец погубит себя сам, и отец глупца никогда не узнает радости!

Сын. Где ты черпаешь сокровище своих изречений?

Жена (кузине). Сегодня уже стирали пыль, моя милая!

Отец. «Мудрые женщины поддерживают семью, безумные же разбивают ее».

Сын. Ты слышишь, Адель?

Кузина. Я?

Сын. Да! А вот послушай-ка еще одну пословицу: «Прекрасная женщина без стыда подобна свинье, которой надели на нос золотое кольцо».

Жена. Довольно, Кнут!

Отец. У вас вчера поздно вечером были гости?

Сын. Ты, может быть, находишь, что это было слишком поздно?

Отец. Ничего я не нахожу… Мне кажется только, что молодой человек мог бы выбрать для своих посещений более уместный час!

Сын. Так, значит, это все-таки твое мнение?

Отец. Да, если только вы его не пригласили заранее!

Сын. Это настоящая инквизиция! Нет ли у тебя с собой орудия пытки?

Отец. Ну, стоит ли после этого заботиться о вас! Достаточно мне заикнуться о каком-нибудь пустяке, как мне грозят уйти… Ведь я выстроил этот дом только для того, чтобы жить вместе хоть летом… Когда состаришься, как я, является потребность жить для других!

Сын. Ну, положим, ты уж не так стар. С этой розой у тебя вид настоящего победителя!

Отец. Всему есть мера… даже шуткам! Не правда ли, Кристина?

Жена. Конечно… Кнут невыносим! Если бы я не знала, что в глубине души он думает иначе…

Отец. Он совсем не думает о том, что говорит… Это какой-то идиот! (Смотрит на неоконченный портрет друга.) Кто это здесь изображен?

Сын. Разве ты не видишь? Это друг… (Жена знаком просит его замолчать.) …друг нашей семьи!

Отец. Что за пошлое выражение лица! У него вид дурного человека… По крайней мере, на полотне!

Сын. Но не в действительности!

Отец. Человек без религии – дурной человек, как равно и тот, кто нарушил брак, – дурной человек.

Жена. Во-первых, он не нарушил брака – он развелся юридически!

Отец. Было время, когда Кнут без устали бранил этого самого друга! Как случилось, что он так полюбил его?

Сын. Просто я мало знал его, а теперь научился ценить… Скажи, ты скоро покончишь с своими вечными поучениями?

Отец. Ты знаешь пословицу?

Сын. Я давно уже знаю все твои пословицы и все анекдоты!

Отец (продолжая). «Для любви есть в жизни свое время, а для ненависти – свое». До свиданья! (Уходит.)

Явление четвертое

Те же, кроме Отца.

Жена (кузине, которая хочет полить цветы). Цветы уже политы, моя дорогая!

Кузина. Не называй меня, пожалуйста, «моя дорогая»: я прекрасно знаю, что ты меня ненавидишь!

Жена. И не думаю… хотя ты вечно вносишь раздор в нашу семью!

Сын. Ну вот! Теперь начали эти две!

Жена. Если бы я верила, что Адель интересуется нашими домашними мелочами из дружбы… Но в ее услугах всегда мелькает упрек или выговор…

Кузина. Это воображаешь только ты… ты ведь совершенно забросила и ребенка, и хозяйство… У меня же только одна мысль – быть полезной хоть в чем-нибудь, чтобы не есть даром чужой хлеб…

Сын (подходит к ней и с любопытством следит за ней). О! Да ты с душком! Уж не водятся ли у тебя и страсти?

Жена. Что это тебя так интересуют ее страсти?

Кузина. Ну конечно! Раз ты бедный, то тебе запрещается иметь свои вкусы, мнения, свою волю, страсти… Но если ты составишь богатую партию, найдешь законного супруга… О, тогда ты можешь делать все, что тебе вздумается! Можешь пользоваться роскошным столом, можешь жить как тебе угодно… Старая история!

Жена. Стыдись!

Кузина. Но берегись! У меня есть глаза, которые видят, и уши, которые слышат… (Уходит.)

Явление пятое

Те же, кроме Кузины.

Сын. Кажется, сегодня сам черт вмешался в наши дела!..

Жена. Пока еще нет, но погоди – все может быть! Берегись этой девчонки! Ты никогда не думал о возможности смерти твоей матери?

Сын. Ну… а дальше?

Жена. Дальше?.. Дальше твой отец может жениться вторично…

Сын. На Адели?

Жена. Разумеется!

Сын. Так надо помешать этому! Ведь, другими словами, она может быть нашей belle mеre, может иметь детей, которые будут участниками в наследстве…

Жена. Очень возможно, что он уже сделал завещание в пользу Адели!

Сын. Что ты думаешь об их отношениях?

Жена. Все – и ничего… Ясно только, что он в нее влюблен!

Сын. Влюблен – пожалуй… но ничего больше!

Жена. Он так ею очарован, что еще в прошлом году ревновал ее к Акселю!

Сын. Тогда… не поженить ли нам молодых людей?..

Жена. Ну Аксель не так-то легко сдастся.

Сын. Аксель? Да он воспламенится с первой же минуты, как и все вдовцы!

Жена. Мне будет за него обидно… он слишком добр для этого демона!

Сын. Не понимаю, что здесь творится в этом году… атмосфера мне кажется страшно напряженной… точно над нами собирается разразиться гроза!.. У меня является безумное желание уехать куда-нибудь!

Жена. Да, но картины твои не продаются, а раз мы уедем, отец перестанет нас содержать… Самое лучшее было бы переговорить с Акселем! Правда, он не умел устроить свою личную жизнь, но зато у него удивительная способность улаживать чужие дела.

Сын. Не знаю, благоразумно ли вмешивать постороннее лицо в свои семейные дела?

Жена. Ты называешь нашего единственного друга «посторонним лицом»?

Сын. Прекрасно… но семья прежде всего! И потом… я, право, не знаю… старик говорит всегда: «Смотри на твоих друзей так, как будто они должны сделаться твоими врагами»… Быть может, он и прав?

Жена. О, если ты примешься цитировать все мудрые изречения твоего отца, то вспомни, что он также говорит: «Бойся того, кого любишь»… Прелестно.

Сын. Да, он несносен, когда начинает…

Жена (видя входящего Акселя). А, наконец-то! (Идет ему навстречу.) Здравствуйте, неисправимый соня!

Явление шестое

Те же. Друг – в светлом летнем костюме, в синем галстуке и белых туфлях для лаун-тенниса.

Сын. Здравствуй!

Друг. Здравствуйте, дорогие друзья! Надеюсь, вы меня не ждали?

Жена. Как знать?

Сын. Жена была в отчаянии оттого, что тебе не удалось заснуть сегодня!

Друг (смущенно). То есть, как это?.. Почему?..

Сын (жене). Посмотри! Он сконфузился как барышня!

Жена пристально и с любопытством разглядывает друга.

Друг. Что за чудное утро! Жизнь еще может улыбаться, после того как проведешь ночь под крышей счастливца!

Сын. Это мы тебе кажемся счастливцами?

Друг. Конечно; но кто вдвойне счастлив, так это твой отец… Немногим выпадает такая счастливая старость!

Сын. Никому не завидуй.

Друг. Это не в моих привычках… Напротив, я всегда радуюсь, когда вижу, что жизнь еще хороша для многих… Это позволяет надеяться, что когда-нибудь она и для меня станет ласковей. Особенно как подумаешь о том, что перенес твой отец… потеря состояния… изгнание… борьба с семьей…

Жена. Зато теперь он восстановил состояние, владеет домом и прекрасно женил сына… Не правда ли?

Друг. В этом нет сомненья!

Сын. Послушай-ка, мне кажется, что прошлым летом ты был чуточку влюблен в жену?

Друг. Влюблен? Нет… хотя признаюсь, немножко мечтал о ней… Теперь это все кончено…

Жена. Ваши настроения так изменчивы?

Друг. Да, в любви… к счастью, для меня.

Сын. А почему ты так внезапно тогда уехал? Не из-за другой ли женщины? Не была ли здесь причиной Адель?

Друг. До чего ты скучен со своими вопросами!

Сын. Ну конечно, это Адель! Ты слышишь, Кристина?

Жена. Но чем же могла напугать его Адель?

Друг. Меня пугают вовсе не женщины, но те чувства, которые я к ним питаю.

Сын. Удивительный талант выпутываться! Тебя не поймешь!

Друг. А почему меня надо больше понимать, чем других?..

Сын. Знаешь, что сказал отец о твоем портрете?

Жена. Кнут!

Сын. Он сказал, что это голова дурного человека!

Друг. Значит, большое сходство с оригиналом! Есть минуты, когда я действительно чувствую себя дурным человеком!

Жена. Вы везде хвастаетесь своими пороками!

Друг. Чтобы их лучше скрыть!

Жена. Нет, вы – хороший… Вы лучше, чем стараетесь казаться… Не отпугивайте только от себя друзей!

Друг. Вы меня боитесь?

Жена. Да, когда я не могу вас понять!

Сын. Тебе бы нужно опять жениться! В этом весь вопрос!

Друг. На ком?

Сын. Да, например… на Адели!

Друг. Прошу тебя, не будем говорить об этом!

Сын. А, вот оно – чувствительное место! Значит, Адель была причиной?

Друг. Скажите, друзья мои, не надеть ли мне к завтраку сюртук?

Жена. Не надо, прекрасно и так! Этот костюм к вам очень идет и, поверьте, Адель будет в восторге!

Сын. Слышишь? Жена находит тебя очаровательным?

Жена. Неужели так предосудительно сказать человеку, что он хорошо одет?

Сын. Положим, не везде принято говорить так откровенно комплименты мужчинам!.. Но мы ведь здесь особенные люди!..

Друг. А потом вы пойдете со мной посмотреть комнату?

Жена. Какой вздор! Разве вы не останетесь у нас?

Друг. Да нет, я не собирался!

Сын. В самом деле?

Жена. Послушайте! Почему вы не хотите остаться у нас?

Друг. Право, не знаю… Я боюсь вас беспокоить… и потом, в конце концов, люди всегда надоедают друг другу…

Жена. Мы уже надоели вам? Слушайте, если вы остановитесь не у нас, то через два дня начнутся сплетни!

Друг. Но по какому же поводу?

Жена. Ах, точно вы не знаете, как возникают сплетни!.. Без всякого повода!

Сын (решительно). Ты останешься здесь! Пусть сплетничают сколько угодно… Если ты останешься у нас, то не замедлят сделать тебя любовником жены. Если же ты будешь жить в городе, сделают естественный вывод, что мы поссорились и я вышвырнул тебя за дверь… Думаю, что для тебя же почетнее прослыть любовником? Не так ли?

Друг. Ты выражаешься довольно пикантно! Но в данном случае следует подумать о том, что лучше для вас.

Жена. У вас есть какая-то скрытая причина, которую вы не хотите высказать?

Друг. Сказать откровенно, я не смею с вами жить… да, да, да! Так легко привыкаешь жить жизнью других, радоваться счастью других, так легко переплетаешь свои чувства с чувствами окружающих, что потом приходит день, когда нет уже сил расстаться!..

Сын. Кто же нам велит расставаться? Ты останешься здесь! Предложи руку жене, и пойдемте гулять…

Друг с легким замешательством предлагает руку жене.

Жена (подавая руку). У вас дрожит рука! Посмотри, Кнут, он дрожит!

Сын. Вот славная парочка! Да ты правда дрожишь? Оставайся дома, если ты мерзнешь!

Друг. Если вы позволите, я лучше останусь… почитаю газеты…

Жена. Пожалуйста, не стесняйтесь! Я позову Адель, чтобы составить вам компанию! Нам с Кнутом надо кое-что купить. (Зовет.) Адель! Адель! Иди сюда скорей!

Явление седьмое

Те же. Адель.

Друг. Вы согласны составить мне компанию, фрекен?

Кузина. Составить вам компанию? Вы боитесь темноты и одиночества?

Друг. Ужасно боюсь!

Сын и жена уходят.

Друг (убедившись, что они одни). Я не могу пропустить удобного случая и не поговорить с вами откровенно, как с родственницей этой семьи… Вы позволите?

Кузина. Прошу вас.

Друг. Вы знаете, как я люблю нашу милую парочку… Смеетесь? Я знаю, что вы думаете! Сознаюсь, что фру Кристина производит на меня впечатление, как интересная, молодая женщина, но, уверяю вас, я настолько владею собой, что ни минуты не боюсь увлечься…

Кузина. Меня нисколько не удивляет, что вы увлечены Кристиной. Я знаю, у нее настоящий дар пленять… но мне кажется странным, что вас также привлекает общество Кнута! Этого я понять не могу! Ведь Кнут ничтожество, он ниже вас во всех отношениях – и по таланту, и по уму!

Друг. Вы хотите сказать, что он еще совсем ребенок, но этим-то он мне и нравится! Проведя всю зиму в обществе резонеров, я нахожу успокоение в его несправедливости.

Кузина. Да, возня с детьми – это успокоение, которое, однако, скоро утомляет. Вы же никогда с ним не скучаете! Как объяснить это?

Друг. Признаюсь, никогда не задумывался над этим вопросом… Вы же, по-видимому, философствовали на эту тему! И что же вы решили?

Кузина. Что вы, сами того не сознавая, влюблены в Кристину!

Друг. Ну а я думаю иначе, так как люблю их гораздо больше вместе, чем врознь… я почувствовал бы к ним обоим равнодушие, если бы они разошлись… Но предположим, что вы правы и я влюблен в фру Кристину – кому это вредит, пока мои чувства скрыты?

Кузина. Наши чувства имеют свойство разгораться, как огонь!

Друг. Положим… но опасности все-таки нет. Кто испытал, как я, всю горечь разлуки, тому, верьте, нет никакой охоты испытать ее вторично или быть ее виновником… К тому же фру Кристина обожает своего мужа!

Кузина. Вы думаете? Никогда она его не любила. У нее это просто известная спокойная привычка, но Кнут со своей страстной натурой пресытится когда-нибудь этим приторным блюдом… вечной земляникой со сливками!

Друг. Я уверен, что вы уже были невестой, фрекен Адель!

Кузина. Почему?

Друг. Потому что вы все это слишком хорошо знаете… и вот почему мне хотелось бы заглянуть еще глубже… я чувствую, что за последний год в этом доме произошло столько перемен…

Кузина. Каких?

Друг. Все настроение иное! Здесь стали иначе думать, говорить… я ощущаю что-то непонятное, и это меня смущает!

Кузина. И вы это заметили? Да, странная семья: отец – праздный рантье, в течение десяти лет режет свои купоны, сын – бездельник, рожденный для того, чтобы резать купоны. Пьют, едят целый день и самым приятным образом ждут минуты, когда их успокоит смерть… Цели в жизни – никакой, ни тени самолюбия, полное отсутствие страстей, но зато изобилие изречений Соломоновых… и заметьте – часа не пройдет, чтобы не сказали про кого-нибудь: «мерзавец», «скверный человек» – это их хлеб насущный!

Друг. Удивительно много прелести в том, что вы говорите! Ваши замечания так остры и проницательны…

Кузина. Как и моя ненависть!

Друг. Кто умеет ненавидеть с такой силой, тому знакома также сильная любовь?

Кузина. Гм…

Друг. Фрекен Адель, позлословив относительно наших друзей, мы должны подружиться с вами во что бы то ни стало!

Кузина. Во что бы то ни стало?

Друг. Дайте мне вашу руку и обещайте не питать ко мне ненависти!

Кузина (беря руки, которые он ей протягивает). Какие у вас холодные руки!

Друг. Тем горячее кажутся ваши.

Кузина. Шш!.. Кристина!

Друг. Мы продолжим разговор в другой раз…

Явление восьмое

Друг. Кузина. Жена. Молчание.

Жена. Что за молчание? Я мешаю?

Кузина. Нисколько… Скорей это я…

Жена (подавая другу письмо). Вот вам письмо… и, как я вижу – от женщины!

Друг смотрит на письмо и бледнеет.

Жена. Как вы бледны! Вы все еще мерзнете? Вот вам мой платок! (Набрасывает ему на плечи платок.)

Друг. Благодарю, теперь тепло!..

Кузина. Вот вам подушка под ноги!

Жена. Распорядись лучше, чтобы наверху затопили камин, а то в комнате чувствуется сырость после нескольких дней дождя…

Кузина. Да, правда.

Друг. Зачем столько хлопот из-за меня! Нет… пожалуйста…

Кузина. Что вы? Какие же хлопоты… (Уходит.)

Явление девятое

Друг. Жена. Молчание.

Друг. Какое молчание вдруг!

Жена. Такое же, как и тогда… Что за секрет у вас с ней?

Друг. Я должен был облегчить свое сердце…

Жена. Облегчите его со мной… Вы несчастны?

Друг. Особенно, когда я не могу работать.

Жена. Вы не можете работать… Почему?

Друг. Почему?

Жена. Вы все еще привязаны к своей жене?

Друг. Нет, не к ней, но к тем воспоминаниям, которые с ней связаны!

Жена. Воскресите эти воспоминания.

Друг. О, нет! Никогда!

Жена. Скажите… Вы к ней сбежали в прошлом году?

Друг. Нет, не к ней… к другим… если вам так интересно знать.

Жена. Фу!

Друг. Когда вас жалят слепни, то можно с удовольствием поваляться в грязи!

Жена. О!

Друг. К тому же я не вижу разницы между законной и незаконной грязью!

Жена. Что вы хотите сказать?

Друг. Вы замужняя женщина, и вам не 16 лет, так слушайте же: в супружестве мы покоимся на священной земле, вне брака – на земле грешной. Но как в том, так и в другом случае это только земля!

Жена. Вы же не можете сравнивать!

Друг. Именно… я сравниваю!

Жена. На ком вы были женаты?

Друг. На приличной молодой девушке из хорошей семьи…

Жена. И вы любили ее?

Друг. К несчастью, слишком!

Жена. А потом?

Друг. Мы возненавидели друг друга.

Жена. Но почему же? Почему?

Друг. Это одна из неразрешимых загадок жизни!

Жена. Но ведь должна же быть какая-нибудь причина?

Друг. И я так думал, но вскоре выяснилось, что причины были просто следствием нашей ненависти. Ведь не разлад заставил нас порвать… Когда умерла наша любовь, начался разлад… Вот почему я считаю счастливейшими браками те, которые открыто признают у себя отсутствие любви.

Жена. Правда, у нас с Кнутом никогда не было серьезных ссор.

Друг. Вы были сейчас слишком откровенны, фру Кристина!

Жена. А что я сказала?

Друг. Да просто, что вы никогда не любили вашего мужа!

Жена. Не любила? А что такое «любовь»?

Друг (вставая). Прекрасный вопрос в устах замужней женщины! Любовь!.. Она принадлежит к числу вещей, которые можно чувствовать, но не определять словами…

Жена. Ваша жена была красива?

Друг. С моей точки зрения – да. Она похожа на вас.

Жена. Значит, вы меня находите красивой?

Друг. Да.

Жена. Мой муж заметил это только в тот день, когда вы ему высказали свое мнение… Но самое забавное в том, что он действительно влюблен в меня только пока вы здесь, точно ваше присутствие его воспламеняет!

Друг. Ну, ну… так вот почему он так любит видеть меня у себя… А вы?

Жена. Я?

Друг. Может быть, мы благоразумно остановимся здесь из боязни пойти слишком далеко…

Жена (сердясь). Что вы хотите сказать? За кого вы меня принимаете?

Друг. О, ничего дурного, фру Кристина. Простите если я вас обидел…

Жена. Да, обидели… и глубоко! Ведь я хорошо понимаю, как вы смотрите на женщин!

Друг. Не на вас… Вы для меня…

Жена. Что?

Друг. Жена друга… а потому…

Жена. А если бы я ею не была?

Друг. Поставим здесь точку. Мне кажется, фру Кристина, вы не привыкли, чтобы за вами ухаживали мужчины.

Жена. Это верно… я не привыкла. Вот почему я стараюсь понравиться хоть немножко.

Друг. Только немножко? У вас все задатки сделаться счастливой женщиной с теми несложными требованиями, которые вы предъявляете к жизни.

Жена. Почему вы знаете мои требования?

Друг. Есть ли у вас честолюбие, стремление, желание стать чем-нибудь?

Жена. Это верно… ничего подобного, но эта монотонная, скучная жизнь, жизнь без волнений, полная лени, невыносима. Знаете ли, подчас я бешусь до того, что начинаю желать себе горя, тяжелого несчастья! Безразлично какого… эпидемия… пожар… Тише. Я желаю смерти своего ребенка… своей собственной смерти…

Друг. Знаете ли вы, что это такое? Безделье… слишком царит у вас, праздность… если это только не что-нибудь иное!

Жена. Что же?

Друг. Распущенность!

Жена. Как вы сказали?

Друг. Мне бы не хотелось повторять, тем более, что вы прекрасно поняли. Надеюсь, вы не обиделись: у меня не было злого умысла!

Жена. Право, вы созданы как-то иначе… Вы можете свободно давать вашим друзьям пощечины, и они этого даже не заметят!

Друг. Есть женщины, которые желают, чтобы их били.

Жена. Теперь я вас боюсь!

Друг. Ну что ж! Бойтесь!

Жена. Кто вы? Что вы? Что вы хотите?

Друг. Не интересуйтесь мною слишком, фру Кристина.

Жена. Еще дерзость?

Друг. Нет, просто дружеский совет. Замечаете ли вы, что мы ссоримся каждый раз, как вашего мужа нет. Это хороший знак!

Жена. Хороший знак!

Друг. Да, знак прочной дружбы. В подобном случае всегда ощущаешь потребность громоотвода!

Жена. Иногда мне кажется, что я могла бы вас возненавидеть!

Друг. Прекрасный знак! А вам не кажется, что вы могли бы полюбить меня?

Жена. Да… иногда.

Друг. Когда же, скажите мне?

Жена. У меня адское желание быть такой же откровенной, как вы! Так вот… когда вы говорите с Аделью!..

Друг. Это удивительно напоминает порыв вашего мужа, который пылает к вам только при мне. Итак, значит, фрекен Адель и я исполняем роль кузнечных мехов?

Жена. Все, что вы говорите, так забавно, что я даже не успеваю сердиться.

Друг. Никогда не сердитесь!.. Вам это не идет!.. А не переменить ли нам разговор… Где же ваш муж?

Встает, подходит к окну. Жена также смотрит в окно. Молчание.

Поверьте, что я вовсе не хотел показать вам то, что делается в саду!

Жена. До сих пор я не знала, что Кнут целуется с Аделью…

Друг. Удивительно! Но фрекен Адель не удается воспламенить вас по отношению к мужу… Да, здесь вообще много удивительного! В этом доме чувствуется что-то гнилое…

Жена. Ну, полно, ведь это только игра!..

Друг. Люди часто играют огнем и порохом, не сознавая опасности!

Явление десятое

Те же. Отец, в шляпе.

Отец. Кнута здесь нет?

Жена. Он вышел. Ты хотел его видеть?

Отец. Очевидно, если спрашиваю о нем! Ты не видала Адель?

Жена. Она ушла.

Отец (заметив друга). Ах, извините! я вас не заметил… Как поживаете?

Друг. Благодарю, ничего. А вы?

Жена. Могу я тебе услужить в чем-нибудь?

Отец. Да, но я не хочу вам мешать!.. Это не к спеху… я вернусь еще!

Жена. Как можешь ты нам мешать?

Отец. Видишь ли, меня до того кусают внизу комары, что я хотел перебраться в верхнюю комнату…

Жена. Как досадно! Мы ее уж отдали гостю…

Отец. Ах да! Ведь он ночует здесь! Я забыл… иначе, конечно, не стал бы беспокоить тебя…

Друг. То есть я не принял бы гостеприимства Кнута, если бы мог думать, что вы…

Отец. Помилуйте… я не могу никого стеснять… «никогда не нужно совать пальцы между корой и деревом»… (Молчание.) Кнут взялся за свою картину?

Жена. Он не расположен!

Отец. Это вечная история, когда дело касается работы… тем более теперь!..

Жена. Тебе ничего больше не надо?

Отец. Нет, нет!.. Ведь все равно!.. Послушай… насчет комнаты ни слова Кнуту!..

Жена. Ни слова – будь покоен.

Отец. Ты понимаешь! Досадно потревожить из-за пустяка… Конечно, если бы комната была свободна… другое дело… я мог бы в ней поселиться… но так как она занята… Вообще не будем говорить об этом… До свидания! (Уходит.)

Явление одиннадцатое

Друг. Жена.

Друг. Извините, фру, я вас оставлю на минуту!

Жена. Куда вы бежите?

Друг. Я предпочитаю вам этого не говорить.

Жена. Вы хотите снять комнату?

Друг. А вы думаете, что я способен оставаться в доме, когда меня гонят?

Жена. Останьтесь… Никто вас не гонит… и чтобы помешать вам…

Берет его шляпу.

Явление двенадцатое

Те же. Сын.

Сын. Что это? Драка или объяснение в любви?

Жена. Это только легкий флирт! Подумай, Кнут, эта горячка Аксель хочет опять бежать из дому только потому, что папа пожелал поселиться наверху…

Сын. Ах да? Отличный способ наблюдать за нами… (Другу.) И ты хочешь сбежать?.. Ну, живо – на колени перед женой… проси же прощенья. Друг становится на колени. Целуй же ножку мадам! Кстати, у нее прелестные ножки… Можешь поверить!..

Друг (целует ногу и встает). Ну, я теперь испросил прощенья… прощайте! Я бегу снять комнату и моментально вернусь… (Быстро уходит).

Жена (раздраженно). Аксель!

Явление тринадцатое

Сын. Жена.

Жена. Это невыносимо, что старик мешается во все!.. Только портит нам настроение… Скоро, кажется, у нас не будет свободной минуты ни днем ни ночью!

Сын. Что же делать? Надо покориться! Но ты тоже могла бы постараться хоть немножко скрывать свои чувства.

Жена. Какие чувства? Что ты говоришь? Уж не ревнуешь ли ты?

Сын. Ну, теперь я ничего не понимаю! Я говорю о твоей неприязни к отцу…

Жена (меняя разговор). Лучше совсем не говорить о чувствах! (Вынимает сверток из кармана.) Надень этот галстук… (Повязывает ему галстук.)

Сын. Опять галстук! Да еще синий! Как вам это нравится!

Жена. Не ходить же тебе вечно растрепой! Подвей-ка усы… вот так!

Сын. Гм!.. Довольно определенно!..

Жена. Что?

Сын. Теперь мне только недостает серого костюма и туфель для лаун-тенниса?

Жена. Ну что ж! Было бы отлично, а то ты распустился и толстеешь.

Сын. Может быть, прикажешь мне лечиться от толщины и приобрести разочарованный вид? Или просто развестись?

Жена. Кнут… ты ревнуешь?

Сын. Всему есть пределы… Но странно! Я ревную без злобы, без ненависти… Я так люблю этого человека, что ни в чем не сумею ему отказать… Решительно ни в чем!

Жена. Ну это сильно сказано!

Сын. Уверяю тебя… может быть, ты найдешь чудовищным то, что я скажу, может быть, это безумно, преступно… Но если он попросит уступить тебя – пусть берет!

Жена. Да, это чудовищно! Я многое от тебя выслушивала, многое переносила, но это… это…

Сын. Я говорю то, что чувствую! Знаешь… часто во сне, а и иногда и наяву, меня преследуют видения… я вижу вас вместе… И это зрелище не только не терзает меня, но напротив… дает мне наслаждение! Мне кажется, будто я вижу что-то прекрасное…

Жена. Это ужасно!

Сын. Случай действительно невероятный! Но согласись, все это чертовски интересно!

Жена. Знаешь, я часто думаю, что ты был бы рад отделаться от меня!

Сын. Ты этого не думаешь!

Жена. Уверяю тебя… иногда! Мне кажется, что ты зовешь Акселя, желая толкнуть меня в его объятия, чтобы иметь повод к разводу.

Сын. Неправдоподобно!.. Скажи правду, Кристина, вы никогда не целовались?

Жена. Клянусь тебе, никогда!

Сын. Так обещай мне признаться во всем, когда этот день настанет!

Жена. Нет, Кнут, я положительно начинаю бояться за твой рассудок!

Сын. Вот потому-то я и прошу тебя! Видишь, обманутым я быть не хочу… Уступлю неохотно… Но предпочту все-таки уступить!

Жена. Надеюсь, ты кончил, а потому я начинаю: скажи, пожалуйста, что у тебя за отношения с Аделью?

Сын. Отношения, которые ты знаешь и признаешь…

Жена. Я никогда не признавала адюльтера!

Сын. Кажется, ветер переменился! То, что вчера представлялось невинным, сегодня кажется адюльтером!

Жена. Как и мои отношения к Акселю! Ты считал их тоже невинными?

Сын. Да, до сих пор… но завтра кто знает?

Жена. Подожди, чтобы это завтра настало.

Сын. Я не хочу ждать… Может быть, будет поздно!..

Жена. Чего ты хочешь?

Сын. Не знаю… Только бы конец всему!.. Если только существует конец… Запутавшись в своих сетях, мы стали пленниками!.. О, как я его ненавижу… когда его нет! Но стоит мне увидать взгляд его больших глаз, и я снова люблю его… Люблю его, как брата, как сестру, как жену… Я понимаю теперь, что ты могла подпасть под его влияние… Но я не понимаю себя! Благодаря этой жизни среди одних женщин… я стал женоподобным… Мне кажется, что твоя любовь, все разрастаясь и разрастаясь, заразила и меня… Ты должна его безумно любить… Может быть, даже бессознательно!..

Жена. Это ложь! Ты все это придумал, чтобы оправдать себя…

Сын. Как и ты?

Жена. Нет, это ты.

Сын. Нет, как ты! Как ты! О, я с ума сойду!

Жена. Не удивительно!

Сын. И ты не жалеешь меня?

Жена. Могу ли я жалеть, когда ты мучаешь меня?

Сын. Ты никогда меня не любила!

Жена. Нет, это ты меня не любил!

Сын. Мы можем так ссориться до самой смерти!

Жена. Не лучше ли прекратить это сейчас же! Прими душ – это тебя успокоит!

Сын. Понимаю! Ты хочешь остаться одна!

Явление четырнадцатое

Те же. Друг.

Друг (весело). Ну и везет же мне! Представьте, уходя отсюда, я встречаю фрекен Адель, и она мне предлагает комнату!

Жена. Ах, она сдает комнаты?

Друг. Нет, она слышала об одной комнате.

Жена. Эта девица все знает…

Друг (протягивая Кнуту портсигар). Папироску!

Сын (сердито). Нет, благодарю.

Друг. Черт возьми! Что за галстук! Прелесть!

Сын. Ты находишь?

Друг. Вы что-нибудь дурное говорили обо мне? Признайтесь? Я вижу по лицам!

Сын. Извиняюсь! Мне надо брать ванну! (Быстро уходит.)

Явление пятнадцатое

Те же, кроме Сына.

Друг. Что это?

Жена. Ревность!

Друг. Так… Но ведь у него нет повода!

Жена. Кнут утверждает, что есть. Где комната, которую вам нашла Адель?

Друг (рассеянно). Адель? Да… как раз напротив, у лоцмана.

Жена. Ловко придумано!.. Из вашего окна вы можете смотреть прямо к ней в комнату… Что за интриганка!

Друг. Не думаю, чтобы Адель имела это в виду.

Жена. Адель!.. Адель!.. Вы стали уж так близки?

Друг. Прошу вас, фру Кристина, не вызывайте призраков, способных разбудить во мне чувства, невидимые при свете дня!.. Не делайте этого, иначе…

Жена. Ну так уходите… Нет, теперь вы не смеете уйти! У вас нет на это права…

Друг (закуривая). Но, может быть, есть долг?..

Жена. Если вы друг, не покидайте меня беззащитной в этом доме, где честь моя в опасности, где мой преступный муж под защитой родителей может позволит себе какую угодно низость! Можете себе представить, что он так далеко зашел в своей пошлости, что хотел в случае надобности уступить меня вам!

Друг. Любезная форма ревности! А что же вы ответили?

Жена (истерично). Вы играете мной, как кошка своей добычей… Вы видите, что я запуталась в ваших сетях… что я страдаю, борюсь, хочу вырваться… и не могу! Сжальтесь надо мной! Подкрепите меня дружеским участием! Не оставайтесь неподвижным и холодным, как статуя божества, которая ждет обожания и требует жертв! (Падает на колени.) Вы сильны, вы можете повелевать своими страстями! У вас есть и гордость, и честь; но все это только потому, что вы никогда не любили; слышите ли, никогда не любили так, как я люблю вас!

Друг. Я не любил? Встаньте, фру Кристина! Подите и сядьте вон в то кресло… там, совсем в глубине… Так вот! Теперь я буду говорить. (Он остается на прежнем месте с папироской в руках.) Я полюбил вас, что называется, с первого взгляда! Помните ли вы тот закат в прошлом году, когда мы познакомились? Ваш муж стоял внизу, в долине, и что-то писал, когда я проходил мимо… Я был вам представлен, и мы долго говорили, пока вы не устали и не опустились на траву, пригласив и меня сесть рядом… Была сильная роса, и я боялся сырости… тогда вы расстегнули ваше манто и предложили мне сесть на край его… Мне казалось, что это ваши руки протянулись ко мне, чтобы обнять меня и успокоить на ваших коленях! Я был очень несчастен, усталый и покинутый… Ваше манто казалось таким мягким я теплым, что я, правда, хотел бы в него завернуться и спрятаться на вашей молодой девичьей груди… но я сконфузился, заметив в ваших глазах легкую улыбку над смущением такого взрослого мужчины, как я! Мы часто встречались с тех пор. Ваш муж был очень доволен моим восхищением перед вами… Казалось, будто я открыл ему жену… Я попался к вам в плен, и вы стали мной играть. Ваш муж не стеснялся открыто смеяться надо мной даже в большом обществе! Как оскорбляли меня иногда его самоуверенность и эгоизм!.. Бывали минуты, когда я чувствовал искушение столкнуть его и занять его место! Помните то утро, когда я пригласил вас обоих на день своего рождения? Вы хотели прийти позднее… и, наконец, после того, как мы прождали целый час, вы вошли в залу… Помню в юбке цвета pensee [14] и в светлой блузке с цветами… На вас была шляпа желтой соломы золотистого цвета. Отблеск ее пронизывал вас светом и казался лучом солнца… Когда вы с робким задором четырнадцатилетней девочки протянули мне букет роз, вы показались мне так нечеловечески прекрасны, что у меня не хватило сил приветствовать вас и поблагодарить за цветы! Я убежал к себе в комнату и плакал там, как ребенок!

Жена. Вы, по крайней мере, прекрасно умеете скрывать свои чувства.

Друг. А помните?.. Позже… Тот вечер после ужина? Долгие часы, полные нежного обмена мыслей, в которых сливались наши души… Тогда Кнут, с вашего согласия, торжественно пригласил меня к себе на всю зиму. Помните ли вы мой ответ?

Жена. Вы ответили: «Я не смею!»

Друг. На другой день я уехал.

Жена. А я весь день плакала! И Кнут тоже плакал.

Друг. Подумайте, сколько слез придется нам пролить теперь!

Жена. Теперь?

Друг. Сидите спокойно! Теперь, когда все сказано, нам остается только расстаться!

Жена. Нет, нет! Только не расставаться! Почему все не может остаться по-старому? Вы владеете собой, я вовсе не волнуюсь… Кнуту нет дела до наших чувств, раз мы умеем владеть собой… Смотрите, мы так мирно здесь сидим и рассуждаем о прошлом, как старые супруги, которые говорят о своей молодой любви!

Друг. Ах, вы – дитя! Не понимаю, как вы, замужняя женщина, можете еще думать о дружбе после объяснения в любви! Я спокоен! Да… приблизительно так же, как бочка пороху, у которой уже зажжен фитиль… Я холоден, как паровая машина на своей поверхности. Да, я долго боролся, страдал, но теперь я не отвечаю за себя!

Жена. Зато я отвечаю за себя!

Друг. Вы! Еще бы! Вы всегда можете затушить разгорающийся пожар, а я живу один… О, какие адские мысли! И вы думаете, что после всего этого я останусь здесь, соглашусь, как нищий, питаться крохами со стола богача… вдыхать упоительный запах цветов, но тотчас же с упреком бежать прочь.

Жена. Зачем упрекать себя, когда он не стесняется иметь в доме любовницу, которую целует!

Друг. Не будем сваливать свою вину на других! Не будем так делать! Мы идем по крутизне и рискуем свалиться в бездну… Будем хоть раз оригинальны и покажем свету пример честных людей! Как только Кнут войдет сюда, мы сейчас же скажем ему вот что: «Мы любим друг друга. Подай нам добрый совет, как себя вести!»

Жена. Это прекрасно!.. Благородно!.. Да, мы поступим именно так! Будь что будет!.. И мы можем это сделать, смотря ему прямо в глаза, так как не совершили еще преступления!

Друг. А потом? Он, конечно, попросит меня удалиться…

Жена. А может быть, остаться!

Друг. На каких условиях? Ведь все остается по-прежнему… Нет, нет, я не могу! Можете ли вы думать, что после этой минуты я могу видеть ваши нежности, слышать, как по вечерам захлопывается дверь вашей комнаты?.. Нет! Я не вижу выхода! Но он должен все знать, иначе я не смогу смотреть ему в глаза, не смогу пожать его руку! Мы должны ему все сказать, а дальше посмотрим.

Жена. О, как хотела бы я, чтобы эта минута была уже пережита! Скажите вы ему, что любите меня, – у меня не хватит духу вонзить нож! Скажите вы, что любите меня!

Друг (оставаясь так же, как и она, на прежнем месте). Да, я люблю тебя всем существом, всей душой моей! Люблю твои маленькие ножки, которые видны из-под платья; люблю твои маленькие белые зубы, твой рот, созданный для поцелуев; твои уши и твои глаза, полные неги и любви… Люблю весь твой воздушный, легкий облик, который я мог бы поднять к себе на плечи, чтобы умчать его потихоньку в лес… Когда я был молод, как-то раз поднял я на руки уличную девицу и взбежал с ней на четвертый этаж… Я был тогда молод, подумайте, теперь я зрелый человек!

Жена. Люби также и мою душу.

Друг. Я люблю также и душу твою, потому что она слабей моей, но такая же пламенная, такая же вероломная, как и моя…

Жена. Позволь мне подойти к тебе…

Друг. Нет, не смей!

Жена. Вот Кнут, я слышу его шаги… У меня не хватит мужества, если я тебя не поцелую в лоб…

Друг. Он идет?

Жена. Молчи!

Явление шестнадцатое

Те же. Отец входит в шляпе, идет прямо к Другу, который вздрагивает и поднимается.

Отец (берет газету со стола, стоящего возле друга). Простите, что я мешаю! Я хотел только взять газету. (Жене.) Ты не видела Адель?

Жена. Ты спрашиваешь ее сегодня в пятый раз!

Отец. Ты считала? Разве ты не будешь брать ванну перед завтраком?

Жена. Сегодня нет.

Отец. Напрасно ты пропускаешь ванны, твое здоровье так нежно.

Молчание. Отец уходит.

Явление семнадцатое

Друг. Жена.

Друг. Нет, я больше не могу здесь оставаться! Я не выдержу!

Жена (подходит и смотрит на него страстными глазами). Бежим вместе! Хочешь?

Друг. Нет, но я убегу…

Жена. Так и я убегу с тобой, и мы умрем вместе…

Друг (сжимает ее в объятья и целует). Теперь мы пропали! Зачем я это сделал? Прощай, честь! Простите вера, дружба!.. Прощай, душевный мир!.. Адский огонь сжег все, что цвело и зеленело!

Они расходятся и садятся на прежние места.

Явление восемнадцатое

Те же. Сын быстро входит.

Сын. Почему вы сидите так далеко друг от друга?

Жена. Потому что…

Сын. Почему вы так возбуждены?

Жена. Потому что… (Длинная пауза.) Мы любим друг друга!..

Сын (некоторое время смотрит на обоих, потом другу). Это правда?

Друг. Это правда.

Сын (садится на стул, подавленный). Зачем говорите вы это мне сами?

Жена. Затем, что мы честные люди!

Сын. Правда, это оригинально, но это цинично!

Жена. Ты сам просил меня, когда настанет минута…

Сын. Правда! И минута настала! Мне кажется, что я давно все знаю, и в то же время это так ново для меня, что я все еще не могу понять… Кто виноват? Никто и все! Что теперь будет с нами?!

Друг. Можешь ли ты в чем-нибудь упрекнуть меня?

Сын. Решительно ни в чем! Ты скрылся, как только заметил опасность. Ты отклонил предложение жить с нами! Ты так хорошо скрывал свои чувства, что Кристина думала, будто ты ее ненавидишь… Но зачем ты вернулся?

Друг. Я думал, что мои чувства умерли.

Сын. Это возможно. Я тебе верю. Мы стоим лицом к лицу с актом, которого не призывали, но которому не сумели помешать! Напускной искренностью мы хотели избежать опасности, шутили с ней, а она все приближалась и приближалась, и, наконец, гроза разразилась над нами… Что делать? Постараемся говорить спокойно, оставаясь друзьями до конца! Что делать? (Молчание.) Ответа нет? Однако мы не можем спокойно сидеть и смотреть, как над нами горит крыша… (Встает.) Надо думать о последствиях!

Друг. Самое лучшее было бы мне уехать!

Сын. И я так думаю!

Жена (дико). Нет, ты не смеешь уезжать… я или уеду вместе с тобой!..

Сын. Это называется спокойным разговором?

Жена. Любовь не знает спокойствия! (Подходит к Другу.)

Сын. Избавьте меня, по крайней мере, от лицезрения вашей страсти! Пощадите немного мои чувства! Ведь я наименее виновная и, во всяком случае, страдательная сторона!

Жена (бросается Другу на шею). Слышишь? Ты не смеешь уезжать!

Сын (хватает ее за руку и отталкивает от Друга). Ведите же себя, как приличные люди; подождите, пока я уйду! (Другу.) Слушай, друг мой! Надо предпринять что-нибудь решительное, так как через несколько минут позвонят к завтраку! Я вижу, что ваша любовь непреодолима, и мое одинокое чувство не в силах ее побороть! Продолжать совместную жизнь с женщиной, которая любит другого, я не могу! Мне всегда это будет казаться какой-то полиандрией… А потому я удалюсь, но не прежде, чем получу гарантию, что ты на ней женишься!

Друг. Веришь ли, твое великодушие унижает меня больше, чем унизило бы сознанье сделанного преступления, если бы я украл у тебя жену!

Сын. Охотно верю… Но мне приятнее уступить, чем думать, что меня обкрадывают. У вас остается пять минут на решение этого вопроса. Итак, до свиданья! Через несколько минут!.. (Уходит.)

Явление девятнадцатое

Друг. Жена.

Жена. Ну что ж.

Друг. Вы не замечаете, что я смешон?

Жена. Я не считаю правдивость смешной!

Друг. Не всегда… Но в данном случае ваш муж мне кажется наименее смешным из всех нас! Придет день, когда вы станете меня презирать!

Жена. И это все, что ты мне нашел сказать в такую минуту? Теперь, когда между нами нет никого и ты можешь с чистой совестью обнять меня, ты начинаешь медлить!

Друг. Да, я медлю, так как эта правдивость похожа на наглость, а ваша честность кажется мне простым бессердечием!..

Жена. Так! Так!

Друг. Я сильно боюсь, что запах тления, который мне слышится в вашем доме, исходит от вас!

Жена. Вернее, от вас! Вы соблазнили меня вашими скромными взглядами, вашей рассчитанной холодностью, вашими грубостями, которые раздражали меня, как удары кнута! И вот соблазнитель играет теперь роль добродетели! Ах!..

Друг. Нет, это были вы…

Жена. Нет, это вы… вы… вы!.. (Бросается на диван и кричит.) Помогите же мне! Я умираю! Я умираю!

Друг стоит неподвижно.

Жена. Неужели вы не хотите мне помочь! У вас нет ко мне жалости? Вы дикий зверь! Разве вы не видите, что я больна? Помогите мне! Помогите!

Друг стоит по-прежнему неподвижно.

Жена. Пошлите ко мне врача и окажите мне, по крайней мере, услугу которую вы оказали бы любому постороннему человеку… Позовите Адель!

Друг уходит.

Явление двадцатое

Жена. Сын.

Сын (жене). Ну? Что же? Вы решили?

Жена. Молчи! Ни слова об этом!

Сын. Почему он так бежал через сад? Я думал, он опрокинет по дороге все деревья! Точно у него горит в заднем кармане!..

Явление двадцать первое

Те же. Мать, Кузина. Позднее Отец.

Мать. Ну что же, идемте завтракать!

Сын. Благодарю, с великим удовольствием.

Мать. А где же господин Аксель? Будем мы его ждать или нет?

Сын. Ждать его мы не будем!.. Его и след простыл!

Мать. Вот чудак-то! А я приготовила его любимую рыбу!

Входит Отец.

Сын. Можешь занять комнату, если хочешь!

Отец. Благодарю, она мне больше не нужна!

Сын. Ты удивительно изменчив!

Отец. Что ж, не я один так делаю! «Кто вовремя думает, тот счастливее, чем баловни судьбы!»

Сын. И вот еще: «Никогда не говори другу откровенно: убирайся, а потом приходи!»

Отец. Прекрасно! Откуда это?

Сын. Это Кристина меня научила.

Отец. Да, Кристина! А приняла ты сегодня ванну, дитя мое?

Сын. Нет, сегодня она заменила ее холодным душем.

Слышен гонг.

Мать. Скорей к столу!

Сын (отцу). Предложи руку моей жене, а я возьму Адель.

Отец. Нет, благодарю. Береги Кристину для себя!

ЗАНАВЕС

Примечания

1

Тем лучше (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Вознесем сердца! (лат.).

3

Древнейший образец Biblia pauperum (Библия бедняков) датируется первой половиной ХIII века. Biblia pauperum значительно уступала в объеме основной Библии и, как правило, представляла собой серию рисунков, снабженных подписями. Эти издания были дешевле и доступнее для широкой публики.

4

Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают, но вино молодое вливают в новые мехи, и сберегается то и другое. Евангелие от Матфея, 9:17.

5

Цитата из романа Чарльза Диккенса «Давид Копперфилд». Возчик Баркис неоднократно начинал этими словами свое предложение руки и сердца служанке Пеготти.

6

Ярл – высший титул в иерархии в средневековой Скандинавии. Ярлы представляли собой наиболее состоятельную и влиятельную часть скандинавского общества.

7

Статары – представители сельского пролетариата.

8

Светское должностное лицо, наделенное судебными, управленческими и фискальными полномочиями.

9

Места в зрительном зале, расположенные перед входом в ложу.

10

Очень мило, мсье Жан! Очень мило! (фр.).

11

Вы изволите шутить, мадам! (фр.).

12

А вы изволите говорить по-французски! (фр.).

13

Будьте осторожны. Все-таки я мужчина! (фр.).

14

Pensее – цвет анютиных глазок (фр.).

Content

Август Стриндберг
Фрекен Жюли

Эрик XIV

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Соната призраков

Отец

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Предисловие к «Фрекен Жюли»

Фрекен Жюли

Зарницы

Кредиторы

Перед смертью

Узы

Игра с огнем

Примечания