Лидия Платнер

Когда засияет Журавль

Информация от издательства

Книга создана при участии литературного агента Уны Харт и бюро «Литагенты существуют».

Платнер, Лидия

Когда засияет Журавль / Лидия Платнер. — Москва: МИФ, 2025. — (Red Violet. Темные миры).

ISBN 978-5-00214-970-4

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Платнер Л., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Восходит на западе мгла

История вдохновлена мифами и легендами народов Мордовии

1. Пламенник на вражеской стене

Меня накрыли крышкой гроба.

Родители не поскупились и раздобыли для него дорогую древесину — дуб. Зимой они будут жить впроголодь, зато единственное дитя сгниет в роскоши. Мало кого на Великих равнинах клали в землю в объятьях нашего священного дерева, поэтому о моих похоронах еще долго будут судачить.

Доски были выглажены песком и камнем, оттого светились на солнце. Никто бы не сделал гроб лучше отца, а для дочери он постарался: засел в мастерской вскоре после того, как мое тело принесли домой, и вышел лишь на третий вечер.

Утро похорон было еще по-зимнему ледяным. Весна только-только пришла на наши земли, но холод не желал отступать без боя. Снег отражал солнечные лучи россыпью переливов на моем гробу.

Как только его опустили на дно ямы, к ней потянулась вереница людей в светлых одеждах, украшенных яркими нитями и лентами. Женщины — с красными платками на головах, цепочками с монетками из меди, бусинами, а мужчины — в расшитых кафтанах из выбеленного льна. И не скажешь, что в деревне случилось несчастье. Сколько знала себя, что похороны, что свадьбы оставались в воспоминаниях торжественными и однообразными, будто между этими событиями не было никакой разницы.

Снег хрустел под ногами.

Меня убили валгомцы[1]. Наверняка они. Кому бы еще быть ночью в лесу и говорить на чужом языке? Кому бы еще перерезать горло заплутавшей девке, молящей о помощи? Меня убили валгомцы, и шел уже четвертый день, как я твердила об этом. Только мертвую никто не слышал.

Все дни в доме звучали плач, отпевания, слова похвалы. Расхваливали так, чтобы боги без долгих дум приняли меня в Тоначи и не дали блуждать по владениям богини Светавы до скончания мира.

Могилу засыпали под истошные вопли матери. Она повторяла мое имя, цепляясь за рубаху отца.

Ава.

Так они назвали меня в надежде, что божественное имя дарует счастливую и долгую жизнь.

Отца под руку держал мой милый Тифей, облаченный в скорбный кафтан. Он был ему к лицу, и я бы схлопотала от жениха, услышь он такое.

Толпа обогнула могилу и двинулась прочь с кладбища. Скоро во дворе родительского дома загорится костер, и на нем сожгут все милые моему сердцу вещи, а я пропаду из этого мира. Бабушка перед смертью умоляла не забыть сжечь ее любимый платок — все боялась, что потянется к нему с того света. Смерть не была окончанием пути, так она говорила: мол, не нужно страшиться, когда дорога приведет тебя в Тоначи, — и я старалась поверить в то, что не боялась этого мига.

Родители остались лить слезы над единственным чадом. Мать лежала на могильном холмике, сгребая пальцами землю, и причитала так громко, что, будь отец в добром расположении духа, стукнул бы, чтоб замолчала. Но он стоял, низко опустив голову, и я не видела его лица.

Как им теперь быть? Кто поможет по хозяйству? Нынче волхвы предрекали хороший урожай за молитвы Светаве, а раз так, отцу придется самому убирать поле. Ему не повезло, что Кшай послал одно дитя, и то девку, а теперь и этих рук лишил.

От мыслей отвлекла рана на шее — она зудела. Я прикоснулась к ней пальцами и ощутила что-то влажное, теплое. Кровь. Она стекала по шее и пропитывала белый ворот свадебного покая[2].

Как?..

Дыхание, замершее в груди в миг гибели, сперло, а тело словно проснулось. Оно болело, было тяжелым и тянулось вниз. Я захрипела и опустилась на землю, уперлась руками в рыхлый снег подле могилы.

Родители меня не замечали, для них я была там, под землей. Плач матери мешался с моим хрипом, но слышно это было лишь мне.

Мир вокруг зашумел, как проливной дождь, все громче и громче, а затем и солнце, и небо, и родители исчезли, оставив меня одну. Вместо полей, что окружали кладбище, перед глазами появилась каменная стена. Она расходилась в стороны, перетекая в пол и потолок. Рядом со мной стояли светцы, на ними плавно танцевал дым от погасшей лучины. Вокруг было темно. Где-то вдали капала вода.

Я в Тоначи? Царство мертвых выглядит как дно колодца?

Позади раздался раздосадованный вздох, и это заставило меня взвизгнуть и обернуться.

Поодаль стоял молодой мужчина, опускавший руку от зажженного пламенника на стене. На его лицо ложились тени, отчего оно казалось широким. Темные волосы растрепались, на щеках и подбородке — щетина. На незнакомце была черная рубаха, стянутая поверх кожаной безрукавкой. На плечах висел кафтан из меха не то медведя, не то волка. В руке он сжимал кусок пергамента.

Я сжалась и попятилась назад, словно могла выскользнуть через стену и сбежать. Взгляд зацепился за рисунок на его безрукавке: морда медведя, вышитая золотыми нитями у сердца. Знак врагов моего народа переливался на свету.

Валгомец.

Он поглядел на меня с недовольством и что-то злобно произнес. Это заставило меня еще немного отползти.

— Не понимаю тебя! — рявкнула я на едином языке.

Кажется, я впервые произнесла что-то на давигорском: раньше мне не приходилось встречать людей из чужого княжества. Но язык некогда единого царства так и не сгинул во времени, и говорил на нем любой, кто вырос на давигорских землях.

— Ты не похожа на великого воина, — ответил незнакомец низким голосом, изучая меня таким пронзительным взглядом, что я почувствовала, как от страха выступили слезы. — И нашего языка не знаешь.

— Да с чего бы мне знать валгомский? — Мой голос прозвучал тише.

Я оставалась на полу, но и отсюда видела, что мужчина выше меня головы на три, кабы не больше, и был широкоплечим и крепким.

Валгомец нахмурился и снова взглянул на пергамент, с виду переживший много, завидно много зим.

Я огляделась. За спиной мужчины находился деревянный стол с крошечными мешочками из светлой ткани. В углу комнаты была тяжелая на вид деревянная дверь.

— Где я?

— А где должна быть? — Он щурился в попытке что-то разглядеть на пергаменте при свете пламенника.

— В Тоначи.

— Тонаши, — вдруг поправил он и все же соизволил поднять голову. — Постой! Ты, — валгомец скривился, словно ему на стол швырнули освежеванную крысу, — шиньянка[3]?

Презрение в его голосе заставило меня пожалеть, что раскрыла рот, а потому отвечать я не спешила.

Он снова рыкнул и резко сунул пергамент за пазуху.

Я испуганно дернулась и заметила на левой руке веревку. Нет, это была нить! Тонкая, едва различимая, она тянулась от меня к левой руке валгомца.

— Что это? — на выдохе прошептала я и посмотрела на него. — Что это?

— Неужто не так заклинание прочитал и вместо духа великого воина призвал дух почившей девчонки-шиньянки? — задумчиво обратился он сам к себе.

От его слов в моей груди разгорался костер негодования. Я привстала на коленях, вгрызлась взглядом в его глаза.

— Какое заклинание? Что это за нить? Кто ты и что натворил, Таншай тебя задери?!

Он тяжело вздохнул, словно мое присутствие удручало. Ухмылка исказила лицо.

— Я Торей, а ты теперь мой дух-хранитель. Эта нить, — он приподнял левую руку над головой, — твой обет Кшаю защищать меня, пока не позволю уйти на покой либо не сгину сам.

Смысл слов обрушился на меня, когда я открыла рот, чтобы выругаться.

Наши народы враждовали много зим. Валгомцы лишили нас покоя, заставили жить в страхе перед скорой войной. Валгомцы вторглись на наши земли и убили меня.

А я оказалась на службе у одного из них.

2. Мертвая невеста на привязи

— И чтобы я ни слова от тебя не слышал, ясно? — прошипел Торей, бросив на меня грозный взгляд.

Он шумно толкнул тяжелую деревянную дверь и скрылся за ней, я же не сделала и шага. Душой чувствовала, что была в опасности, но тело мне не принадлежало. Рана больше не болела, и я не дрожала. Казалось, мне все почудилось, но сердце вопило: «Беги! Спасайся!»

Нить, невесть откуда взявшаяся на руке, казалась цепью. Она потянула меня за Тореем.

Долго мы шли в темноте, я — настороженно, мой недруг же ступал твердо, зная каждый поворот и закуток, и свет ему был не нужен. Когда мы добрались до широких ступеней, ведущих наверх, Торей с легкостью взбежал по ним, мне же пришлось семенить, приподняв подол платья. Я помнила, какой тяжелой была ткань покая, но не ощущала ее.

Как странно.

Ступени напоминали широкие плахи моего гроба, только из камня. Над ними будто тоже поработали умелые руки отца, сгладили все неровности и щедро обмазали смолой — в ступенях отражался свет из окон.

Я остановилась, разглядывая серые прожилки на камне, но меня тут же дернуло в сторону.

Нить натянулась.

Торей стоял на верхней ступени, и моему взгляду предстало его изуродованное лицо. Вдоль левой щеки от виска к челюсти тянулся и прятался в щетине рваный шрам, едва светлее кожи, но все же заметный. А по шее стекала багровая кровь.

— Шевелись, — почти одними губами произнес Торей и снова дернул нить. От этого я подалась вперед и запнулась о ступень. Длинные волосы, не стянутые лентой, упали на лицо, и я смахнула их, взглянув на Торея уже не с сочувствием, а с ненавистью.

Проклятый валгомец!

Все казалось сном. Не мог, ну не мог же Кшай и впрямь отдать меня на службу врагам? Я была покладистой, не перечила родителям, чтила богов, подносила дары на праздники и смерть приняла покорно, как и должно шиньянке. Я не заслужила такой участи!

Я сделала шаг и провалилась вперед. Мир смолк, осталась лишь давящая тишина, как будто я приложила ладони к ушам и с силой надавила — и вот Торей уже был позади меня.

Он был ошарашен, а правой рукой медленно провел по своей груди.

Я смотрела на него с не меньшим удивлением.

Я прошла сквозь него?

— Ты прошла сквозь меня? — отрешенно спросил он.

Я прошла сквозь него!

Торей зажмурился и толкнул дверь слева от себя со словами:

— Нет, не стану об этом раздумывать.

Мы оказались в светлой комнате. Сквозь два широких окна пробивался тусклый свет. Возле серых стен стояли сундуки, чуть поодаль — кадушки с травами. На стенах были развешаны сушеные веточки полыни, из котелка у окна шел пар, как от горячей похлебки. На двух столах лежали развернутые свитки, исписанные обрывки пергамента и гусиное перо. Место напоминало отцовскую мастерскую, только здесь мастерили не утварь, а снадобья.

У дальнего окна виднелся узкий проход, ведущий в еще одну комнату.

— Викай, поди сюда! — Торей уперся руками в стол слева от окна.

— Бегу, светлейшество, — раздался глухой ответ.

Светлейшество?

Я повернулась к нему.

— Ты из княжьего рода?

— Рот закрой.

Теперь, когда шрам на его лице был так заметен, Торей казался куда страшнее, и я умолкла.

Молодой, и для сватовства гож. Уж не тот ли это сын валгомского князя, который клялся жениться на княжне Равнин, да исчез?

Я отвернулась. Какая мне разница, кто он? Этот Викай разорвет наш обет, и я отправлюсь в Тоначи. Так заверил Торей по пути сюда, добавив, что ему мерзкие шиньянцы в услужении не нужны.

Казалось, уже ничего не могло удивить, но на стене комнаты, где каждый камушек пропитался ароматами трав, висело копье! Выглядело оно здесь нелепо, как бельмо на глазу. Этот… м-м-м, Викай был дружинником? Помнится, мать говорила: отец хотел положить жизнь на служение шиньянскому князю, хотел быть дружинником, но куда уж простолюдину! Вот и делал копья и мечи, пока со двора не погнали. Мама посмеивалась, мол, любовь к сказаниям о давигорских богатырях, прекрасных княгинях и великих битвах мне досталась от него. Я воображала себя, обычную деревенскую девку, верхом на вороном коне, в одеянии княжьего воина, скачущей по полю боя. Наш храбрый отряд непременно одолел бы врагов и увенчал победу славным пиром. Я воображала себя отважной и свободной. Ну не дуреха ли?

От этих воспоминаний копье на стене стало манящим. Длинное и толстое древко выглядело как крепкий сук, а наконечник был отлит из прочного металла, заостренный, хоть и покрытый пылью. Мне захотелось коснуться кончиком пальца острия, почувствовать его. Но когда я протянула руку — прозрачную, как лед на поверхности колодца, — она прошла насквозь.

На миг я позабыла, что умерла.

Из прохода у окна, покряхтывая, вышел старик. Судя по его виду, ему давно было пора почтить Кшая своим присутствием: серый балахон прибавлял прожитых зим, седые волосы переходили в длинную бороду, а та покоилась на широком брюхе. Густые брови торчали в разные стороны. Завидев меня, он сначала опешил, затем крепко зажмурился, надавил кулаками на глаза и распахнул их.

— Святая Видава, — вырвалось у него. Видать, проверял, не чудится ли.

Торей виновато склонил голову и указал на меня ладонью:

— Я ослушался и ошибся. Помоги.

— Ты и вправду ухо себе отрезал! — Викай бросился к нему и повернул голову Торея боком к себе. Курчавые темные волосы были перепачканы в крови и прилипали к шее, прячась багровыми дорожками за ворот.

Старик сокрушенно охнул:

— Как ты еще дух не испустил!

— Это всего лишь ухо. Я прижег рану.

Чем больше я слышала, тем дурнее мне становилось. Он отрезал себе ухо? Сам?

Ответом был вздох, полный негодования.

Торей же волнений Викая не разделял. Он протянул старику смятый пергамент и попытался задобрить улыбкой, но тот взмахнул руками и даже с некоторой обидой выдернул подачку.

— Украл у меня из-под носа, так еще и в крови испачкал, — проворчал он.

Теперь я заметила, как Торей сжимал левую ладонь, пытаясь скрыть порез.

— Ладонь-то зачем резал?

— Сначала я струсил кромсать ухо.

Разговор больше напоминал беседу двух соседей, которые решали, какую скотину прирезать на ужин.

— Чего вы не на валгомском говорите? — удивилась я. Когда мы зашли, Торей и позвал старика на давигорском языке, и теперь ворчал на нем, будто Викай на другом бы не понял.

— Помалкивай, сказано тебе! — Торей уселся на край стола.

— Не разговаривай так с юной девой! — Викай пригрозил ему пальцем.

— Она шиньянка!

— И потревоженный дух! Имей уважение, не позорь меня перед богами! — Викай зыркнул на Торея голубыми глазами, и тот потупился.

Я задиристо глянула на Торея. То-то же!

Викай притащил еще ткани, чистой воды и мешочки с травами, расставил все это рядом с Тореем и попросил его повернуться раной к свету. То, что раньше было ухом, теперь напоминало кусок свежего мяса, забытого на солнце. Кровь запеклась на месте среза, почернела, а кожа вокруг покраснела. Этот божедурье отсек себе большую часть плоти, оставив нетронутым только мочку, куда женщины обычно вдевали украшения. Старик свободной рукой сунул Торею мешочек с травой, приказал съесть горсть, а сам приложил смоченную тряпицу к ране.

Я вздрогнула — его прикосновение отозвалось болью в моем теле. Почудилось?

Торей зачерпнул траву и впихнул в рот, шумно похрустел и запил водой.

Викай тем временем уже расправлял на столе пергамент. Проведя пальцем по смятой поверхности, он указал на слово:

— Как ты прочитал это, светлейшество?

Торей вытянул шею, чтобы лучше разглядеть.

— Вайме[4]. Валгомский же.

— Не валгомский, а стародавигорский, — вновь заворчал Викай. — Ты бы знал, коли не прогуливал бы наши занятия. Правильно не вайме, а ойме, как у шиньянцев. Стыдоба-то какая, — добавил он себе под нос и вздохнул. Оплошность светлейшества его расстраивала.

Торей поморщился и помахал возле лица рукой, будто отгонял надоедливую мошкару.

— Будь добр, убери ее и помоги правильно прочесть заклинание. Мне нужен на защиту великий валгомский воин.

Я фыркнула:

— Великий, тоже мне.

Торей или не услышал, или решил не тратить на меня силы.

— Да как же ты не понимаешь! — негодовал Викай. — Это, — он стукнул по пергаменту пальцем, — заклинание давигорских волхвов, отвернувшихся от богов. Его писали кровью, в правильную луну, дабы оно свершилось, даже приносили жертвы, скрепляли кровью колдовство и слово. Я много зим провел за его изучением не ради твоей прихоти! Каждое слово несет смысл, чуть не так прочтешь — и вот что получается. Благодари Кшая, что к рукам не прибрал! — Он указал на меня. — Дева не просто бесплотная душа. Ты ведь уже чувствуешь жизнь, милейшая?

Он обратился ко мне так внезапно, что я растерялась. Здесь я слышала только брань поганого валгомца, и вот меня назвали «милейшей», будто я была не простолюдинкой, а из знатной семьи.

Когда я умерла, то не чувствовала ни скорби, ни обиды — ничего. Но теперь в груди бушевали негодование и ненависть к Торею. Я не могла касаться мира: я пыталась в родительском доме, пыталась и здесь, но ничего не выходило. А вот чувства… чувства вернулись.

Я кивнула, и Торей обреченно выдохнул, спрыгнул со стола и принялся расхаживать по комнате. Его сапоги раздражающе скрипели.

Викай благодушно улыбнулся, словно услышал вести о моем добром здравии.

Он совсем не походил на валгомца. При виде Торея мне хотелось убежать в поисках спасения, но стоило появиться Викаю, и сразу стало спокойнее. Его добрый взгляд успокаивал, приглашал довериться. И глаза цвета ясного неба… почему у него были такие глаза? У валгомца — и светлые?

— Понимаешь? — Викай взглянул на Торея. — Она связана с тобой духовно, твои силы и в нее вдыхают земную жизнь.

— Дух-хранитель беспрекословно повинуется своему хозяину. — Торей указал на меня рукой. — А эта несколько раз перечила. Какой толк от такого защитника?

— Заклинания читать нужно верно, божедурье! — Викаю явно надоело спорить. — Особенно те, что можно использовать лишь раз, да еще и расплатившись плотью. Ты хотя бы не додумался себе пальцы отрубить!

Глаза Торея испуганно округлились.

— Как это — лишь раз? — Он в два шага оказался подле Викая. Он был выше головы на две, и старику пришлось вздернуть подбородок, чтобы посмотреть на светлейшество. — Говоришь, отныне у меня в хранителях будет девка-шиньянка, да еще и мертвая невеста к тому же?

В груди кольнуло. Никто еще не называл меня мертвой невестой, а ведь так и было. В моих волосах виднелась красная тонкая лента с нанизанными камушками агата — знак того, что вскоре я бы стала женой. И похоронили меня в белоснежном покае, уже расшитом сермами[5] нашей богини Светавы. И впрямь мертвая невеста.

Викай выждал и медленно опустил подбородок, а затем снова поднял.

— Сочти ее обещание исполненным и позволь уйти на покой — не терзай душу после смерти, богов ради!

— Тонар велел призвать хранителя, я не могу не внять его последним словам, — с жаром выпалил Торей и повернулся ко мне. — Ты! Меч или лук в руках держать умеешь?

От одного его обращения мне стало страшно. В голосе звучала только вражда, в глазах горело лишь безрассудство.

Ответить мне не дал жуткий вой: он вихрем ворвался сквозь окна, заполнил собой комнату. Нет, то был не вой, а протяжный трубный гул.

И Торей, и Викай ринулись к окну.

Мужчина охнул:

— Неужто воеводы вернулись?

— Вести с границ привезли! — Торей радостно хлопнул ладонью по стене и пролетел мимо меня к двери.

Нить потянула за ним.

Снаружи звук был громче. Он наполнял коридор, разбиваясь о стены.

Мы бежали, и мне приходилось подлаживаться под широкий шаг, чтобы не упасть. Вскоре мы оказались на площадке со ступенями — они вели вниз на все четыре стороны.

Вести с границ? У них на границах войска?

— Так вы все же развязали войну?

Я бросила вопрос ему в спину, и Торей остановился, посмотрел на меня через плечо и нахмурился, будто только что увидел.

— Вам земель мало? Это мы на клочках ютимся, так оставили бы нас в покое!

— Что ты мелешь, девка? Лесам ваши земли и даром не нужны.

Он повернулся ко мне, и я отступила. Теперь, когда, кроме него, рядом никого не было, страх в душе проснулся и заставил умолкнуть.

Послышался топот, и вот мимо нас пробежали шестеро мужчин в одинаковых одеяниях: рубахи цвета сухой земли, такие же безрукавки и штаны. К ткани были пришиты металлические пластинки, скрепленные между собой так, что не стесняли движения тела. На головах — шлемы, напомнившие мне глиняные миски под кашу. В руках — копья, похожие на то, что у Викая на стене висит. Увидев нас, люди замерли в поклоне перед Тореем. Один из валгомцев покосился на меня и даже приоткрыл рот от удивления. Торей заметил это и грозно рявкнул. Мужчины тут же двинулись дальше, и я проводила их взглядом. Со спин на меня смотрели морды медведей, вышитые серебряными нитями.

Мы же больше не спешили. Торей будто вспомнил, что я поплетусь за ним, и потому развернулся спиной и уперся руками в стену.

Нас окружали окна, забранные решетками, но сквозь них все равно виднелись задний двор и конюшня. Я шагнула к одному. Взору предстала округа, такая же мрачная, как и все остальное. Ни единого цветка! Моя шиньянская душа порадовалась бы даже ромашкам, всяко лучше этого мрака.

— Здесь все такое же темное, как и история вашего народа, — прошипела я на свою беду.

Слова заставили Торея опустить голову и издать не то смешок, не то проклятие.

Нить на моей руке дернулась и с силой притянула к его ногам. Сидя подле сапог, я еще никогда не чувствовала себя такой маленькой и ничтожной. Страх, сковавший меня, напомнил, как сильно я отличалась от той выдуманной Авы, скачущей по полю брани с мечом. Она никогда бы не позволила такому произойти. Она бы ударила обидчика, сбила с ног, придумала бы что угодно, но спаслась. Я же вжалась в пол под тяжелым взглядом валгомца. Он опустился на одно колено и склонился надо мной. Вблизи его лицо казалось еще шире, черты лица — грубее, а глаза стали черными. Пугающе черными.

Торей накинул мне нить на шею и сжал под волосами. Кожу больно резало, а я почувствовала, что не могу вздохнуть.

Пальцы царапали нить. Я хрипела. Воздуха не хватало, и невольно я начала извиваться под его отрешенным взглядом.

Торей не улыбался своему деянию — наблюдал. Я попыталась ударить его по лицу, но ладонь прошла насквозь.

— Тебе было велено не раскрывать рот. — Он приподнял нить и меня. — Теперь ты в моей власти и будешь делать то, что я сказал. А я сказал: «Молчи». Тебе ясно, шиньянка?

Все происходящее казалось ненастоящим, еще одним дурным сном. Но боль от удавки напоминала — все было наяву: я в плену у врага, и даже смерть не спасала от боли и страданий, на которые он меня обрек.

Я выцарапывала себе вдох, но все было без толку.

— Кивни, если поняла, — нашелся Торей. В его голосе слышалась усмешка, но разглядеть ее я не могла — перед глазами поплыли стены.

Я несколько раз качнула головой вверх-вниз и зажмурилась.

Удавка ослабла, и я рухнула на пол. В легкие с хрипом ворвался воздух, но тут же вышел наружу кашлем.

Я же дух, я дух, так почему я дышу и задыхаюсь?

Торей оскалился. Он поднялся во весь рост, отряхнул штанину у моего лица и зашагал по ступеням вниз. Нить между нами стремительно удлинялась.

Вот второе отличие меня от выдуманной Авы: даже после смерти мне не быть свободной.

3. Обещание

Я старалась больше не дерзить Торею. Снова ощутить удавку на шее — нет уж. Сердцем чувствовала: он убьет меня, если пожелает, и на сей раз запугивать уже не станет.

Мы были в его покоях, темных и хмурых, как он сам. Но подумать только, целые покои — как вся родительская изба! Уместились бы и печка, и стол, и лавки, и сундуки с одеждой, и еще бы место осталось.

Я точно попала в руки либо богатого вельможи, либо и вовсе княжича.

В покоях было два окна, узких и высоких, тянувшихся почти от пола до потолка. Они были занавешены тяжелой синей тканью, отчего света мучительно не хватало. Широкая кровать, на которой могло спать целое семейство, была застелена медвежьими шкурами. Подле нее — громоздкие сундуки, а поодаль — деревянный стол, заваленный свитками. Но больше остального меня поразила открытая печка, где пламя плясало на поленьях. Торей назвал это камином и велел сидеть подле него, а сам достал из сундука темную тряпицу, разорвал ее на лоскуты и принялся перематывать раненую ладонь. От движений наша нить поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. Я задумчиво провела по ней пальцем, обогнула запястье и стукнула по узлу. Крепко завязан.

Навечно завязан.

— Вот как чувствуют себя псы.

Торей вскинул голову, словно позабыл, что теперь его жизнь омрачала шиньянка.

Я приподняла запястье.

— На привязи.

Он на миг воздел глаза к потолку и продолжил обматывать руку.

Чего к лекарю не сходит?

— Ты отпустишь меня?

Он молчал. Закончив с перевязкой, он уселся на кровать и уперся локтями в колени. Вид у него был задумчивый, но каждое мое слово, напоминание о себе — злило: он хмурился, шумно вдыхал. И все же я произнесла:

— Отпусти, прошу. Ты же дал мне слово.

— Сколько раз надо обвить твою шею нитью, чтобы ты умолкла? — Он все-таки поднял взгляд: так хозяева смотрят на больной скот, от которого хлопот больше, чем пользы.

Я прикусила язык и потупила взгляд. Если Торей поднимется с постели — я забуду, как дышать.

Отец поколачивал маму, и я знала: тишина и покорность не спасали. Даже молчание могло породить желание ударить, и потакание каждому слову — тоже. Так было у родителей, но меня отец никогда не трогал, да только всегда так быть не могло. Я знала, придет день, и я тоже попаду под его руку. Так почему же это не взрастило во мне опаску к мужчинам? Почему я все равно подошла в поисках спасения в лесу к незнакомым людям? Почему теперь не могла умолкнуть и вымаливала свободу?

Торей поднялся, и я дернулась в сторону, но ему было не до меня — он шагнул к окну и отдернул ткань. Тусклый свет ворвался в покои.

— Ты внимательна? — Торей все же повернулся. — Что умеешь делать? Быстро назови!

— А… я… готовлю вкусно и дом в чистоте содержу, — выдала я первое, что пришло на ум.

Негодование на его лице сменилось удивлением. Он моргнул, и я решила, что с испуга ответила на шиньянском языке, но тут Торей рассмеялся.

— Пища и порядок, — он покивал, — за это стоило расплатиться ухом.

— Да не принесу я тебе никакой пользы! — Я поднялась. — Ты мой враг. Хранить твою жизнь я не стану. Отпусти.

Он дернул бровью и нахально скривил губы.

— Неудивительно, что ты мертва. Твой язык явно живет отдельно от головы.

«Дочка, прибьет тебя однажды за твой язык либо батюшка, либо Тифей», — вспомнились причитания матери.

И хоть мой голос дрожал, смолчать я не смогла:

— Я мертва из-за вас, дикарей. Клятва для вас была пустым звуком, раз на наши земли вторглись! И так отхватили себе большую часть давигорских земель во время Братской войны, оставили нам клочки. Ты хоть знаешь, что такое голод? Попробуй вырастить пшено на тех пожитках, что нам достались!

Торей сделал шаг ко мне, и я попятилась. Он глядел исподлобья, но ухмылялся. Мой страх забавлял его, как дикого зверя — беспомощность раненой жертвы.

— Ты что несешь? Наши воины не пересекают границу, только охраняют ее.

— Меня убили валгомцы.

— На ваших землях?

Я смотрела на него с таким же удивлением, что и он — на меня.

— Валгомцы не просто перешли границу — они топчут почти середину Равнин! Моя деревня далеко от выжженной полосы, но я встретила их в нашем лесу.

Торей уже не пытался меня перебить. Он слушал, казалось, внимательнее.

— Я знаю историю своего народа, знаю, как ваш князь столетие назад продал страну соседней Иирдании, пошел против брата и уничтожил Давигор. Теперь же вы пытаетесь прибрать к рукам все земли. Да будь я проклята, если стану помогать тебе!

— Умолкни, — холодно произнес он и взмахнул рукой, отчего я вздрогнула и затихла.

Торей задумчиво посмотрел в окно, и я невольно проследила за ним взглядом. А там меня ждало диво. За окном виднелась огромная река, уходящая вдаль. Ветер с силой толкал к краям земли темную воду, и она билась о подножья высоких бугров, тянущихся к небу.

Уж не вижу ли я пристанище валгомской богини Видавы? Говорили, что она обитает в самой большой воде на давигорских землях.

У берега стояло два деревянных изогнутых сооружения с синими полотнищами на высоких толстых палках, на каждом была вышита морда медведя. Рядом, на земле, ходили валгомцы — перетаскивали бочки с рыбой, отмахивались от прожорливых птиц. Я привыкла к солнцу, зеленым полям, цветам и теплу. Здесь, на валгомских землях, тепла словно никогда и не было, и все же этот вид из окна, он был… прекрасен.

— Я не отпущу тебя.

Чуть обернувшись, он смотрел мне под ноги, и на мгновение мне почудилось, будто ему жаль произносить это.

— Пусть ты и не воин, от тебя может быть толк. Либо тебя в хранители, либо совсем ничего не получить, а я все же себе ухо отрезал. Так что ты останешься.

Его слова обжигали душу, оставляли на ней шрамы, болезненные, нестерпимые.

Мне захотелось позвать маму, убежать к ней, спрятаться в ее объятьях от страшного мира, в котором я очутилась. Никогда еще я не чувствовала себя такой беспомощной, такой безвольной. От этого на глазах выступили слезы, и я подняла лицо к потолку, чтобы они не побежали по щекам.

Я здесь. Я правда здесь. Это не сновидение, я умерла и теперь привязана к незнакомому мужчине из вражеской страны. Милостивый Кшай, за что?

— Да… да не реви ты! — вдруг пробормотал он. — Это же не на всю жизнь… мою… Не реви, дуреха! Разберусь с угрозой, и уйдешь в Тонаши.

— Врешь, ты меня никогда не отпустишь. — Я закрыла лицо ладонями. Остановить плач я уже не могла, а если бы Торей меня ударил, разрыдалась бы еще громче. Казалось, он тоже понимал это, поэтому не трогал. — Валгомцы слов не держат!

Это была последняя попытка обрести свободу — через жалость и слезы. Мадага говорила, что молодые мужчины не выносили девичьих слез и делали все, лишь бы те прекратили плач. Подруга сама так часто поступала перед женихом.

Сквозь пальцы я все равно видела, каким напуганным выглядел Торей, а когда заплакала еще громче, растерянно произнес:

— Сказал же, что отпущу. Послушай, всего семиднев, и будет тебе свобода, даю слово.

Я притихла.

Торей стоял с поднятыми ладонями.

— Сдалась ты мне, право слово, — буркнул он и опустил руки. — Но о своей гибели ты должна мне рассказать.

— Потехи ради?

— Хочу понять, что происходит.

Я утерла рукавом щеки и шумно вздохнула.

А Торей вдруг улыбнулся, и на мгновение его лицо перестало пугать. Это был обычный мужчина, чуть старше меня, с усталым взглядом и шрамами, у каждого из которых была своя история.

Он поморщился — от улыбки заболела рана, — и присел на край кровати.

— Напомни имя, — попросил он.

Я опустилась на пол, поджав под себя ноги.

Семиднев? Куда он потащит меня за семиднев? Что заставит сделать? Неужто решил, будто я поверила ему, что войны нет? Что ж, пускай думает, но защищать я его не стану. Я никогда не предам свой народ.

Торей наклонился и пощелкал перед собой пальцами.

— Эй, если имя слишком шиньянское, получишь новое, — не то пошутил, не то всерьез сказал он.

— Ава. Меня звали Ава.

— Ава, — протянул Торей, будто пробовал имя на вкус. — В честь всех богинь?

Я кивнула.

Покои снова погрузились в тишину: мы будто обдумывали, что делать дальше, ведь доверия между нами не было и быть не могло. Хранитель из меня тоже не выйдет — мне попросту безразлична его жизнь.

Я перевела взгляд на нить. Она была такой же призрачной, как и мое тело, и все же и я, и Торей могли касаться ее.

Касаться друг друга через нее.

В дверь громко и отрывисто постучали.

Торей произнес непонятное слово, грубое на слух, и в спальню вошел молодой мужчина, такой же высокий, но куда худее Торея. Он замер на пороге. Взгляд темных глаз пробежался по хозяину покоев, и тот поднялся. Незнакомец что-то ему сказал и возмущенно взмахнул рукой. Он казался моложе Торея, на лице не было ни бороды, ни щетины. Волосы, собранные в низкий хвост, напоминали огонь в камине. Несколько прядей падали на лоб и щеки.

Я тоже поднялась, и сначала взгляд незнакомца прошел сквозь меня, будто девушки в этой спальне не были редкостью, а затем его глаза округлились. Он приоткрыл рот, но так и не задал вопрос, только взор его метался с меня на Торея и обратно.

Торей устало вздохнул. Он выглядел недовольным.

— Эй! — Этот возглас я поняла. Дальше последовала валгомская речь. Незнакомец отвечал на вопросы, пояснял, но поглядывал на меня. Я же от смущения обхватила себя руками и отвернулась к окну.

Они недолго о чем-то спорили, а когда дверь захлопнулась, я услышала:

— Вызывают на военный совет.

Торей распахнул сундук и нырнул туда, вынул простую белую рубаху. В темных покоях она казалась луной на черном небе. Бросив ее на кровать, он распустил шнуровку на своей безрукавке, стянул ее и бросил туда же, а затем принялся расстегивать пуговицы.

Внутри меня что-то дернулось, когда оголился смуглый участок кожи.

— Эй, эй! — Я прикрыла глаза ладонями. — Совсем стыд потерял? Я же здесь!

Послышался ехидный ответ:

— Ты что же, не видела мужчин без рубахи?

Я прижала ладони к глазницам сильнее. Провалилась бы сквозь землю, кабы могла.

— Не обязана смотреть на тебя нагого. Будь так добр, не забывай, что я теперь тоже здесь!

— Будто ты дашь забыть, — хохотнул Торей. Позади меня шуршали ткани. — Тебе тоже надо переодеться. Я попросил Кисея принести одежду. Тебя что, прямо во время свадьбы убили?

— Нет.

— Почему тогда в свадебном покае?

Отвечать я не собиралась, и чуть погодя Торей тоже это понял.

— Ладно. Но отныне ты в Овтае[6], и будешь выглядеть как валгомка.

В столице Великих лесов?

Я повернулась, но его нагота заткнула мне рот. Торей стянул с себя рубашку. Лучи солнца скользнули по обнаженной груди. Его кожа была куда темнее моей, напоминала хлебную корку, хорошенько запеченную в печи. Живот Торея перечеркивал шрам, длинный и неровный.

Я замерла от смущения. Торей явно не заметил этого, потому что спокойно натянул на себя рубаху и безрукавку.

— И как же я переоденусь, коли я дух?

— Перетянешь к себе, как в легенде о давигорском князе-духе. — Торей поправил повязку там, где раньше было ухо.

Я глядела на него в ожидании.

— Ты же слышала эту легенду?

— О Ранее, что после смерти заключил со Кшаем сделку на десять зим?

— И мог вытягивать душу из любых вещей, — кивнул тот. — Да, я о ней. Ясно представь, что вещь уже у тебя в руках, и так и станет.

Торей огляделся и схватил с кровати медвежью шкуру, протянул мне с приказом: «Попробуй!»

Отец рассказывал мне легенду о князе-духе так часто, что она стала едина со мной, будто воспоминание из иной жизни. Теперь же я стала этим князем, только без выбора и воли.

Моя ладонь замерла над шкурой, а я постаралась представить, какая она на ощупь. Наверняка мягкая и густая, будет щекотать ладони и тянуть к полу своей тяжестью.

Я опустила руку, и она скрылась под шкурой, а я почувствовала твердость в ладони, сжала пальцы и потянула ее к себе. И вот у меня в руках была такая же шкура, что и у Торея.

— Милостивая Светава, — сорвалось с моих губ.

Я не ощущала ни тяжести, ни мягкости, но она была в моих руках.

— Все же удивительно, — выдохнул Торей. Хоть он и ожидал чуда, скрыть удивление не смог.

В дверь снова постучали, но не стали ждать разрешения. В покои вошел Кисей со стопкой одежды. Ни единой яркой ткани там не было, лишь земляные, черные и серые тона. Они будто напоминали, что жизнь валгомцев была такой же мрачной, как они сами. Будь на мне наша одежда, я бы стала ярким пятном среди этих унылых стен.

Кисей положил одежду на кровать и поспешил уйти, напоследок бросив на меня внимательный взгляд.

— Одевайся, — снова приказал Торей и принялся стягивать завязки на своей безрукавке.

Я посмотрела на него, как родители — на детей в ожидании верного ответа, но Торей был слишком занят завязками. Пришлось прокашляться.

Он вскинул брови, заметив мою нерешительность.

— Смущаешься? — серьезно спросил он.

— В отличие от тебя — да. Исчезни куда-нибудь. — Я помахала ладонью в сторону двери.

— Но это мои покои, — напомнил Торей. Ему понравилось меня злить или что?

— Тогда будешь объяснять, почему у тебя на привязи мертвая невеста-шиньянка. — Я нежно улыбнулась.

Он закатил глаза, взъерошил волосы и отвернулся.

Я обошла кровать, подступила к одежде и тут меня осенило. Нить! Как он умудрился переодеться с ней на запястье?

— А как…

— Нить? — Он чуть повернул голову, и мне снова стал виден шрам. — Она заметна лишь нам, и касаться ее можем только мы. Ни люди, ни предметы, лишь мы.

Вытянув в свой мир вещи, я огляделась в поисках любого укромного уголка, но в этих покоях не было ничего подходящего.

Ты ничего не можешь сделать. Ты никогда ничего не могла сделать. Смирись с этим так же, как смирилась с замужеством.

Стало противно от собственной беспомощности, да только сделать я и вправду ничего не могла. Что живая и дома, что мертвая и у врага за спиной, я оставалась духом: без выбора, без воли.

— Ава. — На сей раз его голос был мягок. — Знаю, как неприятен тебе, но ничего не поделать.

Я сняла бусы, которые мать надела на меня перед самым погребением. При жизни красные, теперь они ничем не отличались от новой меня: бледной и прозрачной. Опустив украшение на кровать, я едва сдержала удивленный вздох, когда оно исчезло. Прямо как я из маминой жизни.

— И я хочу услышать, что с тобой случилось и как ты оказалась здесь.

Ты меня призвал!

Я стянула с себя покай и прижала к себе на случай, если Торей все же повернется. Одной рукой надевать платье было неудобно, зато я чувствовала хоть какую-то безопасность.

— Ты же поможешь мне разобраться?

— Да помогу, помогу.

— И вредить не станешь?

Я усмехнулась от его наивности. Будто бы я могла ему навредить!

— Не стану.

— Обещаешь? — все так же мягко протянул Торей.

Покай выпал из рук, и я выругалась, на мгновение оставшись почти голой. Наспех надернув платье, я завязала на талии пояс.

— Да обещаю!

4. Военный совет

Валгомцы выгнали шиньянский народ на край Давигора холодной зимой. Многие люди погибали от голода, замерзали в полях. Если умирал родитель, то вскоре Кшай прибирал к рукам и дитя — оно не могло выжить в одиночку, а брать себе нахлебника никто не решался.

Спустя много зим народ все же расплодился, и тогда семьям запретили рожать больше двух детей, а у тех, кто ослушался, отбирали чад и… здесь мама всегда вздыхала и благодарила Светаву, что та позволила ей родить только одно дитя.

Минуло еще несколько зим, и на Великие равнины пришла засуха, люди голодали. До нас долетали слухи, что в землях валгомцев случались бунты: подданные негодовали от равнодушия князя к их бедам. И тогда наш правитель согласился выдать старшую дочь за наследника валгомских земель в знак союза и помощи друг другу. Да только поганые валгомцы подвели, и свадьбу отменили. А после я встретила тех незнакомцев в лесу…

Нить между мной и Тореем сократилась, но не давала идти рядом. Мы были привязаны друг к другу за левые руки, и мне приходилось держать ладонь возле живота, чтобы нить не мешала. Я пыталась встать справа от Торея, но он быстро возвращал меня на место.

— Идти неудобно! — прошипела я, но больше это было похоже на плач.

Мы свернули со ступеней в широкий коридор с оконцами.

— Ты не должна идти рядом. Заклинание заставляет духа следовать за своим хозяином, — холодно пояснил Торей.

— Как собака?

— Как собака.

Я фыркнула и тут же осеклась — он мог бы снова накинуть мне нить на шею.

Прикуси язык, Ава!

Коридор вывел нас к большим деревянным дверям. Они были украшены коваными узорами, напоминающими пики. Те тянулись одна за другой, создавая очертания медвежьей морды. Когда дверь открылась, половина морды отъехала в сторону, пропуская нас.

Это было просторное темное место, с круглым каменным столом посередине и с тремя окнами в одной из стен. За столом сидели мужчины с густыми бородами и смурными глазами. Каждый из них прожил свои зимы, кто-то больше, кто-то меньше, это было видно по волосам и коже. На каждом — темные одеяния. Такой мне и запомнится столица Великих лесов — мрачной, что ночь без звезд.

Торей вышел к ним, как князья выходят на встречу с народом: статный, высокий, широкоплечий, с высоко поднятой головой.

Голоса смолкли, и я была уверена: причина не во мне. Все смотрели на Торея, будто желали поприветствовать его преданными взглядами.

Все же воевода? Но эти мужчины выглядят так, будто обсуждают княжеские дела.

Все поднялись, кроме мужчины во главе стола. Седовласый, с бледной морщинистой кожей, обтягивающей острое лицо, он устало улыбнулся. Темные глаза смотрели в такие же напротив. Если бы он был моложе на десятки зим, я бы раньше разглядела их сходство с Тореем.

— Князь, — учтиво склонился он перед ним.

Князь?

Отец рассказывал об этом человеке. Некогда сильный князь Торай, в юности терзаемый проклятием, сумел за свое правление привести валгомские земли к процветанию и почти покончить с голодом, но ввел непомерную дань. Многим обнищавшим валгомцам пришлось оставить родину, перебежать на наши земли и даже дальше в надежде найти новый дом.

— Сын, — коротко обронил мужчина и уперся руками в стол.

Я без смущения раскрыла рот. Меня взял на привязь не просто валгомец, а их будущий правитель!

Торей кивнул, и стулья заскрипели — мужчины усаживались. Постепенно все взгляды переходили на меня, и люди не скрывали своего удивления. Чем дольше на меня смотрели, тем больше округлялись глаза. Неясно было, что завораживало их больше: прозрачное тело или светлые волосы?

Я провела ладонью по косе, которую заплела перед самым выходом из спальни. Мне хотелось, чтобы все в этом зале знали, как оплошал их будущий правитель.

Повязка на его голове, скрывающая отрезанное ухо, вызывала такое же любопытство, как и я.

Снова зазвучала валгомская речь. Торей указывал на меня рукой и размахивал ею так, что нить между нами болталась. То, что он умолчал о моем происхождении, я поняла, когда светлейшество прошел к своему стулу и потянул за собой. Ни слова не проронил, потому что валгомский я бы не поняла, а давигорский выдал бы его оплошность.

Поначалу я стояла подле Торея и отчаянно пыталась вникнуть в их разговор — язык, пусть и чужой, был похож на шиньянский.

Они напали на Равнины? Но Тифей — дружинник князя, ему бы не позволили покинуть войско, если бы началась война, но он приехал, чтобы проститься со мной. Тогда что делали валгомцы подле моей деревни? Зачем жгли костер в нашем лесу?

Зачем меня убили?

Совет окончился, когда солнце почти скрылось.

Я сидела у стены и провожала глазами мужчин: они уходили друг за другом, но прежде бросали на меня любопытные взгляды. Я обхватила руками колени и притянула их к себе, желая укрыться от этих взглядов. Благо я была мертва, и они меня не коснутся.

Отец Торея оставался за столом, когда к нему подошли мужчина и женщина. На них были багряные одеяния и белые передники. Посреди унылых темных стен ткань словно светилась.

Они ухватили мужчину под руки и помогли подняться. Он же слабо улыбнулся стоящему рядом сыну и положил ладонь на его щеку. Князь валгомцев выглядел худо. Стоять ему было трудно, потому он цеплялся за руку мужчины. Женщина держала кружку, наверняка с отваром.

Он при смерти?

Торей произнес несколько слов, и его отец посмотрел на меня, нахмурился.

Я поднялась под его тяжелым взглядом и отряхнула подол. Не нарочно, но выглядело так, словно я выказывала неуважение этому человеку. Да и за что бы мне, шиньянке, уважать валгомского князя? Я росла в ожидании войны между народами, и даже мне, темной девке, было ясно, что только князьям под силу эту войну извести. Наш правитель пытался сгладить беду, готов был отправить свое дитя этим извергам, а они и того не оценили!

Князя вывели из зала. Торей же подошел ко мне и навис, как паук над добычей:

— Из какой ты деревни?

— На кой тебе знать?

Он дернул бровью и опустил подбородок к груди, но улыбнулся так, словно набивался ко мне в женихи.

— Разве мы не договорились дружить?

— Ты всех друзей привязываешь к себе колдовством?

Не успела я договорить, как на плечо Торея легла чья-то ладонь и толкнула его сквозь меня. Мир снова смолк, и я успела напугаться. Отскочив в сторону, увидела: Кисей придавил Торея к стене, заломив ему руки за спину. В весе и росте он явно уступал будущему князю, но был напорист.

Кисей что-то пробурчал на валгомском, отчего Торей тихо засмеялся.

— Говори на общем языке, она не понимает по-нашему.

Взгляд темных глаз метнулся с княжича на меня, и Кисей прищурился. Так пристально отец разглядывал древесину для своих работ: тоже с прищуром, желая выведать все подвохи, отсечь лишнее, извести то, что могло бы навредить изделию.

Кисей расправил плечи:

— Шиньянка?

Его давигорский звучал грубее, будто выговаривать слова было трудно.

Он повернулся к Торею и указал на меня рукой:

— Правда — шиньянка? Как? Отца решил позлить?

— По-твоему, в заклинании можно указать происхождение? — Торей поднял руки и потянулся, покачался в разные стороны. Вся эта история с неправильным заклинанием явно беспокоила его меньше, чем Кисея.

Тот же замахал ладонью, словно пытался отогнать мошкару от лица.

— Мне почем знать! Я был уверен, ты шутил о духе-хранителе, а теперь здесь шиньянка, да еще и девка. Какой из нее хранитель, когда она даже меня испугалась?

— Потому что ты страшный, — Торей по-доброму хлопнул его по плечу. — Ава, знакомься, это мой друг и воевода княжьего Западного лагеря Кисей. — Торей кивнул в его сторону, а затем указал на меня. — А это Ава…

— Да я понял, ты же только что назвал ее имя. Здравствуй. — Воевода кивнул мне. — Кажется, я напугал тебя. Извини.

Его холодная вежливость удивила, и оставалось лишь молча кивнуть в ответ. Но все же, пусть он смотрел на меня с подозрением, ненависти во взгляде не было.

Я потупилась, чем вызвала гогот Торея. Он что-то произнес на валгомском, подтолкнул Кисея локтем и двинулся к выходу.

Нить потянула меня за ними.

— Ты зачем вернулся? — спросил княжич и притворно ахнул. — По мне тосковал?

— По теплу и возможности помыться не на глазах у всего отряда. — Кисей почесал щеку. — В лагере стало куда спокойнее с твоим уходом. Никто не жалуется на смрад, и воды в купальне всем хватает. К слову, рядом с лагерем есть деревушка, Коновкой зовется. Местные топят для нас бани да едой иногда помогают. Можем чем отблагодарить?

— Отдам поручение, — незамедлительно отозвался Торей. — Мог бы и в письме прислать свою просьбу, не гнать коня.

— Просьба к случаю пришлась, я приехал тебя от глупости удержать. — Он указал на свое левое ухо, но глядел на друга. — Тебе идет. Другое отрезать не думал?

Теперь лицо княжича выглядело глупо из-за хмельной улыбки.

Он провел широкой ладонью вдоль хребта Кисея и сжал его безрукавку на пояснице.

Я же раскрыла рот от такого зрелища.

— До чего же мне не хватало твоих шуток и тебя, — нежно, как полюбовнице, прошептал Торей, глядя на друга.

Воевода отскочил в сторону:

— Торей! Просил ведь перестать так делать, в замке шептаться начнут! — Его голос стал куда выше, в нем звучало раздражение.

Торей лишь заржал, ухватившись за живот.

— Мне это никогда не надоест.

— Уж кто бы сомневался, — проворчал воевода. Расстояние между ними он сокращать не собирался. — Дурень. Я еще жениться хочу, в отличие от тебя.

В моей деревне мальчишки частенько так дурачились, хлопали друг друга по ногам и заду, приговаривая любовные слова, но увидеть это на чужой земле, да еще и между будущим князем и воеводой, было дико. Равно как и находиться одной с двумя мужчинами! Почему эта мысль пришла мне в голову лишь сейчас?

А что ты можешь сделать? Ничего. И я лишь обхватила себя руками, будто пыталась оградиться от их общества.

Мы спускались по ступеням. Торей и Кисей перешли на валгомский, а я от скуки разглядывала стены. Как воевода назвал это место? Замок? Замок. Я и слова-то такого раньше не слышала. У нашего правителя дом звался хоромами и был построен из бревен и досок. Здесь же, среди бесконечных лесов, возвышались хоромы из камней. До чего странно.

Наше бесцельное шествие закончилось подле широких дверей, ведущих во двор.

Кисей произнес очередную речь на валгомском. Его голос звучал грозно, будто он требовал у чада признаться, кто разбросал по избе вещи.

— Да не убьет она меня, — отмахнулся княжич и поглядел в мою сторону. — Так ведь, Ава? — Он подмигнул.

Торей хотел, чтобы я услышала это. Хотел указать на мою беспомощность, потому что знал — я не смогу причинить ему ни малейшего вреда.

Я опустила голову, притворившись покорной, но взгляд прилип к нити. Мы можем касаться ею друг друга. Можем касаться. Можем…

Кисей тяжело вздохнул и вроде бы согласился.

— Только не сболтни о ее происхождении.

— То-то тебя наши засмеют. — Воевода отвесил небрежный поклон, больше напоминавший очередную шутку, и вышел во двор.

Торей же объявил мне, что обещал отцу наведаться к нему, и мы снова отправились бродить по коридорам этого… замка.

— Так ты княжич? — осторожно произнесла я, плетясь рядом. Лишь снова оставшись с ним наедине, я почувствовала себя в опасности.

Торей напоминал мне зверя, то ласкового, то пугающего. Стоило ему пожелать помощи, он становился покладистым и учтивым, но это быстро сменялось грубостью и жестокостью, как только надобность в помощи отпадала.

Он кивнул, не удостоив меня взглядом.

Ясно. Немногословный княжич.

Мы прошли мимо очередных ступеней, и я указала на них рукой:

— Разве покои князя не там же, где и твои?

— Нет. Нет, он… — Торей запнулся о собственную ногу и выругался. — Его покои теперь внизу.

— Зимой ему будет холодно.

— Не будет.

— Потому что он болен?

Торей резко остановился, и мне стоило усилий не пролететь сквозь него.

Наши взгляды встретились.

— Мы не будем это обсуждать. Никогда. Ясно? — Его бас прокатился эхом по каменному коридору.

Оставшуюся часть пути мы молчали, пока не оказались подле узкой дубовой двери, сплошь покрытой давигорскими тешксами[7]. Короткие линии, выдавленные ножом, пересекали друг друга и образовывали подобие снежинок. Наши народы многим отличались, но когда-то мы были едины, и что-то до сих пор напоминало об этом. Такие тешксы делали на кроватях больных, а суеверные набивали их краской на своих телах. Я царапала их у изголовья кровати бабушки. Эти тешксы отгоняли смерть.

Мне стало жаль Торея. Потерять близкого человека ужасно. И когда это происходит быстро, как со мной, остается только оплакивать тело и дни, которые вам не суждено провести вместе. Куда страшнее смотреть, как жизнь медленно угасает в том, кого ты любишь. С каждым восходом солнца он становится слабее, все больше исчезает из мира живых, а ты ничего не можешь сделать.

— Ты остаешься здесь. — Торей стукнул по дереву и вошел. Нить потянулась за ним и прошла сквозь закрытую дверь.

Я осталась в тишине и одиночестве. Какими же долгожданными они были после стольких событий! Отойдя в сторону, я приложила пальцы ко лбу и зажмурилась. Точно не сплю? Распахнув глаза, тяжело вздохнула. Валгомский замок никуда не делся, и нить на руке все так же тянулась за дверь.

Чувство беспомощности в груди нарастало с каждым вдохом.

Когда я еще была жива, в деревне ходили слухи, что скоро начнется война с валгомским народом. Мол, князь Великих лесов расторг уговор о свадьбе, но и о продолжении мира речи быть не могло. Мы старались жить как прежде, но любая весть из столицы наводила шуму, и все чаще мужчины собирались во дворах и говорили, мол, уже вот-вот и начнется. Так все же началась?

Торей вылетел в коридор, хмурый пуще прежнего.

— Отчитали за дружбу с шиньянкой? — Я не удержалась от издевки.

— Мы не друзья. — Он провел ладонью по лицу. — Но меня не выпустят из замка, пока отец не поверит, что ты можешь меня защитить.

— Ну и сидеть тебе здесь до конца своих дней.

— Закрой рот, — прошипел Торей, прожигая меня взглядом. — Если моя свобода зависит от твоего умения владеть мечом, я сделаю из тебя воина. Завтра начинаем уроки! А до утра умолкни, сделай милость. — Он ухмыльнулся и зашагал по коридору.

Я фыркнула ему в спину.

Ты не доживешь до утра, светлейшество.

5. Ночь

Никогда не любила темноту. С детства я страшилась наступления сумерек, и в них мне чудилась всякая нечисть. Вот Кудо[8] сидит у печи и ждет подношения, а если не дать ему шерсти животного — он сдерет с меня волосы заживо. А вот в окно заглядывает вирься[9], жаждущая отведать человеческой плоти. Минуло много зим, и я перестала видеть образы во тьме, однако отголоски воспоминаний будоражили мысли перед сном. Но эту ночь я ждала.

Вечер принес новое знание о моей жизни ойме: я не могла касаться ничего вокруг. Это я выяснила, когда попыталась сесть на сундук — провалилась сквозь него, а вот под пол не ушла.

Кисей приносил в покои то свитки, то мечи, а в третий раз — одежду: штаны, рубахи, платье и пару сапог.

— Это тебе, — сказал Торей.

Когда усталость взяла свое и княжич уснул, я замерла, вслушиваясь в его дыхание: спокойное, постепенно затихающее.

Я осторожно поднялась с пола и встала на цыпочки. Торей лежал на спине неподвижно и расслабленно, раскинув руки в стороны.

Вот и стань той Авой из сказаний. Ты на поле брани, а он враг, которого надо извести. Ты уже мертва, так что не робей! Смерть сына точно скосила бы князя, и тогда на мой народ нападать будет некому. Представь, что ты та Ава!

Ладони обхватили нить и натянули ее. Я сделала несколько шагов и замерла — вдруг не спал. Но княжич не шевелился, и дыхание его звучало все так же. Как волк за добычей, я плавной поступью двигалась к кровати, пока не нависла над своим хозяином.

Уговорить себя на такое было просто, и это пугало. Я не задумывалась, что стану убийцей, казалось, меня это и не заботило. А вот мысль о том, чтобы остаться на привязи и беречь валгомца, быть его прислугой, заставляла сжимать нить сильнее.

Не стану, не стану, не стану!

Стоило нити коснуться кожи Торея, она загорелась в моих ладонях. Я завизжала и отбросила ее. Боль, жгучая и пронизывающая, окутала руки. Из глаз хлынули слезы, на миг растворив все вокруг.

— Мое почтение, — прозвучал хриплый голос Торея. Он сел на кровати. — Вижу, что ты не трусиха, коль решила меня убить.

Я взглянула на него со злобой, но закусила губу: делать себе еще хуже не хотелось. На сей раз он будет душить меня, пока не надоест, в этом не было сомнений.

Он усмехнулся, словно я произнесла это вслух.

— А говоришь, что знаешь легенду о князе-духе. Он не по доброй воле остался в этом мире. Его привязал к себе слуга Моран и попросил волхвов сотворить такое заклинание, которое не даст князю лишиться разума да заодно убережет Морана. Ты поклялась защищать меня, так что заклинание не даст меня убить.

— Да не давала я никакой клятвы! — выпалила я и тут же осеклась. Давала. Здесь, в этой комнате!

— Ах ты, жабья бородавка! Ты заставил меня!

Торей с довольным видом опустился на подушку.

— Тебе стоит следить за тем, что вылетает из твоего поганого шиньянского рта, — добродушно посоветовал он. — Я не уснул бы с тобой в одной комнате, не будь у меня защиты.

По моим щекам бежали слезы злобы и боли.

— Все равно не стану оберегать тебя! — зашипела я. — Будь то шальная стрела или вражеское копье, а может, милостью Светавы дикий зверь, но ты подохнешь и вместе со мной станешь ждать суда у Кшая! — Я шмыгнула носом. — Ты предводитель насильников и убийц, сеятель горя, и будь я проклята, если подниму меч на твою защиту и спасу твою несчастную жизнь от гибели. Не бывать этому!

Торей смерил меня спокойным взглядом, словно я была полотном, чьи сплетенные нити он сотни раз разглядывал перед сном.

— Бывать, — равнодушно выдохнул он и закрыл глаза.

Я же взревела и сжала ладони. Боль от ожогов ударила по телу, прокатилась по хребту и отозвалась слабостью в ногах.

Не в силах совладать с собой, я опустилась на пол, сложила обожженные руки на животе и заплакала. Глупо было думать, что я смогла бы убить кого-то, смогла бы защитить себя. Никогда, никогда не могла ни за себя постоять, ни за мать. Только и делала, что покорно жила в родительском доме и ждала замужества, смотрела, как отец колотил ее, и молчала.

Ненавижу… ненавижу себя.

Ладони горели и зудели, и я не знала, чем унять эту боль.

Тяжелый вздох дал понять, что мое горе мешало Торею уснуть. Он сел и спустил ноги на каменный пол, посмотрел на меня, будто решая: выставить за дверь или снова накинуть нить на шею. Когда он встал, я дернулась.

Торей опустился подле меня.

— Прошу, — проскулила я, глядя сквозь слезы, — дай мне уйти из этого мира.

Он поджал губы и покачал головой.

— Я могу забрать часть твоей боли. Станет полегче. Но о большем не проси.

От такого предложения я даже перестала плакать.

Торей молчал, давая мне время для раздумий.

— Я пыталась убить тебя, а ты хочешь облегчить мои страдания? — Я сглотнула слезы. — Неудивительно, что тебе нужна защита.

— Не считай это щедростью. Мне предстоит сделать из тебя воина. Пока твои руки будут болеть, ты не сможешь взять меч, а я не смогу сдержать обещание, данное брату, и ты так и будешь всюду таскаться за мной. Ни тебе, ни мне это не нужно. — Он вытянул вперед ладони. — Поднеси свои.

Но я только смотрела на него с недоверием.

— Ты совсем не знаешь легенды о князе-духе.

— Да что ты заладил? При чем тут эта легенда?

— Да при том, что князь Раней жил и правил Овтаем, а когда смерть нашла его, взял слово со своего летописца Морана, что тот вернет его к жизни с помощью колдовства. На ваших землях это лишь детская сказка, для нас же — величайшее наследие, и слова Морана передавали из века в век, а его записи переводили лучшие мудрецы Лесов, в том числе и Викай. Раней и Моран были связаны и духом, и телом, и один мог забирать боль другого. Так что, — он снова протянул мне ладони, — позволь.

Я и раньше обжигала руки — в отцовской мастерской или об печь, и боль была нестерпимой, пока мать не окунала мои ладони в ведро с холодной водой. Но теперь как можно мне помочь?

Кожа горела и покалывала, отзывалась болью во всем теле.

Я послушно вытянула ладони. Торей поднес к ним свои, оставив между ними едва заметную пустоту.

— Тебе будет больно.

— Это не та боль, которой я боюсь, — мимолетно улыбнулся он и закрыл глаза.

Вскоре я почувствовала, как боль притупляется. Жжение отступало, оставаясь неприятным воспоминанием на коже.

Торей чуть поморщился, дернул пальцами, но ладони убрал, лишь когда с моих сошел зуд. Затем он молчком отодвинулся к кровати и уперся в нее спиной.

Я уже видела гнев княжича, слышала его колкие слова, замечала радость от встречи с Кисеем, и каждый раз это словно был другой человек. Теперь же он проявил сострадание к той, кто пыталась его убить.

До чего странный валгомец.

— А чего ты боишься? — запоздало произнесла я.

Торей шумно вытянул ногу. Его взгляд медленно перешел с ладоней на меня, и в нем стоял немой вопрос.

— Что заставляет тебя трепетать от ужаса?

— Теперь мне непонятно. К чему спрашиваешь?

Под покровом ночи Торей словно стал другим. Не было в его голосе той грубости, не было ненависти в глазах, которая прожигала мое прозрачное тело. Ночь будто убаюкивала его гнев и дарила спокойствие.

— Я росла в ожидании войны. Когда ждешь, что вот-вот сожгут твой дом и убьют родителей, тишина и спокойствие не приносят радости — они настораживают. Я боялась, до помутнения рассудка боялась смерти. В последнюю зиму деревню заполонили слухи, что скоро князь Пурез снова призовет всех мужчин на войну, только на сей раз нам придется не соседям помогать, а свои земли отбивать. — Я утерла остатки слез рукавом и поднялась. — Простому люду дела нет до ваших княжьих разногласий. Валгомцы отняли у меня сначала покой, а затем и жизнь. — Я посмотрела на ладони и вытянула их перед собой. — Благодарю за это, но знай, сколько бы я ни пыталась тебя защитить, сколько бы раз ты ни помогал мне, я искренне, всей душой и сердцем, буду желать тебе смерти. Потому что ты один из тех, по чьей вине сбылся мой страх.

Темные глаза Торея изучали мое лицо, искали на нем сомнения, но не находили. Тогда он поднялся.

Я силой заставила себя не отступить. Мне хотелось, чтобы он понял: я не стану его бояться.

Он ухватил нить так, что та мягко улеглась на его правую ладонь. Торей вытянул вперед руку.

— Пусть так. Желай мне смерти и ненавидь, но главное — сдержи обещание и убереги меня. Быть может, ты станешь разгадкой к тому, что творится на землях двух княжеств.

Я не понимала смысла его слов, поэтому нахмурилась и кивнула на нить:

— Чего ты хочешь?

Он закатил глаза.

— Я предлагаю перемирие и в знак этого протягиваю руку.

— А я что?

— А ты сделай то же самое, — с легким раздражением в голосе проворчал он.

Я глядела на него в надежде, что он пошутил.

Моя рука легла поверх руки Торея. Стоило кускам нити коснуться друг друга, ее едва заметно окутало голубое сияние.

Мы оба охнули, завороженно наблюдая за свечением. Оно согревало и успокаивало, как теплое молоко после ночного кошмара. Но мне было горько оттого, что именно с таким чувством я предала свой народ.

6. Три — с востока, два — с запада

Келазь[10] — невероятно красивый город. Он поднялся посреди степи, когда шиньянский народ был оттеснен на Равнины. Маленькие постройки выросли в дома, а те выстроились в ровные ряды, ведущие к хоромам князя Пуреза. Город построили его родичи, и, в отличие от завоевателей-валгомцев, у нас княжение передавалось из поколения в поколение.

Отец взял меня с собой в Келазь, когда мне исполнилось тринадцать зим. Его призвал сам князь Великих равнин — большей чести и знать нельзя!

Мама надела на меня лучшее платье — с красной юбкой и белоснежными рукавами. Вырез оголял ключицы, и, как бы я ни противилась, она не разрешила набросить мне сверху платок. Голову я тоже оставила непокрытой: кудри должны быть видны всем.

Мы долго добирались из нашей деревушки до Келазя: ночевали в трактирах, а днем гнали повозку по ухабистым дорогам.

Когда мы въехали в столицу, я вертелась во все стороны. Куда бы я ни посмотрела, везде были высокие строения, в которые зазывали зайти и отведать яства, купить платье или же…

— О каком удовольствии она говорит? И почему на ней так мало одежды, ее обокрали? — спросила я у отца, на что тот лишь смущенно округлил глаза и подстегнул лошадь поводьями.

— Смотри вперед, Ава, — посоветовал он.

А впереди высились хоромы князя, окруженные деревянным забором. Их было видно в городе отовсюду. Громадные, просмоленные — я завороженно глядела на них, пока мы не въехали во двор.

Отец всю дорогу до хором жевал губы и приглаживал бороду, растирал пальцами поводья и то и дело прочищал горло.

Стоило воротам за нами закрыться, я выпрямила спину и задрала подбородок — явно выше, чем наставляла мама. Но мне хотелось казаться взрослой девкой, а не глупым ребенком. Разумеется, я запнулась на первой же ступени и оставшуюся часть пути смущенно глядела под ноги.

Пурез ожидал отца в главной палате. Он восседал на узком троне, закинув ногу на ногу. На нем были темные одежды, кафтан и штаны, до того простецкие, что легко можно было бы спутать князя с кем-то из нашей деревни, если б не золотая шапка на его голове. Усаженная самоцветами, она, казалось, сияла ярче солнца. Не подтолкни отец меня на поклон, я бы так и стояла разинув рот.

— Государь, честь, какая честь, государь, — пролепетал отец и рухнул на пол, прикладываясь к нему лбом снова и снова.

Отца считали лучшим ремесленником на всех Равнинах. В его мастерскую съезжались именитые дворяне, чтобы купить посуду из дуба. В деревне его за это и любили, да и вряд ли бы кто осмелился сказать иное — отца боялись. Нрав у него был скверный, а сам он — крупным и хмурым… Но в те мгновения он бился лбом о пол и сжимался так, словно умолял простить за то, что дышит.

Когда князь остановился подле нас, я склонилась ниже, а отец еще громче запричитал благодарности за приглашение.

— Ремесленник Келемас, — прозвучал мягкий голос.

Князь был настолько прекрасен, что мне не хватило бы слов описать его. Он был высоким, светловолосым, а голубые глаза напоминали васильки. И улыбка его была такой же прекрасной, и даже простая одежда не умаляла его величия.

— Моя лучшая посуда сделана твоими руками. Для меня наша встреча тоже честь.

Он протянул отцу руку, и тот кинулся целовать ее.

Когда с выказыванием уважения было покончено, отец поднялся и позволил мне выпрямиться.

Князь взглянул на меня, и, если бы мое сердце могло биться еще сильнее, оно пробило бы грудь.

— Моя дочь.

Отец без устали повторял, как же несправедлив был к нему Кшай, раз послал ему девку, а не сына, но теперь в его речах звучала гордость. Только через несколько зим я пойму, что меня снарядили в дорогу не просто так: родители надеялись, что я приглянусь князю и он пожелает забрать меня в наложницы. После я схлопотала по лицу за то, что не уродилась красавицей.

Пурез позвал нас за стол, и пока я уплетала лучшие сладости Равнин, он спросил у отца, не хотел бы тот вернуться к кузнечному делу.

По молодости отец жил в Келазе и ковал при дворе оружие. Его изделия славились сталью крепкой, но тонкой и легкой, так что дружинник мог прошагать с таким оружием куда дольше, чем с любым другим. Умение отца было замечено тогдашним князем Пуреем. Он позвал отца ковать мечи для княжеской дружины.

Но случилась беда. Младший сын князя отсек себе руку мечом, который создал отец, — пробрался в мастерскую, пока тот спал. Отца помиловали, но запретили ковать и сослали в Радогу на поля. Там он повстречал маму, и жизнь его сложилась не так уж плохо.

— В Келазе нужен надежный человек, которому я доверю изготавливать оружие, — мягко говорил Пурез. — Я буду счастлив вновь видеть твои мечи и копья в руках шиньянских дружинников.

— Так ведь я же не молод, государь. Да и руки мои уже забыли, как приручать грубую сталь. Но если князь желает, я вернусь! Вернусь!

Пурез улыбнулся и покачал головой.

— Я хочу, чтобы ты пришел по доброй воле. По глупости моего брата тебя изгнали, и пришло время исправить это. Но коли тебе угодно, оставайся в своем доме и продолжай изготовлять славную посуду, а правители других государств пусть завидуют мне. Ты все так же ставишь метки на своих творениях?

Ставил. И даже я, его порождение, носила на левом мизинце кольцо в виде этой отметки — креста с точкой посередине.

Пурез отпустил отца с миром. После этого к нам стали часто наведываться дружинники князя, проверять, не начал ли отец ковать что-нибудь. Теперь я понимала, Пурез отчего-то боялся, что отец решит изготавливать мечи и копья для вражеских земель, но жизнь ему все же сохранил.

Неужели Равнины готовились к войне?

За окном наступал новый день, первый для меня на этих землях. Я просидела у потухшего камина оставшуюся ночь, глядя, как дотлевают угли. Стоило лучам солнца показаться на небосклоне, я перебралась к окну. Отодвинуть плотную ткань не могла, но отыскала небольшой зазор. Через него было видно, как темное небо становилось алым, а золотой круг медленно выплывал из-за горы. Он отражался от воды, и казалось, это и не вода вовсе, а кусочек неба, по которому вот-вот поплывут лодки. Валгомские лодки. Надеюсь, кто-нибудь их потопит.

Я перевела взгляд на дремучий лес, окружавший замок с тех сторон, где не было воды. Ели купались в солнечном свете и едва покачивались от ветра. Скрип стволов вернул меня в ту ночь, когда я последний раз могла чувствовать прохладу, касаться ветвей, ощущать босыми ногами мокрую землю.

Как я очутилась в том лесу?

Со двора донеслась валгомская речь, грубая, громкая. Я дернулась от окна, словно кто-то мог снова ухватить меня за горло, прижать к дереву, приложить сталь к коже.

Позабудь. Это уже случилось.

Я не знала, чем занять себя, и блуждала по комнате. Проходя по новому кругу мимо стола, я заметила, что на нем что-то блестит.

На самом краю лежала золотая монета. Маленькая, с отверстием у края и надломленная, она сверкала так, будто ее начищали каждый день. В середине был изображен всадник, скачущий на коне. Монета казалась мне знакомой и точно была когда-то частью украшения. Обычно такие делали из меди и пришивали к поясам и юбкам для нарядности, но знатные люди могли позволить себе носить монеты из серебра и золота.

Я посмотрела на Торея и окинула взглядом его комнату. Все было темным, мрачным, и трудно было представить, что княжич хотя бы раз надевал что-то нарядное.

Кому принадлежит эта монета?

Я вытянула ее в свой мир и очертила пальцем всадника. Он был выдавлен, так что при жизни я ощутила бы бугорки и неровности, но сейчас казался плоским. Перевернув монету, я ахнула. На другой стороне была оттиснута печать Пуреза — лисья морда. Это была не просто монета, она была с Равнин!

— Положи.

Хриплый голос прозвучал над ухом, и я взвизгнула.

Торей склонился надо мной, почти касаясь своим лбом моего.

— И никогда больше ничего не трогай в этих покоях. Ясно?

— Ясно, — прошипела я.

Откуда у него монета с печатью Пуреза?

Он зыркнул на украшение в моей руке, и я разжала пальцы — монета выскользнула и исчезла.

Мы оставались слишком близко. Торей через мое плечо смотрел на монету, а я — на его шрам у левого глаза. Я впервые стояла так близко к мужчине, чужому мужчине, да еще и врагу в придачу. В груди неприятно щемило, но сдвинуться с места не могла — боялась. Молчание Торея пугало. Что он удумает? Разозлится из-за монеты и снова будет душить? Ударит? Он мог бы.

Но Торей поджал губы и отвел взгляд.

Я будто растревожила ворох воспоминаний, от которых он старался избавиться.

Бросив, что он голоден, княжич шагнул к сундуку в поисках одежды.

Из комнаты мы вышли, когда солнце уже вовсю растапливало снег на валгомских землях. Спускаясь, мы столкнулись с людьми в одеянии дружинников. Их было пятеро, и у четверых одежда выглядела так же, как у тех людей на ступенях: рубахи цвета земли, безрукавки и штаны в тон, поверх безрукавок — латы, а на открытой части спины — медвежья морда, вышитая серебряными нитями. Одеяние же пятого человека отличалось. На груди слева, как и у Торея, была вышита морда медведя, только серебряными нитями.

Увидев княжича, дружинники остановились и поклонились. Он же не пролетел мимо, а задержался и поприветствовал их кивком. Они даже обменялись парой слов с тем, чья одежда походила на княжескую. Торей несколько раз кивнул, соглашаясь с ним.

— Почему у него другая одежда? — Я повернулась в сторону уходящих дружинников. На спине у пятого медведя не было.

— Потому что у него иной чин.

— Какой?

— Не докучай, — пробурчал он и свернул за угол.

Я была уверена, что мы идем в роскошную княжью трапезную, но Торей привел меня на кухню. Это было небольшое помещение с широким и длинным деревянным столом посередине. Подле него стояли лавки, уже местами ободранные. Слева от стола виднелся проход, а в нем — кухарки, готовящие еду. Одна из них зачерпывала поварешкой что-то вроде похлебки и разливала по мискам.

За столом сидели дружинники, у всех — миски с похлебкой и кружки, а между ними лежал нарезанный хлеб. Каждый мужчина прожил свой срок, но это не мешало им говорить наперебой и шутить. Однако с появлением Торея голоса стихли.

Я едва сдержала ухмылку. Веселье при нем всегда исчезало.

Но только я так решила, как дружинники радостно протянули «О-о-о», засуетились и начали двигаться со своих мест, словно каждому хотелось, чтобы княжич сел рядом. Чем ближе мы подходили, тем больше взглядов переходило с Торея на меня.

Княжич сделал немыслимое — улыбнулся всем. Меня он называть не стал, но, сев за стол, попросил об одолжении.

«Не стой над душой», — так это прозвучало.

Я уселась подле края скамьи, на пол, спиной к нему и дружинникам. Мне было омерзительно смотреть на то, как они набивали брюхо перед нападением на мой дом.

Утро прошло под ржание моего мучителя и его холопов. Приходилось закрывать руками уши — настолько громким был их смех. Понемногу мужчины расходились, и перед выходом из столовой смотрели на меня: кто-то мельком, а кто-то — открыто разглядывая. Наконец поднялся Торей.

— Идем, — бросил он и зашагал к выходу. — Здесь воняет гнилой репой.

Я мельком огляделась. Остальные валгомцы ели так, будто в воздухе витал запах цветов. Либо они привыкли к гнили, либо светлейшество уж очень чувствителен.

— Как будто у меня есть выбор, — проворчала я под нос.

Неужели теперь я буду таскаться за Тореем по замку, смотреть, как отвратительно он ест, смеется, слушать валгомскую речь, видеть, как они зачеркивают шиньянские деревни на карте?

Что ж мне не хватило храбрости его убить!

Торей запнулся о нашу нить и едва не упал. От этого меня дернуло вперед, и я рухнула на пол, проехав по нему обожженными ладонями. Мне бы взвыть от боли, но я ее не ощутила. Совсем ничего! А вот пальцы на правой ноге ныли, хоть я ими и не билась.

— Ава, не ушиблась? — спросил тот, кто вчера пытался меня удушить. Торей склонился с виноватым видом. — Проклятая нить, я и не думал, что она под ноги может угодить. Длинной стала…

Будто меня от него подальше отвести хотела. О чем я думала, когда это случилось?

Торей ухватил нить в ладонь и протянул мне:

— Хватайся, я помогу.

Я недоверчиво вложила ладонь в его руку и поднялась.

— О какую ногу ты запнулся?

Торей посмотрел вниз и вытянул правую.

— Заклинание передает твои ощущения мне… — простонала я и прикрыла глаза.

Нога болела.

Княжич промолчал. Ему такой расклад был только на руку, ведь, защищая его от копий и мечей, я буду защищать от боли и себя.

Наш путь по коридорам замка меня мало волновал. Я не умела запоминать дороги, да мне и не нужно было: Радогу я знала, а ее мне никогда не было суждено покинуть.

— Куда путь держим, княже? — раздался голос слева от нас. По коридору к нам шагал Кисей. На нем была такая же одежда, как и на том пятом человеке.

— Ага, так он воевода! — победно провозгласила я, повернувшись к Торею. — Тот мужчина.

Он только закатил глаза, показывая, как сильно его раздражало мое присутствие.

Кисей кивнул мне в знак приветствия и сказал Торею:

— Тебя ждут у картографа. Воеводы двух лагерей привезли пергаменты с границы, правят карты, отмечают слабые места Равнин.

Едва произнеся это, он тут же поджал губы и посмотрел на меня.

Я не была знакома с военным делом, откуда ж. Но я была обещана дружиннику. Тифей поступил на службу к князю, когда нам минуло пятнадцать зим и уже полагалось пожениться. В соседнем царстве Иирдании вспыхнули мятежи, и их царь Акимир запросил помощи у Равнин. Пурез отправил туда бывалых вояк, а еще обычных работяг с полей, заверив тех, что каждому дарует воинское звание, коли вернутся. Тогда судачили, что это была попытка избавиться от лишних ртов, чтобы пережить голод, но из Иирдании воротились многие, и Тифей в их числе.

Пурез слово сдержал, и с тех пор Тифей служил в дружине князя, изредка наведываясь в Радогу, и без умолку трещал о картах, битвах и прочем, чего женщине знать не полагалось.

Судя по тому, как по-свойски дружинники встретили Торея, он был либо одним из них, либо предводителем, а значит, он отправится на поле боя, туда, где будут шиньянцы. Туда, где будет Тифей.

Как же он возненавидит меня, когда увидит на привязи у валгомца.

Остановившись у невысоких деревянных дверей, Торей бросил мне через плечо:

— Только молчи, Ава. Никому не надо знать о твоем происхождении.

Комнатой картографа оказалось узкое помещение, куда странным образом втиснулось пятеро громадных мужчин. Когда в комнату вошли еще и княжич с воеводой, места почти не осталось.

Стоило мне показаться, все взгляды тут же обратились на меня. И если валгомские дружинники уже наверняка знали обо мне, то картограф — низенький мужчина с длинной бородой и сеткой морщинок у глаз — от удивления выронил из рук гусиное перо.

Кисей чуть склонил голову, будто ему стало неловко за его поступок. А вот Торей грозно буркнул, и картограф тут же перестал меня разглядывать. Он схватил перо и склонился над столом как ни в чем не бывало.

На столе лежал широкий пергамент, поделенный кривой линией. Большая часть рисунка была с левой стороны, и от линии в разные стороны тянулись линии покороче, разбегались по пергаменту как ручейки. А на той части, что меньше, была нарисована лисья морда. Такая же, как на медали в покоях Торея, а значит… на пергаменте это были шиньянские земли? А ведь похоже! Валгомцы отхапали себе огромные владения, а нам оставили клочок!

Пока картограф тыкал пером в другие пергаменты, я разглядывала этот. На нем были нарисованы и перечеркнуты круги — деревни? И почти вокруг каждой были разбросаны черные точки. Это же были не войска? Милостивая Светава, это войска валгомцев на наших землях? Как много! Почему так много?

— Когда вы нападете? — Я повернулась к Торею. Звук моего голоса был настолько громким, что все замолчали. Или их заставил смолкнуть давигорский язык?

Торей покосился на меня, но сделать вид, будто меня здесь нет, у него не вышло.

Мужчины переглянулись, но заговорить не решались. Я была уверена, всех нас, врагов, объединяло одно чувство: мы боялись Торея.

Он медленно втянул носом воздух и резко выдохнул через рот и обратился к Кисею. Тот кивнул и отошел в сторону, пропуская княжича. Нить потянула меня за ним, но напоследок я взглянула на карту.

Три со стороны Лесов, два со стороны Келазя. Три со стороны Лесов, два со стороны Келазя.

Торей выдернул меня в коридор и захлопнул дверь. Я попятилась от него.

Три со стороны Лесов, два со стороны Келазя.

Убивать он меня не станет, а душить ему когда-нибудь надоест. Но если мне суждено встретить Тифея на поле боя, я расскажу о пергаменте, о кругах, я расскажу все, что узнаю в этом поганом замке!

Три со стороны Лесов, два со стороны Келазя.

Но Торей посмотрел на меня с обидой, как обычно смотрят дети, если пообещать угостить их лакомством и не сдержать слово.

— Ведь я просил, — прошептал он. — Зачем заговорила?

— Почему войска подле моей деревни? — Я не собиралась скрывать свое происхождение. Да пусть бы весь Овтай узнал, какой олух их будущий князь!

Торей отпрянул назад.

— Нет там войск.

— Точки вокруг Радоги! Вы все же развязали войну! Перебьете, уничтожите!..

Мой голос дрожал от слез, застрявших в горле.

В воспоминаниях возник образ родной деревни, полыхающей огнем. И мой дом, и любимое место у реки, и площадь, где мы плясали, — все горело. Исчезало.

— Успокойся, — прогремел княжич. — Девка, уймись. Никто на твою деревню нападать не собирается.

— Да так я тебе и поверила!

— Дура, — только и бросил он, взглянув на дверь. — Воеводы смолчат, но картографа даже страх смерти не остановит, он всем растрезвонит, кто у меня на привязи. Я пытаюсь вернуться к своим, понимаешь? Пытаюсь остановить это безумие! Уже столько наших погибло от голода, люди озлоблены, я пытаюсь не развязать войну!

Я сделала к нему полшага и процедила сквозь зубы:

— Наших. Погибло. Не меньше.

Наши взгляды вцепились друг в друга, как лисы — в добычу. Если бы так можно было убивать, Овтай уже лишился бы своего наследника.

Торей осуждающе покачал головой, мол, я не понимала важности его желания, устало нахмурился и приложил ладонь ко лбу.

Я же ощутила неприятную ломоту в теле. От чего?

Торей потер лоб двумя пальцами и встал ко мне боком:

— Ты останешься здесь, — спокойно произнес он. — И только попробуй войти — придушу.

Я сжала кулаки и издала подобие писка — до того мне была обидна моя беспомощность.

— И что вы обсуждаете на этом собрании? — прокричала я ему в спину. — Нападать ночью или же с утра, чтоб день не тратить?

Торей устало вздохнул и бросил мне через плечо:

— Обсуждаем, брать пленных или убивать без разбора.

Его слова ударили меня, и дыхание сперло. Шутил он или сказал правду — было неважно. Все почернело, и остался только княжич, открывающий дверь.

Я бросилась на Торея и накинула ему на шею нить. Ладони вспыхнули болью, но я должна была протянуть чуть дольше, чем он. Подогнув ноги, я повисла на враге и сильнее натянула нить. Она обжигала меня, словно крапива, но ярость внутри горела сильнее.

Торей не ожидал подобного, а потому не смог увернуться. Захрипев, он попытался сорвать нить, но та плотно прилегала к коже.

Я кричала от боли, но она придавала мне сил.

Мы рухнули на пол, и мир снова смолк — Торей упал на меня.

Из комнаты картографа выбежал Кисей, но княжич прохрипел ему: «Не лезь!»

Я стягивала нить сильнее и сильнее.

Боль, казалось, уже исчезла, ее не существовало, как и меня, как и всего вокруг. Были только Торей и нить на его шее.

Княжич сумел перевернуться и дернул меня на себя. Это ослабило хватку, и ему удалось освободиться. Он отпрянул, закашливаясь и растирая шею. Кисей тут же подхватил его под локоть и помог подняться.

Я же сидела на полу. Ладони раздирало болью и зудом, будто я сжимала раскаленные угли и они прилипли к коже. У меня не получилось. Не получилось!

Слезы сдавливали грудь, но не проливались. Страх и обида от своей никчемности душили, а дальнейшая участь уже не волновала.

— Да отпусти ты ее, она когда-нибудь убьет тебя! — прогремел Кисей. — Чуть не убила!

— Нет уж, теперь точно нет. — Тяжелый голос Торея не сулил ничего хорошего.

Я подняла взгляд, когда он присел напротив меня. Он пожирал меня глазами и походил на зверя, наконец-то поймавшего добычу.

— Она из Радоги, — громко оповестил он всех, кто нас слышал. — Если я погибну, отправляйтесь туда и перережьте всех жителей. Начните со стариков, кто-то из них наверняка ее родич.

Писк, жалобный и тихий, вырвался из груди — вот и все, что было мне доступно.

— Ты слышала, Ава? — уже тише, лишь для меня одной, произнес Торей. — Еще одна выходка — и я перебью твою деревню. Не мешай защищать то, что мне дорого, иначе я уничтожу то, что дорого тебе.

Я опустила глаза и покорно кивнула.

Так закончились мои попытки получить свободу.

7. Притворись, что мы заодно

Минуло три дня.

Мы почти не разговаривали, лишь редкие «Идем», «Останься здесь» и «Не стой над душой» нарушали тишину. На второе утро в замке Торей стал обучать меня ведению боя — так он это называл, но на деле колотил своим деревянным мечом по моему, а я шипела от боли. Ожоги от нити не заживали, они медленно выпаривались из ладоней, как кипящая вода из котла. Это было куда быстрее, чем я ожидала, и вскоре я смогла шевелить пальцами.

Я больше не дерзила Торею и старалась вести себя тихо. По моей дурости он прознал о деревне, и теперь Радога была в опасности. Я не могла так сглупить вновь.

— Научись отбивать удар — и мы закончим, — процедил Торей сквозь зубы.

«И мы закончим», — передразнивала его я в голове, но вслух произнесла:

— Мне больно.

Каждым ударом он выбивал из моих рук меч, да и бил от души: казалось, что хотел его переломить.

Мы были в учебной хоромине, такой же мрачной, как и весь замок. Узкие окна пропускали тусклый свет, а пол был засыпан песком, чтобы мягче падать.

Оказалось, что заклинание дарует мне не только жизнь от жизни Торея, но и боль его тела. Тогда, в коридоре, когда он запнулся о нить, я поняла это, но на уроке сомнения пропали окончательно. Торей решил для начала показать мне бой с Кисеем, и тот зарядил будущему князю мечом в бок. Мы враз согнулись от боли: я ощутила тошноту и солоноватый привкус во рту. Для проверки Торей ущипнул сам себя за плечо, а я в ответ взвизгнула и ухватилась за свое. Лишь за чувства я была уверена, они — только мои. Торей не мог бы так ненавидеть сам себя.

— А нечего душить людей.

Кисей произнес это, глядя на маленькую дощечку в своих руках, но упрек точно предназначался мне. С того дня он везде был с нами, хоть Торей и ворчал. Чаще воевода молчал и водил обугленным куском дерева по гладкой поверхности, оставляя черные линии, и изредка поглядывал в мою сторону. Он всюду таскал с собой напоясник с тонкими ошкуренными дощечками размером с женскую ладонь. На них он запоминал то, что с зимами сотрется, так сказал Торей.

Я потупила взгляд. Как будто я не жалела, что мне не хватило сил удушить княжича!

Торей ничего не ответил, взмахнул мечом и встал в боевую стойку. Даже сквозь широкие штаны и рубаху было заметно, как напряжено его тело. Оно было готово отбивать нападение.

Я стояла, направив меч острием в песок. Волосы я собрала в косу, и теперь она растрепалась, пряди лезли в лицо. Под ребром я ощущала ноющую боль — там болело у Торея.

Он кинулся на меня без предупреждения и замахнулся для удара. Я оцепенела, но тело уже успело запомнить движение, и я отбила атаку. Торей сделал выпад назад и зашел слева. Его остановил мой удар наотмашь, и Торей с силой навалился на меня, толкая. Да, ранить не дано, но через меч меня можно было сбить с ног — это мы тоже выяснили на деле. Я сжала рукоять, позабыв о боли, и кинулась на княжича. Хотелось хорошенько врезать ему, пусть и через страдания. Он увернулся, но я следом ударила его по ноге. Это обошлось мне жгучей болью в том же месте.

Наша возможность делить ощущения радовала Торея. Он знал: я не стану избивать его, чтобы не причинить вред себе. А еще это доказывало мою верность: если я позволю врагу пронзить его, то на своей шкуре прочувствую его боль.

Торей закрылся от удара и снова толкнул меня, да так, что я не устояла и рухнула. Меч упал рядом и исчез.

— Она так больше не будет. Верно, Ава? — вдруг заступился княжич и подмигнул мне.

Я сузила глаза, но промолчала — боялась, что с языка сорвется что-нибудь едкое.

Избивать меня Торею наскучило, и он уселся на скамейку рядом с Кисеем, прихватив черпак с водой из ведра.

Кисей отложил дощечку и все же посмотрел на меня: сидящую на песке, растрепанную, с глазами, полными ненависти к ним обоим.

— Все равно не пойму, — протянул он. — Ава — дух, но при этом может наносить тебе увечья. Как?

Княжич зачесал влажные волосы назад.

— Моя жизнь и заклинание вместе создают силу, что вдыхает жизнь в Аву, а она передает ее дальше, когда касается предметов.

— То есть, — нахмурился Кисей, — если Ава отделила от твоего меча душу — давайте назовем это так, — то она может биться ею с моим мечом?

— Только что тебе это показали, — удрученно протянул княжич.

— И наносить мне удары?

— И это тоже при тебе делали.

— И убить?

— Как порося на ужин, — кивнул Торей.

Они оба смотрели перед собой и выглядели как нерадивый ученик, пытающийся вспомнить хоть что-то из уроков, и строгий учитель, в душе уже готовый принять любой ответ и отстать от невежды.

— Но при этом я могу касаться только ее меча, а ее ранить не могу? — подвел черту Кисей.

— В душном помещении ты соображаешь лучше, ты замечал?

— К Таншаю тебя, — со смехом отмахнулся Кисей и посмотрел на меня. — Святая Видава, из тебя же выйдет прекрасный воин.

— Ага, — скривилась я. — Зачем ты обучаешь меня отбивать удары? Я могу просто быть рядом и следить, чтобы тебя не проткнули.

Они переглянулись и враз рассмеялись.

Я удивленно приподняла брови.

— Сразу видно, в бою ты не была, — ответил Торей и поднялся.

— Я деревенская девка. Единственные бои в моей жизни — это загон гусей по вечерке.

Кисей засмеялся, а вот Торей нахмурился и посмотрел на друга, но тот лишь отмахнулся.

— Сразу видно, жизни за стенами замка ты не знаешь. — Я пожала плечами.

— Не знаю, — равнодушно согласился тот. — Вставай, попробуем еще раз.

Торей взял свой меч и двинулся на середину зала.

— Стой. — Я поднялась. — Раз уж мы теперь заодно, хотя бы скажи, что случится? Семиднев скоро истечет, но мы по-прежнему в замке. Зачем я тебе?

Торей остановился, но стоял спиной ко мне.

— Обязательно все время расспрашивать? Почему нельзя молча исполнять то, что просят? — Он взглянул на меня через плечо.

На такой резкий ответ я фыркнула:

— Но ты не просишь, ты приказываешь! — Кисей хихикнул, но продолжил водить угольком по дощечке. Его явно забавлял наш разговор.

Торей с вызовом посмотрел на него.

— Я и так в твоей власти, ты угрожаешь моей семье, так что я ничего не сотворю против тебя. Хотя бы ответь, к чему мне готовиться?

Торей запрокинул голову к потолку и недовольно застонал. Его утомил разговор со мной, и от этого он злился, но деться никуда не мог.

А я продолжала настаивать:

— Зачем тебе защита?

Я хотела знать все, что только могла выведать. Я хотела, чтобы он думал, будто мы и правда могли быть заодно. Я добьюсь его милости, добьюсь прощения для деревни, очарую, если надо! Я должна вернуть его расположение, стать покорной слугой, союзником — лишь бы он мне доверился.

— Сердцем чую, понадобится отвар. — Кисей поспешно хлопнул себя по коленям и поднялся.

Торей склонил голову и поставил руки на бока.

Скрипнула дверь, и мы остались вдвоем.

Я все еще мирилась с мыслью, что находилась то с одним, то сразу с двумя мужчинами, но кого теперь волновали приличия? Да и узнай родители, что я была на службе у валгомца, их эта новость подкосила бы сильнее, чем распутство дочери.

— Ты сам связал нас, — наседала я.

— Да, помню, — отозвался он и наконец-то повернулся.

Каждое мое слово, вдох в его присутствии возвращались ко мне необузданным страхом. Я боялась Торея.

Закусив губу, он разглядывал то меня, то пол, будто не мог выбрать, перед кем быть откровенным.

— Да ты осмелела.

Я вздохнула и заправила прядь за ухо. Знал бы он, каких усилий мне стоило говорить с ними.

— На тебя объявили охоту?

— Святая Видава, надеюсь, что нет, — рассмеялся он, запустил ладонь в волосы и взъерошил их.

— А что тогда?

Княжич вздохнул и еще раз взглянул на меня, ожидая, что я сдамся. Он еще не понял, что упрямства у меня больше, чем у тех деревенских гусей.

— Ты же видела моего отца. — Торей мельком взмахнул мечом в сторону, будто там стоял князь. — Его не болезнь скосила, а смерть старшего сына.

Я дернула бровями от его слов. Того самого сына?

— Лекари говорят, к зиме и отца не станет — сердце его отбивает последние удары. И у Великих лесов останусь только я. Теперь княжий трон мой по праву рождения, а если и я сгину, начнется смута. Другие государства посягнут на наши земли. Да что там государства, даже на нашей земле есть те, кто с радостью бы занял трон Овтая. — Торей нахмурился и задержал взгляд на моих сапогах. — Я не отдам чужакам свой дом. — Он поднял голову и улыбнулся, нахально, как и всегда. — Брат умер под конец зимы. С тех пор меня держат в замке, якобы оберегают. Тонар перед смертью велел призвать себе на защиту духа-хранителя, вот я и выкрал у Викая пергамент с заклинанием.

Ответ удивил куда больше, чем я думала. Он хотел защитить свой трон. Кто-то может его забрать?

Торей принял мое молчание за ответ, потому стал размахивать рукой, готовясь к удару.

А я словно впервые увидела его. После слов о брате и умирающем отце он перестал казаться мне одержимым властью валгомцем. Передо мной стоял человек, пытающийся справиться с тем, что на него свалилось.

Нет, Ава! Твоя сердобольность тебя погубит!

— Мы ждали ту свадьбу, да все Равнины готовились к ней. Теперь понятно, почему она не состоялась. Возможно, это было последней надеждой для обоих народов избежать войны. Но я тебе сочувствую, Торей. Потерять кого-то…

— Закрой рот.

Его злость заставила меня обомлеть. Он не проявлял ко мне грубость с того случая на ступенях. Казалось, мы оба смирились со своей участью быть связанными и почти не препирались.

— Свадьба? Думаешь, это было решением? Тогда зачем его убили?

— Что?

— Выпотрошили, бережно запихав все внутренности в мешок, и швырнули в ноги отцу. И тело, вернее то, что от него осталось, насадили на стрелы и запустили в окна замка.

Яркие образы встали перед моими глазами. Я представила замок в утренней заре, обстрелянный останками старшего княжьего сына. Я словно стояла там и видела, как наконечники стрел втыкались в ставни, и слышала мокрый удар мяса о дерево. Некоторые куски плоти не выдерживали и обрывались, падали на землю у моих ног, ошметками разлетаясь в стороны. Я видела нынешнего князя Великих лесов. Он стоял у одного из окон, его лицо искажал немыслимый ужас. Он кричал и рвал на себе волосы, падал на колени и взывал к своей богине-защитнице, молил остановить происходящее, да только та не отзывалась.

Кто убил? Мои?

— Торей, — начала я, но он жестом заставил меня умолкнуть.

— Тебе что, не ясно?

Тон означал, что мне снова будет больно и страшно. Я даже ощутила давление от нити на шее, хоть никто меня не душил.

Торей шумно втянул и выдохнул воздух, а затем шагнул к двери, но, распахнув ее, злобно зарычал и захлопнул. Треск пролетел по залу.

— Проклятие. Забыл, что куда ни пойду — ты везде поплетешься за мной.

Это прозвучало настолько унизительно, что я не смогла смолчать.

— А нечего воровать черные заклинания и читать их как попало.

Я пожалела, что раскрыла рот.

Торей посмотрел на меня таким диким взглядом, что стало ясно: меня задушат.

Я попятилась назад, но княжич оставался на месте. Он стоял вполоборота ко мне и пожирал глазами. Казалось, в своей голове он проговаривал всевозможные ругательства на валгомском, но не считал меня достойной их услышать.

— Каково это было — умереть? М? — с издевкой спросил он, шагнув ко мне. — Освободиться от бремени своего жалкого бытия? Тебя удушили, или перерезали горло, или, может, порубили на кусочки? Хотя нет, — наигранно спохватился он, — тогда ты бы явилась ко мне по частям.

Я сглотнула ком слез. Стоило ему упомянуть о моей смерти, как все всплыло в памяти. Мне показалось, я даже услышала смех, громкий, многоголосый. Они смеялись, пока один из них пилил мне шею…

Торей хищно улыбнулся, словно почувствовал перед собой добычу.

— Ты успела напугаться? Прочувствовать, как тебя лишают жизни? — Он говорил медленно, давая мне возможность ощутить весь смысл его слов. — Чего молчишь, Ава? Наконец-то нечего сказать?

Я и в самом деле не могла выдавить из себя и слово, хотя в голове перебирала гнусные ругательства. Мне хотелось проклясть весь его род и сказать, что я счастлива скорой гибели его отца. Князь Великих лесов сгинет — да и слава Кшаю! Но я не ощущала радости, только сочувствие к Торею. Оно боролось с отвращением.

Его безумный взгляд будил внутри страх.

Он шагнул ко мне, и я дернулась назад. Я боялась его до помутнения рассудка. Боялась роста, голоса, его силы и моей беспомощности перед ним. Я знала: стоит ему захотеть, и он сделает мне больно. Не убьет, но причинит столько вреда, сколько сможет.

Сколько захочет.

Мои попытки уберечься раззадорили его, заставили ускорить шаг и вытянуть руку, но ее тут же перехватила ладонь Кисея. Он возник между нами и загородил меня собой.

— Княже, — ласково протянул он. — Ну ты чего, в самом деле.

Появление друга будто вразумило Торея. Он заморгал и дернул головой.

Я же была готова упасть без чувств.

Кисей плавно опустил его руку и положил ладонь ему на плечо:

— Говорил же, что понадобится. — Он протянул ему чашу с зеленой жижей. — Твой любимый напиток, — ухмыльнулся он. — Луна пойдет на убыль, и сам знаешь…

— Сам знаю, — буркнул тот и растер рукой шрам на лице. — Не помогает он, сколько говорить! И скошенной травой воняет.

Но все же взял напиток из рук друга и осушил.

— Ава. — Кисей улыбнулся мне. — Оставим Торея, пусть посидит один, может, что дельное на ум придет.

Я лишь кивнула и поплелась за воеводой. Стоило мне оказаться по ту сторону двери, я судорожно выдохнула и уперлась ладонями в колени.

Кисей остановился рядом.

— Не трогал тебя? — уже другим, серьезным тоном спросил он.

Я покачала головой.

— Вот и хорошо. В такие дни он бывает… всяким. Лучше помалкивай.

— Я и так только и делаю, что молчу! — рявкнула я и тут же осеклась. — Извини. Это страх во мне. — Я улыбнулась. — Благодарю. Не ожидала, что заступишься.

Он удивленно моргнул.

— Я не люблю, когда обижают беззащитных. А ты беззащитная, Ава, хоть и бойкая.

Это я-то бойкая?

— Тебе не попадет, что помог врагу?

— Врагу — то есть тебе? — Кисей мягко улыбнулся. — Когда мы успели стать врагами? Не считая раза, когда ты попыталась убить Торея, мне не за что считать тебя врагом.

Я опустила взгляд, потому что мне нечего было ответить. Мы были из разных народов, да и сословий тоже. До таких, как я, таким, как Кисей, и дела-то быть не должно.

Я молчала, но он принял это за ответ — понимающе кивнул и уперся спиной в дверь.

— И он тебя тоже врагом не считает. Он мало кого принимает и частенько ворчит, но он славный малый.

— Зачем ты говоришь мне это?

— Чтобы ты поняла — как и на ваших землях, на этих есть хорошие люди.

Я фыркнула. Благодарность за защиту как рукой сняло.

— Ты бы не сказал иначе о своем будущем князе.

— Скажи я, что считаю его дураком, ты бы беседовала со мной охотнее? — лукаво улыбнулся он.

И хоть Кисей тоже был валгомцем, да еще и носил военный чин, рядом с ним мне было спокойно. Казалось, в нем не было ни капли злобы, а только настороженность — дружба с Тореем обязывала. Но вредить Кисей бы мне не стал… должно быть.

— Вижу, разговаривать тебе не хочется. — Он оттолкнулся от двери и приоткрыл ее. — Побудь здесь, а я проверю княжича.

С этими словами воевода оставил меня одну.

Я же опустилась на пол.

«Когда мы успели стать врагами?»

Я всю жизнь знала, что по ту сторону выжженной полосы земли живут те, кто провел между народами черту, те, кто предал единство и помог чужакам расколоть Давигор на два княжества. Но это было до того, как я появилась на свет.

Ай! Поганый валгомец, задурил меня!

Я отмахнулась от глупых мыслей и прислонилась спиной к стене. Мир снова смолк, а я провалилась назад, и вот передо мной уже виднелись Торей и Кисей, сидящие на полу. Я глядела на них снизу, потому что лежала на спине, запрокинув голову.

Они удивленно разглядывали меня.

— Ты… в стене, — неуверенно произнес княжич, не веря самому себе.

Я открыла рот, чтобы ответить, но возразить было нечего. Перевернувшись на живот, я отползла в коридор и на доброе расстояние от двери.

Так я выяснила, что стены для меня больше не могли быть защитой.

8. Проклятый Овтай

Торей остановил меня перед входом в его покои и велел остаться в коридоре, мол, я раздражала его куда больше обычного. Даже не извинился за свое поведение, еще и на Кисея рявкнул.

Нить, тянувшаяся к двери и скрывавшаяся за ней, дергалась в стороны. Торей не ложился спать, он блуждал по комнате, и до меня то и дело долетали тихие стоны и ругательства на валгомском.

Один раз мимо меня прошли две служанки. Они напугались, явно не ожидая встретить в коридоре духа. На вид моего возраста, обе темноволосые и высокие. На них тоже были темные одежды: серые платья и передники цвета сухой земли. Валгомцев я видела редко, посему еще долго глядела им вслед, изучая различия между нами. При жизни у меня были светлые волосы и голубые глаза, белоснежная кожа, веснушки и румянец. У валгомцев же кожа была смуглее, никакого румянца, а глаза я встречала только темные. И все рослые как на подбор, им бы в поле с такими ручищами!

Вскоре шум в покоях Торея стих.

Я растянулась на полу и закрыла глаза. Точно ведь как собака у него.

Хоть это и было невозможно, мне казалось, что я задремала. Перед глазами заплясали огоньки, и, приглядевшись, я поняла — это горела лучина в окне моего дома. Мама освещала мне путь домой с гуляний, последних перед тем, как покроет мне голову свадебным платком. И я бежала на свет, хотела побыть в родительском доме хоть еще чуток, положить голову матери на колени и почувствовать, как ее пальцы расплетают мою косу, услышать, как она тихо напевает под нос.

За дверью раздался глухой удар.

Я открыла глаза и прислушалась. Поначалу снова было тихо, но вскоре зазвучали болезненные стоны. Он умирал или что там с ним происходило?

Ответом был приглушенный вскрик.

Я поднялась и хотела ввалиться сквозь дверь в комнату, но замерла. А что, если он умирал? Если он не выпьет отвар, то будет мучиться? Эти муки могут убить его и подарить мне свободу.

Я могу обрести свободу.

Жалобный стон не заставил меня сделать шаг вперед. Наоборот, мысль о скорой смерти моего мучителя усадила на место. Какое мне было дело до его бед? Пусть помрет или хотя бы пострадает за все зло, что причинил мне. Пусть помрет, и в Овтае начнется смута. Пусть помрет, и земли валгомцев раздерут, как волки — мертвую тушу косули. До моего народа никому не будет дела, если в Великих лесах начнется битва за власть.

Нить натянулась и затряслась — Торей кашлял.

Я скрестила руки на груди и закрыла глаза, пытаясь представить, как ему было плохо, но стоило мне остаться со своими мыслями, тело заломило. Заклинание. Оно передавало духу-хранителю боль своего хозяина, давало понять, что тому нужна помощь. Как же ему было плохо. Во рту ощущался привкус крови.

Как странно заклинание связывало на этот раз — я чувствовала боль Торея, но могла отстраниться от нее, как будто переставала думать о ней, и она исчезала. Но ему было смертельно больно.

— Милостивая Светава, — проворчала я, рывком поднимаясь с пола.

Должно быть, я до конца своего мирского пути буду оправдываться, что просто захотела избавить себя от этого зуда, потому и вошла к нему. В это мне поверить было легче, чем в то, что в душе зародилось сочувствие к врагу.

В покоях царил полумрак. Тьму разгоняли лишь тусклый свет камина да луна за окном. Кругом были разбросаны вещи, перевернуты сундуки, а на полу — что-то разлито. Торей сидел у кровати, сжимая медвежьи шкуры и уткнувшись в них лицом.

Живой. Пока.

Он часто дышал, а пальцы так крепко вцепились в мех, что костяшки побелели.

Я ощущала давящую боль у лба. Она походила на ту, что мучила меня, когда я впервые попробовала яблочный сидр и наутро пожалела, что Кшай не прибрал меня к себе. Голова гудела, меня тошнило, а мир казался слишком ярким и шумным. Мать переживала, что я понесла, но отец без сомнения увидел похмелье и отправил в баню выпаривать остатки веселой ночи.

— Ты пьян?

Мой вопрос прозвучал для него неожиданно: Торей дернулся, тихо выругался и чуть повернул голову в мою сторону.

— Пшла вон, — прохрипел он после того, как смерил презрительным взглядом.

— Пошла бы, да ты связал нас. Забыл, что я чувствую тебя? Выпей отвар и не мучай ни меня, ни себя.

Он истошно вздохнул и спрятал лицо в шкурах.

— Выпей отвар.

— Да закончился он!

От его вопля боль перекатилась ко лбу, и я поморщилась.

Торей смотрел на меня, и в темных глазах была мука. Он казался мне зверем, которого пытали, избивали и морили голодом, но вот пытки остановились, только зверь уже не видел смысла в существовании.

— Я попробую докричаться до кого-нибудь. Попрошу принести отвар.

Я повернулась к выходу, когда услышала тихое:

— Прости за мои слова на уроке.

Это прозвучало так тихо, что я засомневалась, не померещилось ли. Эти стены когда-нибудь слышали такие речи?

— Я всего лишь попрошу принести отвар, а не излечу тебя.

— Он все равно не помогает, — тихо протянул он.

Усталый выдох, и Торей попытался сесть прямо. Я почувствовала тошноту от его движений, потому сама опустилась на пол.

— Что с тобой происходит?

Торей оперся локтем о край кровати, притянул к себе ногу, подперев коленом подбородок.

— Думал, хранитель и от этого меня защитит. Но на божественные проклятия твоя сила не распространяется.

Я выпрямилась.

— Божеств… тебя прокляли боги?

— Богиня, — кисло уточнил он. Его руки были вытянуты вдоль тела ладонями вверх. Ожоги с них уже сошли. Ни единого напоминания о том, что я пыталась его задушить. — И не меня, а мой род.

— За то, что нарушили клятву и напали на нас?

Как бы ни было сейчас плохо Торею, он нашел в себе силы, чтобы испепелить меня взглядом.

— Мы не нападали, сколько говорить! — рявкнул он и тут же застонал.

У меня зазвенело в голове.

Торей скорчился от боли. Тело под одеждой зашевелилось, как муравьи на проселочной дороге. Не напрягалось — шевелилось.

— Раней, мой предок, — подал голос Торей чуть погодя. — Он однажды блуждал по нашему лесу.

— Предка звали как князя-духа? Забавно.

— Предок и был князем-духом. Ой, только не вопи! — Он тут же вытянул вперед ладонь, заткнув меня.

Я поджала губы, но все равно воодушевленно охнула.

Торей невольно улыбнулся. Он улегся на бок, лицом ко мне. Даже тусклого света хватало, чтобы видеть, как он измучен.

— Он долго блуждал по лесу, но все тропы сплетались воедино и водили его меж деревьев. Чтобы найти ее, нужно потеряться в лесу.

— Кого — ее? — Любопытство в собственном голосе меня удивило, но я всегда была падкая на сказания.

— Помолчи и узнаешь, — мягко бросил Торей, как родитель — ребенку. Он закрыл глаза, будто не хотел тратить силы. — Это случилось еще во времена, когда Давигором правили два брата, Восточный и Западный цари. Вернее, когда Западный готовился свергнуть Восточного.

— Та самая Братская война, — выдохнула я.

Во время нее и зародилась вражда между валгомцами, живущими на западных землях, и шиньянцами, населявшими восточные края.

— Раней искал в лесу Вераву, хотел заключить с ней союз по велению Западного царя, чтобы она защитила лесные границы Давигора, пока царь будет отвоевывать земли. — Торей коротко вздохнул, давая себе передышку, и продолжил: — Верава нашла его первой: сидела на пеньке и хихикала. Предложил он ей уговор: она — защиту, а царь — запрет на охоту в ее владениях. Но лесная богиня была хитрее. Она сказала: слово того, кто хочет пойти войной на брата, не может иметь веса, — и предложила иное. Она на века сбережет границы царства, и ни один враг не войдет на давигорские земли со стороны ее лесов, но взамен царь и его потомки будут обращаться медведями и защищать ее земли.

Я покосилась на шкуры медведей. Торей перехватил мой взгляд и сдавленно засмеялся.

— Это не царевы шкуры, хотя и с тех времен. До уговора медведи не были в Великих лесах священными. Но с тех пор стали, иначе можно было убить человека в образе медведя.

Так о проклятом князе в Лесах не врали!

— Именно поэтому столица Великих лесов называется Овтай? Это же «медведь» по-вашему?

Он кивнул.

— Постой, постой. — Я замахала руками перед собой. Смысл его слов понемногу доходил до меня. — Так ты что, ты…

— Позволь мне закончить. Раней любил царя и не мог обречь его на такие муки. Посему обрек себя. Верава не знала, что царь ему не родственник. А может, знала, что вскоре Раней займет трон, кто этих богов разберет. Но с тех пор Раней обращался медведем, как только луна на небе начинала убывать. Перед этим у него ломило тело, и гнев бурлил в жилах, и ненависть ко всему живому крепла.

В покоях ненадолго поселилась тишина.

Торей перевернулся на спину и сдавленно выдохнул. Тело под одеждой снова напряглось.

Я притянула колени к груди. Смотреть на это было так же неприятно, как и ощущать.

Его глаза снова были закрыты, казалось, он уснул, но тело задрожало от боли, и Торей сжался.

— Выходит, ты такой злой, противный, грубый, потому что тебе больно?

— Нет, я всегда такой, — с усмешкой отмахнулся он. — Но перед перевоплощением все худшее во мне усиливается.

— И все же ты извинился.

— Правда? — Торей приоткрыл один глаз и взглянул на меня с притворным удивлением. — Не помню такого.

Я едва сдержала улыбку.

Для его ненависти ко всему живому была причина. Надо же.

— Кисей знает?

— Да все знают. Поначалу проклятие пытались хранить в тайне, но за столько зим оно все же вышло за пределы замка.

— Отец и брат тоже медведи?

— О нет, Верава милостива, — ядовито протянул Торей. — Проклят в роду может быть только один, последний потомок. Раней узнал об этом, когда у него родилась дочь. Проклятие перешло на нее, едва ей стукнуло пять зим, и Раней счастливо дожил свой срок. А потом она родила сына, и проклятие перекочевало на него спустя пять зим. Мой же отец был хитер: рано женился, и вскоре родился Тонар. Но Великим лесам нужен здоровый князь, не измученный проклятием, и через три зимы на свет появился я.

Торей перевернулся на бок, уперся руками в пол и кое-как уселся, опершись спиной в кровать. Его темная рубашка была пропитана потом, лицо блестело, а волосы у лба завились.

— А посему на мне проклятие и закончится.

Наши глаза встретились, и в его взгляде я видела обиду за свою судьбу. Он был рожден как спасение для старшего брата. Как загон для зверя, что терзал бы Овтай много зим.

Но я видела, как он общался с отцом. Делясь со мной этой тайной, он не позволил себе сказать о нем дурного. Как можно не взрастить в себе ненависть к человеку, который обрек тебя на страдания?

— Если ты пытаешься подобрать слова, то не мучайся, — усмехнулся Торей. — Лучше уйди, а то чувствую, вот-вот меня начнет корежить куда сильнее. Зрелище неприятное, поверь. Постараюсь не втягивать тебя. Пока получалось, коль ты вошла сюда, а не вползла.

Я нахмурилась. Точно! Ведь я ощущала на уроках его удары, но эту боль — нет.

— Ты… защищаешь меня?

Не верилось, что я произнесла подобное, но мне хотелось услышать ответ.

Торей только криво улыбнулся, закрыл глаза и вяло помахал ладонью в сторону выхода:

— Оставь меня и дай спокойно пострадать.

Я поджала губы. Как просто он рассказал мне обо всем, будто мы о погоде беседовали. Торей не искал виноватых в своей участи, он смирился, потому что не мог ее изменить. Как не могла и я — свою.

Я покинула покои в смятении: внутри были сочувствие и едва уловимое уважение к моему врагу.

Утром Торей выглядел хуже: под глазами — тени, губы искусаны, спутанные волосы были влажными от пота, а от лица отхлынула кровь.

Всю ночь я слышала его сдавленные стоны, но ничего не ощущала — он сдерживал заклинание, не позволяя боли охватить и меня тоже.

К рассвету стоны смолкли.

— Уверена, что не умер? — обеспокоено спросил Кисей, когда нашел меня у двери в коридоре.

— Я же здесь.

Он смущенно кивнул, понимая глупость вопроса, и толкнул дверь.

Торей растянулся на полу вдоль кровати, почти на том же месте, где я его и оставила.

— Княже, — заботливо протянул Кисей и похлопал его по спине. — Князь Торай созывает военный совет. Напали на деревню недалеко от границы. Дома погорели, и погибло немало.

Я приподняла брови от услышанного. Наш князь не мог приказать сжигать людские дома!

— Кто сжег? — Я подошла к Кисею.

Он потупил взгляд и помог Торею сесть.

— Помоги переодеться, — прохрипел тот, хватая друга за локти.

Кисей рывком поднял княжича на ноги, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Он же поспешил отвести взгляд и шагнул к сундукам. От его передвижений у меня зарябило перед глазами, и я зажмурилась.

— Это не шиньянцы, Торей! — уверяла я. — Мы… мы не стали бы нападать. Князь бы отправил дружинников на границы, но по его приказу не пролилась бы валгомская кровь, он не обрек бы наш народ на гнев богов!

— Ты ей не сказал? — почти прошептал воевода.

Я открыла глаза.

Торей привалился к стене, пока его друг доставал свежую рубаху и штаны.

— Не до того было, — только и выдохнул княжич.

— Что не сказал?

— Ничего! — тут же рявкнул Торей. От его голоса загудело в голове, и мы почти враз приложили пальцы ко лбам.

Кисей с удивлением проследил за этим, но промолчал. Он стянул с друга влажную рубашку. На спине Торея были кровоподтеки, будто кто-то бил его розгами или… драл когтями изнутри. Я отвела взгляд, пока Кисей помогал ему надевать другую одежду.

Нить мягко потянула меня в сторону — Торей двинулся из комнаты вслед за Кисеем.

Всю дорогу до зала совета княжич шел, опираясь на друга. От быстрых шагов у Торея кололо в боку.

— Сегодня тебе бы уже ночевать в подвале. Велю слугам все подготовить и открыть там дверь во двор, — прокряхтел Кисей, поудобнее ухватывая свою ношу.

Несколько раз княжича заносило в сторону, и не упасть ему помогал только воевода. Но стоило нам оказаться у двери с металлической мордой медведя, Торей выпрямил спину, завел руки назад и вошел в помещение с таким видом, будто выспался и полон сил.

За столом уже сидели те же мужчины, не хватало только его и Кисея. Все поднялись, приветствуя будущего князя, Торей учтиво им кивнул, и они с Кисеем заняли свои места. Я села позади Торея на пол.

Совет длился недолго. Больше всех говорил низкорослый мужчина с густой бородой и седыми волосами, собранными на затылке. Он размахивал руками, тыкал пальцем в карту и повторял одно слово. Шиньянцы. Из его уст оно звучало грубо и невнятно, потому мне приходилось прислушиваться к речи.

Он обвиняет нас в нападении на деревню?

Кисей отвечал ему, я поняла, что предполагал и других врагов, и тогда бородатый склонился к своему стулу и швырнул на стол металлический наголовник. Слева у височной части была проведена красная полоса, а справа — белая. Цвета моего народа. Но сначала я заметила не это. У основания наголовника, где металл должен прикрывать подбородок, стоял знак — круг с крестом внутри и точкой в середине. Я опустила взгляд на свою руку. На верхней части мизинца я с детства носила медное кольцо. Отец изготовил его в день моего рождения и отдал, когда кольцо пришлось впору. С зимами оно перестало налезать дальше кончика мизинца. Кольцо повторяло отцовский знак, который все за столом разглядывали на наголовнике. Он клеймил так все свои творения.

Да как же? Он согласился?

Я поднялась с места, вглядываясь в находку. Может быть, мне почудилось? Может быть, я обозналась? Но чем больше смотрела, тем больше понимала — не ошиблась.

Торей обернулся, и наши взгляды встретились. Он внимательно смотрел на меня, и в его глазах читалось немое «Твои?».

Мои.

Я сделала вид, что мне просто наскучило сидеть на полу, и потому поднялась: переступила с ноги на ногу и принялась разглядывать пустые стены.

Снова зазвучала грубая валгомская речь: мужчины перебивали друг друга, хлопали ладонями по столу, перекрикивались. Голоса Торея я не слышала. Наконец заговорил князь: медленно, отрывисто — ему было трудно дышать. С каждым словом лицо его сына мрачнело, а стоило ему замолчать, Торей вскочил с места и затараторил. Он размахивал руками, несколько раз чуть не попав Кисею по голове. Он… заступался? Ему тоже все казалось глупостью? Или он свирепствовал и требовал самой ужасной участи для шиньянцев? Сказав последнее слово, Торей выскочил из-за стола, и мы едва ли не бегом покинули зал под глухой голос князя.

Торей шагал так быстро, что я едва за ним поспевала.

— Что случилось?

— Ничего хорошего, — рявкнул тот, сворачивая за угол.

Мы вернулись в его покои. Торей нырнул под кровать и вытянул темный дорожный мешок из кожи. Сунув туда одежду из сундука, он прошел к столу и принялся рыться в пергаментах, раскрывать карты, сворачивать их и тоже пихать в мешок.

Я же теряла терпение.

— Объясни, что за дурость! Зачем тебе вещи? Мы куда-то едем?

— В Западный лагерь, — отозвался Торей, подступив к кровати и взяв в руки меч, что все это время стоял у стены.

На столе лежала карта Великих лесов. Она была новая — судя по светлому цвету пергамента и ярким чернилам, — но уже изрядно потрепанная. На ней были нарисованы границы валгомских земель и стояло четыре круга — по одному на каждую сторону света.

Торей бездумно наполнял мешок. Казалось, он собирался увезти с собой всю комнату.

— Ты себя видел? Ночью корчился от боли, а теперь в дорогу собираешься — помереть раньше времени хочешь?

Я сама удивилась своим словам. С каких пор меня волновало здравие княжича?

Торея моя забота тоже удивила: он оторвался от сборов и посмотрел на меня. А может быть, это не удивление в его глазах блестело, а здравый смысл?

Он сел на край кровати, поставив мешок подле ног.

— С тех пор как начались нападения, мы разбили четыре военных лагеря, сейчас большая часть дружинников там. Воевод созвали накануне — обсудить план защиты. Теперь же их немедленно отправляют назад, а я остаюсь. Отец уперся, как конь в стойле! — Он сжал кулаки и шумно вздохнул. — С меня хватит, больше не намерен отсиживаться здесь. Ночью мы отправимся вслед за Кисеем.

Он встал с кровати, и меня замутило. Мир на мгновение расплылся. Я приложила пальцы ко лбу, пытаясь всмотреться в размытый образ княжича. Меня мучил один вопрос:

— Так кто напал-то?

— Ава, — помедлив, отозвался Торей. — Если бы я знал.

Он бросил мешок на кровать и прошел к своему столу, взяв карту Лесов и впихнув в карман безрукавки, а затем принюхался.

— Т-то есть как? А зачем вы тогда войну развязали?

— Да не развязывали мы войну! — Он резко повернулся ко мне. — О чем ты твердишь все дни? Какая война? Валгомцы не пересекали границы Лесов, мы лишь защищаем свою землю.

— Валгомцы были ночью в лесу подле Радоги! Я слышала вашу речь!

— А что ты там делала?

Но мне нечего было ответить. Я блуждала, пока спала? Может быть. Но я проснулась в лесу, хотя засыпала на печи в избе. Я не знаю, что там делала.

Он выдохнул и поджал губы, словно подбирал слова.

— Послушай, Ава, — начал Торей. — Я и сам уже не знаю, где истина. Леса не хотят войны с Равнинами — так говорят на Совете, но я… Может произойти все что угодно.

Он коротко вздохнул и продолжил:

— Я уверен, в лагере мы найдем ответы. Там есть те, кто даст их. Честно, — он хлопнул себя по груди, — мне противен ваш народ. Вы изнежены солнцем и плодородной землей, такие белокожие, словно больны всеми хворями…

— Эй!

— И все же мой брат желал мира между нами, он был готов жениться на дочери Пуреза, лишь бы мы не враждовали. Он жизнь отдал, защищая оба народа, и я не позволю отцу и его прихвостням спустить все в помойную яму! Не позволю Лесам и Равнинам перебить друг друга. — Голос сорвался, и Торей прочистил горло. — Нам. Нужно. В лагерь.

Его слова запутали меня. Он пытался не дать войне начаться? И на их земли кто-то нападал? Кто?

— Голова раскалывается от твоих речей, — простонала я и зажмурилась.

— Быть не может, у меня нет беды с головой.

— Я бы поспорила.

Я распахнула глаза. Сама от себя не ожидала таких слов. Сейчас он разозлится…

Торей смотрел на меня, будто вот-вот ударит, но в следующий миг он опустил голову и тихо рассмеялся.

— Все же ты напоминаешь мне Кисея. Ладно, — он взъерошил волосы и осмотрелся, — много в дорогу не возьмем. Осталось дождаться темноты. И мешок с травами взять, от коня смердит, сколько бы его ни намывали! — На его губах играла шальная улыбка. — Ох и разозлится же отец, когда узнает о побеге.

С этими словами он шагнул к столу.

За дни до погребения на мою деревню никто не нападал, и это успокаивало. Это давало надежду, что те валгомцы случайно оказались в лесу, пусть по самой глупой причине, пусть нарушив несколько законов, но не напали… Но кто нападает на их земли? Торея ведь не просто так не выпускали из замка. Его оберегали как единственного наследника Овтая.

«Проклят в роду может быть только один, последний представитель», — вспомнились мне его слова в ночи.

Уж не боялся ли князь смерти сына потому, что тогда проклятие вернется к нему?

До наступления темноты мы просидели в покоях. Торею становилось хуже. Порой он не мог притупить нашу связь, и я каждым клочком кожи прочувствовала его боль. Это было похоже на ощущение, когда ты запинаешься и падаешь на землю со всего маху, от удара не можешь вздохнуть и чувствуешь только звенящую боль во всем теле. А еще это похоже на то, как если бы по тебе проехала груженная зерном телега и переломала кости или если бы ты упал с коня на полном ходу. Хотя нет, все это и близко не похоже на то, что выносил Торей: его кости ломались и как будто желали вырваться из его тела на белый свет.

Я была уверена, что Кисей перед дорогой заглянет к Торею. Уж кому, как не ему, знать, что его друг, откровенно говоря, безумен и может что-нибудь сотворить? Но воевода не появился.

Когда на небе начали загораться звезды, а огни в окнах замка понемногу угасали, мы спустились на задний двор в конюшню. Лошади встретили нас ржанием. Казалось, на этом наш побег и завершится, но никто нам не помешал: замок попросту опустел. Все люди, которых я встречала здесь, не считая слуг, были дружинниками. Стало быть, они уже мчали в сторону своих военных лагерей. По пути мы встретили нескольких, но нам удалось их обойти.

Он велел мне ждать у входа, а сам скрылся за дверью конюшни.

И когда впервые со дня смерти меня окружила тишина, я узнала шум большой реки. Шелестящий звук, который я не слышала раньше, но точно была уверена: так звучали покои богини Видавы.

Я обернулась. Прямо перед замком раскинулась бескрайняя вода, завораживающая в лунном свете. Вдали кричали птицы. Дорога была усыпана огоньками — цветами, которые днем спали, но по ночам напоминали угольки костра. Их лепестки и стебли могли обжечь, потому они росли даже зимой. На Равнинах они редко встречались, и я даже позабыла об их существовании.

— Ты ведь никогда не видела море, — донесся тихий голос Торея.

Он вывел во двор огромного черного коня под уздцы. Черная грива, густая и блестящая, не была сострижена, как у шиньянских коней, хвост не был стянут нитями. Если бы не седло, конь казался бы неприрученным зверем.

— М… море? — повторила я.

Он кивнул.

— Эта большая вода называется так. Море. В нем обитает Видава, а еще добывают рыбу, но только не по праздникам. Богиня обидится. — Княжич хлопнул коня по боку и улыбнулся. — Это Тьма. Он быстрый.

Торей ухватился за гриву и взобрался на него, и тут меня осенило.

— А-а-а… так. Кажется, мы никуда не поскачем.

— Почему?

— Я не могу касаться окружающего мира, помнишь? Я поэтому сижу на полу. — Я развела руками. — Уж извини, но я не побегу за конем.

Торей посмотрел так, будто не верил в мои слова, а затем хмыкнул.

— А нить?

— А что с ней?

— Мы ведь коснулись друг друга через нее. Если я буду ее держать, ты и на коне удержишься.

Мне слабо представлялось, как мы сможем это сделать, но выбора не было.

Торей ухватил нить и подал мне руку. Стоило мне к нему прикоснуться, как свечение вновь окутало нас, согревая. Он усадил меня перед собой, попутно пропустив нить меж ног.

Я была готова к тому, что провалюсь сквозь коня, но осталась в седле.

— Видишь, нитью можно не только душить, — неумело пошутил княжич мне на ухо. — Надеюсь, свечение и в самом деле видим лишь мы с тобой.

Он ударил Тьму пятками, и мы поскакали прочь. Пытаться проскочить через главные ворота не было никакого смысла, поэтому Торей обогнул конюшню и спустился к воде.

Конь пронес нас мимо цветов, и от его движений они затрепетали. С лепестков срывалась пыльца, похожая на искры.

Вблизи море завораживало еще больше, и я смотрела на него, пока Тьма скакал вдоль берега. Вода с шумом билась о край земли и отталкивалась от нее.

Вот бы коснуться.

Столкнуться с дружинниками нам все же пришлось. От замка к основной дороге вел мост через ров, и они преграждали к нему путь.

— Стой, княжич! — выкрикнул один из четверых.

Но Торей не сбавил скорости, а только подстегнул Тьму поводьями. На миг я решила, что конь затопчет дружинников.

— Давайте же, — шептал мне в затылок Торей. — Уходите.

Но мужчины оставались на месте.

Торей торопил коня.

Ты что удумал?!

Дружинники поняли, что останавливаться княжич не собирался, поэтому все же сдались и отпрыгнули в стороны.

Я услышала, как Торей облегченно вздохнул.

Конь мчался по пыльной дороге, набирая скорость. Наверное, Тьма тоже был рад внезапной свободе и хотел ощутить ее всем телом.

Мы скакали прямо до самого города, но, когда впереди замелькали огни, свернули к лесу. Торей не хотел, чтобы его узнали, не хотел баламутить народ своим появлением.

Но далеко уехать нам не удалось.

Резкая боль пронзила меня в груди. Ощутить биение моего сердца мне не было дано, но я почувствовала, как бьется сердце Торея — Тьма и то скакал медленнее.

Княжич остановил коня и потянул поводья, поворачивая в сторону леса.

— Что? — зачем-то спросила я. Мне было ясно, что Торей вот-вот превратится в медведя, и поэтому его сердце так колотилось.

Он свалился с седла на еще нерастаявший снег, его пальцы утонули в нем.

Я спрыгнула следом, но подойти не решалась. А еще чувства, эти проклятые чувства в груди рвали меня на части. Глядя на то, как Торея скрутила боль, как она выжала из него крик, я испытывала к нему только сочувствие.

Он на четвереньках пополз к ели и вжался в нее всем телом.

Конь беспокойно бил копытом и фыркал, но не убегал.

Торей снова закричал, и теперь его тело выгнулось: спина ушла вверх, а руки в локтях вывернулись в другую сторону.

Я зажала уши ладонями и отвернулась.

Он все еще не подпускал боль ко мне. За свою жизнь он был настолько измучен проклятием, что не хотел передавать боль даже врагу. Но разве это честно — обрекать семью на муки из-за желания угодить кому-то? Почему Раней не подумал о своих детях, принимая условия Веравы? Натворил дел и помер, а его потомкам — мучайся с этой болью до конца дней.

«Это не та боль, которой я боюсь».

Об этой ли боли он говорил? Этого ли он боялся?

Торей растянулся на снегу и перекатывался с бока на бок, мычал и сжимал одежду.

Я рухнула перед ним, но он прокатился сквозь меня и уткнулся лицом в снег. Я обогнула его и протянула ладони.

— Я ведь могу забрать часть боли.

Что с тобой, Ава? Он твой враг!

Мой голос заставил его приподнять голову. Глаза Торея были налиты кровью, губы искусаны. Лицо исказилось от муки, лоб был наморщен, и казалось, он тратил последние силы, чтобы продолжать дышать.

Он покачал головой и пополз вперед, к очередному дереву. Снег хрустел от его движений. Торей схватился за ствол, и послышался треск — кора сошла с дерева, оставшись куском в ладонях княжича. Он же уперся лбом в ствол и пыхтел.

Я вздохнула. Вот ведь упрямец!

— Позволь помочь.

— Нет, — сдавленно бросил он и снова выгнулся от боли, упав на спину.

Я подползла к нему с другой стороны.

Если ты умрешь, Кисей пошлет дружинников напасть на Радогу!

— Торей, посмотри на меня! — Я ухватила нить и приложила ладони к его лицу. Наши взгляды встретились. — Не нужно одному нести боль, если есть те, кто готов ее разделить с тобой.

Почему я готова? Только из-за моей деревни? Ведь так?

Я снова протянула ладони.

— Позволь помочь тебе.

Он смотрел на меня с мольбой в глазах, надеялся, я уверена, что отступлю. Его рвение оградить меня от мучений притупляло ненависть к нему. И дело было уже не в наказе уничтожить Радогу — мне хотелось ему помочь.

Торей закусил губы, а я кивнула и улыбнулась ему, давая понять, что готова.

Его ладони дрожали от слабости, когда он поднес их к моим.

Тело сковала такая боль, будто мне дали ногой под дых. Я упала рядом с Тореем и скорчилась. Дышать было невозможно, а тело раздирал зуд. Пальцы ухватили ткань платья, желая содрать его с тела вместе с кожей.

— Ава.

Я перевернулась на живот и закричала: кости во всем теле словно разбивали камнями. Чувства пронзали меня, и хотелось вырвать из груди душу, сердце, да что угодно, лишь бы они отступили.

Жалость.

Сочувствие.

Вина.

Благодарность.

Одиночество.

Сдавленный стон Торея звучал где-то вдали. Голова раскалывалась, и я не могла рассмотреть мир. Боль стискивала лоб, отдавала в зубы и глаза. Перевернувшись на бок, я почувствовала, что по щекам катятся слезы. Меня будто снова резали ножом, на этот раз искусно пронизывая всю плоть.

И внезапно боль прекратилась, оставив после себя слабость.

Я даже не сразу поняла, что снова ничего не чувствовала, — настолько тело пропиталось неприятными ощущениями.

— Торей, — прохрипела я, но ответа не последовало.

Я уперлась рукой в снег и оттолкнулась от земли, подняла голову и охнула. Передо мной стоял медведь. Огромные лапы топтали снег. Он возвышался надо мной, смотрел, будто раздумывая, стоит ли попробовать кусочек меня. Его шкура была бурой, почти черной, и только глаза были знакомые. Я уже видела в них презрение, ненависть, злобу. Но теперь в них читалась благодарность.

Что-то внутри меня подсказывало, что эта ночь навсегда изменила наши с Тореем отношения. С первой нашей встречи мы знали, что враги, но действительно ли это было так? Почему мы должны были ненавидеть друг друга лишь за то, что принадлежали к воюющим народам? Или же все-таки воевали не народы, а люди на престолах? Почему я должна была ненавидеть того, кто говорил на другом языке, поклонялся другим богам и вырос на другой земле, только лишь за то, что он не был таким, как я?

Медведь фыркнул — Торей не изменял своей привычке даже в этом обличии — и побрел вглубь леса.

Нить потянула меня за ним.

9. Уже не сказка

Когда солнце взошло над валгомскими землями, проклятие спало. Перерождение Торея в человека было не таким мучительным, но все же неприятным.

Теперь мне было ясно, зачем он запихал в мешок одежду — прежняя порвалась.

Я сидела на земле, спиной к нему и к коню, и растирала бок: кожа горела и зудела, как от ожога.

— Ты точно цел? — спросила я, не поворачиваясь.

Хруст снега дал понять, что Торей закончил с переодеванием и двинулся в мою сторону. Он опустился у дерева напротив, и я ахнула: в том месте, где я чувствовала жжение, у Торея была разодрана кожа и торчали…

— Это… это твои кости? — не своим голосом вырвалось у меня.

Четыре острия грязно-желтого цвета выступали над кожей на половину девичьего мизинца.

Княжич коротко кивнул и прикрыл рану плащом.

— Извини, что так, но рана дольше затягивается, если перевязать.

Его спокойствие удивляло еще больше.

— Да как же это… тебе нужна помощь!

Он прислонился спиной к стволу и медленно вдохнул морозный воздух. Его волосы были мокрыми от снега — он катался по нему во время превращения — и липли ко лбу. Глаза были мутными, как при хвори, и полузакрытыми.

— Не бойся, кости скоро снова встанут на место, и сможем двинуться в путь.

— Помрешь раньше.

— Не помру. Заклинание не даст. — Он нашел силы на ухмылку. — Ты так тревожишься обо мне!

— Вот еще!

Я не знала ответа и не собиралась искать его здесь, в лесу. Мне просто хотелось поскорее выйти на дорогу, подальше от деревьев, за которыми могли скрываться недруги. Воспоминания царапали душу, раздирали сердце, и казалось, что вот-вот меня снова схватят за волосы, поволокут по земле, пнут в лицо. Зарежут.

Подтянув к себе ноги, я обхватила колени руками и опустила на них подбородок.

Тьма дремал, стоя у дерева. Ему эта ночь тоже далась нелегко: во время превращения Торея он беспокойно топтался и ржал, а затем и вовсе остался один, пока мы блуждали по владениям Веравы.

— Почему ты мне помогла?

Я подняла взгляд. Какой он бледный…

— Не знаю.

Мне и самой было любопытно. Хотелось бы свалить все на заклинание, но я ясно мыслила и понимала, на что соглашалась. Или же заклинание и впрямь заставило меня, да так, что я приняла это за свое решение?

— Благодарю. Не делай такое удивленное лицо! — проворчал он и чуть поморщился. — Вежливость мне с детства привили, я все же второй сын князя Лесов, а не темный дикарь.

— Да я и не подумала о таком.

Вру.

Лес снова погрузился в тишину: я пыталась скоротать время, рассматривая еловые шишки на ветках, а Торей вглядывался вглубь леса, словно кого-то ждал.

— Когда должны были сыграть твою свадьбу?

— Тебе всегда хочется разговаривать после превращения?

— А что плохого?

Я зачесала волосы назад. Пальцы коснулись свадебной ленты. Я так мечтала снять ее при жизни, но, когда жизнь оборвалась, лента стала дорогой памятью обо мне прежней.

Ответа я так и не дала, и Торей раздосадованно вздохнул.

— А ты чего не женат?

Он указал большим пальцем себе за плечо.

— Ты же видела, что со мной творится. Я никому не передам это проклятие.

— Просто не заводи детей. У тебя волхв под боком — попроси у него снадобья, и все.

— Викай не волхв, а назовешь его так — он не будет с тобой говорить. А о детях — зачем тогда жениться?

Я округлила глаза. Не ожидала таких речей от мужчины.

Торей протянул ноги и сдавленно охнул. У меня кольнуло в боку.

— Жених, должно быть, был безутешен из-за твоей смерти.

Я отвела взгляд.

— Должно быть.

— Равнодушно прозвучало.

— Вот и не спрашивай, пожалуйста, — с толикой злости попросила я, зыркнув на него исподлобья. Разговоры о моем замужестве и при жизни не особо радовали, а теперь тем более.

Торей примирительно поднял ладони.

— Умолкаю.

Я кивнула на его рану, сочащуюся кровью.

— Как бы звери не набежали на запах.

— Звери в этих местах не выходят близко к дороге. Я боюсь, как бы вирься не заявилась.

Я резко выпрямилась.

— Что? Вирься?

— Лесной дух. Они падкие на кровь.

— Я знаю, кто такая вирься! Ею непослушных детей пугают, чтобы кашу доедали.

Торей невинно захлопал глазами.

— Ой, да ты никак боишься?

Я подняла глаза к небу и цокнула языком.

— Никогда не видела вирьсю? Ах, ну да, — сам же ответил он. — На Равнинах ведь почти нет лесов. — Он усмехнулся и склонил голову набок, не то дразня меня, не то хвастаясь. — А мы с Тонаром и Кисеем на них охотились в детстве. Однажды даже поймали, так она нас чуть не подрала.

Чем дольше он говорил, тем больше я ужасалась. Дух, которого я боялась до смерти, для них казался забавой? Валгомцы и впрямь были полоумными.

— Рана долго еще заживать будет? — Я огляделась.

Ответ Торея прервал скрип снега в глубине леса.

Я поднялась.

— Это что?

Княжич спокойно посмотрел через плечо, вглядываясь в темные, густые ветви.

— Ну ты и трусиха! — с восхищением произнес он, переведя взгляд на меня. — Только обмолвился о вирьсе, а ты уже блажишь.

— Ничего подобного!

Теперь треснула ветка, и я подошла к Тьме в поисках защиты.

Торей зевнул:

— Коня в это не вмешивай.

— Цыц. Это из-за твоих баек мне мерещится всякое. Давай уже отправимся в путь. — Это прозвучало жалобно, но мне было все равно. Я с детства боялась рассказов о вирьсе, и желания встретиться с ней у меня не было.

— Они как псы — чем сильнее ты их боишься, тем больше им хочется тебя укусить. Но ты не бойся, — лукаво протянул он. — Ты тощий дух, поедать у тебя особо нечего.

Его слова меня не успокоили, но я попыталась собраться с мыслями и перестать глазеть по сторонам. Угораздило же оказаться средь этого леса!

Я принялась перебирать пальцами растрепанную косу.

Жизнь в лесу была слышна: то здесь хрустнула ветка, то там булькнула вода, то скрипнул снег позади меня, то раздался хриплый кашель.

Я взвизгнула и отскочила от Тьмы, запнулась о собственную ногу и распласталась на снегу.

За моей спиной на дереве сидело подобие старухи. Тонкие скрюченные пальцы цеплялись за ветки, а маленькие тонкие ступни вжимались в кору. На ней была не то шуба, не то шерсть, такая же черная, как грива Тьмы. Щеки впали, бледная кожа обтягивала острые нос и подбородок. Глаза были двумя точками размером со смородину. Они быстро крутились, разглядывая незваных гостей. Волосы были редкими, с проплешинами и темные. На ужасном лице играла отвратительная улыбка. Старуха оголила желто-бурые зубы и склонила голову набок.

— Ай да жалость, что несъедобна, — проскрипела она.

Я сидела на снегу и не могла выдавить из себя ни слова.

Тьма беспокойно затоптался. Поводья натянулись.

Старуха принюхалась и метнула взгляд на Торея.

— А-а-а, вот где лакомство, — пропела она и в один миг оказалась на дереве, возле которого сидел княжич.

Торей же и бровью не повел, только приподнял голову.

— Торей! — воскликнула я, поднимаясь.

Он совсем обезумел?

Княжич вытянул руку и ткнул ей в морду.

— На, кусай, — с вызовом улыбнулся он. — Только за это лакомство тебя убьют.

Старуха закряхтела и принялась обнюхивать поданное угощение.

Я представила, как Торей лежит подле дерева с откушенной рукой, но тут существо сморщилось, недовольно завопило и отскочило в сторону, на землю. Держалось оно на двух ногах, но выглядело так, будто ему привычнее на четвереньках.

— Так ты из прислужников богини? Го-о-оре, — жалобно протянула старуха и закрутилась вокруг себя, расшвыривая снег.

Торей поднялся, держась рукой за ствол дерева. От его движений у меня закружилась голова.

— Излечи меня, будь добра. — Торей отвел плащ в сторону, показывая рану. — В этот раз кости не хотят вставать на место.

Старуха резко остановилась и покосилась на княжича.

— А платить чем будешь? — Она сделала к нему несколько шагов.

— А чем надо? — нудно спросил Торей.

— Зубок бы мне, — с восторгом выдала старуха и потянула свои костлявые руки. — Аль два.

— Прядь волос, и хватит с тебя.

— Тогда и с нее тоже. — С этими словами старуха указала на меня.

Я удивленно ткнула себя в грудь, позабыв, с кем спорила:

— С меня? Я дух!

Старуха вприпрыжку оказалась подле и осторожно ухватилась за косу.

— Так и я дух.

Вблизи она оказалась еще ужаснее: на коже бородавки, вместо губ — рубец, и были видны гнилые десны.

Я обомлела от ее дыхания. Коснулась. Она меня коснулась!

— Отцепись от нее, — проворчал Торей, и старуха фыркнула, отбежала от меня, как собака, которую отогнали.

— Чур, прядь сама выберу. Идем, идем, — тараторила она, маня рукой за собой в чащу леса.

Торей со сдавленным стоном обхватил коня за шею и побрел за старухой.

— Мы правда пойдем с ней? Это же вирься! — попыталась я вразумить его, оказавшись рядом.

— Теперь-то ты в нее веришь, — усмехнулся он. — Их нужно по осени бояться, когда они запасы на зиму готовят и наедаются, а сейчас им хватает заплутавших в лесах. Да и своих они не трогают. В этот раз превращение тяжело далось, мне без колдовства точно не обойтись.

Говорил он с трудом, стараясь не сбить дыхание. Я не чувствовала боли, а значит, Торей снова оставил ее лишь себе. И откуда у него силы?

— Да-да, для тебя это обыденность, я уже поняла. — Я указала ладонью в сторону скачущей вирьси и продолжила чуть тише:

— Тебя-то она не сожрет, а вот меня может. Ты же видел, она меня коснулась!

— Да не отдам я тебя злому духу, — с жаром выпалил он. — Ава, какая же ты трусиха!

Я только цокнула на его слова и обхватила себя руками.

Старуха вприпрыжку проходила сквозь ветви и нараспев тянула два слова: «пряди волос».

Торей шагал медленно и несколько раз окликал ее, чтобы она не исчезла из виду.

— Почему ты попросил ее помощи? Вернее, почему она тебе помогает?

— Говорю же, мы оба — часть леса. Родичи, если хочешь. Вирьси не навредят, они обязаны хранить мою жизнь. — Он вдруг усмехнулся. — Знаю, что тебя это удивит, но в Лесах проживают люди, которые обучались у вирьсей знахарству. Их немного, но есть. Эти люди могут вызволить душу из лап Таншая, настолько они умелы в этом деле.

— И почем нынче знания? Глаза? Руки?

— Угадала.

Я только округлила глаза. Сказать было нечего.

Шли мы долго, дорога в нору вирьси казалась нескончаемой. Поначалу мы шагали через ельник, но в глубине леса его сменили громадные дубы и березы. Никогда не видела, чтобы в одном лесу росли такие разные деревья. Наконец старуха остановилась подле возвышения, напоминающего горку, в которой обычно лисы выкапывают норы, и принялась раскачиваться на ступнях вперед-назад. Ее безобразное лицо искрилось счастьем, а крошечные глаза разглядывали то Торея, то меня.

Нас окружали деревья, и на их широких ветках качались светлые продолговатые мешки. Ветер трепал разорванную ткань, оголяя объеденные тела. От каждого покачивания деревья скрипели, и жалобное эхо разлеталось по округе.

— Спокойно, — тихо протянул Торей за спиной. — На этой земле живет северный народ, у них принято хоронить людей на деревьях.

— А я их кусаю! — радостно объявила вирься.

Мешки были большие и маленькие, и сквозь прорехи виднелись лица: мужские, женские, детские…

Я отвернулась и прижала ладони к губам. Все казалось дурным сном, от которого я никак не просыпалась.

Старуха принялась рыть землю пальцами, приговаривая что-то про гостей. Ошметки грязи летели в стороны, понемногу освобождая проход в норе.

Торей привязал Тьму к ели и почесал ему ухо.

— А тебя как звать-то? — окликнул он вирьсю.

Та с восторгом взглянула на него.

— Элювой кличь, Элювой. Пойдем, пойдем. — Она откопала в земле деревянное творило и потянула на себя.

Перед нами открылся проход, напоминающий подпол в родительском доме.

Я ухватила Торея за локоть.

— Лучше с тобой, чем с полоумной лесной старухой, — пояснила я в ответ на его вопрошающий взгляд.

— Только, — прошептал он, наклоняясь ко мне, — что бы ни увидела там, не кричи. Вирьси хищники и, если дашь им повод, вонзят в тебя зубы.

Каждое его слово разжигало страх в моей душе.

— Ты же насмехаешься, да?

Он с серьезным видом покачал головой, а затем повел меня в нору.

Мы очутились в крохотной комнатке, походившей на баню: серые доски покрылись золой и пылью, и Элюва наспех обмахнула их. На деревянном столе стояли ступки с жидкостью, затянутые паутиной, коробки с сухоцветами и дощечки со свежими беличьими головами.

Я прижала пальцы к губам, чтобы не издать ни звука.

Окно здесь было лишь на потолке — будто наспех вырытая яма, в которую легко могла угодить жертва. Через нее просачивался тусклый свет недавно взошедшего солнца.

В дальнем от входа углу стояла скамейка, такая же серая и пыльная, как стены и потолок.

— Иди, садись, садись, — махнула рукой Элюва, не глядя на нас. Она копошилась подле стола, стучала ложками и бормотала под нос непонятные слова.

Торей уселся на пол подле скамьи и глазами указал мне на место рядом. Из-за меня на пол сел?

Я села так близко, что коснулась княжича, и пришлось отодвигаться.

— Как же здесь воняет, — простонал Торей, спрятав лицо в ладонях.

Вирься урчала, кидая в жестяную миску всего понемногу: сушеные грибы, ягоды, какие-то травы. Мне вновь пришлось сделать усилие, чтобы не запищать от ужаса, когда она стянула с дощечки голову несчастной белки, стукнула ее о стол, как куриное яйцо, и вывалила содержимое в смесь.

Я притянула к себе ноги, уткнулась лицом в колени и взмолилась:

— Дай слово, что ты получишь снадобье, и мы уйдем.

— Ни за что не задержимся, — пообещал тихий голос.

Но казалось, что мы угодили в смолу, и она тянулась, тянулась.

Вирься носилась по норе, перепрыгивая через бочонки, хватала с потолка висящие корни деревьев. Ее быстрые шаги глухо шлепали по сгнившим доскам. Она бросала травы и грибы в ступку и толкла палкой, напоминающей черенок от лопаты.

— Кости всегда не встают на место?

Хотелось перебить хриплое дыхание вирьси разговорами.

— Нечасто. Обычно к завтраку я уже полон сил и готов ворчать. — Торей сдавленно выдохнул и запрокинул голову. Его голос был сиплым. — Навряд ли Вераве пришлось по нраву, что мне помогли пережить проклятие этой ночью. Торчащие кости — наказание.

Я выпрямила спину и взглянула на него. Он придерживал плащ со стороны раны, но, заметив мои движения, ободряюще улыбнулся.

— Не бери в голову, Ава. Проклятие и боль были со мной до тебя, останутся и после твоего ухода. Но благодарю, что хотя бы раз в жизни боль была… терпимой. Все еще не понимаю, зачем ты решила разделить ее со мной, но спасибо за это.

Его слова смущали. Знать бы самой, почему я захотела помочь ему? Его слова о желании сохранить шаткий мир между народами меня тронули, чего греха таить. Он мог и врать, да только зачем? Я не была бравым воином, приближенной князя Равнин, и пользы от меня было не больше, чем от прохудившегося ведра. Ему незачем было завоевывать мое расположение враньем и утайками, это даже мне, дурехе, было ясно. А после ночи превращения Торей и вовсе стал больше походить в моих глазах на человека, а не на поганого валгомца. Его рвение оградить меня от своего проклятия… удивило. Даже когда его кости уже раздирали плоть, он отчаянно пытался оставить эту боль лишь себе.

— Может быть, и в тебе есть что-то хорошее, — озвучила я свои мысли.

Его дыхание было тяжелым, и каждый ответ давался через силу.

— В тебе тоже есть храбрость, — чуть погодя отозвался он. Торей поднял руку и почти соединил два пальца, оставив между ними немного воздуха. — Во-от столько, но все же.

Я осуждающе посмотрела на него, сдерживая улыбку.

Как было странно говорить с мужчиной как с равным себе. Встреться мы иначе, при жизни я бы не проронила при нем и слова, только держала бы голову опущенной. Но удивительно, как ненависть к человеку могла развязывать язык и тело, вытаскивать со дна души то, что пытаешься спрятать от глаз. А теперь, когда неприязнь стихла, говорить с Тореем было даже… приятно?

Распутная девка. Позор.

Вирься носилась, причитая, что закончились паучьи лапки.

— Я накинула тебе нить на шею при всех воеводах.

— Ах да! — Он едва заметно развел пальцы друг от друга. — Тогда вот столько.

Смех, тихий, но приносящий странную легкость, все же сорвался с моих губ.

Я опустила подбородок на колени и смахнула прядь волос с лица. Пальцы зацепились за обручальную ленту, и та соскользнула мне в ладонь. Она потускнела, но камушки агата не изменились: остались такими же прозрачными и темными, будто их надели только вчера.

Словно из иной жизни.

— Тифей говорил, мне смелости не хватит даже в подпол за картошкой спуститься. Что бы он сказал, узнав, что я с валгомцем якшаюсь? — Я сжала кулак с лентой. — Отказался бы от меня как пить дать.

Элюва плеснула в миску воды и метнулась к печи. Открыв заслонку, она кинула поленья в почти потухший огонь и пошурудила угли рукой. Пламя ее даже не коснулось.

— Твой жених? — спросил Торей.

Я согласно промычала.

— О нашей свадьбе родители условились, когда я еще ходить не умела. Отцу нужен был мужчина в доме, наследник, так что чем скорее он отдал бы меня замуж, тем лучше. Война в Иирдании разрушила его замысел. Пурез решил помочь и отправил туда дружинников и простолюдинов.

— Тех, кто не держал копья в руке?

— Он хотел помочь!

Зацепив пальцами прядь волос, я завязала ленту в два узла и стала обматывать ею прядь.

— А всем, кто вернется — место в дружине, почет и слава. Тифей вернулся в деревню только четыре зимы спустя. Тело вернулось, но не он. Этого человека я уже не знала. — Я докрутила ленту и завязала ее. — Бабы шушукались, мол, как мне свезло: первый парень на деревне, писаный красавец, и в хозяйстве умелец, и теперь на хорошем счету у правителя, да я бы бед с ним не знала. — С каждым словом мой голос звучал все громче. — Только мне одной было ведомо, каким он был на самом деле.

— Избивал?

Я с удивлением взглянула на него и покачала головой.

— Почему ты всегда думаешь о насилии? Шальной он стал, за юбками бегал. И говорил только про службу в дружине и про то, как ему повезло быть там. Еще любил, чтобы его хвалили, а сам слова доброго не скажет. Но на людях выкручивался так, что все ахали и восхищались. Не был он таким до службы. Я все надеялась, что он себе в Келазе получше невесту сыщет и разорвет сговор. А он каждый раз возвращался в деревню и сидел у моих ног, и когда молчал, казалось, что он тот Тифей, которого я любила когда-то.

Я не ценила этого и мечтала, чтобы все закончилось. Но теперь, умерев, желала его увидеть. Хотела уткнуться ему в плечо и расплакаться, посетовать, как несправедливо решил мою судьбу Кшай и как мне не хватает того спокойствия, когда Тифей оказывался рядом. Когда клал голову мне на колени, и мы молчали. На людях он был невыносим, но стоило нам остаться одним, и он становился другим: молчаливым, спокойным, задумчивым. Я понимала, что мое сердце уже не трепещет при виде него, но встречи все равно оставляли на душе сладость, будто он был родным человеком для моей души.

Как же я хочу тебя увидеть.

Торей тяжело опустил голову на скамью: казалось, терпеть боль ему становилось все труднее.

— А сама почему не отказала? Коль разлюбила, так и не выходила бы за него.

Я повернулась к нему полностью и заглянула в мутные от усталости глаза.

— Я не сказала, что разлюбила его!

— Так любила все-таки? Чего же страдала тогда?

Я фыркнула.

— Ты что, нежна девица? Кого волнует, есть любовь или нет? Все девки замуж выходят, так уж заведено! Да и как отказать — опозорила бы на всю деревню и его, и мать с отцом.

— Получается, терпела бы?

— Тебя ж терплю.

Торей усмехнулся и тут же поморщился, застонал. Кости обросли кожей у основания, но втягиваться даже не собирались.

— Дикарский устой у вас. Я думал, простолюдины свободнее тех, кому нести бремя ответственности за народ.

— Нет у нас никакой свободы. У женщин — так точно нет. Да только за то, что я говорю с тобой без родителей рядом, меня бы погнали из дому и забросали камнями как распутницу.

— А здесь бы тебе и слова не сказали. Разве что к мужчинам из других сословий женщинам нельзя обращаться, пока не позволят, но ты бы вряд ли ждала дозволения.

Я разомкнула губы, но промолчала. Странные устои в Лесах.

Перед нами возникла вирься с миской в руках.

— Снадобье готово, снадобье, — проскрипела она.

Торей медленно выпрямился:

— Наконец-то! Давай сюда.

Он протянул руку, но старуха отступила и коварно искривила рот.

— Э н-е-ет, сперва плати, плати. А то кости на место встанут — мигом к двери шмыгнешь, и поминай как звали.

Княжич зарычал от негодования, но поморщился, схватившись за бок.

Элюва же раскачивалась на ступнях и вертела в руках миску. От той шел пар, и металл точно сохранял жар печи, но вирься держала его голыми руками и даже не охала.

— Срезай свою плату, — проворчал он и склонил перед ней голову. — Только шевелись, старуха, умоляю.

Взвизгнув от радости так, что у Торея пробежали мурашки по коже — я ощутила, — Элюва поставила миску перед ним, а сама бросилась за ножом.

Я встала, будто собиралась отбивать княжича, но на самом деле мне не хотелось находиться близко со снадобьем: выглядело оно омерзительно и, уверена, пахло так же.

Вирься подскочила к Торею и с ходу срезала большую прядь волос с его затылка. Темные завитки послушно легли в ладони старухи. Та заверещала, словно это был самый долгожданный дар в ее жизни, а затем шагнула ко мне.

Я стиснула губы, когда ее костлявая ладошка ухватила мою косу. Тонкий палец поддел прядку и вытянул ее из-под ленты. Чирк — и светлые волосы легли поверх темных.

Элюва прижала их к груди и запрыгала по комнате.

Упершись рукой в скамью, Торей поднялся. Стоять ему было трудно, но все же он выпрямился и приподнял подбородок, словно больше не хотел позволить себе казаться слабым. Другой рукой он ухватил миску.

Грозный взгляд заставил старуху смолкнуть. Она повернулась к нам боком и заботливо уложила волосы за пазуху.

— Сколько косточек торчит, столько глотков и надобно.

Торей с жадностью осушил посудину.

Элюва смотрела с восторгом пекаря, чью стряпню наконец-то согласились попробовать. От нее веяло безумием, и хотелось как можно скорее покинуть ее нору.

Торей отдал миску хозяйке и промокнул рукавом губы, красные от снадобья. От мысли, что это была беличья кровь, мне стало дурно.

Внезапно я ощутила боль в боку, словно когти медведя раздирали изнутри, желая вырваться на волю. Не в силах устоять, я рухнула на пол.

— Ава, — донесся обеспокоенный голос Торея.

Он был рядом и держался рукой за стену. Плащ открывал рану.

— Милостивая Светава, — через силу выдохнула я, наблюдая, как кости медленно втягивались в тело Торея, вставали на место.

Проклятое заклинание!

Я закусила губу и зажмурилась.

Терпи, терпи, терпи!

Я уперлась ладонью в пол, стараясь не думать о том, что почти валялась в ногах валгомского княжича и его знахарки-людоедки.

— Ава, извини меня. — Торей опустился подле меня, ему явно стало лучше. — Я ослаб из-за раны и не смог совладать с заклинанием. Не хотел, чтобы тебе было больно.

В его словах звучало сожаление, но я все равно не приняла его помощи и поднялась сама.

— Теперь можем уходить?

Торей внимательно посмотрел на меня, будто ждал, что я все же отвечу на его извинения, но затем кивнул.

Я двинулась к выходу, желая как можно скорее покинуть нору, где так и смердело смертью.

У двери стоял большой деревянный бочонок, в каком обычно хранили мед, и я застыла. Из него, как иссохшие ветви, торчали человеческие руки.

Дыхание сперло. Я разглядывала обглоданные, поломанные пальцы, рваную кожу, открывающую мясо и кости, и мне казалось, что я вот-вот рухну без чувств на пол. Руки были разные: тонкие и изящные, крепкие и жилистые, крошечные и хрупкие.

Ладонь Торея сжала мне рот прежде, чем я закричала от ужаса. Нить коснулась губ, а поверх была его рука. Он оказался позади меня и, ухватив за пояс, притянул к себе.

— Не дай ей причину наброситься на тебя, — прохрипел он мне на ухо. — Хищник. Помнишь?

Она сожрет нас, если я закричу.

Я кивнула.

Торей с облегчением выдохнул, явно радуясь, что подоспел вовремя. Заслонив от меня бочонок, он убрал ладони и посмотрел на вирьсю.

— Благодарю, что выручила, Элюва. Надеюсь, больше не увидимся.

— Тю! Заходите еще, я всегда рада гостям, — добродушно протянула старуха.

— Вот уж нет уж, — буркнула себе под нос я и вышла сквозь закрытую дверь.

Лес тонул в вечерних сумерках. Где-то вдали галдели вороны. Ветер трепал ветви, стряхивая с них последний снег, и качал под безмолвную колыбельную висящие тела.

Тьма дремал возле входа в нору, и мое появление его ничуть не встревожило.

— Уже вечер? — удивилась я. Когда мы входили к старухе, солнце только поднималось над землей.

— В местах, где живут вирьси, время течет иначе. Так люди и теряются в лесу.

Голос Торея заставил коня открыть глаза и недовольно фыркнуть, мол, сколько можно вас ждать. Княжич улыбнулся ему и потрепал по загривку, приговаривая извинения.

Элюва показалась в дверном проеме, и я отступила от нее на несколько шагов. Она улыбалась во все свои гнилые зубы, а глаза сверкали недобрым огоньком, словно ей хотелось успеть отхватить от нас что-нибудь еще, пока не ушли.

Торей взобрался на коня и протянул мне руку.

— Если дашь Журавлю засиять, эти земли вновь погрузятся в хаос.

Его ладонь так и замерла, не коснувшись моей. Он повернулся к вирьсе.

— Что?

Она склонила голову к плечу, и теперь ее улыбка выглядела еще страшнее.

Я посмотрела на Торея. Он не выглядел удивленным, скорее, не понимал, к чему она говорила об этом. Что еще за журавль?

— За целый век двое уже были виновны в этом, и третий тоже скоро найдется, так и знай. Я сразу тебя узнала, как только коснулась волос, их же Верава каждой вирьсе раздала, чтоб мы вас искали. Всех собрали, только тебя не хватало. Беда-беда. — Теперь она запричитала, приложив ладони к щекам. Лицо было искажено горем. — Кшай тебя потому и пытался прибрать, да не вышло, черное колдовство всегда мешает божьим замыслам. Дашь Журавлю засиять — земли погрузятся в хаос.

Кшай пытался? Торей когда-то был при смерти? Или…

— Кому ты это говоришь? — спросила я.

Элюва снова улыбнулась так, что ее губы растянулись, оголяя десны.

— Тебе-е-е, — недобро пропела она и засмеялась, как ополоумевшая, повторяя одно и то же слово.

Я коротко выдохнула и вновь посмотрела на Торея. В его глазах виднелись смятение и… беспокойство? Он требовательно протянул ко мне ладонь, но я не двинулась с места.

— Ава.

— Что ты говоришь? Я не понимаю. — Я вглядывалась в безобразное лицо Элювы и чувствовала, как в душе разгорался костер злобы.

Вирься же затянула себе под нос песню и вприпрыжку понеслась к телам на деревьях.

— Ты знаешь, почему я оказалась в лесу? — Я сделала к ней шаг, другой, но она не замечала. Ее занимала рука, торчащая из мешка: Элюва вонзила в плоть зубы, как в мягкий хлеб, и принялась жевать.

Я почувствовала тепло: Торей ухватил меня за локоть.

— Да что с тобой? Сама просилась скорее уйти, а теперь…

— Почему я оказалась в лесу? — Я освободилась из его хватки, взгляд был прикован к вирьсе. Мой голос дрожал, ведь стоило вспомнить ту ночь — и слезы были тут как тут.

— Так ведь велено было вас вытащить из дому и сожрать. — Элюва все еще жевала мясо.

— Да говори уже все как есть! — рявкнул Торей.

Старуха недовольно заверещала, и на миг я решила, что она бросится на нас, но та только плюхнулась на землю.

— Говори, говори, а как мясца дать, так неразговорчивые сразу, ишь ты!

— Я тебе все волосы отдам, — взмолилась я. — Только скажи, что произошло?

На глаза все же выступили слезы, и пришлось утереть лицо рукавом платья.

Было холодно, я знала, но больше этого не ощущала. Ни холода, ни лучей солнца на коже, ни ветра, ни запаха еды, ничего. Я умерла так глупо, так быстро и так странно. Как я оказалась в лесу? Кто привел меня туда?

— Кшай велел богиням собрать по своим владениям людей, из-за которых засиял бы Журавль, но Светава и Ведава ослушались. Тогда моя богиня решила, что непременно угодит всевышнему. Велела нам, своим прислужницам, всех нужных в леса выманить и съесть. Волосы ваши нам дала, чтоб унюхали. Ну вот мы и сожрали всех, а тебя не успели. Сестрица моя, Каурка, тебя в лес-то выманила спящую, сожрать хотела, а ты возьми и проснись! — Элюва раздосадованно хлопнула себя по коленям. — Но ты нам помогла — сама себя убила, когда к костру побрела.

И старуха рассмеялась громко и жутко.

Деревья скрипели от ветра, и мне казалось, они тоже смеялись.

И те мужчины в ночи — тоже смеялись.

Все смеялись над моей смертью.

Торей взял меня за руку и потянул на себя, и я не противилась. Мне хотелось просто лечь на землю и не шевелиться, упасть и не подняться. Силы разом покинули меня, и пусть телом я этого не ощущала, моя душа горела. Сгорала.

Тьма вывез нас из леса, но я еще долго слышала смех вирьси. Он звенел в моей голове, смешивался со смехом незнакомцев, со смехом человека, отнявшего у меня жизнь. Я мешала кому-то и оказалась в лесу. Я мешала кому-то, и меня убили.

Я закрыла лицо ладонями и разрыдалась — нет, завыла, оплакивая саму себя и жизнь, которую мне не суждено было прожить.

Слезы душили, но не прекращались, и мои всхлипы разлетались над пустой дорогой.

Торей молчал.

10. Лагерь

Лес был валгомским щитом. Густые ельники окружали Овтай там, где не было воды, тянулись по обе стороны дороги, и возле этих же елей был разбит военный Западный лагерь.

Я умолкла на полпути к лагерю и была благодарна Торею за то, что он не проронил ни слова. Должно быть, он и сам посмеялся бы надо мной, но не до того было.

По земле стелился густой туман, клочками вздымаясь вверх от копыт Тьмы.

Подле деревьев раскинулись серые шатры. Большие и поменьше, они были расставлены рядками и уходили вглубь лагеря. У входа стояли двое дозорных всё в тех же черно-бурых одеяниях и в темно-синих плащах, тяжелых с виду. В руках стражники держали копья и сразу наставили их на нас.

Торей стянул капюшон и пустил коня в галоп.

Дальше расположение шатров напомнило мне загоны в родительском коровнике. Между ними сохранили расстояние, чтобы проехала телега или проскакал всадник. Я поняла, что заблудилась бы среди серых холмиков — настолько они походили друг на друга.

Наше появление наделало шуму: весь лагерь замер при виде будущего князя.

Торей знал, куда ехать. Он направил Тьму меж шатров и вывернул на свободное место возле высокого серого шатра, который тянулся до самого леса, цепляясь за деревья боками.

Тьма остановился и ударил копытом еще не оттаявшую землю.

Люди глазели на нас как на явление Кшая народу. А вот кто их удивил больше — Торей, которому было велено сидеть в замке, или полупрозрачная девка со светлыми волосами, — неизвестно.

Княжич спрыгнул с коня, перехватил нить, подал мне руку и помог спешиться.

Я каждый раз ощущала неловкость от его невесть откуда взявшейся учтивости, но почему-то съязвить не выходило.

— Где воевода? — Торей окинул всех взглядом, но ответить никто не успел.

Из шатра показалась знакомая огненноволосая голова.

Кисей выглядел недовольным, и уверена, что дело было в нашем появлении. Но навстречу нам он шел с улыбкой. На нем была все та же одежда, к которой я привыкла в замке, но поверх был накинут синий плащ с меховым воротом. Должно быть, он сам только недавно вернулся.

— Княжич Торей, вот так удивил! — Он раскинул руки, будто собирался разом обнять всех. — Изволил осмотреться и нас проверить?

«Сбежал из дома, детина ты неповоротливая?» — прозвучало в его голосе.

— Изволил, — буркнул тот.

— Пойдем, я доложу обо всем. — Кисей поклонился и указал рукой в сторону шатра.

Я впервые видела, чтобы Кисей кланялся ему. Обычно они по-дружески спорили и толкались, но на глазах у всего отряда воевода не забывал, кем был рожден его друг.

Торей невозмутимо кивнул, будто и взаправду приехал с проверкой, и зашагал в нужную сторону. Я плелась позади него и с каждым вдохом ощущала повисшее в воздухе замешательство.

Кисей отодвинул широкую плотную ткань и пропустил нас.

В шатре горели масляные лампы, вбитые кольями в землю. На одной из стен были растянуты такие же карты, что лежали на столе картографа. Они были размечены, и я снова увидела черные точки возле моей Радоги.

Три со стороны Лесов, два со стороны Келазя.

Посреди шатра стоял круглый деревянный стол, за которым сидели дружинники. При появлении Торея они вскочили со своих мест и поклонились.

— Уйдите.

Кисей был не в духе, это слышалось в его низком голосе.

Мужчины молча покинули шатер. Только входное полотно коснулось земли, Кисей схватил Торея за грудки, сбил с ног и повалил спиной на стол. Как его защитник я сплоховала, потому что оставалась на месте, наблюдая за тем, как Кисей вжал локоть в горло друга.

— Ты с головой в ссоре? — прошипел Кисей, разглядывая ухмылку на лице Торея. — Жить надоело, княже? Ты же знаешь, что на наших землях враги, и все равно прискакал сюда без защиты!

— Она моя защита, — Торей кивнул в мою сторону, но Кисей продолжал пожирать его глазами.

— Ты сам знаешь, что хуже защиты ты придумать не мог. Извини, Ава, — бросил он мне.

Я же развела руками, мол, согласна.

Почему он сказал, что в Лесах враги? Шиньянцы вторглись сюда?

Торей ухмылялся в лицо Кисею. Казалось, он ожидал этого разговора.

— Так нравится душить меня? Или дашь отдышаться с дороги? — прохрипел он и хлопнул Кисея по плечу.

Тот сузил глаза, размышляя, но все же отпустил друга. Стоило тому встать и выпрямиться, Кисей зарядил ему кулаком по щеке. Судя по тому, как заболела моя щека, — не сильно. Или же Торей вновь оградил меня от боли?

Во рту появился солоноватый привкус.

Торей приложил пальцы к губам — на них была кровь.

— Я, значит, здесь пропадаю, чтоб твою шкуру защитить. — Кисей быстро провел указательным пальцем вокруг. — Учусь всему на ходу, через силу, потому что, сам знаешь, военное дело мне не по нраву. Но я все равно здесь, потому что обещал тебе. И вся твоя благодарность — выставить свою тушу под стрелы?

Торей промокнул рукавом губы и лучезарно улыбнулся. На зубах тоже была кровь.

— Я уже здесь, смирись. — В его словах слышалась издевка. — Лучше к пленным отведи.

Кисей шумно вздохнул и направился к выходу.

— Извини, пожалуйста, — сказал он мне и вышел из шатра.

Я повернулась к Торею. Он стянул со стола кувшин, набрал в рот воды и сплюнул под ноги. А затем повторил.

— Пленные?

— Те, кто даст нам ответы, — спокойно отозвался он.

— И кто же эти пленные? Откуда взялись?

— Если бы они всё сами нам рассказали, я был бы им благодарен, но молчат.

Торей развел руками: мол, что поделать.

— Могут быть и шиньянцы? Хочешь показать им, что я в твоей власти?

Он поставил кувшин на стол.

— Хочу понять, что творится, я ведь уже сказал.

За всю дорогу мне не пришло в голову, что в лагере мне придется защищать Торея и биться со своими. После того как я увидела наголовник с отцовской отметкой, я почти перестала надеяться, что шиньянцы были непричастны к нападению на валгомскую деревню.

Я не ответила Торею и вышла сквозь полотно на поляну. Мне начинало нравиться быть духом. Особенно забавляли лица людей при моем появлении. Вот и теперь жизнь в лагере замерла. Мимо проходили два человека с ведрами воды, и стоило мне показаться, один из них уронил свою ношу. Стихли и приказы «покормить лошадей», «готовить еду».

Почему я их понимаю? Я понимаю валгомскую речь!

— Торей!

Я влетела в шатер, и мир смолк, а я оказалась уже позади Торея. Он был у входа и так и замер с протянутой к полотну рукой.

— Когда мы въехали в лагерь, ты говорил на валгомском?

Он дернул плечами, словно на них усадили пауков, и несколько раз отряхнул грудь, как от паутины.

— Перестань пролетать через меня, это неприятно!

— На каком языке ты говорил?

— На валгомском!

— И спросил, где Кисей, — тоже?

— Да.

— Но я все поняла! Каждое слово! — Я приложила ладони к груди, будто клялась в верности князю. — Вот сейчас кто-то кричит, что закончился овес! На валгомском ведь?

— Да. — Теперь уверенности в голосе Торея поубавилось. Он покосился в сторону лагеря. — Как такое возможно?

Я пожала плечами. Но меня до безумия радовало это! Теперь я смогу понять, о чем говорят на военном совете и какие козни строят против моего народа!

— Должно быть, когда в лесу я поделился своей болью с тобой, — задумчиво протянул Торей себе под нос, — тебе передалась какая-то часть меня.

— Валгомская часть, — поморщилась я.

Торея это рассмешило.

— Но говоришь-то ты все еще на давигорском.

— Правда? И не заметила.

— Скажи что-нибудь на валгомском.

Я открыла рот, но слов не знала. Ни одного словечка.

Вместо ответа Торей получил лишь мое удивление.

— Ты не представляешь, как я рад, что больше не нужно говорить на давигорском. Терпеть не могу этот язык, — честно признался он и толкнул входное полотно. — Идем за мной.

Как я и думала, стоило нам свернуть за шатры — и я растерялась. Они казались одинаковыми, и здесь бы заплутал любой чужак.

Спокойствие быстро вернулось в лагерь, и казалось, уже никому не было дела до появления княжича. Дружинники занимались своими делами: варили похлебку, штопали одежду, стреляли из лука, скрещивали мечи в учебных поединках.

— Сюда ты и хотел вернуться?

Я поравнялась с Тореем.

— Да. — Он с улыбкой огляделся. — Здесь я чувствую себя лучше, чем в замке. Я дал слово, что вернусь, а у валгомцев, знаешь ли, держать слово — дело чести.

Он припомнил мне мои же слова в первую встречу. Это было… кажется, что тоже в иной жизни.

— Ой, ты все-таки иногда меня слушаешь, — хихикнула я и махнула на него рукой.

— Ты столько болтаешь, что хочешь не хочешь, а иногда приходится.

— Грубиян.

Я продолжила рассматривать лагерь и ахнула, когда заметила женщин в таких же одеждах, что и у остальных.

— Торей, это женщины!

— Да, Ава, я знаю, как выглядят женщины.

— Женщины служат в дружине?

Мои возгласы привлекли внимание, и теперь нам смотрели вслед.

Мы завернули за шатер и почти враз охнули.

— Куда идете? — полюбопытствовал Кисей, скрестив руки на груди.

Казалось, в лагере улыбаться ему не полагалось. Он хмурился, говорил почти басом, и поглядывали на него так же, как я на Торея после его попытки удушить меня.

— Ава теперь понимает валгомский, можно говорить на нем, — отмахнулся Торей и пошел дальше.

Кисей удивленно взглянул на меня, а я пожала плечами.

— А идете-то куда? — повторил он.

— А не скажу — ударишь? — съязвил Торей, остановившись.

Кисей упер руки в бока.

— О, я задел твои чувства?

— Не чувства, а щеку. — Торей ткнул себя пальцем в место удара. — У меня во рту такой вкус, будто я медную ложку вылизывал.

— Поешь рыбы.

Я поджала губы, чтобы не хихикнуть.

— Вы мне и так переполох в лагере устроили. Двое молодых грохнулись в обморок при виде Авы. Не обижайся, — добавил он, обращаясь ко мне.

Я лишь хмыкнула.

— А когда в той деревушке, про которую ты рассказывал, будут топить бани?

— Что? В Коновке?

Торей закивал, зато Кисей поднял глаза к небу.

— Да ты только приехал в лагерь, а уже думаешь, как бы помыться? Какой же ты неженка.

— Да-да, — безразлично согласился княжич. — Где сидят пленные, про которых рассказывали на совете? Хочу показать их Аве.

Кисей перевел внимательный взгляд с Торея на меня.

— А ты, видать, все ей уже рассказал?

— Ой, да не до того было, — отмахнулся княжич. — Пока сбежали, пока проклятие пережили, пока с вирьсей встретились, вот совсем было не до того.

С каждым словом глаза воеводы округлялись. Он прикрыл глаза ладонью и вздохнул, будто перед ним сидело его чадо, вымазавшееся в грязи.

— Коль теперь не торопишься, посвяти уж.

Он ухватил друга за рукав и утянул в закуток между шатрами. Здесь в ящиках лежала разная утварь: лопаты, ведра, веревки и прочее. Сам же Кисей встал чуть поодаль следить, чтобы никто нас не подслушал.

Торей с укоризной посмотрел на друга, а затем на меня.

— Только сначала выслушай меня, не перебивай.

— Да рассказывай уже! — Я потеряла терпение, еще когда слушала их разговор.

— По поздней осени наши рыбаки отправились к соседним берегам вдоль Велей-реки делать запасы. Это было большое плавание, они должны были наловить много рыбы для народа. Но шли дни, а они не возвращались. После отряд дружинников нашел лодки и сожженные в них тела.

Я ахнула.

— Следы привели к границе с Равнинами.

Он уперся рукой в стоящую рядом телегу, а я почувствовала усталость. Торей все еще был слаб после обращения. Видимо, потому и позволял Кисею шпынять себя. А может, и побаивался его.

— Поздняя осень? Но ведь тогда уже был уговор о свадьбе между Тонаром и княжной Раксой, разве нет?

— Я чего просил не делать? — буркнул он.

Я примирительно подняла ладони и приложила их к губам.

Он вздохнул и продолжил:

— Да, о свадьбе уже договорились. И не все восприняли эту новость с радостью. Многие валгомцы решили, что такой союз между народами обяжет нас соблюдать мир, но от голода и нищеты не спасет. Люди уверены, что только наш народ может полноправно пользоваться давигорской землей, без полумер, и ее поделили несправедливо, оставив нам бесплодные края.

— А то, что у нас земель куда меньше, чем нужно, чтобы прокормиться, — это их не возмутило?

— Ну что ты за дух такой! — проворчал княжич и тут же отмахнулся. — Ладно, неважно. Если коротко, в деревнях Великих лесов начались бунты. Люди не хотели свадьбы Тонара и Раксы, требовали захватить Равнины и вернуть валгомскому народу власть над Давигором.

— Давигора давным-давно нет стараниями валгомцев!

— И они хотят его вернуть.

Я отпрянула. Что? Они… что?

— Чем ближе был день свадьбы, тем громче звучал ропот. После торжества Ракса поселилась бы в нашем замке, и поэтому Тонар хотел подавить все мятежи скорее. Для этого нужно было найти зачинщиков, тех, кто снова и снова раздувал костер вражды.

Тут голос Торея дрогнул, но он будто не заметил.

— Союз через брак означал, что народы будут обмениваться: валгомцы — рыбой, древесиной, мехом, а шиньянцы — зерном, урожаем, сеном. Вместе у нас было бы больше возможностей победить голод, но не всем это было по нраву. Я тоже не был в восторге от женитьбы брата на шиньянке, но я верил, что его решение спасет наш народ. Но только… Ава, твой жених был дружинником. Умоляю, скажи, он говорил что-то о Тонаре?

Я удивленно приподняла брови. Внезапный вопрос ошарашил, и память тут же отказалась выдавать любое воспоминание о Тифее. Я нахмурилась.

— Что-то — это что?

— Любое слово.

— Думаешь, если бы дружинники готовились напасть на будущего князя Лесов, Тифей бы решил обсудить это со мной? — Я фыркнула. — Нет, не говорил! На Равнинах все ждали свадьбу, потому что устали жить в ожидании войны.

— Но на наших землях война уже идет. Отец уверен, что шиньянцы нападают на деревни и жгут их. Нет доказательств, только вера его и совета. Дружинники стоят на границах, никто не должен пройти, но на нас все равно нападают. Мы с братом уверены, что это мятежники. И когда ты сказала, что слышала перед смертью валгомскую речь, я задумался: что, если они перешли в наступление на Равнины? Что, если они хотят стравить народы, убедить князей послать дружинников топтать земли друг друга?

Торей запустил пальцы в волосы.

Я же пыталась понять, о чем он говорил. Мысли путались, сменяли друг друга прежде, чем я их разбирала, пока не произнесла:

— Так на Равнинах все же начнется война?

Княжич медленно выдохнул и переглянулся с Кисеем.

— Если мы не найдем доказательств, что на землях Лесов есть мятежники, то да. Да, война начнется.

У меня вырвался стон, и я закрыла лицо ладонями.

Нет, нет, нет, нет…

В груди жгло, и мне казалось, что это было единственным, что я могла испытывать. Слишком много всего открылось. Слишком многое оставалось неясным.

— Кисей предположил, что среди простого люда могли ходить разговоры, поэтому предлагал рассказать тебе все. Так ходили?

— Сказала же, я росла в страхе, что война начнется. Всегда ходили слухи, но разговоры — о чем?

— Я думаю, что валгомские мятежники могли объединиться с шиньянскими, — подал голос воевода.

Он стоял поодаль от нас и следил, чтобы никто из дружинников не подслушивал.

— Мятеж могут затевать лишь те, кому нечего терять, кто и так уже многого лишен. Простой люд, разжалованные слуги, торговцы. Ты не слышала ничего такого от своих?

Я устало покачала головой. Я запуталась.

— Хватит. Не втягивай меня в это. — Я посмотрела на Торея. — Хочешь, чтобы я поверила, будто мой народ решил восстать против Пуреза? Чтобы… что? Объединить валгомские и шиньянские земли в единое царство? А чьи порядки будут главенствовать? Чьим народом мы будем? Кто станет нашими богами? Объединить народы — то же самое, что извести их.

— О том и речь. Брат никогда не верил, что шиньянцы могут напасть на нас, и я знаю, его убили мятежники, на чей след он вышел. Его смерть подкосила отца — все на руку тем, кто хочет захватить престол. Когда его не станет, на их пути останусь только я.

Его слова напомнили мне наш разговор в замке, и теперь Торей уже не казался одержимым властью.

— Пока власть в Овтае будет в моих руках, я не допущу войны между нашими народами и не дам кому-то объединить их в единое царство, — твердо заявил он. — Да, у нас общее прошлое, но уже давным-давно мы — это два разных народа со своими устоями и богами. Объединить нас — значит уничтожить. Я уверен, у нас общий враг, а вот кто — валгомец или шиньянец, — нам предстоит выяснить.

Но ведь я видела отцовский знак на наголовнике. А если мятежники своего добились и война уже на пороге? Если дружинники Пуреза уже совершают нападения на валгомцев?

Я закрыла лицо ладонями.

Почему я должна с этим разбираться? Зачем он мне все это рассказал? Что я могу с этим поделать?

Я глубоко вздохнула и медленно выдохнула. Будь я жива, ощутила бы запах леса и еловых шишек. Им наверняка были пропитаны шатры, одежда дружинников и гривы лошадей. Почувствовала бы вечернюю прохладу, дышала бы на ладони, пытаясь согреть их, и прятала бы нос в пуховый платок. Но меня лишили этого. Всего лишили. Я больше не была частью этого мира, все, что мне оставалось, — созерцать то, чего уже никогда не почувствовать.

— А на пленных мне зачем смотреть? — нарушила я тишину. Рука дернулась к обручальной ленте, но я остановила ее и запустила в растрепанную косу. — Если это валгомцы в одеждах шиньянцев — так вы легко их по внешности узнаете. Среди наших нет темноволосых и кареглазых.

— Крови смешиваются, Ава. Кисей тому доказательство. — Торей кивнул в сторону друга, имея в виду его цвет волос.

Я попыталась вспомнить лицо моего убийцы. Каким оно было? Какие были черты лица? А кожа? Цвет волос? Но перед глазами была только пелена.

Я обхватила себя руками и вышла из нашего укрытия.

— Ну, вперед, смотреть на пленных, — ухмыльнулась я, остановившись возле Кисея.

Мужчины обменялись взглядами, а затем воевода указал рукой в нужную сторону.

11. Души маленькой деревушки

В самом дальнем от входа шатре находились мужчины: два светловолосых и один — с копной огненных волос. Рты и глаза были завязаны полосами ткани, руки — толстыми путами. Кожа — светлая — в ссадинах и порезах.

На столе в углу горела масляная лампа.

— Они молчат. Не сказали ни слова, пока были здесь. Их схватили жители деревни, на которую напали на днях, и доставили сюда.

Кисей подошел к столу и взял пергамент.

— Это, — он показал его мне, — мы нашли за пазухой у одного из них. Написано не на давигорском и не на валгомском. В лагере нет записей на шиньянском языке, поэтому я не смог сравнить их. Удачно, что княжич решил не дожидаться, пока я привезу пергамент в замок, как мы условились на совете. — Он выразительно взглянул на Торея, а затем снова на меня. — Посмотришь?

Торей же глядел на пленных. Нет, не глядел — пожирал взглядом. В его глазах блестели огоньки безрассудства, а ухмылка на лице наводила дрожь.

— Я безграмотна. Только свое имя написать могу.

Кисея будто это удивило. Он переглянулся с Тореем, явно не зная, что сказать.

— Я из деревни, — решила напомнить я.

— И у вас не учат грамоте?

— Зачем деревенским грамота на полях?

— Мы тратим время! — рявкнул княжич.

Он в два шага оказался возле одного из пленных, стянул с его рта повязку и присел рядом.

— Как тебя зовут? — басом спросил он.

Незнакомец молчал.

Торей ухмыльнулся и стащил повязку с его глаз.

Мужчина поморщился от света, быстро заморгал, пытаясь осмотреться. Когда взгляд упал на лицо Торея, пленный оскалился, будто узнал его.

— Здорово, — радушно улыбнулся Торей. На его зубах кое-где еще виднелась кровь, а посему выглядел он слегка безумным. — Понравилось скакать на коне под плач детей? А как тебе запах человеческого мяса?

Я уже слышала этот тон. Так он говорил со мной в учебной хоромине, когда проклятие почти поглотило его.

Мужчина лишь криво улыбнулся.

— Он может и не знать языка, — напомнила я, оставаясь у стола.

— Ничего, научим.

Торей вытянул из своего сапога тонкий кинжал.

Я округлила глаза, поняв его задумку.

— Торей, — спокойно позвал Кисей, и я было решила, что ему замысел друга не по душе, но он заметил:

— Я уже говорил с ними на этом языке. Они молчат.

— Из меня собеседник получше, так что они могут и заговорить, лишь бы я отстал. — С этими словами Торей воткнул кинжал в землю рядом с ногой пленного, прокрутил и выдернул. — Гляди. — Он повертел острием перед его лицом. — Вгоню кинжал в твое тело — и ты умрешь от заражения. Говорят, это мучительно больно.

Да он же не всерьез?

На это мужчина промолчал, и Торей вонзил кинжал ему в ногу. И тогда тот завопил от боли.

Я зажмурилась, но мое тело затрясло от нахлынувших чувств — их ощутил Торей. Уши заложило, а сердце бешено стучало, будто зверь гнался за добычей.

— Из каких ты земель? — спокойно спросил Торей. По хлюпающему звуку я поняла, что он вытащил кинжал. — Ты можешь сказать хоть что-то, и я больше так не сделаю. Скажешь?

Ответом ему была тишина.

Снова хлюпающий звук и крик мужчины, а я ощутила бодрящую дрожь в теле, хотя в душе была напугана. Делить с Тореем телесные ощущения было омерзительно.

— Что там происходит? — тихо произнес Кисей, но я даже не обернулась на его голос — мне не хотелось видеть кровь и пытки.

По звуку шагов я поняла, что воевода вышел из шатра.

Торей снова выдернул кинжал из ноги пленного.

— Не переживайте, мужики, — по-свойски протянул он. — Сейчас закончу с вашим дружком и поболтаю с вами.

Меня вывернет наизнанку раньше.

В шатер влетел Кисей с не то удивленным, не то испуганным видом. В руках он держал два копья.

— На нас напали!

— Что?! — Я сама испугалась своего визга. Будь тело мне подвластно, я бы затряслась, как травинка на ветру.

Торей вскочил, запихивая кинжал в сапог.

Кисей бросил ему копье, а мое поставил у стола.

— Вытягивай душу, Ава, — улыбнулся он и подмигнул.

— Но… я… — Я посмотрела на Торея в надежде, что он велит мне остаться здесь, но услышала только:

— Давай скорее!

— Милостивая Светава, — простонала я и провела рукой по копью. Его точный образ оказался у меня в ладони.

Пленный удивленно замычал.

На улице творилось невесть что: несколько шатров уже горели, и дружинники поспешно выносили вещи. Были слышны звон клинков и крики. Мимо нас проскакали два всадника, но Торей не обратил внимания — значит, валгомцы.

— Я же только на мечах училась драться, — не унималась я.

Мы завернули за один из нетронутых шатров.

— Да я же не умею ничего! — Мой голос дрожал, и я сжимала копье сильнее.

— Эй. — Торей помахал ладонью перед моим лицом. — Тебя не убить еще раз. Так что смелее.

Он поудобнее перехватил копье и шагнул из нашего прикрытия.

Нить вытянула меня за ним, и тут же сквозь меня пролетела стрела.

Торей замахнулся на мужчину, почти такого же крупного, как он сам. А я замерла, но уже по иной причине: на нем был точно такой же наголовник, как и тот, что лежал в валгомском замке. Там, где металл прикрывал подбородок, стояла метка моего отца.

Шиньянец.

Одежда на нем была мне незнакома: ткань темная, поверх — кольчуга и белый кафтан, затянутый кожаным поясом.

Я притянула копье к себе, но не решалась сдвинуться с места. Как я могла биться со своими? Я шиньянка, я всегда была ей и навсегда останусь, даже после смерти. Я не могла предать свой народ, я не могла, не могла.

Торей проткнул своего врага копьем так, что острие показалось из спины.

Я отвернулась, не в силах смотреть.

Да что же это такое? Что я вообще делаю на поле боя? Я обычная девка, война не мое дело!

Я дернулась, желая скрыться где-нибудь, но нить не давала мне далеко отойти от Торея. Он уже схлестнулся с другим, выхватив меч у только что убитого.

Мир на мгновение смолк — в меня вошел клинок. Острие выскользнуло из груди.

«Тебя не убить еще раз».

Страх сменился злобой. Я сжала копье и ударила незнакомца рукоятью по голове.

— Уходи, — сказала я ему на шиньянском. — Спасайся!

Он на миг замер, видимо, удивившись родной речи на чужой земле, но снова замахнулся на меня мечом.

Скажи ему расположение войск у Радоги. Скажи, что успела узнать!

Чужое копье прошло сквозь меня и пронзило его шею раньше, чем он успел что-либо сделать. Хруст, омерзительный хруст, коснулся ушей. Хлынула кровь, и парень захрипел.

Мое тело не содрогнулось, но душа трепетала от ужаса. Я отшвырнула от себя копье и укрылась за горевшим шатром. Страх, брезгливость, отвращение — все чувства накрыли меня разом.

Нить то и дело дергалась на запястье — Торей бился с кем-то. Кто эти люди? Шиньянцы? Почему они здесь? Война началась? Началась?

Я опустилась на землю и обхватила себя руками.

Нет, это не шиньянцы. Это не наши одежды, а знак я могла и перепутать от страха. Кто-то другой напал на валгомцев, кто-то другой, а не мы, воюет с ними!

Я всхлипнула и тут же вытерла кулаками слезы.

До меня долетел топот копыт, и я подняла взгляд. По соседнему ряду скакала черная лошадь, а всадником был человек, которого я знала всю свою жизнь.

Тот, чья голова покоилась на моих коленях долгими вечерами.

Тот, кого я желала увидеть еще хотя бы раз.

Тифей был одет в такую же бело-черную одежду. Светлые кудри он стянул лентой на затылке, но несколько завитков выбивались на лоб. Лицо исхудавшее, щеки впали. Взгляд был диким, а губы изогнуты не в улыбке — в оскале. Он проскакал достаточно близко, чтобы я узнала его.

Я узнала бы его среди множества других лиц.

Он кричал, что нужно завершать атаку и уходить. Кричал это на нашем языке. Никто в валгомском лагере, кроме меня, не мог разобрать эти слова, но впервые родная речь принесла мне столько боли. Пустота. Вот что осталось от этой встречи. Раз Тифей был здесь, значит, все же Равнины напали на ту деревню и убили людей. Война началась, и дружинники Пуреза будут убивать валгомцев, а дружинники Торая — шиньянцев. Народы перебьют друг друга, а мой дом сгорит, исчезнет, родители будут жить в страхе, пока Кшай и их не приберет к рукам.

— Торей! — раздался голос Кисея.

Я проводила уезжающего Тифея взглядом и выглянула из-за шатра.

Воевода верхом на коне вел в поводу Тьму.

Торей рывком вскочил в седло и окликнул меня, озираясь.

— Куда пропала моя храбрая хранительница? — усмехнулся он, подавая мне руку и помогая вскарабкаться на коня. — Еще и неуклюжая к тому же.

— Помалкивай уж! — проворчала я.

Он пустил Тьму галопом.

Кисей ускакал вперед, к выходу из лагеря, махнул рукой, и за ним строем пустились еще четыре всадника.

Мы устремились за Тифеем?

Лагерь тонул в дыму, и все, что я видела, — это волосы Кисея впереди. Я склонилась к темной гриве Тьмы и глазела по сторонам. Других тел на земле не было, не считая тех, что у шатра с пленными. Тогда зачем они приходили? Чего хотели?

Ответ пришел на ум внезапно и казался таким же ясным, как солнечный день.

— Они приходили за тобой. — Я взглянула на Торея. Мы были так близко, что я бы ощутила его дыхание, будь живой. На его лице алела чужая кровь, волосы взъерошены, а щеки горели румянцем.

Мысль о том, что Торея убьют, не обрадовала, а насторожила.

Он опустил взгляд на меня и чуть приоткрыл рот. Смысл слов дошел до него.

— Кисей! Это западня! — проорал Торей, но Кисей вместе с остальными дружинниками уже были слишком далеко.

— Поворачивай коня! Торей, они могут поджидать тебя среди деревьев, надо уходить!

Мой голос уносило ветром. Мы были уже далеко от лагеря, и напади на нас кто сейчас — мы вряд ли бы отбились. Но Торей лишь подстегнул Тьму поводьями. Все, что он сделал для своей безопасности, — пригнулся.

— Да-а, теперь ты незаметен, — проворчала я.

— А ты гляди в оба, хранительница, — съязвил тот. — Увидишь лучника — кричи.

Расстояние между нами и лагерем увеличивалось.

Кисей был впереди, и до меня долетел его приказ догнать всадников и взять живыми. Они почти нагнали их, и Тифей вот-вот попался бы валгомцам в руки.

Я закрыла глаза. Не хотела это видеть.

Мир погас. Остались только топот коней, крики валгомцев и жаркое дыхание Торея рядом. Казалось, я кожей ощущала то напряжение, что окутало нас вместе с туманом.

Шиньянцы напали на лагерь. Напали на ту деревню. Я знала Тифея всю жизнь, и в его вере и преданности нашему князю сомневаться не приходилось, а значит… значит, это Пурез велел пересечь границу и начать войну.

Торей тряхнул поводьями, подгоняя Тьму.

Голоса Кисея и дружинников зазвучали громче.

И внезапно мы остановились.

— Святая Видава, — донесся до меня выдох княжича.

Я открыла глаза.

Наша конница стояла у пепелища. Кое-где еще тлели угли, и тусклый свет освещал развалины, которые огонь не сумел уничтожить. Рядами тянулись печи, одна за другой, и между ними могли бы встать бок о бок несколько лошадей. Эти печи — все, что осталось от домов.

Воевода спешно велел дружинникам догнать нападавших, и те поскакали дальше.

Тьма недовольно затоптался на месте, и Торей пару раз мягко похлопал его по шее.

— Коновка? — Он перевел взгляд на Кисея, но тот не ответил.

Воевода спрыгнул с коня, и с земли от его движения поднялся пепел.

Торей не сводил взгляда с развалин, пока спешивался и помогал мне.

— Это что, это… было деревней? — выдавила я, и он кивнул.

— Я не понимаю. — Кисей остановился у пожарища. — Мои дозорные недавно вернулись с обхода и ничего не видели. — Он повернулся к Торею. Глаза заблестели. — Ни дыма, ни огня, ничего.

Вокруг даже птиц не было слышно. Казалось, здесь умерло все.

— Туман, — осторожно произнес Торей. — Они могли принять дым за него. Лагерь далеко отсюда, и здесь низина, за пригорком пламени не видно…

— Но крики… — Кисей дернул рукой в сторону печей. — Люди… наверняка кричали.

Я стояла у грязно-черной стены, что когда-то была частью избы. Ее поверхность растрескалась, и ветер сдувал с нее пепел.

Сделать шаг вперед мне не хватало сил.

Кисей подошел к уцелевшей печи и провел по ней ладонью. Казалось, ему нужны были доказательства, что все не сон, а явь. Ужасающая, разрывающая душу явь. Она осталась на его ладони серой отметиной.

Я чувствовала, как дрожал Торей, но с виду он казался спокойным. Он сжал плечо Кисея:

— Оглянись. Нас привели сюда, хотели, чтобы мы увидели это. — Он говорил мягко, но с напором, стараясь утешить каждым словом. — Здесь явно использовали колдовство, иное пламя не спалило бы деревню так быстро — ее должны были бы поджечь еще засветло. Мы не смогли бы остановить огонь, ты не хуже меня это знаешь.

— И что, мне должно стать легче от этого? — вдруг рявкнул Кисей и скинул с себя руку друга. Под глазами были мокрые следы.

Торей смолчал, опустив взгляд.

Кисей провел чистой ладонью по лицу, отвернулся от нас и отошел в сторону.

Что-то пронеслось рядом, и я обернулась. Передо мной стояли люди: старики, женщины, дети, такие же прозрачные телом, как и я. Их губы не шевелились, но я слышала:

«Помогите»

«Что случилось?»

«Я умер?»

Они казались куклами: безмолвными, с холодными, потухшими взглядами. Только их голоса, пропитанные отчаяньем и страхом, звенели в моей голове, все громче и громче.

— Торей, — тихо выдохнула я, но он услышал.

Я не отводила взгляд от людей, а они смотрели на меня.

— Ты видишь их?

— Кого? — не понял он, подойдя ближе.

— Души. Их так много, вот здесь, и здесь, не видишь?

Его глаза перебегали с одного места на другое, а я указывала снова и снова, но он так никого и не увидел. А души стояли будто в забытьи, и мне оставалось только слушать их мольбы помочь, спасти, остановить…

— Я никого не вижу, Ава.

Пламя разожгли не мятежники. Я видела всадников, и Тифей был среди них. Может быть, в Лесах и есть жители, которые готовят восстание, но нас сюда привели шиньянцы. Шиньянцы. Убили. Этих. Людей.

Я опустилась на землю перед душами. Слезы застилали глаза.

Простите. Простите!

Они молчали в ответ, окружали меня, становились рядом, разглядывали себе подобную, но почему-то заметную для людей. Я была виновата в их смерти. Не напрямую, но тоже причастна, ведь я часть народа, что причинил им страдания.

Простите, я не хотела…

Мои руки утопали в пепле, и, хотя я не могла его касаться, мысль, что под ладонями лежали остатки человеческих тел, леденила все нутро. Но я не могла перестать смотреть на это. Деревня была мертвой по вине моего народа.

Я не хотела стать чудовищем!

Торей присел рядом, и души перевели взгляд на него. Они его узнали.

«Это княжич Торей»

«Точно он!»

«Почему нас убили?»

«Почему вы нас не защитили, княжич?»

Его ладонь легла поверх моей, и слабое свечение окрасило пепел.

— Надо зажечь поминальный костер. — Я посмотрела на него. — Пожалуйста. Они должны упокоиться. Надо зажечь костер. — Слезы снова покатились из глаз, и я спрятала лицо в ладонях.

— Эй, — донесся до меня его мягкий голос. — Мы сделаем. Сделаем.

Вскоре посреди мертвой деревни загорелся костер. Его сложили из оставшихся бревен и сена, розжигом послужили дотлевающие угли. Когда пламя устремилось в утреннее небо, Торей и Кисей бросили в него еловые ветви — знак валгомских земель. Дерево потрескивало в пламени, и с каждой искрой души по другую сторону костра исчезали — одна за другой.

Немало времени прошло, прежде чем мы отправились в лагерь. Кисей велел смотреть во все стороны, особенно когда мы поехали вдоль леса. Дружинников все еще не было.

— Торей, — позвала я.

— Да?

Пока они сооружали костер, пока разжигали огонь, пока души отправлялись в Тоначи, я собиралась с силами, чтобы рассказать ему правду: шиньянцы напали на лагерь. Шиньянцы сожгли деревню. Возможно, шиньянцы убили его брата. Я видела своего жениха, который ни шагу не ступил бы без дозволения Пуреза, видела метку своего отца на наголовнике. Если князь хотел дать отпор, то почему приказал сжечь деревню? Зачем приказал убить тех, кому дела не было до междоусобиц?

Но когда я открыла рот, сказала иное:

— Я больше не хочу защищать своего князя.

Это тоже было правдой. Я росла, внимая словам моих родителей, каким славным народом были шиньянцы и какой замечательный, поистине великий человек нами правил. А валгомцы… валгомцы всегда желали нам смерти, и только. Всегда хотели войны. Возможно ли, что все дорогое мне было взращено на лжи и крови? Что я была взращена на этом?

— Неожиданно.

Я лишь поджала губы в ответ, хоть он и не мог этого видеть: я сидела перед ним.

Сказать о том, что я знала, не давал страх за мой дом. Сейчас неведение Торея и его вера в невиновность шиньянцев защищали моих родителей, защищали Радогу от расправы валгомцев, но стоило ему узнать — и как еще бы долго простояла деревня?

— Что же изменилось?

Его голос звучал спокойно, будто он не был удивлен моим словам.

— Я умерла.

— Я заметил.

— Ненавижу тебя, — прошипела я, подняв глаза к небу.

Я умерла. Вот что было важно. Меня больше не было в этом мире, а значит, и людские проблемы уже не были моей заботой. Что бы я ни увидела в лагере, кого бы ни узнала, все было неважно. Меня это больше не касалось.

— Мы вроде как неплохо ладим. Сделаешь для меня кое-что?

Впереди уже виднелся лагерь.

— Что же?

Голос Торея звучал непривычно тихо. И для него, и для Кисея выжженная деревня стала пощечиной, напоминанием, насколько они могут быть бессильными перед теми, кто нацелился на трон Овтая, кем бы они ни были.

— Обещай: когда ты станешь князем, даже если пойдешь войной на Равнины, не тронешь никого в Радоге. Все люди будут живы.

— Я ведь уже говорил тебе, что не собираюсь воевать с Равнинами.

Просто ты еще не знаешь того, что уже знаю я.

— Обещай. Трудно, что ли?

Он ухмыльнулся — я слышала.

— Даю слово. Ни один человек на твоей земле не погибнет от меча валгомца, когда я взойду на трон.

Я поджала губы. В его слова мне теперь верилось больше, чем во все речи Пуреза. Может быть, дело было в том, что Торей за все наше знакомство всегда был честен и держал обещание? Даже с угрозой удушить меня не солгал. Пурез же говорил о мире, а сам позволил сжечь дотла людей.

— Благодарю. А еще, если встретим человека, который меня убил, не останавливай меня.

Кисей уже ждал нас у главного въезда в лагерь. Горевшие шатры были потушены, беспорядок после нападения — прибран, и все выглядело так, словно никакого пожара и не было.

— Я перережу ему горло так же, как он сделал это мне.

— Я ошибся. Вот это было неожиданно. — Он попытался заглянуть мне в лицо, но я опустила глаза. — Не знал, что ты такая кровожадная.

— Ты меня не знаешь вовсе! — рявкнула я, все же повернувшись к нему. — Я здесь лишь потому, что ты так решил, так что наполни мою жизнь хоть малейшим смыслом.

Наши глаза встретились. Его — недоуменные, а в моих, я надеялась, он видел решимость.

Торей медлил с ответом. Он ничего не был мне должен и понимал это. Взывать к его совести за то, что не дал мне упокоиться и втянул в междоусобицу, тоже было глупо. Я лишь надеялась, что мы и вправду сдружились после минувшей ночи, и теперь ему хотя бы не хотелось мне навредить.

Он медленно втянул воздух ртом и выдохнул.

— Хорошо. Я не стану тебя останавливать.

Над землей поднималось солнце.

12. Больше, чем ты думаешь

Кисей проскакал до места, где держали лошадей, спешился и быстрым шагом направился вглубь лагеря. За дни, что я его знала, я поняла, что настроение воеводы можно угадать по лицу: все чувства тут же отражались на нем. Но теперь оно напоминало гладь реки поутру — ни единой рябинки. Это заставляло меня держаться от него подальше. Казалось, узнай он, что мы гнались за моим женихом, — перерезал бы Торею горло, лишь бы избавиться от меня.

Княжич оставил Тьму на попечение одного из дружинников и догнал Кисея.

— Поговорим?

То, с какой болью Кисей воспринял гибель деревни, удивляло меня не меньше, чем учтивость Торея. Они словно поменялись местами, и теперь пыл воеводы предстояло укрощать ему.

— Поговорим, — с недобрым блеском в глазах кивнул Кисей.

Я поняла, куда он шел — к пленным.

Торей сделал несколько шагов и преградил дорогу воеводе. Взгляд Кисея обжег его, но княжич смотрел внимательно, словно пытался прочитать его мысли. Казалось, они ведут немую беседу, потому что после недолгих переглядок Торей выдохнул:

— Ты точно не натворишь глупостей?

На это Кисей фыркнул и похлопал его по плечу:

— По части глупостей ты у нас мастак.

Торей не улыбнулся. Он перехватил его запястье и чуть приподнял вверх, чтобы тому было лучше видно браслет — узлы темной ткани, нанизанные на нитку. Солнце блеснуло на серебряных прожилках поверх украшения.

Кисей нахмурился и перевел взгляд на свою руку.

Они снова замолчали, только теперь смотрели не друг на друга, а на браслет, пока терпение воеводы не иссякло. Он мягко освободил запястье, натянуто улыбнулся княжичу:

— Да, я помню. Я всех их помню. Не волнуйся, я в ладах с головой. — И двинулся дальше.

Я не стала требовать у Торея пояснений, но понимала, что увидела еще что-то, о чем мне только предстояло услышать.

Мы вошли в шатер. Все пленные сидели без повязок на глазах и ртах, хотя оставляли мы в таком виде только одного. Видимо, он стянул с других повязки зубами, пока лагерь отбивался от нападения. Это изменение не на шутку разозлило Кисея. Он безошибочно угадал виновника и ударил его коленом в челюсть. Мужчина вскрикнул.

Я оставалась за спиной Торея. Он был напряжен, словно выгадывал, в какой миг Кисея будет нужно остановить.

Он хочет выбить из них правду?

Воевода вытащил из-за пояса нож и разрезал путы на руках пленного. Ухватив мужчину за ворот, он оттащил его в сторону, прижал спиной к земле и прошипел:

— Кто вас послал?

Губы мужчины были в крови после удара, и он оскалился. Кисей выбил ему передние зубы.

— Ты шиньянец? Валгомец? Отвечай!

Алый плевок прилетел в щеку воеводы. Кровь вперемешку со слюной медленно поползла по коже, оставляя за собой яркую полоску.

Мужчина был доволен собой — его лицо сияло.

Кисей с завидным спокойствием стер плевок рукавом, а затем схватил пленного за грудки и хорошенько приложил головой к земле.

— Я развязал тебе руки. Что же ты не бьешься за свою жизнь? Почему эти руки, — он вцепился в ладонь противника и чуть приподнял вверх, — не вырывают тебя из лап врага? Выходит, они и не нужны тебе.

За этими словами послышался хруст, будто кто-то наступил на иссохшую ветку, а за ним последовал вопль.

Мужчина скорчился от боли, но Кисей с невозмутимым видом сломал ему второй палец.

— Тебе же сказали не возвращаться, если схватят, да? Ты даже не пытаешься вырваться.

Сломанные пальцы опухали и краснели.

Я отвернулась и зажала уши ладонями, но истошный крик все равно просачивался. Казалось, до этого дня я и не понимала, что происходило вокруг, прикрываясь тем, что это я пострадала, что это меня убили. А все было куда хуже: на долю каждого, кто принадлежал к одному из народов, выпала своя ноша, и каждый отстаивал свою правду и бился за то, что дорого, как мог. Кто-то вытаскивал на поверхность худшее, что в нем скрывалось, а кто-то терпел боль, но не выдавал врагу свои замыслы.

Торей мягко, но настойчиво толкнул меня в спину, и я оказалась снаружи шатра.

Крик привлек внимание нескольких дружинников: занимаясь своими делами неподалеку, они с опаской поглядывали на место, где держали пленных.

Сквозь невнятные речи мужчины до меня долетали расспросы Кисея. Его будто не волновали собственные действия, и это наводило ужас. Он казался мне самым разумным и спокойным в валгомском замке, но как, как в таком человеке может скрываться столько жестокости и хладнокровия?

А как бы повела себя ты, если бы сожгли деревню на Равнинах?

Я быстро покачала головой. Искать оправдания или судить мне не хотелось — я уже решила, что больше не стану вмешиваться в ход этой истории.

Не мое дело.

Я опустилась на землю.

Кисей долго мучил пленных, и казалось, что весь лагерь уже привык к воплям из шатра. Вскоре один мужской голос сменился другим — пытали кого-то из оставшихся. А затем голос сменился во второй раз, и вот тогда-то я услышала тихую валгомскую речь.

Валгомскую.

Молодой голос сообщил, что на престол Овтая нацелились люди, которые хотят объединить земли Лесов и Равнин, сделать их единым царством, а не союзниками. На вопрос Торея, сколько этих людей, голос ничего не ответил, только пожелал ему скорее подохнуть. Судя по шагам, княжич все-таки сдвинулся с места и подошел ближе к пленному. Торей потребовал назвать имя главаря, но голос только рассмеялся. Смех быстро сменился криком от глухого удара. За ним последовал еще один, и еще. Удары продолжались до тех пор, пока не прозвучало:

— Дамаем кличут.

— Как его найти?

— В душе не чаю.

— У тебя еще пять пальцев целы.

— Да не знаю, зуб даю! Не видели мы его, только главари с ним переговаривают, а не мы. Почем мне знать! Твари вы, скорее бы подохли!

— Сколько вас? Сколько?

Я задержала дыхание.

Послышался низкий смешок.

— Больше, чем ты думаешь.

— Кто убил княжича Тонара?

Наступило молчание. Больше молодой голос не звучал.

Я почувствовала дрожь в руках — имя брата пробудило в Торее неприятные воспоминания.

Он вышел из шатра, а за ним — Кисей. Его безрукавка была в крови, костяшки были сбиты. Он перебирал пальцами браслет на запястье и пытался совладать с дыханием. Ни я, ни дружинники его не волновали, и Кисей пошел прочь, погруженный в свои мысли.

— Анар, позови лекаря. — Торей кивнул на шатер. — Один без чувств свалился, у другого — переломы, а еще один прикусил себе язык, чтобы не говорить. Нужно их выходить.

Анар, невысокий молодой парнишка с темными короткими волосами, кивнул и тут же бросился на поиски лекаря.

Я поднялась, и Торей перевел на меня взгляд, но мы ничего друг другу не сказали. Княжич поджал губы, словно извинялся за то, что произошло, а я в ответ обхватила себя руками и повернулась в сторону, куда ушел Кисей.

Теперь мы знали, что в Овтае действовала невидимая взору сила: она окружала замок, распространялась, как гниль на деревянном мосту, пробиралась все глубже и глубже, подтачивая опоры, и когда хлынет вода — мост рухнет. Водой была надвигающаяся война между народами, мостом — хрупкий мир, а гнилью — мятежники. Торей был прав, прав, а я… Но если мятежники бесчинствовали на валгомской земле, то почему Тифей напал на лагерь? Он же понимал, что в этом нет никакого смысла. Тогда зачем?

Нить дернула меня вперед и отвлекла от раздумий.

Я смахнула волосы с лица и с возмущением посмотрела на Торея.

— Чего?

— Мне тебя как быка на привязи тащить? Говорю, идем в шатер.

Я лишь смерила княжича злобным взглядом и шагнула вперед.

13. Мой последний сон

Огонь потрескивал в чугунной чаше на столе.

Мы были в шатре Кисея: он рассматривал карту на стене, Торей сидел на скамье у стола и срезал ножом кожуру с яблока, а я сидела на полотне, служившем ковром, и смотрела на них.

Тишина длилась долго, но внезапно Кисей обернулся и взглянул на меня. Это был уже другой человек, с ясным взглядом и улыбкой, словно он вовсе не был причастен к тем истошным крикам.

— Жаль, что тебе пришлось это увидеть.

От такой перемены в Кисее я поежилась и перевела взгляд на огонь. Промолчала, попросту не зная, что сказать.

— Зато теперь мы точно знаем: на наших землях беды творят мятежники, а не шиньянцы. — Торей положил нож на стол. Довольства в его голосе хватило бы на весь лагерь. — Этих пленных нужно доставить в замок, чтобы они повторили все перед советом, и тогда уже ни у кого не будет никаких сомнений. Мы найдем мятежников, и они понесут наказание за все, что сделали.

Я поджала губы. Тайна на душе давила.

Кисея восторженные речи княжича не трогали: он устало растирал ладонью шею и наблюдал за пляской пламени. Казалось, слова друга до него даже не доходили, да и самого Кисея не было с нами, лишь пустое тело. Пальцы перебежали на запястье и скользнули по браслету, сжали его, сжимали до тех пор, пока плечи воеводы не расслабились.

Торей с громким хрустом надкусил яблоко и поморщился.

— Гадость какая, — выругался он и отложил плод в сторону.

Княжич старался вести себя обычно, но чем больше старался, тем хуже выходило. Я видела, как внимательно он наблюдал за Кисеем, будто боялся, что тот снова не совладает с собой.

Воевода тряхнул головой и посмотрел на Торея.

— Ночью отправимся в Овтай. Я вас провожу.

— А с пленными что?

— Останутся пока здесь.

Княжич удивленно дернул бровями.

— С ними будет много возни после того, что я… Дорога для них может оказаться тяжелой, и для нас тогда — тоже. Их доставят позже, когда немного придут в себя. В Лесах есть те, кто желает тебе смерти, а значит, твоя безопасность главнее всего остального. Поедем не по Западной дороге, а там, где есть река. Обзор там лучше, и, если на нас нападут, будет больше возможностей уйти живыми.

— Я не для того рвался сюда, чтобы спустя день отправиться назад, — спокойно отозвался Торей.

Кисей в два шага оказался подле друга и навис над ним, как сокол над цыпленком. Их взгляды встретились, и готова была поклясться, что княжич вздрогнул от неожиданности, но вид у него, как всегда, был невозмутимый.

— Это ты уговорил князя дать мне чин. Это ты поклялся повиноваться мне, лишь бы остаться в дружине, а не вернуться в замок и блюсти княжьи дела. — Его голос снова был низким и грубым, как в шатре с пленными. — Пока мы в лагере, я твой воевода.

— Пока мы в Великих лесах, я твой будущий князь.

— Нет, если помрешь.

Их спокойствию можно было позавидовать. Казалось, они не спорили, а обсуждали погоду.

— Я повторять не стану, — продолжил Кисей, не сводя с княжича взгляд. — Начнет смеркаться — выдвигаемся. Поспи, поешь, поворчи — мне все равно. К утру ты увидишь замок.

Торей насупился и сжал губы. Было видно, как он проглатывал грубые слова, лишь бы не вывалить их на друга. Еще немного, и он мог и не сдержаться — его глаза искрились негодованием.

Я и не знала, что он служил у Кисея, но теперь понимала, почему тот шпынял будущего князя, стоило нам въехать в лагерь.

Воевода отстранился и опустился на соседнюю скамью, но взгляда с друга не сводил.

— Все еще не понимаю, как вы добрались сюда живыми.

— За нами никто не следил, — фыркнул Торей и вытянул ноги.

— Но нас могли видеть, — нахмурилась я.

— И передать мятежникам. — Кисей наклонился вперед. — Да ты хоть теперь понимаешь, как глуп твой поступок?

— Я изначально это понимал, — отозвался княжич.

— Слава Видаве. — Воевода поднял руки к крыше шатра. — Хоть с этим разобрались.

Торей смерил его недовольным взглядом.

Их вновь разгоревшаяся перепалка заставила меня улыбнуться. Через брань они пытались сказать, как важны друг для друга. Кисей злился, ведь Торей был беспечным, покидая замок без сопровождения. А Торей не хотел отсиживаться в безопасности, пока его друг рисковал жизнью у границы. Он уже пережил смерть брата, и терять еще одного — пусть и не кровного, — ему точно не хотелось.

При жизни у меня тоже была близкая подруга. С Мадагой я дружила с детства, и даже уже не вспомнить, когда ее не было рядом. Мы вместе учились плести косы, завязывать платки на головах, вышивать на них узоры бусинами. Она помогала мне расшивать покай и приговаривала, как ей не терпится увидеть меня в нем.

Она же помогала матери надевать его на мое холодное тело.

Я посмотрела на свое кольцо. Отцовская отметка была такой же прозрачной, как все мое тело, но точка в середине креста была четкой. Я помнила, все еще помнила, как отец вырезал этот знак на каждом своем изделии. Видела, как он выглаживал дерево на посудине. Почему он теперь ковал броню для дружинников? Неужто моя смерть подтолкнула его?

— Торей.

— Да? — тут же отозвался он, явно радуясь возможности заткнуть ворчавшего Кисея.

Я посмотрела на него.

— Что теперь будет с Равнинами? Лагеря охраняют границы и готовы нападать, так? Что будет, если твой отец так и не поверит в их невиновность?

Полуулыбка появилась на его губах. Торей не сомневался в том, что сможет переубедить не только князя, но и весь совет — об этом говорило его лицо, спокойное, словно вся беда уже была позади.

— Он услышит меня. Твой народ не пострадает, даю слово.

Да почему ты молчишь? Ты ведь знаешь, это шиньянцы сожгли деревню! Это Тифей со своими подчиненными был в лагере! Может быть, на валгомских землях и есть мятежники, но деревню сожгли твои сородичи!

Я попыталась улыбнуться. Мне всегда было трудно скрывать свои истинные чувства, и, если я грустила или радовалась, это было понятно всем. Но Торей принял улыбку за благодарность.

У входа зашептались. Расслышать слова было нельзя — слишком тихо и невнятно.

Кисей устало вздохнул и с обреченным видом провел ладонью по лицу.

— Вот ведь. А я все думал, когда явятся.

Я нахмурилась и поднялась с места, когда внутрь ввалились двое мужчин и девка.

Торей вскочил, опрокинув скамью, но его это не волновало. Он разом сгреб пришедших и прижал к себе. Они загомонили наперебой о том, что он отпустил бороду с последней встречи, что стал куда шире на княжьих харчах, что одно его появление навело беспорядка больше, чем за все их годы службы.

Кисей все так же сидел за столом и глядел на них, подперев кулаком щеку. Но теперь он улыбался.

— Ты погляди, а! Теперь выглядишь еще старше, чем обычно! — Это произнес темноволосый парень, ростом чуть выше Кисея. Его волосы были стянуты на затылке в короткий хвост, а виски выбриты. Он был худощавым и жилистым, это было видно по тому, как на нем болталась одежда. — От Юрея набрался?

Юреем оказался бритый налысо мужчина со стянутой нитью бородой куда гуще и длиннее, чем у Торея. Он был ниже Кисея, крупный, хмурый и, кажется, неразговорчивый. Но все же коротко улыбнулся, когда Торей их обнял.

А девичьей красе третьей гостьи я позавидовала. Длинные темные волосы она заплела в две нетугие косы. Густые ресницы, карие глаза. Ростом она была чуть выше меня, ладная, и даже одежда дружинников не скрывала ее женственности. На Торея она смотрела с большим восхищением, чем остальные.

— Почему такой измотанный? Кисея ведь почти семиднев не было в лагере, — пошутил Торей и толкнул незнакомца в плечо.

Кисей громко цокнул, а остальные рассмеялись.

— Ава, подойди, пожалуйста!

Я обомлела от его обращения. Никогда не видела Торея таким счастливым.

Так вот к кому он стремился вернуться.

Взгляды дружинников тут же обратились на меня, и мне стоило усилий не потянуться вновь к ленте в волосах.

Я встала подле Торея.

— Это Ава, мой дух-хранитель. Она шиньянка, но наш язык понимает, — пояснил Торей и указал на друзей: — А это Варий, Наяна и Юрей. Мои близкие друзья.

— Близкие! — возмутился Варий. — Да мы одна семья!

Он протянул мне руку, но Торей ее перехватил и стукнул себя пальцем по виску. Варий открыл рот в немом «а-а-а» и виновато вжал голову в плечи.

— Первое, что нужно обо мне знать: я дурак. И поэтому прислушиваюсь к сестренке Наяне. — Он хлопнул ее по спине, и та гневно покосилась на него.

— Что толку-то, ты все равно дуришь, — отмахнулась она. — Шатер знаете как тушил? Дул на горящую стрелу. Здравствуй! — Она улыбнулась мне, и я сделала то же в ответ. — Ой! Духам, наверное, такое не говорят? Никогда раньше не видела духов.

— А ты сквозь стены ходишь, да? А летать умеешь?

— Варий, отцепись от нее.

— Доброе утро, — буркнул Юрей, скрестив руки поверх выпирающего живота.

— Доброе, — неуверенно отозвалась я.

Их голоса звучали наперебой, но вызывали у меня только улыбку. Они были валгомскими дружинниками, но так напоминали мне ребят из Радоги: веселых и полных жизни.

— Ну что, Торей, ты к нам надолго? — Варий хлопнул в ладоши и потер их. — Может, выпьем?

— Откуда у нас выпивка в лагере? — прогремел Кисей и поднялся со скамьи.

Варий явно запамятовал, что находился в шатре воеводы. Он распахнул глаза и покосился за спину Торея.

Кисей подошел к нему вплотную.

— Учую хоть малейший запах — прибью. А найду — вылетишь из отряда.

— Да откуда у нас выпивка? — помотал головой Варий и вдобавок хлопнул Кисея по плечу. — Я пошутил, глупо, как и всегда. Нету у нас выпивки, нету.

Вряд ли хоть кто-то ему поверил, но у Кисея явно не было настроения это выяснять. Он встал между троицей и Тореем.

— Итак, Торей — отсыпаться перед дорогой, вы трое — на построение. Надо разослать весть в другие лагеря, что на нас напали, так что…

— Ты уже уезжаешь? — с грустью в голосе спросила Наяна. Слова Кисея она будто не слышала.

— Я сбежал из замка, — признался Торей. — Хотел повидать вас. Представляю, как разъярен сейчас отец.

— Всяко лучше ворчуна Кисея, — выдал Варий, за что враз схлопотал подзатыльники и от Наяны, и от воеводы.

Я поджала губы, сдерживая смех. Было видно, как трудно им соблюдать границу между уставом и дружбой.

— Всё, на выход, живо, — скомандовал Кисей, указывая в сторону.

Перечить ему никто не стал, но и исполнять сразу — тоже. Ребята переглянулись с Тореем, и вот они уже снова обнимались, зажав между собой Кисея.

— Смешные они, — сказала я, когда воевода вытолкал троицу из шатра и вышел вслед за ними.

— Да, — все еще улыбаясь, отозвался Торей. — Хоть свиделись.

Он положил ладонь себе на макушку, словно боялся, что без этого не успокоится.

Их встреча еще раз напомнила мне, как мало различий было между нашими народами: мы родились и выросли на разных землях, но у каждого из нас были дорогие сердцу люди, которых мы хотели защитить.

— А теперь не зли Кисея и отдохни, будь добр. — Я огляделась по сторонам. — Только вот где — не пойму.

— Меж полотен спрятана складная кровать.

Как удобно.

Я решила, что тоже выйду и дам Торею поспать, но его вопрос остановил меня. Нет, мои ноги просто отнялись.

— Как ты умерла?

Я пропустила вдох, но отвечать не спешила.

Он виновато почесал пальцем за ухом и попытался объясниться:

— Тогда, в лесу, я не понял, о чем болтала вирься. И о чем говорила ты каждый раз. Да и мне было неважно то, как ты оказалась на пути в Тонаши, но теперь… теперь я готов слушать.

— Забавы ради?

От кома в горле мой голос охрип, и пришлось прокашляться.

Торей старался не смотреть на меня и едва слышно постукивал ладонью по ноге, но молчал.

Я отвернулась от него к стене с картами. Мне совсем бы никого не видеть и не слышать, но это, увы, возможно было лишь в могиле. Мое тело, должно быть, уже начинало гнить в гробу, а я все никак не могла уйти на покой и забыться вечным сном. Я медленно вдохнула и выдохнула.

— В тот вечер я уснула поздно. Не то тревога, не то страх — уже не вспомнить, но отчего-то я посматривала в окно, будто ждала, что кто-то заглянет. Не помню, как задремала, не помню, что снилось, а ведь это был мой последний сон. — Я грустно улыбнулась.

Огонь потрескивал в чугунной чаше.

Торей ждал продолжения.

Я подошла к столу и поднесла руку над пламенем — оно тянулось к руке, но я не чувствовала жара.

— Проснулась от того, что замерзла. Гляжу, а я на земле, в лесу, что окружает Радогу. Лес — громкое название, после ваших-то земель. У нас это полоса из деревьев, и все же он густой, в нем можно скрыться. Слышала, у некоторых людей есть такой недуг — блуждать во сне, но я им не страдала. Почти сразу до меня донеслись голоса, они звучали тихо, будто шепотом. Я решила, что это кто-то из моих, деревенских, и пошла на них. Вскоре показался огонек, он-то и вывел меня к погибели. У деревьев сидели четверо мужчин и жгли ветки. Я тогда не знала, как звучит валгомская речь, но была уверена, что они говорили на этом языке. Я попросила о помощи, но меня не поняли. Один из них схватил меня за волосы и ударил о дерево. Я закричала, и тогда он ударил еще раз. Должно быть, они решили, что я подслушивала их. Я молила о пощаде, но они только смеялись. Другой взял нож с земли и, — я задрала подбородок, прикоснулась к коже, — прямо сюда. Вот и все. Ничего любопытного. Я не помню, как они выглядели, все смешалось в воспоминаниях.

Я повернулась к Торею и усмехнулась, но смешок больше напоминал всхлип.

Он молчал и слушал.

— А теперь… теперь мне ясно. Я… как сказала Элюва? Из-за меня засияет Журавль? Какой Журавль? О чем была речь? — Я приложила ладонь к груди и сжала ткань платья. — Я обычная девка, мне ни до княжьих междоусобиц, ни до божественных замыслов любопытства нет. И что я теперь здесь делаю? Умерла, так еще и в Тоначи все никак не дойду! За что меня сожрать хотели? За то, что на свет явилась?

Я шумно вздохнула и закрыла глаза, провела ладонями по лицу, пытаясь отогнать воспоминания. Это все, что у меня осталось от земной жизни. По чему я больше всего тосковала? Я и не знала. Не знала, потому что не ценила жизнь, а в порывах отчаяния и вовсе думала, что мое рождение — ошибка. Мне казалось, миру было бы лучше без меня, и вот он, этот мир, к которому я больше не могла прикоснуться.

Тепло разлилось по телу от прикосновения Торея. Он растянул в руках нить и через нее обнял меня со спины. Его руки легли на мои плечи, и мне показалось, я почувствовала его дыхание на своей шее. Он притянул меня к себе, не близко, ведь я могла пролететь сквозь, но крепко.

И я поняла, чего мне особенно не хватало после смерти. Прикосновений. Этой чудесной возможности касаться ткани одежды, гривы лошади, глади воды, человека. Теплоту от объятий ничто не сможет заменить.

Я почувствовала, как по щекам побежали слезы. Всхлип прозвучал в шатре, и Торей крепче сжал меня в объятьях, а мне так хотелось ответить взаимностью. Хотелось вжаться в него и проплакаться от несправедливой участи, но вместо этого я приподняла подбородок, заставляя слезы остановиться.

Ты мертва. Смирись уже.

— Благодарю. — Голос еще хрипел от слез, и я прокашлялась.

Торей не спешил отпускать, и я тоже не хотела перестать чувствовать это тепло.

— Ава, посмотри на меня, — тихо попросил он.

Я повернулась к нему лицом и медленно перевела взгляд с медведя на его груди на лицо. Он не улыбался и не хмурился, просто смотрел, словно хотел запомнить каждую черту моего лица. Я видела в его глазах сочувствие и тревогу, а что он видел в моих? Видел ли, что я больше его не боялась? Он больше не был моим врагом.

— Если бы я только мог исправить, — выдохнул он.

Его беспокоила моя смерть? Почему-то это вызвало у меня улыбку.

— Сотворив еще одно корявое заклинание?

Торей удивленно моргнул, пока смысл слов не дошел до него.

Мы враз рассмеялись, и смех был куда красноречивее слов. Так смеялись люди все еще чужие, но сумевшие понять боль друг друга.

И я была рада, что ненавидеть Торея больше не хотела.

14. В лесу покоились двое

Торей проспал до самых сумерек. Растолкать его Кисею удалось не сразу. Один раз случайно Торей даже отпихнул воеводу так, что тот плюхнулся на землю.

— Случайно он, как же, — бурчал Кисей, отряхивая штаны и грозно косясь на спящего княжича.

Проснулся Торей в скверном настроении и выглядел угрюмо пуще прежнего. Он и лагерь не хотел покидать, и понимал: чем дольше длился его побег, тем длиннее будут гневные речи князя Торая.

Пока снаряжали коней, я стояла подле Тьмы. Он недовольно водил мордой вокруг моей руки, не понимая, почему я к нему не прикасалась.

— Не могу я тебя погладить, — разочарованно сообщила я. — Разве что душу вытянуть.

Слова коня не остановили. Он ткнул меня мордой и, пройдя сквозь мой живот, фыркнул.

О том, что Кисей отпустит нас одних, и речи не было. Он хотел сам убедиться, что княжича не нашпиговали стрелами.

Торею взамен его потрепанного дорожного плаща выдали другой — темно-синий, как небо после заката. Теперь он меньше выделялся одеждой среди дружинников. Если повезет, ткань скроет его лицо и в пути.

Он взобрался на коня и подал мне руку.

— Не переживай за свое отсутствие, воевода. В лагере все будет мирно, — пообещал Варий, когда мы были готовы к дороге. Кисей оставлял его за главного. Видать, он все же больше доверял ему, чем мне показалось в шатре.

— Уверен, ты за всеми присмотришь. И не давай спуска молодняку, гоняй вокруг лагеря, пока не начнут ноги волочить.

Варий засмеялся и кивнул, а затем протянул руку Торею. Тот быстро ухватил ее чуть выше локтя и склонился к другу.

— Береги себя. И хотя бы иногда прислушивайся к голове, — серьезно попросил Варий.

— Странно слышать это от тебя, — усмехнулся Торей.

Он и Кисей стукнули пятками по бокам коней, и мы помчались прочь из валгомского лагеря.

Ветер бил навстречу, но кони набирали скорость, и воздух посвистывал в ушах.

Кисей скакал впереди. Его конь был цвета пасмурного неба, и звали его Туча.

— Вы набираете табун с хмурыми кличками? — Я покосилась на Торея.

С его волос сорвалась ткань, и он поспешил натянуть ее обратно.

— Ой, а как шиньянцы коней кличут? Цветочек? Травинка? — съязвил он.

Я фыркнула.

— А вот и нет.

— Ну так как же?

— Тихо! — шикнул Кисей. — У речки поболтаете.

Мы враз умолкли.

Дорога вдоль реки была извилистой и больше выглядела как заросшая тропинка, чем наезженный путь. Шум воды нарушал ночную тишину и даже приглушал топот копыт.

На небе светила луна, освещая нам путь.

Вокруг лежала равнина, и врагам негде было бы скрыться, но мы не сбавили скорость. Впереди уже виднелась темная полоса елей. Их нам и нужно было опасаться — там могла притаиться опасность. И хоть Кисей был уверен, что об этой дороге мало кто знал, терять бдительность было нельзя.

— Давайте ускоримся, — предложил Кисей и пустил коня вперед. Стоило ему чуть отдалиться от нас и поравняться с деревьями, из седла его выбила стрела — угодила в плечо.

Как только Кисей оказался на земле, его конь заржал и пустился галопом, скрываясь в ночи.

Торей пригнулся и соскочил с Тьмы, утянув его с дороги за ели.

Я тоже сползла с лошадиной спины и спряталась в густых ветвях, встав рядом с княжичем.

Кисей перевернулся на бок и перекатился с дороги к деревьям, сел и прижался спиной к стволу.

Они могут поджидать нас за любой из елей.

Торей сорвал с седла лук и колчан, а затем дернул Тьму за поводья в сторону лагеря.

— Скачи прочь, скорее! — Он звонко хлопнул коня по шее, и тот понял его приказ. Тьма не издал ни звука, но помчался в нужном направлении. Ему было не спрятаться за деревьями, и прогнать его — значит спасти коня, но обречь на погибель себя.

Торей опустился на одно колено рядом со мной и закинул ремень колчана на плечо.

— Жив? — шепнул он в сторону Кисея и услышал сдавленное «угу».

Воевода тяжело дышал от боли.

— Что делать? — пропищала я, присев рядом с Тореем.

— Прочти я заклинание верно, ты бы уже убивала недругов. — Голос княжича прозвучал недовольно. Он скрывался за стволом дерева и пытался разглядеть в темноте противника.

— Ты неуч, это мы уже поняли, — донесся хриплый голос воеводы.

— Левое или правое, Кисей?

— Левое.

Я услышала, как зашуршал снег — Кисей полз ближе к нам.

— Значит, они за деревьями, не у воды.

До меня не сразу дошел смысл их перешептываний. На дороге с одной стороны была река, с другой — лес. Если Кисея ранили в левое плечо, значит, со стороны деревьев, а не берега?

— Говорил же, надо остаться в лагере, — проворчал Торей, всматриваясь в темноту.

— Сидел бы ты в замке! — донесся такой же ворчливый ответ.

Я вглядывалась в черные стволы вдали, но никого не видела и не слышала, словно нападавшие замерли. А когда я повернула голову к Торею, то обомлела. Он закрыл глаза!

— Торей…

— Тс-с-с, — спокойно потянул он, натягивая тетиву и наводя стрелу в нужную сторону. — Где-то там сидит. Один.

Его голос стал тише, и я тоже непроизвольно повторила за ним.

— С чего ты взял?

— Проклятие обостряет мой нюх. А тут еще и ветер несет вонь этого человека — так и смердит потом. — Он даже поморщился в подтверждение. — Но я все равно в него не попаду.

Обостряет нюх? То-то он все время ворчал из-за запахов, которые были заметны только ему!

— Славно. — Судя по голосу, Кисей был где-то рядом. — Сидим в засаде до утра, а там уж кто первый стрелу пустит.

— Истекай кровью молча, пожалуйста, — бросил Торей и опустил тетиву. — Ава, сделаешь кое-что для меня?

— Что? — Мне уже не нравился его замысел.

— Покажись ему. — Он указал в сторону от нас, давая понять, что враг был там. — Он же не убьет тебя, а ты сможешь на него указать.

А если это шиньянец?

От этой мысли я отпрянула, но Торей не заметил — вглядывался.

В чем дело, Ава? Ведь ты решила больше не вмешиваться в распри между народами. Решила, что Торей не враг тебе. Так почему же медлишь с помощью?

Но я все же сдвинулась с места.

Кисей полулежал за стволом. В тусклом свете луны была видна стрела, пробившая плечо насквозь. Ткань, я была уверена, пропиталась кровью, как и снег подле воеводы.

Кисей держался за плечо, стягивал пальцами кожу у раны, пытаясь остановить кровотечение.

Наши взгляды встретились, но я поспешила отвести глаза. Я чувствовала себя предателем, и мне было тошно от самой себя, но я уверенно шагала вдоль елей, разглядывая местность за их толстыми стволами.

Рядом захрустел снег, и я остановилась. Если бы я повернулась и заметила лучника, то обрекла бы его на смерть. Торей ни за что не оставил бы его в живых. Но и лучник желает убить и его, и Кисея, он уже пытался!

Зато ты получишь свободу!

Эта мысль пугала меня и воодушевляла. Ведь я решила не вмешиваться больше, так почему сомневалась? Пускай Кшай решит, кому жить, а кому умереть. Пусть решит их судьбу так же, как мою.

Я зажмурилась.

Нет. Торей желал мира между народами, и он уже столько раз доказывал мне это. Он дал слово, что защитит Равнины, не даст Лесам поглотить их, и почему-то мое сердце доверяло ему. Торей должен выжить, пусть и ценой жизней других людей. Даже шиньянцев.

Я приподняла подбородок и повернула голову.

У ствола ели сидел парень, едва ли старше меня. Темные волосы прикрывала шапка. Карие глаза распахивались все шире, пока он разглядывал меня. Руки затряслись, и натянутый лук заходил ходуном. Он был тощим и плохо одетым. Я даже решила, что он простой разбойник, желающий ограбить нас и раздобыть монет на хлеб.

Я сочувственно поджала губы.

На нем был обыкновенный серый тулуп, перетянутый ремнем от колчана, простецкие черные штаны и сапоги. Он не выглядел шиньянцем — темноволосых и кареглазых у нас не было.

«Крови смешиваются, Ава!» — прозвучал в голове голос Торея.

Парень дрожал всем телом и направил стрелу на меня. Да если б она могла меня отправить в Тоначи, я бы сама на нее кинулась!

Позади недруга оказался Торей. Я была уверена, он двинулся с места куда раньше, чем я повернулась в сторону лучника. Княжич ухватил его за шиворот и с силой ударил головой о дерево. Парень взвыл и выронил лук. Стрела все же отскочила в мою сторону, упав в снег у ног. Торей прижал его лицом к земле.

— Ты кто такой? — прошипел он ему в затылок.

— Сдохни! — сдавленно прохрипел тот.

Мы с Тореем переглянулись.

— Чего на давигорском говоришь? Скрыть происхождение пытаешься? Откуда взялся, м? — Торей дернул его на себя, но парень выгнулся в попытке отстраниться. — Откуда, спрашиваю?! — Он заломил руки за спину, на что парень зашипел.

— Царь только один, и это не ты!

— Что? — вырвалось у меня, и я присела на колени перед ним, пытаясь заглянуть в лицо.

Торей нахмурился и одним рывком усадил его спиной к дереву, плотно придавив шею локтем.

— Ты что несешь? Царя в Давигоре не было с незапамятных времен.

При первом ударе Торей рассек лучнику бровь, и теперь часть лица была измазана кровью.

Парень оскалился, будто его оскорбили.

— Царь только один, и это не ты! — повторил он.

А дальше мир стал подобен тягучему меду, сжался до трех человек: меня, Торея и этого незнакомца. Все происходило и медленно, и быстро. Вот парень кинулся на Торея. Вот повалил его на землю и впился зубами в щеку, как волк — в добычу. А вот я вонзила лучнику в шею его же стрелу.

Острие наконечника проткнуло плоть, и багровая кровь побежала по коже, унося за собой жизнь.

Парень разжал зубы и захрипел.

Торей тут же скинул его с себя.

Лучник схватился за шею, зацарапал пальцами кожу. Его хрип разносился по лесу вместе с ветром.

Снег окрашивался багровым.

Парень задергался в попытках вздохнуть, но до нас долетело лишь бульканье из горла.

Торей медленно поднялся с земли, но взгляд был прикован к умирающему незнакомцу.

Я убила человека.

Кровь растекалась по его серому тулупу.

Я убила человека.

Парень последний раз захрипел и замер.

Я убила человека.

Дыхание сперло, и я не могла сделать вдох, только хватала ртом воздух. В груди зажгло, будто там заполыхал огонь. Я сделала несколько шагов назад, озираясь по сторонам, руками пытаясь ухватиться за ветви, но ладони проскальзывали сквозь них.

Торей перевел взгляд с мертвого тела на меня.

— Ава.

Мое имя вырвало из меня резкий вздох, судорожный, хриплый. Все еще пытаясь ухватиться за ветки, я осела на землю, словно это могло мне помочь успокоиться. Я прижала пальцы к губам, а взгляд так и был прикован к телу.

Я. Убила. Человека.

Торей сдернул с себя плащ, накинул на тело, и только тогда я отозвалась на его зов.

— Ава, посмотри на меня!

Я покачала головой и склонилась к земле.

Передо мной лежала та самая стрела, из которой мгновение назад я вытянула душу и вонзила в шею лучника.

Торей сел рядом, загораживая собой тело.

Я зажмурилась и заплакала. Мне казалось, что вместе с парнем я убила последнее в себе, что сохранилось от Великих равнин. Убила ту Аву, которую знала. Ту, которой была.

В чувство меня привело тепло от прикосновения, и я открыла глаза. Руки Торея через нить касались моих плеч. Сжав ладони чуть сильнее, он поднялся и потянул меня за собой. Мое тело подчинялось его чувствам, его ощущениям, потому стоять было легко. Только в груди что-то горело и тянуло вниз.

Торей развернул меня лицом к дороге.

— Пожалуйста, не оборачивайся, — прошептал он, и я кивнула.

Слезы всё еще катились по щекам, и я утерла их рукавом.

Хруст снега дал понять, что Торей вернулся к Кисею.

— Еще не помер? — послышался за спиной его заботливый голос. Кисей ответил с вялым смешком, что так просто Торею от него не избавиться. Вскоре он подвел воеводу ко мне.

Я мельком на него взглянула — мне хотелось меньше всего видеть в глазах Кисея сочувствие. А еще понимание — ведь он поступил бы точно так же. Теперь и я была верна Торею так же глубоко, как и он. Вот оно что.

Я слышала, Торей перетащил тело дальше в лес, а по хлесткому звуку плаща — что он сорвал его с парня и скомкал. Я даже успела позавидовать хладнокровию будущего князя. Казалось, для него все было настолько обыденно, что даже не стоило разговоров.

Когда с телом было покончено, он встал рядом с нами.

— Вы были правы. Надо было оставаться в замке.

Его голос в ночной тиши звучал тоскливо, и отвечать никто не стал.

Когда мы побрели на дорогу, то заметили у реки Тьму. Он не убежал в лагерь и ждал своего хозяина неподалеку. Еще одна верность Торею.

Княжич оторвал лоскут с края своей рубахи и перетянул Кисею рану вокруг стрелы.

— Лучше не вынимать, иначе истечешь кровью до дома, — с видом лекаря сказал он и подсадил друга в седло.

Кисей выдохнул подобие ответа и уперся лбом в гриву.

Мне Торей не сказал ни слова, взобрался на коня и подал руку.

Когда Тьма сорвался с места почти с той же прытью, что и до нападения, я все же повернулась в сторону леса. Место казалось обычным и ничем не отличалось от других, но теперь здесь покоились двое: безымянный для нас человек и Ава, девочка из Радоги, названная в честь всех богинь.

Никто из нас не проронил слова за всю дорогу. Я не знала, о чем думали Торей и Кисей. Может быть, рассуждали, кто напал, зачем и с каких земель пришел.

Я же думала лишь о том, кем стала.

15. За решеткой

К замку мы вернулись с рассветом: Тьма выбился из сил еще на полпути, потому не скакал, а шагал оставшуюся дорогу. Когда вдали показался Овтай, Торей слез с седла и повел коня в поводу, чтобы тот перевел дух.

Утро было ранним, и народ уже не спал — меж домов катились повозки, ходили женщины с корзинами наперевес, бегали дети, открывались лавки с рыбой, мясом и тканями. Появление княжича заставило жизнь в городе замереть. Возницы останавливали лошадей, люди застывали на местах, не веря глазам, торговцы выпрыгивали из-за прилавков, поправляя одежду на себе и товары в корзинах — вдруг княжич чего купить захочет.

Кисей старался сидеть прямо, но давалось ему это с трудом. Его лицо побледнело, а тело ослабло. В дороге он несколько раз закрывал глаза и подолгу так ехал.

Торей ускорил шаг, и Тьма быстрее застучал копытами по мощеной дороге.

Люди кланялись, завидев нас: кто-то с восхищением в глазах, кто-то — с пренебрежением. Могли ли среди них быть мятежники? Если мальчишка в лесу — из них? Тогда хорошо, что нас окружало много людей.

Вид княжича заставлял их ахать — непонятно, правда, то ли из-за его появления, то ли из-за яркого отпечатка зубов на щеке. Тот парнишка крепко в него вцепился, как еще кусок не вырвал.

Площадь сменилась ухабистой дорогой, ведущей к замку. Он выглядел издали так величественно, так гордо. Темно-синие флаги с медвежьей мордой развевались на ветру, а камень стен искрился золотом в лучах солнца.

Вдали шумело море.

Мы остановились.

— Отдохнул малость? — Торей уткнулся лбом в шею коня и погладил.

Конь фыркнул.

— Немного осталось, — подбодрил он Тьму и взобрался в седло. Одной рукой он ухватил поводья, другой — обессиленного Кисея. — Ты как?

— Роскошно, — кисло отозвался воевода и запрокинул голову. — Хоть в пляс.

Торей промолчал, но, должно быть, улыбнулся. Он не говорил со мной, казалось, забыл, что я сидела позади. Не хотел на меня смотреть из-за того, что я сделала?

Тьма заржал от хлопка поводьев и рванул к замку.

Вход закрывали массивные ворота из темного дерева с выжженными узорами, напоминающими голые по осени ветки деревьев. Петли крепились к каменной стене.

Заметив нас еще на мосту, дружинники открыли ворота, но стоило Тьме остановиться, его тут же окружили.

— Они не признали вас? — шепнула я Торею в спину.

Он дернулся от смешка.

— Лучше б так, — тихо отозвался он и в полный голос добавил:

— Воевода Западного лагеря ранен.

Торей спрыгнул с коня и, не удостоив никого взглядом, помог Кисею спешиться.

— Проводите к лекарю.

Один из дружинников подставил Кисею плечо и повел со двора. Воевода шатко обернулся и сочувственно поджал губы, а Торей в ответ с беспечным видом пожал плечами.

Я спустилась с Тьмы, и люди покосились в мою сторону. Рука уже в который раз потянулась к ленте в волосах. Я ненавидела, когда на меня смотрели.

— Не сметь ее разглядывать, — вдруг прорычал Торей, щелкнув пальцами и привлекая внимание дружинников.

— Нам велено сопроводить тебя в темницу, княжич, — сказал один из них, самый высокий. С Тореем они были вровень.

Княжича развеселили его слова. Он громко засмеялся.

— Таков указ князя, — добавил дружинник, думая, что это успокоило бы Торея.

Указ князя. Странный у Торая был способ показать сыну его неправоту.

Я посмотрела на Торея. Уж больно он был радостным, как бы не начал бить куда кулак прилетит. Нужно быть готовой бежать со всех ног, если княжич задумал побег.

— Ну ведите, чего уж, — со смехом протянул Торей и кивнул.

Я ждала, что он в любой миг кинется на них и устроит драку, а затем снова утянет меня на другой край Лесов, но Торей покорно двинулся вместе с дружинниками в замок.

Мы вошли в главные двери, и я помнила, что от них шел коридор к покоям князя, но нас повели в другую сторону. За углом скрывались узкие ступени, ведущие вниз. Торею и дружинникам пришлось спускаться боком, чтобы не свалиться.

Я плелась позади, а дружинники — полукругом от нас. Впереди шагал Высокий. У каждого в руке было по копью, и мне было интересно, решился бы кто им воспользоваться в случае непослушания княжича?

Мы спустились в подвал, и перед нами оказался длинный коридор. На стенах горели пламенники, освещая путь к маленькой комнате, отгороженной решеткой. За ней стояла кровать — маленькая и узкая, — березовый пенек, а на нем — наполовину сгоревшая лучина в светце. В углу темнела дверь.

Чьи это покои?

Высокий дружинник снял с пояса связку ключей, отворил решетку и отошел.

— Дверь тоже заперта, — оповестил он, когда Торей прошел в комнату.

— Да уж само собой, — отозвался тот и повернулся ко всем. — Благодарю, что проводили. Дальше мы сами.

Высокий отвел взгляд от него, как от назойливого пьяницы. Ключ провернулся в замке — и мы оказались заперты.

Ничего больше не сказав, дружинники поклонились и ушли.

— Это что такое? — вырвалось у меня, когда Торей плюхнулся на кровать, закинув ноги в обуви на изножье.

Он заложил руки под голову, будто собирался вместо грязного и сырого потолка лицезреть звездное небо.

— Мы здесь надолго, а я с дороги устал.

Я огляделась:

— Что это за место? Явно не темница — здесь светло, как днем.

— Это я ее так в детстве прозвал.

— Тебя что, запирали здесь в наказание?

Мне уже давно было ясно, что Торай любовью своего сына не баловал, но это… слишком. Мои родители в детстве меня разве что в угол ставили да подзатыльники давали.

— Здесь я провожу те ночи, когда должен стать медведем. Видишь дверь? — Он повернул голову в ту сторону. — Она открыта, и я могу выйти, когда обернусь, потому что должен быть в лесу.

Перед глазами возникла картина: маленький Торей испуганно сжимался в полумраке в углу кровати до тех пор, пока его тело не начинало выворачивать наизнанку от боли.

Торей прикрыл глаза.

— Я встретил двадцать шесть зим, а меня запирают в моей же комнате.

— Рада, что тебя беспокоит только это. — Я развела руками. Коль уж мы надолго, стоять смысла не было, посему я плюхнулась на пол и поджала под себя ноги.

Торей приоткрыл глаз.

— Сядешь на кровать? Я прикоснусь к нити.

— Я бы хотела быть подальше от тебя.

Он сел и внимательно посмотрел на меня.

Я вздохнула.

— Юноша. Как думаешь, кем он был?

— Врагом.

— Я не об этом.

— Да знаю я, — выдохнул Торей и спустил ноги с кровати на пол. Он уперся локтями в колени и впился взглядом в мое лицо — я аж плечом повела.

— Не смотри так.

— Как?

— Так, будто понимаешь меня. — Мне было не до смеха.

Я поднялась и провела ладонью по лбу. В воспоминаниях я была в безымянном лесу, где лежало безымянное тело, уже наверняка окоченевшее. Кто-то ждал его дома? Выглядывал в окно — вернулся ли? Была ли у него семья?

Когда меня нашли в лесу и принесли родителям, мне казалось, что и мать, и отец умрут рядом же. Как они выли, как вопили и взывали к Светаве и Кшаю, а я уже никак не могла их утешить. Теперь такая участь ждала и того парня. А я стала не лучше тех, кто убил меня.

— Не понимаю, — согласился Торей. — Ни тебя, ни Кисея не понимаю. Я не убивал, да и в бою-то всего несколько раз был. Может быть, те, кого я ранил, и погибли потом, но я этого не видел. Их жизни не угасали у меня на глазах.

Слова били, словно камни. Я перебирала пальцами рукав платья, и это немного успокаивало, давало зацепиться за разговор и не возвращаться в лес.

— Надеюсь, ты понимаешь, что спасла мою жизнь, Ава. Я бы не увернулся от удара и мог погибнуть. — Он смотрел перед собой, но на последнем слове перевел взгляд на меня.

Я поджала губы. Чувство, что я понимала, о чем он говорил, — омерзительно.

— А ведь пожалей ты того парнишку, могла бы уже быть в Тонаши.

Сначала я поправила: «Тоначи», затем усмехнулась этому, и только после дошло. Семиднев-то миновал…

— Я тебя защитила. Точно, так и было! — Я подбежала к нему. Теперь я возвышалась над ним. — Семиднев минул, и ты можешь меня отпустить!

Торей, казалось, перестал дышать. Он попросту замер, глядя на меня исподлобья.

Меня же захватила мысль, что я вот-вот могла закончить его глупую ошибку и покинуть мир. Больше не пришлось бы слушать валгомскую речь, переживать из-за нападений на Равнины, мириться с участью быть узницей вдали от дома. Я могла стать свободной!

Торей поднялся, и я запрокинула голову, продолжая смотреть ему в глаза.

А что, если я вижу его последний раз? Мысль предательски омрачила всю радость. Что, если это вправду был конец? Я что, привязалась к нему?

Торей смотрел на меня.

— Что? Что ты головой качаешь? Ты обещал отпустить!

— Я думал, что успею найти мятежников, я был уверен, что в лагере их предводитель. — Он прикусил губу и с сожалением свел брови. — Ава, я… Давай еще немного подождем.

Я ухватила нить в ладонь и коснулась его руки. Он не вздрогнул, но напрягся.

— Отпусти меня, прошу. Торей, я… — Я сжала его пальцы. — Я не выдержу, если еще кого-то придется убить. Шиньянец или валгомец, неважно. Мы все люди, и неважно, на какой земле мы родились, нельзя убивать. Неужели я мало помогла тебе? — Я вплотную придвинулась к нему, заглядывая в темные глаза. — Отпусти. Умоляю.

Голос сорвался на шепот.

В глазах Торея блестела не то жалость, не то сомнение. Он убрал руку и шагнул к решетке.

— Мятежники наверняка уже знают, что мы вышли на их след. Нападение на лагерь было не просто так. И хоть я считал тебя бесполезной, вышло все иначе. Мне нужна твоя защита, нужна, пойми! — Он сжал решетку и посмотрел на меня. — Заклинание можно использовать только раз, и другого защитника у меня не будет. — Он вновь покачал головой. — Я не стану так рисковать, прости.

Он тяжело вздохнул, прошел к стене и уперся в нее руками, как тогда, в первый день. Сколько минуло с того разговора? Мне казалось, целая жизнь. Я стала вещью в руках живых людей. Я защитница, я воин, теперь еще и убийца.

— Вот как, значит? По-твоему, все люди — щиты, которыми можно прикрываться, пока идешь к цели? Ты что, правда не понимаешь, чего я лишилась? — сорвалось с моих губ. — А я тебе расскажу. Я потеряла родителей, друзей, жизнь. Я потеряла себя, Торей! Во мне сейчас только злость, растерянность и отчаяние, они поедают меня, и я не знаю, как их унять. Я не понимаю, что делать дальше… Я… Я мертва, и это слово значит больше, чем смерть. Меня больше нет, понимаешь? Той Авы, которую я знала, не существует. Возможно, вся моя жизнь была ложью и бессмыслицей, но, проклятие, это была моя жизнь! — Мой голос едва не сорвался, но я продолжила: — Сначала меня в лес уводят, чтоб сожрать, а теперь это! Почему я втянута в битву двух князей? — Я приложила руку к груди и сжала ткань. — Какое мне, простой девке, дело до ваших притязаний? Я жить хотела, разве это много? А теперь посмотри на меня. Посмотри на меня, Торей! — прокричала я.

Торей помедлил, но все же повернул голову.

— Я убила человека. Какое право ты имел притащить меня сюда против воли, да еще и заставить себя защищать?

Мы смотрели друг на друга, словно снова были незнакомы. Меня разрывали обида и смирение, они боролись за первенство в моей душе, и одно чувство билось за свободу, а второе — за привязанность к Торею. Мерзким было то, что я не знала: заклинание будоражило эти чувства или я сама?

Торей втянул воздух через полуоткрытый рот, оттолкнулся от стены и полностью ко мне повернулся.

— Битва двух князей? Почему ты так сказала?

Я поняла, что сболтнула лишнее, но было уже поздно: мой замысел не говорить о Тифее и нападении на лагерь провалился.

Торей сделал ко мне несколько шагов, но одновременно прозвучали другие: тяжелые, медленные. Княжич прищурился, вглядываясь вглубь коридора, но мы оба догадывались, кто шел к нам.

Князь Торай спустился в подвал один, за ним никто не следовал. С нашей последней встречи под его глазами залегли тени, кожа напоминала выцветший пергамент, а дыхание было сиплым, словно он болел чахоткой, и даже роскошные ткани бурых и синих цветов не могли скрыть его болезненный вид.

Кшай уже отворил перед ним ворота в Тоначи.

Он остановился на последней ступени, решая, в каком настроении был Торей и можно ли подойти ближе.

— Здравствуй, сын.

— Отец, — коротко произнес Торей, заведя руки за спину. Казалось, он собирался не с отцом говорить, а договариваться с торгашом о сделке.

Князь бросил на меня взгляд, полный пренебрежения, словно я пыль в углу комнаты, которую запамятовали убрать.

— Пусть твой дух-хранитель оставит нас.

Его тон был под стать взгляду.

Я переглянулась с Тореем. Перечить князю не было ни сил, ни желания, так что я молча двинулась к стене, когда он произнес:

— Нет. Ава останется здесь.

Князь усмехнулся. Рукой он держался за ворот и тяжело дышал.

— Духу-хранителю слушать семейные разговоры ни к чему.

— Ее зовут Ава. И она останется.

— Она шиньянка.

— И мой друг.

Я замерла. Так вот кем мы были. Друзьями. Не знакомыми, не врагами, не двумя несчастными, по глупой ошибке связанными нитью, — друзьями.

Брови князя дрогнули. Он больше не стал спорить, медленно доковылял до решетки и вытянул ногой из темноты деревянную скамеечку. Я и не заметила ее, но князь безошибочно обнаружил, потому что бывал здесь. Неужто оставался с Тореем в ночи перерождения?

— Уезжать из Овтая, когда на наших землях могут быть враги, — большей глупости я от тебя не ожидал. — Князь присел на скамью.

Торей не спешил радовать отца ответом.

— Ты злишься с тех пор, как я запретил выходить тебе за ворота, но и ты будешь на моем месте. Поступишь как угодно, лишь бы защитить свое дитя.

— Не-ет, — раздраженно протянул тот и чуть качнул головой. — Я не переложу проклятие. С моей смертью и оно сгинет.

Князь фыркнул. Казалось, они уже не раз обсуждали это.

— Оставишь Леса без наследника?

— Назначу преемника, чья жизнь не зависит от дурости предков.

— Наше проклятие — дар. Это сама суть Овтая, наше наследие.

— Что же ты так быстро избавился от великого наследия?

В присутствии отца Торей скалился и щетинился, как дикий зверь. Я могла понять его. Рядом с князем мне было неспокойно, хотелось спрятаться за спину Торея и оставаться там. С виду его отец был дряхлым и больным, но его взгляд каждый раз пронизывал меня, как игла — ткань. Неприятно.

— Пленники в лагере были валгомцами. Один из них признался, что в Лесах готовится восстание. Понимаешь, что это значит?

— Что же?

Торей сжал кулаки.

— Да то, что Тонар был прав и мятежники задумали посадить своего на престол Лесов и захватить Равнины. Вновь объединить Давигор. — Он шагнул к решетке. — По пути в Овтай меня едва не утыкал стрелами парнишка, и он сказал, что царь только один. Царь, отец! Тот, кто объединит Давигор, — вот для чего нужен царь. Перестань не замечать, нас пытаются одурачить! На валгомцев нападали валгомцы!

Торай безразлично поджал губы и уперся локтями в колени. На сына он старался не смотреть, а вот Торей прожигал его взглядом.

— Твоя девка так считает, да?

До меня не сразу дошло, что той самой девкой князь мнил меня. А вот Торей ухватился ладонями за решетку и прошипел:

— Твоя ненависть погубит все на наших землях. Приди в себя и переговори с Пурезом! Все, что мы сделали для народа с осени, — так это не мешали им умирать от голода и врагов.

Князь все же решил посмотреть на сына, и столько презрения во взгляде я едва ли видела раньше.

— Вот наши враги! — Он ткнул в мою сторону пальцем.

Я удивленно распахнула глаза:

— Так ты потому меня выпроваживал? Не хотел в лицо поносить?

Он с отвращением взглянул на меня.

— Милое дитя, неужто ты думаешь, моя голова занята тем, как бы мне мертвую девку не обидеть?

— Не разговаривай с ней так. Не смей, — прошипел Торей, упершись лбом в решетку.

Его защита придала мне храбрости. Я шагнула вперед, поравнявшись с Тореем, и посмотрела на его отца.

— Твоей упертости бараны позавидуют. Только тебе и Пурезу подвластно не развязывать войну.

— Я не стану искать мира у того, кто поручил убить моего сына.

— А если Тонара убили мятежники? Ты просто так дашь войне начаться? Что ты за князь такой?

— Девчонка! — Он вскочил на ноги, тут же пошатнулся и ухватился за стену, но не свел с меня мутно-темных глаз. — Да что ты понимаешь? Глупое и темное дитя, да и только.

Я сделала еще шаг и выскользнула сквозь решетку. Теперь меня и валгомского князя ничто не разделяло, и в голове проскочила мысль, жуткая и пьянящая.

Я легко могла бы его убить. Удушить или ударить скамейкой. Он бы скорчился на полу и здесь же закончил свою жизнь. Этому убийству я была бы рада, это иное! В нем был смысл.

В темнице воцарилась тишина. Казалось, мы замерли в ожидании.

— Ава, — позвал Торей, словно заглянул в мои мысли.

Я покачала головой.

Губы князя дрогнули, но он промолчал.

— Отец, пока мы враждуем с Равнинами, нас поджидает опасность среди своих. Сам подумай! Зачем бы Пурезу так мелочиться? Он давно бы послал войска и растоптал бы валгомский народ.

— Хватит! — рявкнул Торай и махнул рукой, чтоб сын умолк.

Скамья все еще может помочь.

Князь глубоко вздохнул и едва сдержал кашель. По темнице прокатился свист его дыхания.

— Я написал Пурезу много писем, — чуть погодя продолжил он, — но ни на одно не получил ответ. Думаешь, я хочу войны? — Торай взглянул на сына. — Я же не глупец, сын, и понимаю, конец весны мне уже не увидеть. Я не оставлю тебе в наследство слабый и разрушенный Овтай. — Он замолчал, перевел дыхание и продолжил:

— Я принял решение: вести переговоры с Мирославом.

С кем?

Я взглянула на Торея. Он нахмурился:

— Почему с ним?

— Нам нужны союзники, сын. В отличие от шиньянского князя, ответ на предложение о дружбе мне дал царь Иирдании. Через два дня он и его свита будут здесь, посетят наш Очижи[11], — как бы между прочим завершил князь.

— Ты хочешь заключить союз с ними?

Пурез отправил подмогу Иирдании во время смуты, а они взамен — союз с нашим противником?

Князь теперь глядел на сына с мольбой.

— Торей, я прошу тебя более не покидать двор и не подвергать себя опасности. Пощади мое бедное сердце. Потерять еще одного сына я не могу.

Торей наконец-то отпустил решетку и фыркнул:

— С трудом верится, что ты за меня тревожишься. Проклятие каждый раз ломает мне кости, и то, что они до сих пор не проткнули мне сердце, — просто чудо, не иначе.

— Ты ненавидишь меня за проклятие, но и мне было нелегко. Я должен был выбирать между двумя детьми или породить третьего. Тогда ты был бы милостивее ко мне?

— Знаешь, отец, это даже забавно: я был рожден во спасение Тонара, но в конце концов на престол все равно взойдет проклятый князь.

Князь ухмыльнулся и шагнул к решетке, но Торей не сдвинулся с места.

Морщинистая рука проскользнула меж прутьев и похлопала княжича по щеке. Торей стерпел, будто это была плата за его дерзость с отцом.

— Отдохни и переоденься, сын. Будущий князь Великих лесов не должен предстать перед союзниками грязным оборванцем. — Он убрал руку и кивнул в мою сторону. — И научи своего духа не открывать рот, когда не спрашивают.

Я сжала кулаки, но сдержала себя. Он не стоил и одного моего слова.

— Выпусти меня отсюда. Я не сбегу.

— Разумеется, не сбежишь. Кисей ведь здесь, — ехидно отозвался тот. — У князей не должно быть любимцев в воеводах. Либо дружбу завязывай, либо другого воеводу найду.

На это Торей лишь стиснул зубы.

Князь медленно поковылял к ступеням. Вскоре его шаги затихли.

Торей глубоко вздохнул и резко выдохнул.

— Он пойдет войной на Равнины. — Я влетела в темницу. — Истребит шиньянцев до последнего ребенка.

— Союз — мера предосторожности.

— Да ты сам в это не веришь!

— Хватит, — прошипел Торей и выставил передо мной ладонь как преграду. — Он желает припугнуть Пуреза, не более. Мирослав, Мирослав. — Торей постукивал пальцами по подбородку. — Он сам не так давно на престоле. Кисей говорил, в словах и мыслях он мудр.

— Кисею откуда это знать?

— Не только Равнины отправили помощь Иирдании во время смуты, наших дружинников ушло не меньше. Оттуда-то Кисей и вернулся воеводой.

Я округлила глаза. Никогда не слышала, что дружинники Равнин и Лесов бились бок о бок на чужих землях.

Торей продолжал рассуждать:

— Увидев отца, он поймет, что я его будущий союзник.

Я повела плечом.

— Знаешь, хоть твой отец и отвратителен, но даже мне завидно, как хладнокровно ты принимаешь его скорую смерть.

На это Торей лишь хмыкнул.

— Слезы пролью, когда мир наступит. Не против?

Я примирительно подняла руки на его оскал.

— Так и что с Мирославом?

— Я поговорю с ним, попробую убедить помочь мне в поисках мятежников. Ему не нужен союзник, на чьих землях смута. Думаю, он меня услышит.

— Да уж. Судьба моего народа зависит от того, насколько этот Мирослав окажется дальновидным.

Я провела ладонью по волосам.

Любопытно, чем занимались теперь мои родители? Вспоминали ли они меня? Мама наверняка дневала и ночевала подле моей могилы. Уверена, она уже выбрала место, где посадит подснежники, стоит только снегу сойти с земли.

А отец снова вернулся к кузнечному ремеслу. Сколько шиньянских дружинников уже надели его латы и наголовники? А сколько в них умрут?

— Ава, — позвал Торей, отвлекая от раздумий.

— М?

Он вдруг улыбнулся, нежно и тепло, как в шатре при друзьях.

— Я не кривил душой, назвав тебя другом. Ты спасла меня не только этой ночью. В лесу, на пути в лагерь, ты согласилась разделить со мной мучения. Когда я говорил о боли, которую боюсь, я говорил о проклятии. И как бы дальше ни пошли наши дороги, я вечно буду благодарен тебе, что хотя бы раз я пережил эту боль с кем-то.

Он приложил ладонь к груди и посмотрел мне в глаза.

— Обещаю, Овтай не пойдет войной на Келазь. Пока я дышу — этого не будет. И чего бы мне ни стоило, я встану на защиту Равнин, если потребуется. Никто из твоих сородичей не погибнет.

Погибнет, Торей. Когда ты остановишь мятежников, поймешь, что не только они губили ваши земли, и ты не простишь такое. Я даже не удивлюсь, если они объединились с Пурезом. Тебе еще столько предстоит узнать.

Я с благодарностью улыбнулась в ответ, но покачала головой:

— Твой отец это не поддержит.

— Что ж, — он весело развел руками, — бунт так бунт.

Его задор заставил меня засмеяться. Кто бы знал при первой нашей встрече, что я услышу из его уст обещание не четвертовать моих родных, а защитить мой дом. Но узнав Торея ближе, я поняла: ему тоже с детства внушали, что шиньянцы — враги, сорняк, который рано или поздно должен быть изведен. Передали по наследству ненависть к моему народу, как и мне — к его.

Мысль о том, что Кшай свел нас не случайно, уже не казалась мне глупостью.

16. Каргаш

[12]

Провести ночь в темнице нам все же пришлось. Выпустить княжича на волю велели только к утру, и стоило солнцу взойти над Овтаем, Торей бегом покинул подвал. Ему не терпелось стащить с себя испачканную одежду и содрать щеткой дорожную пыль с тела.

— Почему ты не грязнуля? — жалобно протянула я, сидя к нему спиной.

Проклятие обостряло нюх. Теперь мне было ясно его постоянное ворчание из-за запахов, ведомых только ему. То на кухне воняло помоями, то от кого-то разило потом, а на своем теле ему и вовсе было невыносимо чувствовать подобное.

В ответ раздался только плеск: Торей вылил на себя ведро воды и довольно застонал.

— Просто ты злишься, что не можешь мыться вместе со мной.

Я распахнула глаза и с трудом сдержалась, чтоб не повернуться — увидела бы то, что не надо.

На мое молчание Торей рассмеялся. Дурень.

Закончив плескаться, Торей обтерся и натянул на себя темные штаны и кафтан.

— Все, доволен? — хихикнула я, когда он, разрумянившийся и с мокрыми волосами, предстал передо мной. — Чем теперь пахнешь?

Я-то пошутила, но Торей всерьез поднес запястье к носу и втянул воздух.

— Чистотой.

— Вот ведь. Я думала, цветами.

— А ты чем пахла при жизни?

Воцарилась тишина. Торей ждал ответа, я — признания, что он пошутил.

— Это, — я выставила перед ним ладони, — самый дикий вопрос из всех, что ты мне задавал.

— Дай мне время, спрошу и похуже.

— Да вряд ли.

Мы вышли из купальни в широкий коридор. Их было так много в замке, что я уже перестала пытаться запомнить дорогу и просто шла за Тореем.

Он пальцами зачесывал волосы назад, и те покорно укладывались в нужном направлении.

— Так все-таки?

— Что?

Поглядев на него, я поняла, что не причесывалась уже несколько дней и мои волосы растрепались. Да мне и некогда было следить за красотой, ведь с ночи, как Торей решил мчать в лагерь, и до самого возвращения в Овтай произошло столько, что неприглядная прическа — последнее, что меня волновало. Но рядом с Тореем, таким опрятным и чистым, мне стало неловко.

Я стянула ленту и распустила косу.

— У каждого человека есть свой запах. Цветы, выпечка, приправа, травы. Чем ты пахла?

— Откуда ж мне знать. Надеюсь, чем-то приятным.

— Твой любимый никогда не говорил тебе?

Любимый.

Я отвела взгляд.

Мы вывернули к площадке со ступенями и направились вниз.

— Извини, — замялся Торей, — если не нужно было спрашивать. Вчера я понял, что очень мало знаю о тебе.

— И при этом назвал меня другом.

— Так я же по нынешним поступкам сужу, к чему мне знать для дружбы твое прошлое? А теперь мне любопытно.

— И именно запах? Не любимая былина, еда, одежда — тебя интересует запах? Ты хоть немного понимаешь, насколько чудной?

С каждым словом щеки Торея наливались румянцем, а я едва сдерживала улыбку и жалела лишь о том, что Кисей не мог это увидеть. Ох бы он и повеселился.

Княжич втянул голову в плечи и смущенно, даже виновато, опустил взгляд.

— Ну извини! Обычно у меня общение с женщинами иное, и я не знаю, о чем можно разговаривать.

Я шумно выдохнула, чем окончательно вогнала его в краску.

— Чего врешь? В твоем окружении есть Наяна, разве вы не дружите?

— Наяна — это другое.

Так, а вот это уже любопытно!

Я обогнала его и преградила дорогу. Торей поморщился.

— Ох, ну и лицо у тебя — жуть какая-то!

Могла представить, какой довольной я выглядела: посплетничать с подружками я всегда любила, а уж послушать про чью-то любовь — да что могло быть лучше?

Я назвала Торея подружкой?

Княжич покосился на меня и свел брови.

— Она тебе нравится?

— А ты можешь не улыбаться так? Пугаешь.

— А ты можешь хоть раз прямо ответить? Злишь.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Нет, не нравится. Она моя подруга, и это куда ценнее. А еще она невеста Кисея.

Я ахнула и прикрыла рот ладонями.

— У Кисея есть невеста?

— Я так и сказал.

Торей кивнул мне, мол, идем дальше, и шагнул вперед. Я торопилась следом.

— По ним и не скажешь, что они обещаны друг другу.

— Они ничего друг другу не обещали, это ее отец и его дядя. История похожа на твою, к слову, но не вздумай с ним это обсуждать.

Я с пониманием кивнула. Уж кому-кому, а мне были прекрасно понятны чувства воеводы — сама половину жизни мечтала отказаться от свадьбы.

Воспоминания о прошлом растревожили память, и перед глазами всплыл образ Тифея. Его правильное лицо, мягкие черты, улыбка и светлые кудри многих очаровывали, и меня тоже. Поначалу весть о нашем браке заставляла сердце колотиться в груди, и мне казалось, его стук слышала вся Радога. Я была счастлива, и каждая встреча с ним дарила радость. Я ждала его с войны, готовила приданое, расшивала свадебный покай и молила Светаву позволить мне родить сыновей, помощников для Тифея.

С войны вернулся другой человек. Все было как прежде: объятия, поцелуи украдкой и ночи вместе, но это был уже не мой Тифей. Его стало заботить, что скажут другие, а служба в дружине князя опьяняла. Он больше меня не слышал, все твердил о подвигах, долге, славе, а я хотела мирной жизни в деревне. И мысль о том, что я стану его женой, больше не радовала. А человека, которого я встретила в валгомском лагере, я и вовсе никогда не знала. Он раздавал приказы об убийстве, был перепачкан в грязи, и глаза цвета неба казались черными.

— Что за браслет на руке Кисея?

Мы шли к искалеченному воеводе. Как и Тифея, его в тот день я узнала с другой стороны, и она мне не понравилась. У всех нас бывают темные пятна, которые мы смеем показать лишь тем, кому доверяем. Но порой пятна становятся червоточиной, которую не залечить: она поглощает, заставляет принять ту часть внутри, которая дремлет втайне даже от тебя самого. Торей знал о темной стороне друга, знал, потому что указал на браслет, будто тот был ошейником и сдерживал нрав Кисея.

Княжич не сразу ответил мне, и мы успели выйти во двор. Лекарская хоромина находилась не в самом замке, а была пристроена к стене — так зараза не добралась бы до княжьей семьи. Лекари, которым было дозволено заниматься лечением князя Торая, не посещали это место, у них была собственная комната в замке, куда для всех вход был закрыт. Если бы сейчас здесь были хворые, даже Торея не впустили бы навестить друга.

— Это лоскуты безрукавок его погибших братьев по мечу.

Снег хрустел под ногами княжича, от моих же шагов не оставалось даже следов.

По моей коже пробежал холод — как по телу Торея от воспоминаний.

Он посмотрел на меня:

— Хочешь, чтобы я рассказал?

Я покачала головой.

— Благодарю, — вдруг улыбнулся он. — Я хотел бы это забыть.

Порой меня удивляло, насколько Торей мог быть чутким к тому, кого назвал другом. В этом огромном, грубом в общении и грозном на вид мужчине уживались жесткость и нежность, хладнокровие и забота, пренебрежение и неравнодушие. И, признаться честно, это располагало к нему. Заставляло доверять.

— Неужели он еще жив? — с ходу спросил Торей, как только мы вошли в хоромину.

Он сбил с обуви снег и шагнул вперед.

При появлении княжича все лекари — их было трое — поклонились, а он приветственно им кивнул.

Помещение было широким и длинным, кровати стояли рядком вдоль стен, но заняты были лишь несколько. Посреди комнаты стояла печурка, и сквозь решетку было видно пламя.

Две кровати были занавешены тканями, и из-за нее доносились болезненные стоны. Рядом стоял таз с окровавленной водой, и я поспешила отвести взгляд.

Дружинники из какого-то лагеря?

Кисей полулежал на кровати в дальнем углу и со скучающим видом глядел в окна. Завидев нас, он радостно улыбнулся, рывком подскочил с места и тут же пошатнулся.

— Юноша, я ведь наказала тебе не вставать! — прогремела женщина, стоя у кровати напротив. Это была полноватая тетка с седыми волосами, перетянутыми белой лентой, и морщинистым лицом. Но ее пухлые губы и щеки делали ее моложе. По одежде я поняла, что она была лекарем.

Кисей и без ее слов опустился бы на место, но под суровым взглядом просто рухнул на кровать с виноватым видом.

Мы с Тореем молча переглянулись и улыбнулись. Видеть, как не Кисей отчитывал кого-то, а сам получал взбучку, было забавно. Но выглядел он и вправду нездоровым. Огненные волосы подчеркивали бледность кожи, под глазами виднелись синяки, а веки были тяжелыми, словно он вот-вот закроет глаза. На нем была серая рубаха с распахнутым воротом, из-под которого виднелись полосы повязок. Одна рука Кисея тоже была перемотана и подвязана белой тканью так, что висела у него почти на груди.

— Заберите меня отсюда, — прошептал он, стоило нам приблизиться. — Атюта мне не разрешает двигаться. Я так с ума сойду! Прикажи ей меня отпустить! — Кисей требовательно сжал кулак и посмотрел на Торея, но тот быстро покачал головой.

— Ни за что! Она тебя все равно не отпустит, а так еще и меня врагом сочтет.

— Ты же будущий князь!

— Да когда ее это заботило?

Кисей недовольно застонал и скатился спиной по подушке.

— Но тебе правда лучше поберечь себя, — сказала я, присев перед ним. — Ты чуть не оставил меня одну с Тореем. Не поступай так больше.

Он улыбнулся мне и перевернулся на здоровую сторону тела, к нам лицом.

Торей опустился на соседнюю кровать. Та жалобно скрипнула под его тяжестью.

— Отчего здесь так мало людей? — спросила я.

— Здесь лечат дружинников и тех слуг, которые живут в замке.

Я протянула беззвучное «а-а-а». Если среди дружинников и есть раненые, скорее всего, их лечат в лагерях.

— Тебе так идут распущенные волосы, — протянул Кисей. — Они такие светлые, как первый снег.

Я смущенно моргнула. Если бы во мне текла кровь, она бы вся прихлынула к щекам.

— Так вы ночевали в темнице? — тут же спросил он, уже обращаясь к Торею.

— Решил все сразу обсудить? — отметил разговорчивость друга тот.

На это Кисей цокнул и перевернулся на спину.

— Это ты у нас мрачно молчишь, а мне люди вокруг нужны. В лагерь хочу.

Торей присвистнул.

— Ого! Что я слышу?

— Княжич, здеся тебе не конюшня, шоб свистеть! — прогремела Атюта. Теперь она оказалась позади, и мы обернулись на ее голос. — Поди-ка лучше-ка дров в огонь подкинь.

Торей внимательно посмотрел на нее, а затем поднялся.

Я испуганно наблюдала за ним. Не мог же он сделать худо старухе? Не ударит же за дерзость?

Княжич покорно наклонился к печи, ухватился кочергой за дверцу и распахнул ее. Отсветы огня заплясали на его лице. Торей пошурудил угли и закинул несколько поленьев под пристальным взглядом Атюты.

— Мне бы ее смелость, — с восхищением выдохнула я и повернулась к Кисею. — Как у нее получилось его заставить?

— Она его вырастила, если так можно сказать. Когда княгиня оставила нас, князь погряз в делах и выпивке, а сыновья были со слугами. — Кисей заерзал на месте в попытке сесть. — С Тонаром говорили как с будущим князем, а к Торею всегда относились по-свойски. Он же всюду за Викаем таскался. — Ему все же удалось сесть и упереться спиной в изголовье кровати. — Даже когда он станет князем, наверняка нет-нет да будут его прищучивать. Он и не против, хоть что-то от прежней жизни.

— Где он не был наследным сыном?

— Где был жив его брат. Он крепко тоскует по нему.

Я прикусила губу.

— Я тебе скока раз твердила, шоб ты не шастал с мокрыми волосами по морозу! — сокрушалась Атюта, размахивая пальцем перед Тореем. — Зим уж вона скока прожил, а все ветер в голове свистит. Тьфу на твою беспечность. Заболеешь, я тебя выхаживать не стану, так и знай!

Но он лишь улыбался и уверял, что ему не холодно. Казалось, ее забота была для него приятна и привычна. Мне вспомнилось, как Викай отчитал его за глупость, а Торей лишь ворчал и терпел.

Закончив свою речь, Атюта по-матерински похлопала его по груди и двинулась по своим делам.

— Ох, Ава, дитя мое, ты вполне уже сойдешь за валгомскую деву.

Рядом с нами остановился Викай. С последней встречи он сменил серое одеяние на синий кафтан и бурые штаны. В руках у него был маленький деревянный ящик.

При знакомстве я была в шиньянском покае с кровавым пятном на вороте, а теперь на мне были узкие черные штаны, длинная бурая рубаха и черная безрукавка.

Я поднялась.

— Не сочти за грубость, разумеется, — с улыбкой добавил он.

Его голос был мягким, улыбка — доброй. Он еще тогда вызвал у меня доверие, а рядом с разъяренным от собственной глупости Тореем и вовсе казался щитом.

— А я вот больных пришел лечить. Большинство лекарей разъехались по лагерям, и у Атюты не хватает рук. А у меня снадобья, надобно их испробовать для заживления ран.

Он бесцеремонно поставил ящик на колени к Кисею, отчего тот вздрогнул, и принялся копаться в содержимом.

— Так, ага, что тут у нас, — Викай изучающе посмотрел на воеводу. — Ранение от стрелы. Ох, молодец, я думал, тебя уже такими делами не возьмешь.

— Уж как вышло. Никто меня, дурака, не предупредил, что дружба с нашим княжичем опасна для жизни, — просто ответил Кисей, и старик рассмеялся.

Викай вытянул тканый мешочек, перетянутый нитью, потряс его, затем развернул, высыпал какую-то сушеную траву в ладонь Кисею и велел проглотить.

Воевода послушно выполнил и тут же сморщил лицо.

— Как горько, — прохрипел он и прижал ладонь к губам.

— Так полынь же, — пожал плечами Викай, завязывая мешочек.

Кисея ответ не успокоил, и он зажмурился.

— К нам приезжают иирданцы, Викай, — подал голос Торей. Он стоял у стены подле кровати и с ухмылкой наблюдал, как Кисей с жадностью осушил кружку с водой. — Готовься, отец их точно притащит к тебе, показать, какие чудеса ты творишь с травами.

Викай взглянул на него с удивлением, чуть приоткрыв рот.

— Иирданцы, светлейшество? — Он прищурился. — То-то твой батюшка приказал усилить охрану вокруг Каргаша.

Я ошарашенно взглянула на Торея:

— В замке обитает журавль?

Они рассмеялись, и мне даже стало неловко. Я ведь правильно расслышала?

— Каргаш — это не журавль, моя девочка, — пояснил Викай. — Это волшебный камень, что веками хранится в Овтае. Каргаш — знак нашей богини. Его однажды со дна моря поднял сам князь Пуриш, прадед Западного и Восточного царей. Богиня Видава наделила камень силой, как почтение к мужеству владыки.

Журавль — камень. Тот самый камень, который не должен был засиять?

Я посмотрела на Торея.

Он отодвинул кувшин с водой от потянувшегося за добавкой Кисея.

— И он сияет, да?

От этого вопроса княжич вскинул голову и взглянул на меня. Его губы разомкнулись, но слова с них не слетели.

— Дивное название дали тому, что способно уничтожить все живое, — по-стариковски вздохнул Викай. — В легендах о давигорских камнях, что сотворили мир, говорится, будто сияние Каргаша пробивается сквозь пальцы и напоминает журавлиные крылья. Эти птицы тогда обитали подле покоев богини. Но Каргаш не просто камень, он живой. Живой и опасный. Тот, кто завладеет им, может загадать любое желание. Но вот цена будет слишком высокой. — Он взглянул на Торея и поджал губы.

Тот вздохнул и мягко заверил:

— Я уже взрослый, Викай, и не убегу в слезах от разговоров о ее смерти.

Губы старика задрожали. Он опустил взгляд и нахмурился, будто собирался с силами, чтобы не расплакаться.

Кисей заметил это и попытался завести разговор:

— И как собираешься развлекать гостей, княже?

— Своим отсутствием.

Воевода засмеялся, но тут же схватился за бок и поморщился.

Викай совсем поник, съежился, как сорванный крыжовник, забытый под солнцем. Мне захотелось обнять его и извиниться. Я явно разбудила неприятные воспоминания своими расспросами.

Торей оттолкнулся от стены и в несколько шагов оказался возле Викая. Он забрал одной рукой ящик, а другой приобнял старика за плечи.

— Пойдем, я провожу тебя, — произнес княжич на шиньянском.

Я поняла, что раскрыла от удивления рот, только когда поймала суровый взгляд Торея. Он кивнул головой в сторону выхода: мол, уходим. Наспех попрощавшись с Кисеем, мы вышли из лекарской хоромины.

Викай брел по коридору и утирал слезы, а княжич поглаживал его по спине. То, как старик и Атюта были важны для Торея, понятно и без слов. Быть может, они дарили ему ту родительскую ласку, на которую так скупился князь?

Мы дошли до покоев. Викай забрал из рук Торея ящик и приложил ладонь к его щеке, вглядываясь в лицо. Коротко вздохнув, он кивнул мне на прощанье и скрылся за дверью.

Торей медленно вдохнул и выдохнул.

— Ты знаешь мой язык? — с ходу налетела я.

— Немного, — отмахнулся он и двинулся дальше по коридору.

Я побежала за ним.

— Немного? Ты сказал целое предложение!

— Да, сказал. — Он пожал плечами и остановился у окна. — Мама научила. Она была шиньянкой.

Я снова раскрыла рот, но слова нашлись не сразу.

— Ты наполовину шиньянец?

По его выражению лица мне стало ясно, что эту половину в себе он не жаловал.

— Милостивая Светава! — ахнула я, приложив ладони к груди. Почему-то общие корни с Тореем меня радовали. — О, так это ведь и твоя богиня.

— Ох, я знал, что тебе лучше не говорить об этом, — засмеялся он и уперся рукой в свод окна.

«Крови смешиваются, Ава». И ты сам знал это не хуже других.

— Не такие уж мы и разные, — произнесла я.

Мы встретились взглядами, и Торей улыбнулся мне, улыбнулся так, что у меня защемило в груди. Он выглядел таким… обыкновенным, его не терзали ни проклятие, ни сомнения, ни сожаления о чем-то. Мы были словно два друга, укрывшихся от всего мира и доверившихся друг другу.

И я поняла, что он стал мне дорог.

Одиночество и тишина — вот какой была моя жизнь. Родители любили меня, я знала это, но они исполняли свой долг: воспитывали и заботились о том, чтобы найти мне хорошего мужа. Никто не прислушивался к моему слову, да и откуда бы у меня ему быть — я женщина, не человек, мне нельзя было говорить лишнее. Но здесь, в Лесах, люди были другого устоя, они были свободнее, и говорить мог любой. Любая. Я и сама не заметила, как мне стало просто находиться среди мужчин, говорить с ними, спорить и не бояться осуждения.

Лишь оказавшись на привязи, я познала свободу.

— Она была из простолюдинов? Твоя мама.

— Хуже. Из княжьего рода.

— Что? Так ты с обеих сторон благородных кровей?

Он самодовольно кивнул. Я же фыркнула.

— Чувствую себя никчемной. Погоди-ка…Ты приходишься Пурезу родственником?

— Племянником. — Торей задумчиво почесал бороду. — Но я в семейных связях не сведущ. Отец Пуреза и моя бабушка были кровными братом и сестрой. Маму доставили сюда, едва ей минуло тринадцать зим. Викай был ей учителем. Он любил ее как дочь и знал, что здесь она и найдет свою погибель, да только никто не догадывался, как она погибнет.

— Не рассказывай, если тяжко. Я не стану просить.

И мне не хотелось копаться в его душе, лишь бы послушать его сказ. Торея мое предложение удивило, но он лишь мягко улыбнулся и продолжил:

— Нет, Ава, я хочу рассказать. Ты должна это знать, ведь Каргаш — именно тот Журавль, которому нельзя дать засиять. Он и вправду уже сиял, и тогда на земли Равнин и Лесов пришел голод. Говорят, сияет он лишь в руках потомков царя Пуриша, разбросанных по миру. Мама загадала желание излечить меня от проклятия, и камень забрал ее душу. Душа — плата за исполнение желания. И неважно, дозволено ли желанию быть, Каргаш все равно заберет свое.

Торей провел ладонью по волосам и посмотрел в окно. Там ярко светило солнце, и его лучи лежали на лице княжича.

— Большинство людей умирают без души, но были и те, кто продолжал бродить по земле. Душа без тела — ойме, а вот для тела без души имени нет — настолько редко это происходит. Не знаю, как бы ты прикоснулась к Каргашу, коли никогда бы не побывала в Лесах, но… — Он запнулся в словах, стараясь не повторить речи вирьси.

— Кшай хотел прибрать меня, но ты ему помешал.

Мимо нас по коридору прошли женщины. Они тащили куда-то огромные корзины с белыми, синими, золотыми и черными лентами, еловыми шишками и тканями. Видимо, начиналась подготовка к приезду послов Иирдании. Завидев княжича, они остановились и поклонились ему, старательно отводя взгляд от меня.

Я обхватила себя руками и повернулась к окну. За ним так ярко светило солнце, а по небу текли облака. День был чудесным, и даже не хотелось ни о чем думать, а только наслаждаться такой погодой. Я бы так и поступила, будь жива: отправилась бы гулять в поле и собирать подснежники, если они уже распустились на нашей земле. Наверняка распустились.

— Выходит, моя жизнь несла угрозу всему, что я любила. А ведь я даже в существование давигорских камней не верила. — Я усмехнулась и перевела взгляд на Торея. — Я и еще несколько несчастных, погибших в лесах. Вирься тогда могла жрать руку кого-то, кого тоже было велено убить.

Я шумно втянула воздух и сжала пальцами переносицу, зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями.

Торей молчал, и за это я была ему благодарна. Никакие слова не стали бы для меня утешением, а только сбили бы с толку. Все казалось глупостью, и хотелось даже смеяться от того, как все вышло: меня отправили в Тоначи, чтобы я уж точно не коснулась Каргаша, а Торей поселил меня с камнем под одной крышей.

— Мне жаль твою маму, — тихо произнесла я, открыв глаза. — Как же сильно она тебя любила.

— И ничего, кроме страданий, ей это не принесло.

— Неправда. Не говори так, не оскорбляй ее память. Как дух тебе говорю, нет ничего больнее, чем понимание, что вся твоя жизнь и все твои поступки были напрасны и пусты. Каждому хочется, чтобы у него был смысл. Она всего лишь пыталась защитить свой.

Торей запустил ладони в волосы и отвернулся, будто прося тишины. Он отошел от меня и уперся руками в бока, а голову запрокинул к потолку. Я слышала, как он тихо выругался, но ждала. Ждала так же, как он ждал, пока я прорыдаюсь по пути в лагерь. Мне тогда и ему теперь нужно было понять, что с нами случилось. Прочувствовать, что все дорогое ушло, и мы сами — ушли, стали другими. Но как же было спокойно принимать это рядом с близким человеком.

— Не хочу больше говорить с тобой по душам, — произнес Торей и повернулся. Он улыбался, но глаза покраснели. — Затягивает. Вирься сказала, что на нашем веку Каргаш сиял дважды. Нам нужно понять, что случилось, когда он засиял впервые. Ну и держать тебя подальше от него, конечно же.

— Тоначи дальше некуда.

Это сорвалось случайно, но я все никак не могла забыть вчерашнее. Торей не отпустил, солгал, а я… должна бы злиться, но не злилась. Потому что… что? Не хотела уходить?

Но ответить он не успел.

На нас налетела одна из служанок.

— Княжич, наконец-то! Тебя батюшка ищет. Велел тебе проследить за подготовкой к приезду гостей, а тебя никто найти не может.

Она тяжело дышала — видимо, бежала.

Лицо Торея сделалось угрюмым, и мне стало страшно за служанку.

Князь твердо решил навязывать сыну союзом с Иирданией и сдаваться не собирался.

— А если ты меня не найдешь? — с надеждой спросил он.

Она сокрушенно охнула:

— Так ведь мне не поздоровится, княжич.

Я приподняла брови. Торай хорошо знал сына, и чем его вынудить выполнять поручения — тоже.

Служанка ухватилась за передник в ожидании решения.

Торей вздохнул:

— Скажи, что нашла. Иду в главную хоромину.

Женщина с благодарностью улыбнулась, поклонилась и побежала назад.

Торей посмотрел на меня, а я лишь пожала плечами, мол, что поделать.

Теперь я знала, что моя смерть — лишь ступенька на пути к чему-то страшному.

К чему-то неминуемому.

17. Репа, бунт и ворон

— Бери репу.

— Что?

— Давай, давай. Бери ее.

Торей нахмурился.

— Ава, эти руки созданы для разрушения и убийств!

Я пожала плечами.

— Вот и разрушь репу. В чашу. — Я ткнула в утварь пальцем, и он прошел сквозь нее.

Торей смотрел на меня в надежде, что я передумаю, затем тяжело вздохнул и подкатил к себе репу с другой стороны стола.

— И как ты меня уговорила, — проворчал он, сжимая нож.

Хруст разлетелся по пустой кухне, залитой утренним солнцем.

Стол, за которым Торей срезал ботву и расправлялся с репой, был у самого входа. Другой стоял у окна. Я прошла к нему и еще раз проверила нужное: муку, яйца и блюдце с медом. Последнее я никогда не пробовала, но кухарка сказала, что это добавит пирогу сладости. Она оставила нам эти запасы, как только пришла в чувство после встречи со мной. До этого духов ей видеть не доводилось, а посему она принялась бормотать молитву Кшаю при моем появлении. Даже Торей, стоявший позади, ее не вразумил. Без сомнения, весь Овтай знал, что княжич призвал духа на защиту, но вот столкнуться с ним лицом к лицу хотели немногие.

Я объяснила, что Торей очень бы хотел приготовить пирог для Кисея, пока тот выздоравливал, и попросила дать нам все что нужно. А Торея уговорить было нетрудно: я пообещала, что отстану с просьбами разговаривать со мной на шиньянском.

— Говори, что делать. Выпотрошить ее?

Я обернулась.

Торей криво разрезал репу пополам и теперь смотрел на нее, будто ждал, что дальше она как-нибудь сама нарежется.

— Мелко нарежь и подави ее. Торей, да не рукой же! Ты их хотя бы мыл?

— Зачем? — равнодушно отозвался он, но засмеялся, увидев мой гневный взгляд. — Да мыл, конечно же, я ведь не дикарь. Просто никогда не готовил. Тем более пирог! Нельзя было начать с жарки яиц?

— Я не собираюсь учить тебя. Хочется порадовать Кисея, он расстроен из-за того, что еще не скоро поправится. И мне нужны твои руки. — Я завела ладони за спину и улыбнулась. — Ты меня используешь, позволь и мне разок.

Торей поднял глаза к потолку, недовольно застонал и вернулся к репе. Нож в его руке яростно постукивал по столу. Когда овощ был нарезан и перетерт, Торей перенес утварь на другой стол.

— Теперь яйца. — Я встала рядом. — А как вы подружились с Кисеем?

— Не то чтобы у него был выбор.

Я удивленно изогнула бровь.

— Надо же, мы с ним похожи куда больше, чем казалось.

— Ой, он хотя бы не пытался меня убить, — съязвил княжич. — Кисей — сирота, его растил дядя, который был воеводой. Кисей часто бывал в замке.

Он потянулся к муке.

— Нет! — Я хлопнула его по запястью нитью. — Сначала мед. Кухарка так сказала.

Торей кивнул, сгреб блюдце и перевернул его над чашей.

— Я прожил тогда зим семь-восемь, мамы не стало, и я знал, что она прикоснулась к Каргашу из-за меня. — Он коротко вздохнул. — Я сбегал в ночь обращения в лес, надеялся, что меня медведь сожрет. Не смотри на меня так, Ава! — засмеялся он, и я отвела взгляд. — Что сказать, я грустил. Неважно. Кисей однажды увязался за мной и увидел, как я становлюсь медведем. Ты знаешь, как это бывает, зрелище то еще. Кто угодно бы испугался и сбежал, но Кисей… он сказал, что ничего страннее не видел. Бродил со мной всю ночь — я в облике медведя разум не теряю — да так и остался в моей жизни. До сих пор не понимаю, чем заслужил его дружбу и верность.

Я улыбнулась.

Кисей куда быстрее разглядел, что под грубостью и нелюдимостью Торея скрывались доброта и отзывчивость.

— Почему ему невыносимо быть в лагере? Соль добавь. — Я указала на другое блюдце. — Щепотку.

Торей сделал, как я сказала, а вот отвечать не спешил.

По кухне разлетались хлюпанье теста и стук деревянной ложки о чашу.

— Это еще одна история про обещание, которое я выманил.

— Больше не спрашиваю. — Я перевела взгляд с него в окно. — Замешивай быстрее.

Лезть ему под шкуру с расспросами мне не хотелось. Я уже успела понять, что Торей и сам страдал от своего нрава, а Кисей для него был первым, кто терпел все его порывы гнева, дурость и упрямство. Казалось, я стала второй, именно поэтому он пыхтел, но взбивал яйца и мед. Сказал бы кто, что я буду на валгомской кухне распоряжаться валгомским княжичем и печь пирог из репы, я бы посчитала, что он лишился рассудка. Да только теперь моя жизнь напоминала ересь от самого начала и до самого конца. Меня воспитывали на рассказах о валгомцах-дикарях, о кровавой войне, разбившей Давигор. О вражде между народами, и непременно каждый валгомец — враг шиньянцу. К Таншаю наши сходства в вере, устоях и обычаях, к нему же наши различия. Мы враги — иного нам думать не дозволялось. Приди валгомец в наш дом и попроси помощи, отец непременно бы удавил его руками, за что князь наградил бы его. И я гордилась бы своим отцом, защитником шиньянских земель. Теперь я понимала: отец бы стал убийцей, ничем не лучше тех, ненависть к которым в нас взращивали веками.

— Ава!

Голос Торея вырвал меня из раздумий.

— Дальше-то что?

Он указывал на чашу.

— А вот теперь мука, — отозвалась я и повернулась к нему.

Он схватил миску и перевернул ее над чашей. Пыль от муки взмыла в воздух, оседая на его одежде, волосах, коже. Он сам не понял, что произошло, и с удивлением посмотрел на меня.

Видит Светава, я пыталась сдержаться, но не смогла. Прикрыв обеими ладонями рот, я громко засмеялась.

— Как же тебе повезло, что ты дух, — проворчал Торей, но я слышала, что он улыбался.

Я выпрямилась и вытерла пальцами выступившие слезы.

— Ты можешь повести в бой целое войско, но, если бы тебе было нужно его прокормить, все бы умерли от голода.

— Я рожден не для кухни, — Торей еще раз стряхнул с себя муку и вернулся к готовке.

В печи уже тлели угли. Перелив тесто в чугунную сковороду и поставив на металлический лист, Торей затолкал его в печь и закрыл заслонку.

— Кисей будет рад, — довольно протянула я.

— Или съест эту стряпню и у меня будет два духа-хранителя, — добавил Торей. Он стряхивал с себя остатки муки. — Попросим Ткару присмотреть за этим, а сами пойдем на военный совет.

— Я думала, ты не будешь их посещать, пока в замок не доставят пленных.

— В таком случае я не буду знать, что происходит в лагерях.

— Ясно, — выдохнула я. Мне не хотелось идти на совет, я боялась услышать, что Тифея схватили или, что еще хуже, убили. Пусть я и не любила его как мужчину, но он был важен для меня, как мать или отец, и я беспокоилась о нем.

Княжич оставлял за собой мучную пыль, а я сдерживала хохот как могла.

Мы вернулись в покои, и Торей прошел к сундукам.

Занавеси на окнах были распахнуты, и я залюбовалась морем. Ветер бороздил его поверхность и будто в шутку расталкивал по воздуху птиц, а те назло ему взлетали повыше, прижимали крылья к телу и стремглав падали в воду, пытаясь поймать рыбу. Вид валгомских земель очаровывал меня, как и в первый день здесь.

— Да ты, никак, видами любуешься?

Я повернулась на голос Торея, думая, что он уже переоделся.

Нет.

Он стоял полуголый, и от этого вида, я уверена, при жизни бы мои щеки вспыхнули румянцем, а тело вздрогнуло. Торей был ладно сложен. И он был красив. В мыслях промелькнуло, что он бы мне никогда не достался, даже если бы у меня не было жениха и мы бы жили в одной деревне.

— И вовсе нет, — промямлила я, пытаясь смотреть ему в глаза.

Он хмыкнул и натянул на себя черную рубаху, а поверх нее — кожаную безрукавку. Так он был одет при нашей первой встрече. Медведь, вышитый золотыми нитями у сердца, тогда не сулил мне ничего хорошего.

— У тебя два шрама.

Торей стягивал завязки на груди и поднял голову:

— Так и знал, что ты меня разглядываешь.

— Трудно это не сделать, ты же все время оголяешься при мне.

— Ава, ты моя подруга. Если попросишь, я останусь без рубахи вовсе.

— Обхохочешься, — фыркнула я в ответ на его ухмылку. — Откуда они?

Торей закончил с завязками и одернул безрукавку.

— Напоминание, что при обращении лучше быть одному. Когда мне минуло четыре зимы, родители поведали, что я был рожден спасти старшего брата. Тогда в ночь перерождения я заглянул к Тонару. Нельзя было, но заглянул. И схлопотал от него оплеуху лапой. — Он указал пальцем на шрам на лице. — Месяц лечился, ровно до нового обращения брата, как сейчас помню.

Я с понимающим видом поджала губы.

— А ты ждала захватывающей истории с битвами?

— Это было бы любопытнее.

— Что же, другой шрам я схлопотал от вирьси, когда еще не был медведем и меня можно было сцапать. Еле убежал.

Торей задорно склонил голову к плечу:

— Эта история полюбопытнее будет?

Я повторила за ним.

— Ты какой-то… будто снова отцу дерзить собрался.

Мне уже запомнилось, что Торей при князе не то нервничал, не то воодушевлялся, но спокойно никогда себя не чувствовал. Вот и теперь он улыбался с налетом коварства, упер руки в бока и подмигнул мне.

— Что ты задумал, валгомец? — невесело спросила я.

Торей лишь шагнул к двери и распахнул ее.

— Увидишь, — сказал он, учтиво пропуская меня вперед.

Я посмотрела на него с подозрением, а затем все же вышла из комнаты.

Как всегда, к приходу княжича все уже были в сборе. За столом совета пустовали лишь места Кисея и князя Торая.

При появлении Торея все поднялись и поклонились.

— Где князь? — холодно спросил он.

— Ему нездоровится, княжич, — ответил мужчина низкого роста, с густой бородой и проседью в волосах. Я его узнала. Это он рьяно доказывал причастность шиньянцев к поджогу в день, когда мы сбежали из замка. И ведь был прав.

— Почему мне не сообщили?

— Велено не беспокоить тебя.

Воздух, казалось, наполнился негодованием Торея, хоть словом он этого не показал.

Я по обычаю двинулась к стене позади стула Торея, но он остановил меня.

— Мне нужен стул рядом со мной.

Сидящие за столом переглянулись.

— Мне повторить? — ледяным тоном произнес княжич.

Двое мужчин с разных сторон подскочили выполнять поручение. Один из них вперед другого схватил стул у окна и перетащил его к столу.

Торей указал мне рукой на него.

— Княжич, позволь! — отозвался все тот же мужчина. Судя по его дерзости, он вполне мог быть правой рукой князя. — Место в совете не дается по прихоти, каждый здесь его заслужил.

Все закивали.

— Прихоть? — уточнил Торей. — Прихоть? Я вам дитя, чтобы называть мои решения прихотью? — Он угрожающе навис над столом. — Уж не вы ли настояли на том, что я должен занять место брата за этим столом так же, как займу его на троне?

— Но шиньянка в совете Овтая? Что за вздор!

Торей громко опустил ладонь на стол.

— Мой дух-хранитель, спасший меня от верной гибели, шиньянка Ава. Да, за этим столом. Если я правильно помню, когда князю нездоровится, его место занимаю я. И я хочу, чтобы в этой комнате был хотя бы один человек, которому я буду доверять.

— Торей, — тихо позвала я, желая вжаться в стену и слиться с ней.

На меня смотрели все.

— Шиньянка будет сидеть за столом валгомского совета — да где это видано? — не унимался мужчина.

Под его речи закивали остальные.

— Ох, дело говоришь! — совсем не притворно ахнул Торей и выпрямился. — Сидеть-то она не может, дух ведь. Благодарю, Дагар, что вразумил меня. Совет мы проведем стоя! — Эти слова Торей произнес громко, словно боялся, что его не услышат.

Мужчины возмущенно переглядывались в ожидании, кто же из них возмутится первым и выскажет княжичу все.

Смельчак так и не нашелся.

Торей громко прокашлялся.

— Коль все в сборе, предлагаю начать, — как ни в чем не бывало продолжил он.

Дагар прожигал его взглядом. Его ноздри возмущенно раздувались, он сжимал зубы, явно желая осыпать княжича проклятиями. Когда он зыркнул в мою сторону, я опустила голову, но рука не потянулась к волосам в поисках ленты.

Да и пускай смотрят.

— Что ж, — начал Торей. — Думаю, вы уже знаете, но все же скажу: к западу от замка два дня назад была сожжена деревня Коновка. Предполагаю, это сделали те же люди, которые напали на Западный лагерь. А еще на меня, Кисея и Аву было совершено нападение вблизи Западной дороги, и вот здесь я вам предлагаю послушать внимательно. — Для разговора Торей выбрал едкий тон, будто хотел напомнить, сколько раз его поднимали на смех за подобную мысль. — Нападавший сказал мне, что царь один. Царь! — Он развел руками, призывая к разговору. — Что вы скажете на это?

Мужчины продолжали переглядываться.

Торей не спешил, давая участникам совета прочувствовать его правоту.

Дагар прочистил горло и произнес важным тоном:

— Скажем, что тот нападавший — всего лишь глупец, внемлющий словам таких же глупцов. Давигору больше не быть единым.

— Или же тот нападавший — один из мятежников, — возразил Торей. — Что доказывает, что у нас под носом готовят переворот. Пленные в лагере это подтвердили, скоро их доставят сюда, и вы сами услышите и поймете: не шиньянцы нападают на нас. Ава, — он указал на меня рукой, — свято чтила Пуреза и внимала всем его речам. Ее жених — дружинник. Ни о каком нападении на Леса речи не шло. Не смей перебивать меня, Дагар! — пригрозил Торей, когда тот открыл рот. — Пурез, как и мы, приказал не нападать на врагов, а только стоять на границе и защищать свои земли. Но Аву убили валгомцы. Если это не наши дружинники, тогда остаются только мятежники. Те, кому выгодно, чтобы Равнины пошли на нас войной. Я взываю к вашим разумам. Нам нужно переговорить с князем Великих равнин и убедиться, что никто из нас не нарушал клятву перед Богами. Теперь можешь говорить. — Это он бросил Дагару, который во время речи княжича все больше багровел от негодования.

Но стоило Торею замолчать, Дагар надменно задрал подбородок, разглядывая будущего князя. Я была уверена, он крутил в голове, как бы ему совладать с нравом княжича, когда тот взойдет на престол. Князь явно доверял Дагару, иначе бы он не позволял себе такие вольности за столом советов, да только княжичу он был не по нраву.

— Позволь, княжич, — учтиво начал Дагар. — О том, что Пурез не воюет с нами, ты решил лишь со слов твоего духа-хранителя? Но ведь она шиньянка. — Он усмехнулся и переглянулся с мужчинами рядом. — И ты сказал, она чтит Пуреза. С чего бы тогда ей говорить иначе? Разве, — он развел руками, приглашая всех присоединиться к разговору, — каждый из нас не защищал бы свою родину?

— Да.

— Защищали бы.

— Еще как.

Рокот голосов раскатился по залу.

Торей уперся кулаками в стол.

— Послушай вы тогда Тонара, он мог бы остаться в живых, и сейчас мы были бы заняты распределением помощи от Равнин между людьми. Послушай вы меня сейчас, мы бы могли предотвратить страшное. Но что мы обсуждаем? Отстаиваем свои земли? Готовим отпор? Ищем убийц наследника престола Овтая? Как по мне, так мы просто разослали дружинников по лагерям, а сами просиживаем в этой комнате. А меж тем люди продолжают голодать, их ненависть к князю растет. Даже если я был не прав, перевороту быть, потому что голод и отчаяние — веские причины убить. И раз уж вы слушаете, объясните: если шиньянцы убили моего брата, почему вы отговорили отца от нападения на Равнины?

Я вытаращила глаза и повернулась к Торею. Если старшего княжича убили шиньянцы, почему Торай спустил это? Почему не нанес ответный удар? Это же не просто деревню разорить — его сын убит. Я не задумывалась об этом.

— Ты еще так юн, мой будущий князь. — Дагар провел рукой по своей бороде. — Война — это трата как людей, так и денег. А еще припасов. Что мы, по-твоему, обсуждаем на советах? Ты хоть слушал? В прямом противостоянии нам не выстоять, посему и ждем союза с Иирданией.

— Так в этом ваш замысел? — подала я голос. Он дрожал, но я все равно выступила вперед, к столу. — Не остановить войну, а прикрыться союзником? Думаете, тогда ваших погибнет меньше? А что, если у Равнин тоже есть союзники — сильнее Иирдании, — что тогда?

Дагар скорчил гримасу брезгливости: мне и быть-то здесь не полагалось, а я еще и посмела заговорить.

— Это истина? — уточнил мужчина, стоявший слева от меня.

— Нет, — ответила ему я и снова повернулась к Дагару. — Я деревенская девка, и мне неведомо, что на уме у Пуреза и какие беседы он ведет с соседями. Да только я была в лагере и слышала речи пленных. Я была в лесу и слышала о едином царстве. Вы слепы, а когда прозреете, будет уже поздно.

Дагар уперся руками в стол под стать Торею. Он не смотрел на меня, лишь на княжича, исподлобья, хмуро.

— Твой брат верил, что враг прячется среди своих, потому и погиб такой ужасной смертью. Теперь и ты рвешься последовать за ним. Может быть, среди валгомского люда и затесались мятежники, но, Видавы ради, им не под силу свергнуть князя с престола. — Он горделиво улыбнулся. — Не смеши, княжич. Лучше задумайся над тем, что ты хочешь оставить престол без наследника. Вот тогда действительно начнется смута. Но мы можем бросаться обвинениями и пререкаться сколько угодно, слово все равно останется за князем Тораем. А он желает союза с Иирданией. И молись, чтобы у Мирослава не оказалось племянницы или сестры, не то тебя насильно женят, чтобы скрепить союз.

Торей побагровел. Я не представляла, скольких усилий ему стоило не кинуться на Дагара и не заставить пожалеть о сказанном. Мои — его — ладони тряслись.

Дагар воспользовался тишиной, выпрямился и произнес:

— Как правая рука князя Торая я объявляю совет оконченным. Приезд царя Иирдании — вот что сейчас важно. Мы должны сосредоточиться на этом, а не на выдумках.

Торей тоже выпрямился и ухмыльнулся, но больше ничего не сказал.

Мужчины отвешивали княжичу поклоны и поспешно выходили, я уверена, доложить князю о неподобающем поведении сына.

Мы же оставались за столом. Торей стоял, заложив руки за спину и расправив плечи. Он спокойным взглядом провожал вереницу советников. Должно быть, тоже гадал, кто же из них первым побежит к отцу. Или думал о том, разозлится ли князь.

— Это был отважный поступок, — тихо проговорила я.

— Ты тоже была смелой, — похвалил он и чуть повернулся ко мне.

— Я смелая, только когда ты рядом.

И это было правдой. Рядом с ним я становилась Авой из моих грез. Торей придавал мне смелости отстаивать себя, биться за то, что я считала важным, даже если это звучало глупо. И он помогал проявить эту смелость. Одной бы мне никогда не то что не нарушить привычный ход совета — даже не осмелиться заговорить в присутствии этих мужчин.

Торей нежно улыбнулся.

Я ощущала, что человек, которого я боялась больше всех остальных, становился для меня близким другом и опорой в странном новом мире.

— Хочу попросить тебя. Нет, не так. — Торей положил ладонь на затылок и посмотрел в сторону. — Для начала я хотел бы извиниться за то, что отказался отпускать тебя.

Я нахмурилась: воспоминания не были приятными.

— Давай просто не будем…

Но что Торею удавалось лучше всего, так это пропускать мои просьбы мимо ушей.

— Ты хочешь покоя, и я знаю, что прошу слишком многого, но ты… — он вздохнул, — ты могла бы остаться моим духом-хранителем до тех пор, пока я не взойду на престол?

Что?

Торей прикусил нижнюю губу и на меня старался не смотреть. Его словно привлекало что-то на полу.

— Я могу уйти или остаться лишь по твоей воле. Можешь меня хоть всю свою жизнь держать подле себя. Зачем тебе мое согласие?

— Потому что я больше не хочу заставлять людей идти со мной одной дорогой. Ты, Кисей, Варий и остальные — всех вас я заставил стать частью моей жизни. — Он все же поднял взгляд на меня. В темных глазах отражался свет утреннего солнца. — С нашего разговора в темнице я все размышлял над тем, что ты сказала. О том, что люди для меня — лишь щит.

Я прочистила горло, ощутив неловкость за свои слова, сказанные в сердцах.

— Получается, так и есть. Я вынудил Кисея занять место воеводы, я притащил за собой в дружину друзей, и я воспользовался черным колдовством, потревожив твой покой. Потому и спрашиваю: останешься?

— А скажу нет — как будто отпустишь? — съязвила я.

— Отпущу.

По телу прокатилась дрожь, и я знала: это его ощущение. С виду Торей был непоколебимым, привычно хмурым, но эта дрожь говорила об искренности.

Я вглядывалась в его лицо — не шутил ли?

Во взгляде Торея читались грусть и решимость. Да что происходит в голове этого человека? Да что со мной происходит?! Я могу уйти? Правда могу?

— Не шутишь?

Он медленно покачал головой и с горечью усмехнулся:

— Прощаемся?

Быть может, в моем сердце всегда будет жить ненависть к Торею за то, что привязал меня к себе и заставил смотреть на мир, в котором мне больше не полагалось жить. Заставил проливать за него чужую кровь, лишил выбора, запугивал… и все же дал надежду, дал клятву, что на моей земле будет мир, а не война. Могла ли я доверять ему?

Останешься — будешь убивать еще.

Я закрыла на миг глаза, а когда распахнула — уже знала ответ.

— Клянись, что сдержишь слово и не дашь Овтаю напасть на Келазь, не дашь никому объединить Равнины и Леса в одно царство, а когда взойдешь на престол, сделаешь все, чтобы народы помогали друг другу и не враждовали.

Он едва заметно улыбнулся.

— Клянусь…

— Даже если это будет означать жениться на одной из дочерей Пуреза и передать проклятие дальше, — продолжила я. — Клянись самым дорогим, что у тебя есть.

Его губы дернулись от моей просьбы.

— Остаться — значит быть готовой убить кого-то еще. Значит, продолжать смотреть на мир, в котором мне нет места. Я хочу, чтобы и ты чем-то пожертвовал. Хочу знать, что все не напрасно.

Мы смотрели друг другу в глаза, наверное, долго, пока Торей не произнес:

— Клянусь памятью матери и брата, что сделаю все для мира в обоих княжествах. Безоговорочно.

Я довольно кивнула и протянула ему ладонь, поверх которой лежала нить. Так сделал он в ночь, когда я попыталась его убить.

— Тогда я клянусь защищать тебя, пока ты не взойдешь на престол. Увижу, как славно правишь, и спокойно уйду в Тоначи.

Торей положил свою руку поверх моей, и нас озарило мягкое свечение. И если тогда я давала слово, чувствуя себя предательницей, то теперь знала, ради чего я стану защитником для будущего князя Великих лесов.

Он обвил мою ладонь пальцами и притянул к своей груди. Я сделала к нему шаг, и наши глаза встретились.

— Тонаши, — лукаво исправил Торей и улыбнулся во весь рот.

Я прикрыла глаза и медленно выдохнула.

— М-да, с твоим нравом замуж за тебя пойдут разве что насильно.

Он цокнул и отпустил меня, сделав вид, что оскорблен. Я тихо засмеялась.

— Что же, пока Дагар и его свита наперегонки бегут в покои отца, я хочу пройтись по двору и показать тебе оставшихся здесь дружинников. — Торей двинулся вдоль стола. — Кто-то из них может оказаться твоим убийцей. Либо он в одном из остальных трех лагерей.

— Думаешь, он может быть заодно с мятежниками?

— Возможно.

Едва мы вышли из зала, когда до нас донесся голос труб: торжественный, звонкий.

Торей помрачнел и посмотрел на меня, словно я должна была знать, что к чему.

— Кто-то приехал, — сказал он.

Ответ нас ждал во дворе замка: множество людей, восседающих на конях. На незнакомцах были небесного цвета одежды, отливавшие золотом по краям. Белоснежные флаги с вышитым черным вороном бились на ветру, возвышаясь над землей. Стоило нам показаться, один из коней шагнул вперед. На нем сидел высокий молодой мужчина. Его изяществу позавидовали бы самые благородные девы обоих княжеств. Улыбка, белая, как подснежники, сверкала на его лице. На светлых волосах сиял тонкий золотой венец.

Мужчина спрыгнул на землю и окинул взглядом валгомцев. Их было куда меньше.

— Прости, что приехали раньше, дорогой князь Торай, — приятным голосом произнес незнакомец на давигорском языке. — Я царь Мирослав, правитель славной Иирдании, что за горами от Великих лесов.

— Да, не ждали вас сегодня, — бросил Торей на дружелюбное приветствие.

И в отличие от него, я залилась бы краской, коли могла, — до того мне стало стыдно за его невежливость.

Мирослава грубость не смутила, а лишь заставила улыбнуться, а потом и вовсе рассмеяться, будто он нашел в свитках нелепую ошибку.

— Я послал гонца, да только мы оказались проворнее, чем он. Скакали без отдыха, потому как я боялся опоздать на ваш праздник. Слышал, он бесподобен! — Мирослав шагнул навстречу и протянул Торею руку. — У вас ведь принято рукопожатие?

Торей с недоверием поглядел на его ладонь, но все же протянул свою.

— Я княжич Торей. Князь отдыхает, ему нездоровится.

Лучезарная улыбка Мирослава превратилась в обеспокоенную.

— О, как жаль это слышать. Надеюсь, он оправится.

Я разглядывала царя из-за спины Торея. Ростом они были почти одинаковые, Торей лишь немного выше. У Мирослава были мягкие черты лица, румянец на щеках, а небесный цвет роскошного кафтана подчеркивал глаза. В эти глаза, почти прозрачные, как лед на реке, так и хотелось смотреть. Светлые волосы были зачесаны назад.

— Благодарю. Ему просто нужен отдых. Колтар, — Торей обратился к одному из валгомцев. — Проводи гостей в их покои. Царя Мирослава я провожу сам.

Колтар, полноватый мужчина, кивнул и поспешил к приезжим.

Торей указал рукой в сторону замка, приглашая Мирослава пройти с ним. Поравнявшись с княжичем, он заметил меня и ахнул.

— Боги, так это правда! — Царь приложил ладонь к груди. — Стоило мне вступить на валгомскую землю, я не встречал деревни, где бы не говорили о духе-защитнике княжича. Давигорская легенда во плоти! Милая девушка, ты прекрасна.

Я только распахнула глаза от его слов.

А он продолжал рассматривать меня своим небесным взглядом.

— Ох, прости мою невежливость. — Мирослав качнул головой и виновато улыбнулся. — Не стоит на тебя так смотреть, ты ведь не зверушка в клетке. Дело в том, что раньше духов мне видеть не доводилось. — Он взглянул на Торея, как будто эти слова предназначались ему. — В Иирдании колдовство под запретом даже для врачевания, не то что для возвращения душ с того света. За такое сожгут, не меньше. Можно узнать твое имя? — снова обратился он ко мне.

Восторг в его в глазах меня очаровывал и пугал.

— Ава, — промямлила я.

— Ава, — повторил Мирослав, и из его уст имя звучало как самая прекрасная песня. — В честь всех богинь вашего народа?

— Да, — прогремел Торей и шагнул в сторону замка, показывая, что и нам пора.

— Да, — повторила я и поклонилась ему.

Казалось, Мирослав не замечал мрачности Торея. Учтиво пропустив меня вперед, царь двинулся следом.

Если бы Торей не согласился тогда проследить за подготовкой, мы бы и не знали, где будут жить иирданцы. Мы проводили Мирослава до его покоев. Торей толкнул дверь, но сам входить не стал. Я осталась за его спиной.

— Отдохни с дороги, а позже тебя пригласят к ужину. Желаешь чего-нибудь?

Голос Торея был низок, а лицо не выражало никакого гостеприимства. Он заложил руки за спину, как делал это на советах, и смотрел на царя.

— Только чтобы ты присоединился к ужину, — вежливо отозвался Мирослав.

Торей кивнул.

— Я, само собой, буду. Тебя пригласят, когда все будет готово.

— Благодарю, — тем же тоном ответил царь и обратился ко мне. — Очень надеюсь, что мы еще встретимся с тобой, Ава. Понимаю, что не могу приветствовать тебя как родовитую деву, поэтому… — Он чуть поклонился.

Я обомлела и промямлила что-то благодарное.

Мирослав скрылся за дверью.

— Говорят, этот Мирослав во время мятежа в Иирдании сам снес голову своему отцу Акимиру, чтобы взойти на трон. — Кисей воткнул ложку в пирог и отломил кусочек.

— О царе да слухи ходят? Вот ведь неожиданность, — хихикнула я.

Мы снова были в лекарской хоромине: Кисей уплетал выпечку, Торей сидел на столе рядом, а я ждала, когда стол сдастся и рухнет под ним. Я же восседала на полу, поджав под себя ноги.

За окном был поздний вечер, и ужин с правителем Иирдании уже закончился. Князь Торай все же вышел к трапезе и напугал гостей своим болезненным видом. Кожа его была настолько бледной, что будто светилась в темноте. Глаза потускнели, губы отливали синевой. Несмотря на это, он все же согласился побеседовать с Мирославом.

— Когда мы были в Иирдании, я видел его. Даже нацарапал на дощечке, не каждый день такой облик видишь. — Кисей огляделся в поисках своих дощечек.

— Ешь, пока не остыло! Потом покажешь, — произнесла я и тут же поймала себя на мысли, что говорила как заботливая мамаша, но Кисей только улыбнулся на это замечание и снова занялся пирогом.

Я же повернулась к княжичу:

— А ты мог бы хоть немного улыбнуться человеку, у которого собираешься просить помощи.

Торей насупился и посмотрел на меня:

— Улыбался же.

— Вовсе нет. Ты был хмурым, будто они собрались захватить Овтай.

Торей хмыкнул и отвел взгляд в сторону.

— Мне казалось, я улыбался, — чуть позже добавил он.

— Какую помощь ты собрался просить? — не понял Кисей.

— Убедить отца найти мятежников.

— И как ты это сделаешь? Выдашь ему все при следующей встрече?

Торей скрестил руки на груди и наклонил подбородок к груди.

— По глазам вижу, что так ты и задумал. — Кисей поставил тарелку рядом с собой. — Твоя прямота в речи мало кому нравится, а в беседе с союзниками и вовсе может выйти боком. Прежде чем просить помощи, нужно показать ему, что ты рассудительный и с головой дружишь.

— Ой, мы пропали, — охнула я и приложила ладони к щекам.

Торей зыркнул на меня и прищурился, а я показала ему язык.

— Замысел такой: сближаешься с Мирославом, а после Очижи просишь о помощи. Не раньше, ясно?

— Почему ты командуешь? Мы не в лагере, — проворчал княжич.

Кисей не посчитал нужным отвечать. Он с невозмутимым видом снова взял тарелку, оторвал от пирога еще кусок и положил в рот.

— Вкусно, к слову. Кто готовил?

— Я.

Кисей с опаской посмотрел на Торея и прищурил глаза:

— Ты?

— Ты видишь тут другого «я»?

— Давно стряпаешь?

— С недавних пор.

Кисей хмыкнул и поглядел на свою тарелку.

— Хорошо, что я уже здесь. Авось спасут, если кухарка из тебя все же никудышная.

Мы рассмеялись, но негромко — боялись разгневать Атюту.

По полотнам на окнах бил дождь вперемешку со снегом. В печи потрескивали дрова, которые подкинул Торей. С нашего последнего прихода народу здесь стало еще меньше — заняты были лишь четыре кровати.

— Эти иирданцы навезли с собой столько скарба, будто навеки останутся, — буркнул Торей и вытянул перед собой ноги — стол захрустел. — За отца меня приняли. Я так стар?

Кисей поджал губы, посмотрев на друга.

— Думаю, его твоя борода смутила.

— И хмурый вид, — добавила я.

— И взгляд, будто ты войну прошел.

Торей махнул рукой, мол, достаточно. Я и Кисей только рассмеялись.

— К этому Мирославу стоит приглядеться.

— Не все слухи — правда, — ответила я воеводе и повернулась к Торею. — Мне Мирослав показался учтивым. Разве нет?

Торей пожал плечами:

— Уж и не знаю. Больно он какой-то… добрый. Даже со слугами любезничает.

— Ты и сам такой. — Я покачала головой.

Он задумчиво потер подбородок, а мои слова пропустил мимо ушей.

— Не доверяю я добрякам.

— Ты и сам тако-ой, — нудно повторила я.

Он запустил ладонь в волосы и взъерошил их.

— Если честно, неважно, как он получил престол. Мне нужна его помощь, чтобы убедить отца найти мятежников и отстоять безопасность Равнин.

На душе было омерзительно от того, что я молчала о Тифее в лагере, и казалось, я уже привыкла к этому чувству предательства: я обманывала то себя, то Торея, и будто научилась не замечать.

— Если приезд Иирдании не даст войне начаться, Мирослав может быть кем угодно на своих землях, — согласился Кисей и скатился по подушке, опустив голову на грудь. — Я больше не хочу видеть, как гибнут люди.

После его слов мы замолчали.

Я обхватила колени ладонями и подтянула к себе, положив на них подбородок. Я была уверена, приезд царя Иирдании обернется для моего дома или спасением, или гибелью.

Теперь все зависело только от Торея.

18. Покорись

За окном рассветало, но масляная лампа все еще горела.

Я сидела у окна, разглядывая зарю.

Торей сопел во сне.

До полуночи мы просидели у Викая, слушая легенды о Каргаше.

— Шагал однажды Кшай по темному небу и обронил из-за пазухи камни — Каргаш и Тол[13]. Летели они в пустоту долго-долго, пока не столкнулись. Посыпались звезды от их удара, засияло солнце, и возникли земли Давигора. Тол обогрел землю и вдохнул в поля жизнь. Каргаш же наполнил водой ямы, напитал землю, и в ней проросли деревья. Ничего поделать Кшай не мог, потому и послал на давигорские земли людей и зверей, а камни спрятал: один в воду бросил, другой в землю закопал.

Старик то и дело прерывал рассказ и утирал слезы — камень будил воспоминания о покойной княгине.

Но мы так и не услышали ничего, что связывало бы меня и предупреждение вирьси.

Я шумно вздохнула.

И как же я могла заставить Журавля засиять, когда даже прикоснуться к нему не могла?

Стук в дверь отвлек меня от рассуждений, но Торея не потревожил.

Постучали еще раз.

Княжич сонно втянул воздух и перевернулся на другой бок.

— Торей, — позвала я, оставаясь на месте.

Третий стук звучал настойчивее.

— Эй!

Очередной стук заставил меня подняться и дернуть нить в сторону.

— Торей!

Он недовольно промычал и поджал под себя ноги.

Снаружи колотили без перерыва.

Торей медленно открыл глаза.

— По твою душу. — Я указала на дверь.

Он и бодрствующий не особо вежлив, а спросонья и вовсе был страшен, посему я отошла подальше. Ох и не повезло же тем, кому выпала участь его будить.

Рывком поднявшись с кровати, Торей в два огромных шага оказался у двери, распахнул ее и прорычал:

— Чего?

В коридоре стоял дружинник, что встречал нас по возвращении в Овтай и провожал до покоев.

— Князю Тораю хуже. Велено тебя привести.

В покоях князя было темно. Плотные серые занавеси на окнах не пропускали лучи утреннего солнца. Все убранство — лишь стол у окна и огромная занавешенная кровать. Комната была подготовлена для князя с тех пор, как ему стало тяжело подниматься по ступеням.

Князь полулежал на подушках, а подле него сидела женщина в одежде лекаря. Они о чем-то говорили, и на ее лице было сочувствие, а на его — покой.

Заметив Торея, женщина вскочила и поклонилась ему. Ей хотелось рассмотреть меня — я поняла это по ее беглому взгляду, — но она сдерживалась.

— Оставь нас, Селема. — Голос князя был тихим.

Она развернулась на пятках, поклонилась и выскользнула из покоев.

Князь посмотрел на сына, а затем перевел тяжелый взгляд на меня. Он глядел так, словно я загораживала ему солнце.

Я провела рукой по волосам, цепляя пальцами ленту. Когда на меня смотрел князь, так пристально и надменно, хотелось прикрыться чем угодно.

— Как здоровье? — спросил Торей, и князь перевел взгляд на него.

Торай прищурился и осклабился.

— Подводит, как и сын.

Торей хмыкнул. Он взял стул, на котором сидела Селема, развернул его спинкой к отцу и сел.

— О, вот как, — с притворным пониманием ответил он.

— Убери ее, поговорим наедине.

Княжич повернулся ко мне вполоборота и согласно кивнул. Но стоило мне пройти к двери, нить замерла и удержала меня.

Я обернулась и встретилась с удивленным взглядом Торея. Нить однажды уже пыталась защитить Торея сама: когда я только подумала о том, что могу предать его. Теперь же она снова пыталась защитить, предупредить: он в опасности.

— Как это понимать? — рявкнула я, оказавшись возле княжича. — Ты собираешься навредить родному сыну?

— Что?

Возмущение князя исказило его и без того измученное лицо. Он даже нашел в себе силы, чтобы приподняться с подушек.

— Пошла вон из моих покоев, шиньянка!

— Нить не дает мне уйти от Торея. У тебя нож под покрывалом? Решил так его наказать за то, что он заступился за народ матери?

Он испепелял меня глазами, и если бы его сердце исправно билось, оно нагнало бы крови к щекам.

— Святая Видава, да что несет твой дух? — Он поглядел на сына. — Какой нож? Сдурела, девка? Решила натравить его на меня и обратить в свою правду? Ты! — Он указал пальцем на Торея. — Как ты посмел усадить ее за стол советов да еще и дать слово? Что ты понимаешь в войне? Ты всю жизнь прожил, не зная горя, лишь потому, что я потерял покой и оберегал тебя!

— Или себя? — спросил Торей. Даже не выпрямился на стуле, а повис на его спинке — настолько хладнокровен он был.

Вопрос заставил князя растеряться.

— Вдали от горя я жил только пять зим от роду, а затем проклятие перешло на меня и еще дальше ушло от тебя. Разве я и Тонар не были твоим спасением?

Князь медленно выдохнул и опустился на подушки:

— Это не значит, что я не любил вас.

Я только дернула бровями в ответ на его признание. Заклинание по какой-то причине решило оставить меня подле Торея, но всегда ли угроза — нападение? Слова порой ранят куда больнее. И как бы Торей ни пытался казаться спокойным, его сердце стучало быстрее.

— Мы бы знали, говори ты это чаще. Но у тебя был странный способ проявлять любовь — отстраняться от нас и держать вдали от мира. Не потому ли, что ты боялся возвращения проклятия в случае нашей гибели? Да, мы были в дружине, но нас ведь и там охраняли, верно? А когда четыре зимы назад Леса отправили военную помощь Иирдании для подавления мятежа, ты потребовал нашего изгнания из отрядов.

— Я знал, что там вас ждет погибель.

Торей встал.

Я ухватилась за нить: приготовилась оттаскивать его от отца в случае чего.

— Многие не вернулись с войны, к которой мы даже не имели отношения. Мне стыдно смотреть в глаза Кисею и Варию: они бились там вместо меня. И теперь я снова вынуждаю их воевать, хотя в моих силах предотвратить это. В твоих силах, отец, — с жаром выпалил он и наклонился к нему. — Тонар отдал жизнь за то, чтобы Леса и Равнины не схлестнулись в боях, не поглотили друг друга, так почему ты всеми силами стремишься свести его старания в помойную яму?

Князь поднял глаза к потолку — прямо как Торей, когда не знал, что ответить.

— Скоро я отправлюсь в Тонаши, а посему выслушай мой наказ. Принимать тяжелые решения и вершить судьбу нашего народа предстоит тебе. И отвечать за последствия — тоже. Я желаю оставить тебе в наследство мир. Наше княжество укрепит дружба с Иирданией, не с Равнинами.

— Эта дружба обяжет нас приходить им на помощь в случае нападений. Снова. Мы снова будем посылать своих людей отстаивать чужие земли, тогда как на наших их по-прежнему будут ждать голод и нищета! Союз с Равнинами дал бы нам обмен продовольствием, а союз с Иирданией только погубит.

— С таким другом, как Иирдания, уже никто и никогда не посмеет напасть на наши земли. Но хоть союз и заключу я, крепить его предстоит уже тебе. — Князь протянул руку к Торею. — Пойми ты наконец, что я возлагаю на твои плечи. Только тебе это по силам, потому что ты мой сын.

Торей сделал вид, будто не заметил отцовской руки, и князь опустил ее на покрывало.

Они смотрели друг на друга, и в глазах каждого отражалось разное: князь глядел с мольбой о примирении и понимании, а Торей испытывал только негодование.

— Ты поступаешь со мной так же, как Раней поступил со всеми нами. Даешь временное решение, за которое потом расплачиваться другим, так хотя бы спроси, что я думаю обо всем этом. Почему ты не переговорил с Пурезом?

— Потому что шиньянцы убили моего сына! — проорал князь так, что его и без того хриплый голос осип. — Ты не понимаешь. Думаешь, я не любил вас с Тонаром? Почему же тогда мое сердце не выдержало его смерти? Умри и ты тоже, Овтай бы достался мятежникам, ведь я умер бы вслед за тобой. Думаешь, боюсь проклятия? Да, боялся, боялся этой боли, вновь сломанных костей. Чего греха таить, моя душа уже на пути в Тонаши, я бы и третьего ребенка породил, лишь бы отодвинуть от себя эти муки! Но знаешь, что хуже этого? Пережить своего ребенка. Увидеть, как куски его тела висят на стрелах. Похоронить его останки. После этого страшно лишь одно — пережить такое еще раз.

Я стиснула зубы, чтобы не осыпать князя проклятиями, ведь это была не моя битва. Торей понимал: совсем скоро он уже не сможет говорить с отцом, не сможет получить ответы и успокоить душу. Но вместо этого княжич поднялся с места и двинулся в сторону выхода. Нить потянула меня за ним.

Князь безнадежно вздохнул и прикрыл глаза.

У двери я дернула нить на себя и прошептала:

— Торей, остановись.

— Что еще? — прошипел он.

— Нельзя так уходить. Ты же видишь, он слаб.

— Поверь мне, он слишком упрям, чтобы столь скоро покинуть нас.

— Не надо так. Он твой отец.

Торей непонимающе развел руками.

— Я думал, ты его ненавидишь.

— Конечно! Но речь не о моих чувствах. — Я приложила ладони к груди. — Поверь мне, смерть настигает внезапно, и лучше не быть в ссоре с дорогими тебе людьми. Примирись с ним, пока он здесь.

Торей шумно вздохнул, переступил с ноги на ногу, отвел взгляд в сторону, но я все равно видела, как внутри него боролись желания простить отца и сделать ему как можно больнее. Он запрокинул голову к потолку и сжал кулаки, затем резко выдохнул и все же двинулся к кровати.

Я наблюдала, как нить увеличивалась, не утягивая за ним. Заклинание больше не видело опасности для Торея, но почему?

Я сделала несколько шагов и выскользнула сквозь стену в коридор замка. Сидевшая у дверей Селема охнула от неожиданности. Пришлось извиниться и попросить разрешения подождать княжича с ней.

Торей надолго задержался в покоях князя. Я успела разговорить Селему, и та, когда перестала трястись от страха, рассказала мне кое-что о своем детстве. Она выросла в маленькой деревушке на востоке Лесов, недалеко от границы с Равнинами, и часто местная ребятня ходила играть на речку. Там они пускали цветы и листья по течению другим детям — из соседней шиньянской деревни. Те ловили зелень, а взамен катали им по берегу яблоки. На чужую землю никто не заходил, но это не мешало им играть вместе.

Я слушала ее с улыбкой. О том, что я была шиньянкой, в Овтае точно знали, а может, весть разлетелась по всем Лесам, и посему Селема не объясняла, почему рассказывала мне об этом — и так все было ясно. Она не грубила, когда я переспрашивала, улыбалась мне и несколько раз хотела потрепать меня по щеке, но каждый раз краснела от неловкости и извинялась.

Торей вышел в коридор в лучшем настроении, чем был, и сказал, что пообещал отцу сопровождать Мирослава.

Я поклонилась Селеме и поспешила за княжичем.

— Так вы помирились? — спросила я, когда догнала его.

— Мы и не ругались.

— Неужели? — я пожала плечами. — Видать, мне показалось.

Торей усмехнулся.

— Мы поговорили еще раз, уже спокойно, и порешили, что я подумаю о союзе с Иирданией, а он — о мирных переговорах с Равнинами.

Я остановилась.

— Правда?

Торей улыбнулся.

— Он согласился, что все это время беды могли творить мятежники, а не шиньянцы. И если я согласен на союз, после его заключения отец отправит гонца на Великие равнины с приглашением. Думаю, мы сможем заключить договор об обмене продовольствием, и тогда нам не за что будет воевать.

— Да… как… — Я провела ладонями по лицу, будто хотела убедиться, что не спала. — Почему? Почему он передумал?

— Я сказал, что его гнев не вернет Тонара к жизни, но может оборвать мою. И если ему она дорога, он согласится на переговоры. А еще сказал, что это ты уговорила меня подойти к нему. Кажется, он даже улыбнулся. Ава. — Торей коснулся моего плеча через нить. — У тебя получилось убедить моего упрямого отца. Я с начала зимы бился с ним, а ты… — Он улыбнулся и покачал головой, не веря в свои слова. — Один добрый поступок порождает другой. Так мама говорила. Вот что получилось из твоего.

Я выдохнула и растерянно улыбнулась.

— Да я просто сказала то, что знаю. Мне бы хотелось попрощаться с родителями.

Торей чуть склонил голову к плечу и призадумался.

— А если бы после перемирия я привез тебя к ним? Вы могли бы поговорить. Знаю, это будет выглядеть странно, но все же. Хочешь?

Я не поверила тому, что услышала. Я снова смогла бы увидеть родителей?

— Правда? Ты… правда?

— Правда.

Я прижала ладони к губам, чтобы не взвизгнуть от радости.

— Да! Да, они… они, разумеется, будут удивлены. Да кого я обманываю, мама упадет без памяти! Но я бы хотела их еще раз увидеть. Хотела бы проститься.

Он кивнул.

— Поедем в Радогу, как только все успокоится. А теперь идем очаровывать Мирослава.

19. Стрела и случай

Рядом с иирданцами Торею приходилось делать то, что он ненавидел больше остального: быть княжичем. Он слушал скучные речи гостей и притворялся, будто беседа занимала его куда больше, чем вид за окном. Из-за недуга князя развлекать Мирослава пришлось нам.

Стрела рассекла воздух и вонзилась в дубовую доску.

— Ты хорошо стреляешь, — улыбнулся Мирослав.

Торей опустил лук.

Стоило солнцу взойти, княжич пригласил гостя на задний двор замка, где нас ждали слуги и расписные дубовые доски с красной сердцевиной.

В священный дуб пускают стрелы, ироды! Я стояла поодаль и наблюдала за этим неуважением к шиньянским устоям.

— То ж самое могу сказать и о тебе. — Торей взял из рук слуги стрелу и наложил ее на тетиву.

Наконечник с глухим ударом воткнулся в дерево.

— Жаль, что на этих землях перед священными праздниками запрещена охота — я почел бы за честь добыть дичь для валгомского князя. — Мирослав приложил ладонь ко лбу, прикрывая глаза от солнца. — Первым животным, которое я подстрелил на охоте, был волк.

Я облегченно выдохнула. Было бы неловко, окажись это животное медведем. Но Торей все равно едва заметно дернул плечами — его охота не прельщала ни в каком виде.

— А ты где научился стрелять?

— Дядя моего близкого друга был воеводой. Он обучал нас.

— Он еще на службе?

— Погиб, когда защищал твои земли.

Мирослав поджал губы и перевел взгляд с Торея на лук в его руках.

— Сожалею. Тот мятеж унес жизни многих дорогих мне людей. Народ страдал, но отец был глух к их бедам, топил их голоса в вине, пока они голодали. Мне не оставалось ничего, кроме как сотворить то, что я сотворил. Полагаю, ты понимаешь, о чем я?

Так это не слухи? Он убил своего отца, чтобы остановить смуту?

Царь взял стрелу из рук слуги и наложил ее на тетиву. Миг, и стрела со свистом рассекла воздух, вонзившись в самый край доски.

Мирослав рассеянно усмехнулся.

— Вот ведь. Зимы идут, но я никак не позабуду те дни. Порой бремя сваливается на нас и становится тяжким напоминанием, что наши судьбы вершим не мы. — Он посмотрел на Торея. — Ты ведь тоже не был рожден для правления, так?

Торей стоял к нему боком и уже целился. Воспоминания о брате не заставили его руки дрогнуть, и стрела вышибла предшествующую ей из середины доски.

— Только нам решать, как поступать с тем, что на нас свалилось. Можно негодовать и рвать на себе волосы, а можно принять и жить с новыми обстоятельствами. Я выбираю это, потому что проиграть обстоятельствам не могу.

Я улыбнулась его словам. Мне нравилось замечать, как нрав Торея менялся, нравилось замечать это и в себе. Мое тело уже давно покоилось под землей, но сколько же всего произошло с тех пор. Последние дни своей жизни я готовилась к свадьбе, расшивала платки для гостей и скатерти на столы, выслушивала наказы женщин о семейном быте и о том, что на ложе с мужем нужно быть податливой и скорее зачать помощника, пока Тифея не забрали на войну.

Война. Ее ждали. Шиньянцы гадали, на чей век выпадет смотреть, как народы топят друг друга в крови, но знали: это неминуемо. Ждала и я, ждала и дрожала. Порой было невыносимо, и я заливалась слезами, порой не ела и не смыкала глаз, все думала, что вот она, надвигается, почти на пороге… Теперь же я могла сделать так, чтобы больше никто из моих сородичей не ощущал этого страха.

Мирослав кивнул, соглашаясь со словами Торея.

— И что же это за обстоятельства такие, которым ты не можешь проиграть? Прости, если спрашиваю лишнее.

Княжич свел брови, и мне этого хватило, чтобы понять: замысел Кисея канул в помойную яму.

Он отдал лук своему слуге и повернулся к Мирославу. Тот заметил, как собеседник изменился в лице, и замер.

Рано, Торей, рано!

Еще прошло слишком мало дней, и это был едва ли не первый разговор, когда никто не отвлекал царя: ни Дагар со своим прислуживанием, ни свита. Мирослав еще не был нашим другом, чтобы рассказывать ему о мятеже.

Я сделала шаг к Торею, чтобы отвлечь его, но не успела:

— Теперь смута пришла на наши земли. Людям был не по нраву союз с Равнинами, они считают, что лишь валгомцы могут править всем Давигором. Они хотят — нет, требуют возрождения того царства, дни которого миновали.

Я прикрыла глаза.

Все пропало.

— Я прошу твоей помощи в поимке мятежников. У нас есть имя главаря, добытое из уст его приспешников. Мой старший брат со своим отрядом бился за Леса, но его убили, их всех. И после этого в Совете Овтая решили, что это деяния шиньянцев, да только войско для ответного удара по Келазю так и не послали. А посему я полагаю, что и среди доверенных князя Торая есть предатели.

Брови Мирослава дернулись вверх, но он не перебивал Торея.

— Натравить два княжества друг на друга умно, опустевшие земли захватить куда легче. Но только для объединения Давигора захватывать Овтай и Келазь не обязательно, хватит и усадить на престол одного из княжеств своего человека, а после можно заключить нерушимый союз. У Пуреза три дочери, все уже в подходящем возрасте для брака. После битвы Келазь будет потрепан, ряды дружинников поредеют, отбивать новую угрозу Пурезу будет нечем, и он согласится на союз.

Торей выдал это на одном дыхании, будто боялся, что Мирослав попросит избавить его от подобной чуши. Но тот внимательно слушал, не сводя взгляда с лица княжича.

— И зачем же людям понадобилось сгинувшее царство? — задумчиво произнес он в ответ.

Торей облизнул пересохшие губы и продолжил:

— Полагаю, из-за высоких налогов и плохого урожая. Земли Лесов и впрямь непригодны для выращивания пшеницы. Люди молили отца о помощи, и он пытался разобраться, но нельзя заставить землю стать плодородной. Иирдания помогла Западному царю Давигора свергнуть брата с престола и расколоть царство на княжества. Одним досталось мало земель и много ртов, а другим — и вовсе мертвая земля. Люди голодают в обоих княжествах. — И Торей взглянул на меня, словно извиняясь за сказанное. — Валгомцы и шиньянцы могли объединиться и искать спасение вместе.

Душу кольнуло. А ведь и правда — могли бы. Я не слышала ропота на правление Пуреза, но это не значило, что люди были счастливы и не хотели его свержения. Это значило лишь, что я была слепа.

Мирослав задумчиво подпер подбородок пальцами.

Торей же посмотрел на меня в поисках поддержки, и я улыбнулась. Да, этим откровением мы могли лишиться поддержки Иирдании, но в случае победы получили бы надежного союзника. Мы могли бы отстоять Леса.

Думаешь как валгомка.

Я отмахнулась от своих мыслей, а княжич принял это как совет продолжить разговор и обернулся к Мирославу.

— А наследовать престол в Овтае могут только мужчины?

Торей снова кивнул и уже чуть улыбнулся. Мирослав понимал, к чему он вел.

— Как и в Келазе.

Царь протянул понимающее «а-а-а».

— Посадить мятежника на престол Овтая и женить его на старшей дочери Пуреза. Так появится человек, который будет править обоими княжествами. И впрямь, умно. — Он улыбнулся, будто понял ответ на сложную загадку. — Но позволь, если бы женитьба помогла покончить с голодом, почему Овтай не рассматривал эту возможность?

— Мой брат был обручен с княжной Раксой. И жениться он был должен до того, как взойдет на престол. Так Равнины и Леса и впредь оставались бы отдельными княжествами.

— И теперь место брата займешь ты?

— Я верю в иное решение.

— А-а. — Мирослав лукаво прищурился. — Ты пока не знаешь тягот правления, мой друг. Когда венец людских судеб ляжет на твою голову, ты перестанешь думать о своих удобствах и чувствах. Да и женитьба — не так уж и плохо.

Я прикусила губу. Говорить Торею о женитьбе было все равно что дразнить деревенских гусей — всегда кто-то страдал. И скольких усилий ему стоило не пуститься в спор, одному Кшаю было известно.

— Так ты согласен? — чуть погодя произнес он.

Мирослав перевел взгляд с него на море. Ранняя весна не красила этот вид, все было серым и тусклым. Так сказал Торей, но я видела в этом унынии свою прелесть. И Мирослав, видимо, тоже.

— Дивный край, стоило бы ему помочь, — произнес он и взглянул на нас. — И все же я не уверен, стоит ли Иирдании вмешиваться в правление Великих лесов. Моя страна только оправилась от бед, и помогать вам — значит просить народ пожить еще немного в страхе за свои жизни. Но ты и так это понимал и все же осмелился просить.

— Я вверяюсь твоим благоразумию и дальновидности. — Голос Торея звучал столь здраво, что я невольно восхитилась им.

Что стало с его нравом?

— И все же хочу напомнить, когда Иирдания нуждалась в помощи, чтобы подавить мятеж, ни Леса, ни Равнины не остались в стороне.

Ах нет, его нрав никуда не делся.

— Я прошу не только за свое княжество, — закончил Торей.

Мирослав ухмыльнулся упреку княжича. В его руке был лук, и он приподнял его.

— А я вверяю решение судьбе. Если стрела попадет в цель, я сочту, что на то воля богов. — Царь протянул стрелу, но не Торею, а мне. — Ава, будь его руками, молю тебя.

Сначала мой голос звучал хрипло, и пришлось прокашляться.

— Как дух я не могу касаться земных предметов. — Я вложила в речь всю отпущенную мне вежливость.

Мирослав продолжал улыбаться, даже как-то лукаво, будто понял мою ложь.

— Но ты ведь можешь перетягивать их в свой мир.

Это был не вопрос. Он знал, что я могла. Должно быть, услышал об этом в одной из деревень по пути в Овтай.

— Но я никогда не стреляла из лука.

— Удача любит смелых, — настаивал царь и поднес стрелу ближе. — Уважь меня, Ава. Я желаю увидеть чудо.

Я коротко вздохнула и приняла из его рук стрелу: провела пальцами по наконечнику, сжала его и вытянула к себе.

Мирослав охнул, но тут же сжал губы.

— Не поранься, милая.

Благодаря спокойствию Торея мое тело не тряслось, а вот душа содрогалась. В мои корявые руки вверили судьбу княжеств. Только мне одной было страшно? Я взглянула на Торея в надежде, что он отговорит Мирослава, но он лишь протянул мне лук и подмигнул.

Показав все недовольство на лице, я вырвала в свой мир лук и шагнула к доске.

Держать лук и так было тяжело, а когда я направила его в нужную сторону, руки едва не затряслись.

— Пальцы под оперение, — прозвучал над ухом голос Торея.

Он встал рядом и наклонился так, чтобы наши лица были рядом.

— Стукнуть бы тебя, — тихо прошипела я, глядя на сердцевину.

Он усмехнулся.

— Еще успеешь. А сейчас не болтай. От тебя зависит многое.

— Благодарю, что напомнил!

Я ухватила стрелу под перьями и уложила на палец руки, сжимающей лук. Мне с трудом удалось натянуть тетиву. Руки дрожали от напряжения, и наконечник ходил ходуном.

— О, какая жалость, — искренне протянул Мирослав, когда стрела пролетела высоко над доской.

— Позволь позабыть об этой стреле? — Я развернулась к царю и улыбнулась. — Уступи мне, царь Мирослав, как деве.

Мне самой было странно слышать свой голос: нежный, мурлычущий, словно у кота, которому обещали сметану. Не знала, что так умела.

Мирослав прикусил нижнюю губу.

— Ну как тебе отказать, — произнес он и указал рукой на доску.

Я учтиво поклонилась и повернулась к опешившему Торею.

— Чего рот разинул? Давай стрелу, — шикнула я ему.

Он сомкнул губы, выхватил у слуги стрелу и протянул мне.

Я опустила лук ниже и прицелилась лучше.

Но стрела все равно не попала в сердцевину.

Я прикрыла глаза. Упустила, упустила возможность!

— Ничего, ты пыталась, — ободряюще сказал Торей.

Мирослав встал по другую от меня сторону. Его светлые глаза оценивающе смотрели на доску.

— А знаешь, меня нельзя назвать истово верующим. Есть еще одна вещь, которая убедила бы меня помочь вам в поиске мятежников. — Он перевел взгляд на нас. — Я хочу обладать Журавлем. Или правильно сказать: «Каргашем»?

Меня будто обдало кипятком со спины — тело Торея так отозвалось на просьбу.

— Зачем он тебе?

— Хочу, — спокойно ответил царь.

— Этот камень не приносит ничего, кроме страданий.

— Так отдай же его и отведи эти страдания подальше от себя.

— Что бы ты ни пожелал, тебе придется заплатить высокую цену. Это не забава, не…

— Я уже заплатил высокую цену. Престол достался мне не по наследству. Ты был со мной честен, княжич, и я отплачу тем же. Хочу остаться в памяти людей обладателем камня валгомской богини, а не отцеубийцей. А ты желаешь уберечь княжества от войны. Так уважь оба желания.

Торей молчал и шумно дышал, хмурился и смотрел себе под ноги. Он гадал, что задумал Мирослав, гадал, как поступить. Его сердце быстро билось — я чувствовала.

— Хорошо, — наконец-то произнес он. — Поможешь мне найти и искоренить мятежников — и забирай Каргаш.

Царь сдержанно улыбнулся и слегка поклонился в благодарность.

— Пожалуй, я немного притомился. Отдохну в своих покоях. Благодарю, княжич, за столь увлекательную стрельбу.

С этими словами он учтиво кивнул нам и вместе со слугой отправился в замок.

Я выпустила лук. Едва коснувшись земли, он исчез.

— Почему ты согласился отдать Каргаш?

Я провожала Мирослава взглядом и к княжичу стояла спиной.

Звук выпущенной стрелы рассек воздух, а глухой удар дал понять, что она достигла доски.

— А не много ли бед от этого камня? Мама, ты и те люди, которых сожрали вирьси по указу Веравы, — хватит уже. Пусть на других землях беды сеет. — Его спокойный голос удивлял.

— Я не прикоснусь к нему. Не стану. А когда уйду, угроза и вовсе исчезнет.

— Если тебя не примут в Тонаши из-за моего упрямства, я себе не прощу.

Я обернулась, когда он наложил на тетиву стрелу.

Солнечные лучи озаряли его, и не залюбоваться Тореем было невозможно. Он сосредоточенно смотрел на сердцевину, и лицо не выражало никаких чувств, зато тело было напряжено: прямая спина, расправленные плечи — все говорило о том, что и на этот раз он попадет.

— В Тоначи, — с наигранным пренебрежением исправила я.

Спина содрогнулась, и вот он уже смеялся вместе со мной.

Стрела соскользнула с тетивы и устремилась в доску. Задев ее верхушку, она отскочила и скрылась из виду.

Торей повернулся ко мне и указал ладонью в сторону стрелы: мол, смотри, к чему приводят твои шутки.

— Уже говорил, что буду скучать по тебе?

— Ой, — отмахнулась я, — да ты и имя-то мое не вспомнишь.

— Неправда.

Он произнес это так серьезно, будто мои слова его обидели.

Я умолкла. Редко кому доводилось слышать от Торея добрые слова, а еще реже — признание, что ему кто-то дорог. Я была ему дорога.

Он почувствовал ту же неловкость, что и я, и принялся оглядываться в поисках слуги, чтобы отдать ему лук.

А я только смотрела на Торея и думала о том, как сильно буду скучать по нему и ждать его в Тоначи.

20. Очижи

Снега в Великих лесах почти не осталось. Погода стояла чудесная, и я любовалась ясным небом, наблюдая, как валгомцы украшали главный двор синими, белыми и бурыми лентами. Уже сложили большой костер, который вечером зажгут для проводов духов. Выставили широкие столы, застеленные льняными скатертями с синими краями. Один стол был для живых, другой — для мертвых. В этот день ждали прихода ойме из Тоначи, зажигали огни в память о них, чтобы те видели свет и знали, куда держать путь. Было принято устраивать шумные гуляния и зазывать души присоединиться к празднику. Очижи, или Инечи[14] по-нашему, — то малое напоминание о родстве валгомцев и шиньянцев. Традиции хранил каждый народ: мужчины собирались и варили хмельной атянь пуре[15]. В избах стояли миски с куриными яйцами, а рядом лежали монеты, если водились, — все в дар предкам, которые непременно заглянут в гости.

Уйди я в Тоначи, могла бы сегодня вернуться к родителям?

— Сердце радуется от того, что мы поспели к празднику!

Рядом со мной встал Мирослав. На нем был белый кафтан, расшитый синими камнями и подпоясанный синим кушаком. Темные штаны были заправлены в черные сапоги. Светлые волосы украшал все тот же венец.

Он чарующе улыбнулся:

— Могу я скоротать одиночество рядом с тобой, милая Ава?

Я вежливо кивнула.

Торей стоял у костра и раздавал поручения слугам. Те только успевали кивать и кланяться, а затем разбегаться.

— Твой наряд чудесен, духи будут благосклонны к тебе сегодня.

С его появлением я старательно следила за речью и во многом повторяла за Тореем — уж больно мне не хотелось показывать свое деревенское нутро.

Мирослав провел ладонью по вороту кафтана.

— В речи духа я охотно верю, благодарю. Всегда приятно услышать похвалу от прекрасной девы.

И хоть в его словах не было и капли неискренности, я ошарашенно посмотрела на него, моргнула и опустила взгляд на его сапоги.

— Ты даже духов заставишь покраснеть, Мирослав.

На это он звонко рассмеялся.

— Ах, милая Ава, я и не думал тебя смущать. Право слово, не хотел.

Я бы свернула ему шею.

Что?

Я испугалась неожиданной мысли, и даже показалось, что она не моя, что ее произнес кто-то другой.

Мирослав стоял рядом, так близко, что я могла коснуться его кожи.

Содрать ее.

Я выдохнула и закрыла глаза. Да что со мной?

— А что будет на празднике?

— М? — произнесла я, хоть и слышала вопрос.

— Ты нездорова? — Обеспокоенный голос царя забавлял, ведь я дух, здоровья у меня не было.

Но со мной и впрямь было неладно. Мир в глазах поплыл, голова стала тяжелой, и захотелось упереться ладонями в колени.

Я надавила кулаками на глаза и распахнула их. Ненадолго зрение стало привычным, и я увидела Торея. Он лежал на земле, и вокруг столпились люди.

Пошатываясь, я кинулась к нему.

— Торей! Эй!

Завидев меня, слуги расступились, уступая место.

— Эй, ты чего?

Торей перевернулся на бок, оттолкнулся дрожащей рукой от земли и попытался сесть. Мужчины рядом подсобили ему.

Он хмуро окинул всех взглядом, будто только-только проснулся, и задержался на мне.

— Ава. Ты что-нибудь почувствовала?

Я чуть отпрянула назад.

— М-м-м, страх за тебя?

Он медленно покачал головой. Заметив вокруг себя людей, Торей движением руки велел всем расходиться.

— Ты сидишь на земле и пугаешь слуг, — прошептала я, видя, как нехотя они отходили от княжича.

Торей протер кулаками глаза и быстро моргнул.

— Что случилось? Что я должна была почувствовать?

— Должна была ничего.

— Голова кружилась.

И мысли всякие были.

— Вот ведь, — выругался он и устало запустил ладонь в волосы. — Извини.

Я непонимающе свела брови.

— Не пойму, как так, — пробормотал он себе под нос.

Шумно вздохнув, я встала, ухватила нить и протянула ему руку.

— Поднимайся и не пугай народ.

— И тебя? — ухмыльнулся он и отмахнулся от помощи. — Не смеши, тебе ни за что меня не поднять.

Я лишь согласно развела руками.

Пошатываясь, Торей встал, тут же приподнял ладони и развернулся полукругом, показывая всем, что все хорошо.

— Княжич, право слово, ты напугал всех нас.

Мирослав подошел к нему и обеспокоенно оглядел:

— Не ушибся? Что случилось?

— Плохо позавтракал, — отшутился Торей.

Мне было не до смеха, я чувствовала его слабость. Она раскатывалась по телу, заставляя собрать все силы, лишь бы не свалиться.

Мирослав невесело ему улыбнулся.

— Негоже тебе следить за подготовкой в таком состоянии. Позволь мне помочь, а ты отдохни в покоях. Я пригляжу, даю слово.

— Благодарю! — Я вскользь улыбнулась Мирославу и ухватила Торея за локоть, как непослушное дитя. — Идем в покои.

Он даже не стал противиться и покорно позволил его увести.

Подниматься по ступеням оказалось трудно: Торей держался за стену свободной рукой и шагал медленно. Я вела его, хотя оба мы понимали, что помощи от этого ну никакой.

— С ним ты любезная, а со мной — нет, — обиженно протянул он, когда мы добрались до его покоев.

— Он не вынуждает меня волноваться, а ты — да, — спокойно ответила я, остановившись у двери.

Торей толкнул ее, пропуская меня вперед.

Меня снова пошатнуло — его мутило, и он ухватился за стену. Я уже ощущала такой недуг. Минуло много ночей.

— Это проклятие, верно?

Торей прошел к камину, криво сел на пол и растянулся на нем, ногами — к огню.

— Верно.

— Но тогда я едва ли не в лесу ощутила это. А что теперь? — Я встала рядом.

Торей лежал, закрыв глаза.

— Я призвал тебя между недомоганиями. Да и теперь все иначе.

— Объясни.

— Ава. — Он открыл глаза. — Приляг со мной. Пожалуйста.

Я разомкнула губы, но слова пропали. Будь в моих жилах кровь, она непременно бы вся прилила к щекам.

Лечь с чужим мужчиной — да я даже в мыслях такого не держала! На Равнинах это бы…

Но ты — не там.

Торей снова закрыл глаза и спокойно вздохнул.

Я же почесала голову, прикусила губу, ждала, что он рассмеется, мол, снова пошутил, но княжич молчал.

— Ладно, — прошептала я.

Перешагнув через него, легла рядом так же, как он. Перед взором был потолок, изрисованный звездами — краска поблескивала от огня в камине. Ее нанесли так искусно, что можно было засомневаться, уж не ночное небо ли на потолке.

Мы лежали в тишине, и мне не хватало духу подать голос — смущение душило. Я ухватила кончик своей косы и принялась теребить ее, чтобы успокоиться. Слабость в теле понемногу отступала, значит, Торею становилось легче.

Уж не заболел ли он? Он ведь не умирает? Он не может умереть! Он обещал мне мир на наших землях, нельзя вот так взять и помереть!

Торей тихо засмеялся и повернул ко мне голову.

— Мое почтение. Не представляю, скольких усилий тебе, болтушке, стоило это молчание.

Я недовольно цокнула языком и села:

— Ты ведь не умираешь?

Он удивленно моргнул.

— С чего бы мне умирать?

— Тогда что это было? Проклятие? Или, — я коварно улыбнулась, — ты так решил вернуть меня к себе, когда увидел с Мирославом.

Торей фыркнул так громко, что его могли бы услышать во всем замке.

— Я пытался сдержать боль, чтобы она тебя не коснулась, — с обидой выпалил он и скрестил руки на груди, уставившись в потолок.

Я нависла над ним:

— Боль была такой сильной, что ты рухнул на землю? Почему ты снова себя сдерживаешь?

— Потому что хочу уберечь тебя от нее. — Он указал взглядом на косу. — Откинь ее назад, пожалуйста, она прошла сквозь живот. Неприятно как-то.

Я сделала, как он просил, и продолжила:

— Мы ведь говорили об этом. Не нужно терпеть, если можешь…

— А ты бы хотела навредить близким тебе людям?

— Я… — Я опешила от его слов и села ровно.

Торей шумно вздохнул и тоже сел.

— Это… неожиданно, — глупо протянула я и повернулась к огню, подтянув ноги к груди.

Он усмехнулся.

— Было с самого начала ясно: мы либо подружимся, либо убьем друг друга.

— Я верила в то, что убью тебя.

Я улыбнулась воспоминаниям. Такие далекие и такие… чужие? Кто эта девочка, пытающаяся удушить Торея во имя спасения своего народа? Где она теперь? И была ли она вовсе? Я сидела у этого же камина и гадала, как бы мне обойти клятву, которую с меня взяли обманом, и поскорее уйти в Тоначи, но теперь… теперь я хотела бы остаться здесь. Я боялась. Что ждет меня там, где никто не был? Как мне знать, что там будут покой и мир?

— Думаешь, и вправду есть место, где мы все встретимся после земной жизни?

В камине на дровах плясал огонь.

Торей подтянул ноги и сел рядом со мной.

— Наверное, есть. О нем столько говорят.

— Но как можно говорить о том, чего не видел? Вот огонь, — я указала на пламя рукой, — он есть. А что за место такое «Тоначи»? Что там? И кто его видел и умудрился вернуться на землю, чтобы рассказать? Я трехднев была вольной ойме, но видела только горе матери и отца. Что, если Тоначи нет и после смерти все мы просто остаемся по другую сторону этого мира? Будем наблюдать за нашими родными, останемся немой тенью их воспоминаний о нас?

Полено прогорело и обрушилось искрами в золу.

— Ава, — мягко протянул Торей. — Тебе страшно уходить?

Я поджала губы и опустила подбородок на колени.

— Боюсь остаться немой тенью.

Ты могла бы не уходить.

Мимолетная мысль загудела в голове, но я зажмурилась, отгоняя ее.

Нет. Смотреть на мир, но не прикасаться к нему, видеть дорогих сердцу людей, но не обнять их, быть вечной спутницей Торея, видеть, как он стареет и умирает, — этого я тоже не хотела. Кшай решил, что мне не место среди живых, хотел забрать к себе, и я смирилась с этим. Думала, что смирилась.

Как же страшно уходить.

Я спрятала взгляд, не желая показывать слезы.

— Думаю, Тоначи есть, — улыбнулся Торей. Его голос звучал рядом. — Думаю, мы все — ты, я, Кисей и другие — все соберемся там, каждый — в свой миг, усядемся за большим столом Кшая и будем болтать, шутить. Мы будем там вместе, вот увидишь.

Я повернулась к нему и встретилась с теплым взглядом темных глаз. Огонь отплясывал в них, придавая им золотой отблеск.

— Тогда я отыщу там Тонара, и будем ждать тебя. Только умоляю, не торопись к нам. — Я улыбнулась. Слезы всё же скатились с глаз, но то была не грусть, а светлая печаль.

Ты моя светлая печаль, Торей.

— Кисей за мной присмотрит, — усмехнулся он и выпрямил ноги, почти касаясь обувью огня.

Мне представилась нелегкая жизнь воеводы и то, как он будет жаловаться мне на Торея, когда мы увидимся в другом мире.

Я лукаво прищурила глаз и чуть наклонилась к Торею:

— А ты сказал: «Тоначи».

Он нахмурился.

— Быть не может.

— Точно, точно, — закивала я, откинув косу за плечо. — Я слышала.

Торей притворно фыркнул, будто был оскорблен.

— Я не мог сказать «Тоначи», ведь правильно «Тонаши».

— Это твои шиньянские корни заставляют говорить верно.

— Или твое влияние.

Я лишь весело пожала плечами.

Страх неизвестности отступил, и за это я была благодарна нашей странной, но дорогой дружбе.

Гуляния начались, едва завечерело.

Я сидела у окна в покоях и слушала песни, звуки кайги и пувамы[16], смех и свист. Так валгомцы встречали Очижи. Разодетые в цвета своего народа — синие, белые, бурые и золотые, — люди кружились в пляске на княжьем дворе. Веселились все вместе: от слуг до советников. Так было заведено. Очижи приходил не к людям, а в дом, потому и праздновать его полагалось вместе с теми, с кем делишь быт. Торей был уверен, что Мирослав откажется делить трапезу и место с прислугой, но теперь я видела, как он отплясывал с двумя кухарками, а до этого выпивал с конюхом.

— Думается мне, сам праздник он будет помнить не в силах, — хихикнула я, повернувшись к Торею.

Он как раз закончил переодеваться в приготовленную для него праздничную одежду. Светлый льняной панар смотрелся на нем ладно. Стоячий ворот был отделан тесьмой, а от него на плечи ползла узорная вышивка синими и золотыми нитями. Длинные рукава он закатал по локоть. Темные штаны были заправлены в сапоги.

— Напивается? — Торей мельком взглянул на меня, взял с кровати синий пояс и повязал его.

— Не то слово. — Я на Мирослава уже не смотрела, теперь любуясь будущим князем. Казалось, это и не он вовсе, а незнакомец в светлом одеянии.

Торей чуть выпустил рубаху над поясом и поднял голову.

— Что? — ворчливо спросил он и уперся руками в бока. — Я надеваю такое только на праздник. Так что никаких шуток о моем наряде.

— И в мыслях не было, — серьезно солгала я и поднялась. — Можем идти? Я все же дух, гляди, как меня зазывают! Стоит уважить люд.

— Нет.

Он указал рукой на кровать.

Я проследила за его движением.

Поверх медвежьих шкур лежало еще одеяние синих, черных, белых и золотых цветов, и ни одна из вещей не подходила Торею ни по размеру, ни по роду. Рядом виднелись шелковые ленты, обувь, серьги…

— Твоя очередь наряжаться на праздник, — объявил Торей и стянул с кровати сверток из ткани. — Или думала, тебя туда в таком виде пустят?

Я окинула себя взглядом сверху вниз: серое платье, черная рубаха поверх него и сапоги.

— Я выгляжу как валгомка. Что не так?

На это Торей поднял глаза к потолку.

— Но я же дух! Меня больше не волнуют наряды. — Я пренебрежительно провела ладонями по своей рубахе.

— Ава, эти одежды вычищали несколько дней для тебя. Прийти на Очижи в неподобающем виде — оскорбление умерших, ты же знаешь.

— Я тоже умершая, так что я себя прощаю.

Он сунул мне сверток, перетянутый темной лентой.

Я недоверчиво покосилась на него:

— Это еще что?

— А ты разверни и узнай.

Я устало вздохнула подобно тому, как вздыхал Торей на мои долгие разговоры, затем вытащила сверток в свой мир.

Торей бросил свой на постель.

Я развязала ленту и развернула пергамент. В нем лежал белый головной платок, вышитый красными нитками. Они переплетались, расходились в стороны, подобно паутине, и свисали кисточками по краям. Каждую украшали алые бусины. Это был шиньянский головной платок.

Я ахнула.

— Откуда?

— Мама носила.

Мои губы дрогнули, но ответить я ничего не смогла, только перевела восхищенный взгляд с платка на Торея.

Он замялся, словно был юнцом, признавшимся в чувствах соседской девке.

— Есть комната, где хранятся ее вещи. Там были родительские покои, но после ее смерти отец туда более не заходил. Я попросил служанку принести это.

Я провела пальцами по платку. Не знаю, сколько стоила ткань и все украшения на ней, но для меня это был самый дорогой платок на всем свете.

— Когда успел? Я все время рядом была.

— Поутру, пока ты миловалась с Мирославом, — ухмыльнулся он. — Хочу, чтобы все знали, что ты шиньянка и между нашими народами возможна дружба. По этой причине под валгомской одеждой, — он кивнул в сторону вещей, — лежит шиньянская, тоже из маминых покоев. Надевай то, что посчитаешь нужным.

Я поджала губы, глядя на все богатство, выложенное на эту кровать.

— Так что скажешь?

— Скажу, что обняла бы тебя и расцеловала, кабы могла.

— Дождись моей смерти, — хихикнул Торей и шагнул к двери. — Я буду ждать тебя за дверью. Но, ради этой твоей Светавы, не возись слишком долго!

С этими словами он выскользнул в коридор.

Мне потребовалось собраться с мыслями. Столько нарядов, и все для меня одной!

Закинув платок на плечи, я принялась вытягивать в свой мир одежду и разглядывать. Валгомская была изготовлена из лучшей ткани, которую мне довелось видеть. Какая дивная вышивка украшала вороты рубах и платьев! Шиньянские одеяния ничуть не уступали им. Красные и зеленые цвета так напоминали мне родные луга и цветы.

Торей терпеливо ждал меня за дверью.

Я вышла к нему в светлой рубахе с коротким рукавом, а ворот был украшен белым кружевом и оголял ключицы и плечи, в синей юбке до пола и в черных сапогах. Эти вещи я выбрала из валгомских нарядов. Распустив волосы, поверх них я повязала шиньянский платок.

Торей, до этого сидевший на полу у двери, поднялся.

— Мне захотелось подчеркнуть нарядом, что мы можем дружить. — Я неуклюже покружилась на месте. — Только посмотреться не во что, скажи, как хоть выгляжу?

Он с улыбкой разглядывал меня, а я продолжала кружиться.

— Ты чудесна, как по мне, — выдохнул Торей.

Я смущенно прикусила губу и благодарно кивнула.

Торей продолжал смотреть на меня.

— Что? — Я завела руки за спину, чувствуя неловкость.

Он покачал головой и потер ладонью шею.

— Посетим одно место перед праздником, хорошо?

Этим местом оказалась крошечная комната. У нужной нам двери стояли стражники. Завидев Торея, все поклонились. Он кивнул в ответ и приказал впустить нас.

Один из стражей вынул связку ключей из кармана безрукавки и, найдя нужный ржавый ключ, провернул его в таком же ржавом навесном замке. Замок щелкнул, и дверь отворилась.

Комната оказалась полукруглой, с узким окном под потолком. Места здесь было куда больше, чем нужно для посоха, стоявшего на каменной подставке. Его дубовое древко было длинным и гладким. Я много раз видела это дерево в мастерской отца и знала, что во всех Лесах и Равнинах не сыскать ничего благороднее для пристанища дара валгомской богини. Изогнутое древко было украшено тешксами, а в навершии сидел полупрозрачный камень с черным отливом, словно покрытый тиной и напоминающий неровный ледяной круг. Его удерживали тонкие продолговатые перья из дуба.

Каргаш.

Я никогда не знала, как он выглядел, но была уверена, что это он.

Торей прикрыл дверь, уселся перед посохом на колени и взглядом пригласил меня сделать то же самое.

Я послушно опустилась рядом.

Долго мы были в тишине. Я ждала, когда Торей объяснится, а он тоскливо смотрел на камень, разглядывал его так, будто вел с ним немую беседу.

— Очижи — праздник, когда мы поминаем ушедших, — наконец-то заговорил он хриплым голосом. — Идем к ним на могилы, зажигаем огни, устраиваем гулянье в их честь. Когда ты умерла, — он повернулся ко мне, — над твоим телом читали молитвы, чтобы упокоить душу, так? Наши обычаи ведь во многом похожи.

Я настороженно кивнула, не понимая, к чему он ведет.

— Когда умерла мама, ничего не было. Обычное погребение на именном кладбище, и только. Упокоить было некого, ведь ее душа, — Торей указал взглядом на камень, — она там. Именно поэтому я никогда не навещал могилу матери, потому что это глупо. Я вовсе не вижу смысла навещать могилы, но так уж заведено. — Он коротко пожал плечами и усмехнулся. — Так что я каждый Очижи прихожу сюда. — Торей положил к подножью посоха охапку белых подснежников, которые мы захватили с кухни по пути сюда.

Я поджала губы.

Интересно, зажгли бы родные в мою память огни, зная, что я подружилась с валгомцем?

— Думаешь, она все еще здесь? — ласково прошептала я.

— А ты ее не видишь? — отдаленно в голосе Торея звучала надежда. Он посмотрел на меня, а затем окинул комнату взглядом. — Вдруг она тоже здесь, неупокоенная, как те души в деревне?

Я осмотрелась и сочувственно покачала головой.

Торей сдержанно кивнул.

— Легенда гласит, что Каргаш забирает душу за желания. Должно быть, в нем не только ее душа. — Он вздохнул и снова взглянул на камень. — И всех их моя семья оберегала много зим, хранила камень вдали от желаний глупцов, дерзнувших попросить что-то у богини Видавы. Если все пойдет по моему замыслу, вскоре камень увезут из Овтая. А значит, сегодня я принес сюда цветы в последний раз.

Он привел меня сюда вопреки предостережениям вирьси, потому что хотел попрощаться с душой матери. Он все еще тоскует по ней и все же позволит Иирдании увезти Каргаш.

— Почему ты согласился отдать его? Неужели из-за… меня? Из-за обещания, данного мне?

Торей вздохнул и заботливо поправил цветы, а затем облизнул губы и наклонил голову.

— Потому что я будущий князь. Я не могу думать о своих чувствах, когда на кону судьба моего народа. Да и глупо это — цепляться за тех, кого уже нет в нашей жизни. Воспоминания — вот что важно. Я помню ее голос, помню стряпню, помню ее запах. Я буду хранить эту память до своего последнего вздоха. Так же, как и воспоминания о тебе. — Торей улыбнулся мне. — Я правда тебя не забуду, не думай, пожалуйста, обо мне так.

Я наклонила голову к плечу и тоже улыбнулась ему. Мы долго смотрели друг другу в глаза, пока Торей не засмеялся. Но румянец, пусть и едва заметный, все же проступил на его щеках.

Еще раз поправив цветы, он поднялся с места и подал мне руку:

— А теперь поспешим на праздник.

Валгомцы — безбожники, не почитающие уставов и праздников Кшая, позабывшие своих предков и этим осквернившие светлый праздник. Это мне твердили с детства, и я верила словам.

На деле же все было иначе.

Во дворе поставили еще один стол, почти у самого входа в замок. На нем стояли два высоких расписных светца с зажженной лучиной. Вокруг них были разложены разные яства: от пирогов с ягодами до запеченной рыбы. Такие подношения были в чести у обоих народов. Моя бабушка рассказывала, что зажженные огни — это свет, ведущий ойме из Тоначи к нам лишь на один вечер. Мы не увидим их, но они увидят нас, попробуют угощения, спляшут с нами на празднике, а после вновь отправятся на покой, когда мы зажжем поминальный костер в их честь.

— Что-то ты погрустнела, — заметил Торей и подтолкнул меня локтем.

Мы стояли у стены замка, потому что к людям княжич не стремился — боялся, что заставят плясать.

— Представила, что родители сегодня думают, будто я пришла в наш дом на свет.

Губы Торея дернулись. Он склонил голову.

Мне же представлялась моя мама, сидящая за столом с зажженной лучиной и уверенная, что я сижу рядом. Она рассказывает мне об их жизни, о том, как скучает, о том, что отец вернулся к нелюбимому делу в надежде, что поможет вооружить шиньянских дружинников и отстоять наши границы, а может быть, и отомстить за мою смерть. Она плачет, произнося каждое слово, утирает лицо платком, но продолжает говорить. Она постарела, и в русых волосах блестит седина, а у голубых глаз появились морщинки.

От грустных мыслей отвлекла рука Торея, сжавшая мою ладонь.

Он потянул меня к толпе.

— Что?.. — не поняла я. Так жался к стене и вдруг решил пуститься в пляс?

Он же, чуть улыбнувшись, схватил меня за вторую руку и закрутил под музыку.

Я вцепилась в его руки крепче и засмеялась.

— С чего вдруг? — прокричала я, кивая на танцующих людей.

Но я и так знала ответ.

Он весело пожал плечами, а затем одной рукой продолжил держать меня за ладонь, а свободную переложил мне на пояс и придвинул к себе.

— Твое счастье, что ты дух и я не могу отдавить тебе ноги, — серьезно заявил он, прежде чем мы закружились вокруг незажженного костра.

Завидев нас, люди радостно хлопали и уступали место, а мы плясали под звуки кайги и пувамы. Один круг сменялся другим, и поначалу я видела улыбающихся людей: валгомских слуг, вельмож, иирданских гвардейцев, но затем весь мир сузился до лица Торея. Он улыбался, даже как-то удивленно, будто сам так до конца и не понял, что творил. Но я была счастлива: впервые за всю свою смерть я веселилась, и на короткий миг меня не волновала судьба моей родины. Были только мы, наша пляска, смех и улыбки. И мне так хотелось, чтобы мир замер. Так хотелось чувствовать себя живой.

Я не хочу в Тоначи.

Короткая мысль ударила молнией, и я остановилась.

Всё, что меня окружало, все, кто меня окружал, — всё это скоро исчезнет. Исчезнут ладони Торея, его улыбка, смех, все это растворится для меня в небытии, как и я. Совсем скоро мне придется снова проститься с тем, что стало дорого. Снова придется увидеть родительские слезы, а им — еще раз упокоить мою душу.

— Ава? Устала? — обеспокоенно спросил Торей.

Я отпустила его ладонь и отстранилась.

Зачем я привязалась к нему?

Тепло от его рук угасало вместе со свечением нити.

Веселье на лице Торея сменилось волнением. Он сделал шаг ко мне, но я — два назад и выставила перед собой ладони. Тогда Торей замер, вглядываясь в мое лицо.

А меня распирало от отчаянья и обиды. Ну чем, чем я заслужила свою участь? Не тронула бы я никакого журавля! Я бы никогда не оказалась на валгомской земле, не приведи меня вирься в лес на погибель. Я бы никогда не знала битв и смерти, не видела бы родительских слез.

Никогда бы не узнала Торея.

Ком встал в горле, и я поджала губы.

— Да что с тобой, Ава? — От голоса Торея становилось теплее. Скоро и его я перестану слышать.

Я подняла на него взгляд, но видела плохо: глаза застилали слезы.

— Ты зажжешь в память обо мне огонь?

Он рвано выдохнул и сделал шаг ко мне:

— Ава.

Я отступила. По щекам все же побежали слезы.

— Через зиму. Зажжешь?

Торей грустно улыбнулся.

— Конечно, зажгу.

Я с благодарностью кивнула ему и заплакала. Я прижала ладони к губам, но все же всхлипнула.

— Можно подойти к тебе?

Я замотала головой и сделала еще несколько шагов назад.

— Хорошо, не буду. — Он примирительно поднял ладони.

— Хочу побыть одна. Или хотя бы подальше отсюда, насколько нить позволит.

Я двинулась со двора к морю. Мы стояли не так далеко от ворот, и я надеялась, нить позволит мне хотя бы выйти за ограду, спрятаться от взгляда Торея, впервые остаться наедине со своими мыслями. Нити хватило только на это. Стоило мне завернуть за угол, как она натянулась, не пуская дальше. Я недовольно взревела и пнула нить, вцепилась в нее зубами и попыталась разорвать, но той все было нипочем.

Музыка продолжала звучать, а народ — веселиться. Так все и будет, когда я уйду. Ничего не изменится с моим уходом, лишь я исчезну. Зачем позволила себе привыкнуть?

Я беспомощно села на землю, закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Казалось, я только теперь поняла, что умерла. По-настоящему. Насовсем.

Мне больше не плясать с друзьями. Мне больше не говорить с родителями. Мне больше не зажечь огонь в память о бабушке. Теперь его будут зажигать в память обо мне.

Раздался смех. Омерзительный, хриплый и гулкий. Чуть поодаль от меня проходили два иирданца. На них были торжественные светлые одежды цвета ясного неба, а на рукавах вышиты черные вороны. Один мужчина был низкого роста, с копной русых волос и седой бородой, а второй — высокий, темноволосый, тучный. Смех принадлежал ему.

Это он.

Мужчина говорил на валгомском языке. На вид он был чуть старше Торея, такого же роста, с большим животом, подпоясанным ремнем. Лицо обросло темной бородой с проседью. Один глаз был полузакрыт, видимо, из-за раны. Он продолжал смеяться, а в моей памяти — всплывать последние отрывки жизни, прервавшейся под этот смех.

Это он был в том лесу. Тот, кто меня убил.

21. Свет перед закатом

Я вбежала во двор в поисках Торея.

Он стоял поодаль от места, где мы плясали, и говорил с Кисеем. Тот что-то рассказывал, размахивая здоровой рукой, но то и дело оглядывался по сторонам, как будто ждал кого-то. Раненая рука все еще была в повязке и висела у него на груди, ссадины на лице покрылись струпьями, но пока не затянулись. Одет он был в обычную светлую рубаху и черные штаны.

Я направилась к ним, но дорогу мне преградил Мирослав. От неожиданности я охнула и попятилась назад.

— Я напугал тебя, — виновато произнес он и примирительно выставил перед собой руки. — Прости, право слово. Я звал, но ты будто не слышала, вот и решил подойти.

Он все так же улыбался, но улыбка больше не казалась мне чарующей. Нет, теперь она выглядела… оскалом? Лицо доброго человека рассыпалось, и я чувствовала нарастающее желание поскорее уйти от него.

Убить его.

— Зачем звал?

Мой голос не дрожал, но звучал куда тише обычного. Мирослав прищурился и помедлил с ответом, будто он ждал, что я повторю.

— Видел, как ты бежала, и княжич был расстроен чем-то. Хотел подойти к нему, но тот мужчина меня опередил.

Удивление на лице Мирослава казалось искренним.

— Все хорошо? — Он попытался заглянуть мне в глаза, но я отстранилась.

— Да. — Я обошла его и сделала несколько шагов к Торею. — Прости, мне нужно переговорить с княжичем.

Царь смерил меня внимательным взглядом, и на миг мне почудилось, что он разозлился. Но увы, он лишь понимающе кивнул и двинулся в другую сторону.

Я же кинулась к княжичу.

— Ава, вот ты где! — радостно встретил меня Кисей. — Торей, бука, не хотел говорить, куда ты ушла. А что ты…

— Человек, который убил меня, в свите Мирослава.

Они враз округлили глаза.

Торей посмотрел за мою спину, взглядом вгрызаясь в лицо каждого приезжего.

— Уверена? Не обозналась? — нахмурился Кисей.

— Я не… Да стой же ты! — Я вцепилась в рукав Торея, когда тот стремительно шагнул в сторону ограды. — Подожди!

— Где ты его видела? Это точно он?

— Я не знаю!

— Но ты ведь сказала, что видела его.

Его безусловная вера в мои слова удивляла не меньше, чем моя преданность ему, и все же я натянула ткань рукава, заставив Торея остаться на месте.

— Я слышала смех, похожий на тот, в лесу.

Стоило произнести это, как мои слова тут же мне показались глупостью. Узнала по чужому смеху? Мне могло и почудиться. Я помнила лишь темноту, огонь вдали и голоса. Образы, смех — да, но лица… лиц я не видела. Не помнила.

— Смех? — недобро повторил Торей. — Ты решила, что это тот самый человек, услышав его… смех? Ава. — Он на мгновение зажмурился. — Должно быть больше доказательств. Я же был готов его задушить.

— Откуда я знала, что ты кинешься на его поиски?

— А ты чего ждала? — рявкнул он, отдернув руку, но тут же осекся и запустил пальцы в волосы. — Еще раз. Ты уверена, что видела своего убийцу среди людей Мирослава?

Я разомкнула губы для ответа, но так ничего и не сказала. Все было настолько неожиданно и туманно, что теперь казалось не явью, а сновидением. Я медленно покачала головой.

— Не могли же мятежники заручиться поддержкой Иирдании? — Кисей был хмурым. — Это было бы слишком неразумно для Мирослава.

— Если только Иирдания не решила расширить свои границы, а Мирослав — войти в историю как величайший завоеватель. — Торей огляделся, убедился, что нас не подслушивают, и наклонился ближе. — Он уже говорил, что не желает остаться в людской памяти как отцеубийца.

— На то он и потребовал отдать Каргаш.

— Ты отдашь Каргаш? — вскрикнул Кисей и тут же осекся: люди рядом посмотрели в нашу сторону. — Рехнулся? Волшебный камень — стране с сомнительным царем?

— Камень волшебный лишь в руках у того, в чьих жилах течет кровь Пуриша, — напомнил ему легенду Торей. — Потому-то не у всех желания сбываются.

Воевода громко цокнул:

— Ой, ну теперь мне спокойнее. Пуриш жил сотни зим назад, да его потомки могут быть где угодно!

Торей возвел глаза к небу.

Я чувствовала себя червоточиной в хрупкой надежде на мир между княжествами. Оговорить людей Мирослава — значит оговорить и его тоже, потерять благословение князя на переговоры Лесов с Равнинами… Да о чем я думала!

— Давайте прогуляемся по двору, — предложил Торей, посмотрев на меня. — Нам нельзя ошибиться.

Но незнакомца мы больше не встретили. Его нигде не было, даже похожего. Один из слуг Торея сказал, что несколько охранников уже отправились в покои, возможно, среди них был и тот мужчина.

Меня не покидало чувство, что я обозналась, но сомнения заполняли меня лишь наполовину. Другая половина твердила, что это был именно он, а значит, иирданцы причастны к нападению на Радогу и, возможно, на Коновку. Они могли объединиться с мятежниками, или же мятеж вовсе никто не затевал и все это устроили люди Мирослава. А при чем тут тогда Тифей и отцовские изделия?

Я устало вздохнула. Нужно было рассказать Торею о Тифее, рассказать все, что я знала. Вместе мы бы точно смогли разобраться.

Праздник продолжался до звезд на небе, и валгомскому народу, казалось, усталость в этот вечер была неведома. Они плясали и пели, смеялись и шумели, зажигали огни, если те гасли, и клали рядом с ними угощения для предков.

Ни одна душа так и не появилась, но я никому об этом не сказала.

Кисей пробыл с нами не так долго. Оказалось, что он сбежал из-под присмотра Атюты, потому-то все время оглядывался: вдруг идет за ним. Набрав себе еды и заверив нас, что уж завтра-то точно покинет лекарскую хоромину, он отправился назад.

К окончанию праздника во двор вышел князь, опираясь на Селему. Она проводила его до Торея, заботливо переложив на того руку князя. Увидев Торая, я поняла, почему за все время, что здесь находились иирданцы, он встречался с Мирославом только в первое утро за завтраком и накануне Очижи — по поводу союза. Выглядел он день ото дня все хуже. Вот и теперь каждый шаг давался ему с трудом, но все же он шагал величаво, гордо подняв голову. Казалось, ему было невероятно важно пройти путь до костра вместе с сыном, чтобы почтить память жены и наследника.

Я оставалась позади них.

У костра их встретил один из слуг и вложил в дрожащую руку князя пламенник.

— Как грустно, — прозвучал рядом со мной голос Мирослава.

Я сжалась и отступила от него на полшага, но он будто не заметил. Он глядел, как князь бросил пламенник в дрова, и те вспыхнули, вознося пламя к небу.

— Что именно?

— Смерть. Скоро она разлучит отца и сына.

На его щеках был хмельной румянец, а глаза блестели дурманом. Говорил Мирослав внятно, хоть и медленнее обычного.

Содрать кожу.

Я свела брови.

— Зачем тебе дружба с Лесами? — Я повернулась к нему, стараясь говорить как можно мягче. — Это небольшое княжество, и оно мало что может дать как союзник для величественной Иирдании.

Грусть на лице Мирослава сменилась удивлением.

Если я ошибалась, то разом могла лишить Торея возможности найти мятежников и себя — переговоров для Равнин. Я могла испортить все!

— Почему ты спрашиваешь об этом, Ава?

— Любопытно.

Он хмыкнул, принимая ответ.

— Ты знаешь, где находится Иирдания, моя дорогая?

Я покачала головой.

— Мы живем прямо за той горой. — Он указал в сторону моря. — Отчего же нам не дружить? Мне хочется спать спокойно, зная, что ваши дружинники не нападут однажды на мои земли. Ведь грамотное нападение вполне может сломить государство. Времена меняются, и кто знает, Леса и Иирдания вполне однажды могут стать противниками. Я хочу избежать этого.

— А как же Равнины?

— Равнины не представляют угрозы для Иирдании. А вот для Лесов — да.

— Но Равнины помогали тебе защищать свои земли от смуты. Шиньянцы проливали кровь за вас, как и валгомцы. Почему одним ты помогаешь, а другим — угрожаешь?

— Угрожаю? — ахнул он. — Право слово, нет! Я хочу мира в Давигоре.

Я все равно не хотела принимать его ответ, но задать вопрос не успела: к нам подошли Торей и князь. Он не сделал вид, будто меня не было, а приветственно кивнул. Этого я никак не ожидала, потому лишь поклонилась.

— Царь Мирослав, как тебе праздник? — сиплым голосом спросил он.

Мирослав явно обрадовался, что его спросили об этом.

— Все было великолепно и стоило каждого ухаба, что мы преодолели на пути к вам. Но лучше скажи, как твое здоровье?

— Это стариковская усталость, скоро пройдет, — отшутился князь. Он все еще держался за локоть Торея. — Будь спокоен, мой друг, она не помешает утром нашей встрече. Союзу Великих лесов и Иирдании пора случиться.

— С нетерпением буду ждать. А еще рад, что ты поддержал своего сына в его стремлении найти мятежников и пойти на переговоры с Равнинами. Это мудрое решение.

Торай благодарно кивнул, как будто ему было важно это одобрение. После обмена любезностями князя увели слуги, а Мирослав, сказавшись усталым и хмельным, отправился в свои покои.

Мы с Тореем брели по коридору в тишине, каждый в своих мыслях. Я крутила в голове воспоминание о встрече с тем незнакомцем, заставляя себя искать схожие черты с убийцей, но память словно защищала меня и не давала вспомнить лица. Это злило.

Торей открыл дверь своей спальни, пропуская меня. Как только мы оказались одни, он спросил:

— Ты сказала Мирославу о переговорах?

— Что? Нет. Думала, ты сказал.

Он покачал головой.

— Тогда откуда он знает?

Торей присел на кровать и задумчиво растер щеку. На ней все еще красовался след от зубов того мальчишки из леса. Поблекшая рана покрылась коркой и заживала, но Атюта пророчила княжичу новый шрам.

— Обо всех своих решениях, мыслях, поступках отец сообщает своему главному советнику.

— Дагару, — подхватила я, а Торей кивнул. — И если он рассказал об этом Мирославу, то это доказывает…

— Что Дагар имеет дерзость своевольничать. Рассказав без ведома отца о возможных переговорах с Равнинами, он совершил измену.

— Ты говорил о нем? Думаешь, он предатель в совете?

— Да. — Он шумно вздохнул и уперся локтями в колени, поднеся ладони к губам. — Святая Видава, как я устал от догадок! Скорее бы пленных сюда доставили.

— Кисей только вчера отправил гонца, — зачем-то напомнила я.

Он задумчиво прикусил костяшки пальцев. Взгляд княжича был прикован к камину.

Я стянула с головы платок и растрепала волосы, а затем положила его на кровать. Едва я выпустила ткань из рук, она тут же исчезла.

Я не знала, что скажет Торей на мое признание, не знала, останется ли он после этого моим другом или тут же отправит в Тоначи, но молчать больше не могла. Все слишком запуталось, а враг оказался куда серьезнее, чем мы думали. Мне даже казалось, что их много и по какой-то неведомой причине они объединились против наших домов и только нам двоим было под силу их остановить.

— Торей. — Я опустилась напротив него на пол. — Хочу сказать тебе кое-что.

Он перевел взгляд на меня и улыбнулся, и от этого у меня кольнуло в груди. Он улыбался другу, союзнику, а мне предстояло омрачить эту улыбку, убить ее.

Я коротко вздохнула и опустила взгляд на его ладони. Они покоились на коленях, сложенные друг на друга, и почему-то мне захотелось положить поверх них свои. Хотелось почувствовать тепло и через него излить все, что лежало на душе.

Я ненавидела тебя, но ты стал моим другом.

Я старалась защитить свой дом, даже когда поняла, что Тифей причастен к нападениям.

Я хотела помочь тебе отстоять Леса, потому что увидела, какие люди здесь жили. Увидела в них себя.

Все эти чувства — я сама.

— Я лгала тебе. Я знала напавших на Западный лагерь. Вернее, знала одного. Это был мой жених, и мы гнались за ним до Коновки. Я молчала, потому что боялась, что ты перестанешь отстаивать Равнины и встанешь на сторону своего отца, боялась, что мой дом сожгут, растопчут, я… — Я все же решилась посмотреть на него. — Я не желала верить, что Равнины могли быть причастны к бедам в Лесах, и просто хотела уберечь тех, кто мне дорог. Прости, что молчала.

Улыбка исчезла с его лица, и теперь Торей выглядел спокойным. Он слушал меня, медленно моргая, сидел неподвижно, но расслабленно. Казалось, что ему все равно, и на мгновение и я решила, что ничего плохого в моем поступке не было. Я защищала свой дом так же, как и он — свой. Уж кому, как не ему, понять меня?

Комната снова погрузилась в тишину, лишь потрескивал огонь в камине.

Я сидела перед Тореем, склонив голову в ожидании его решения.

— Чего ты теперь хочешь?

Его вопрос заставил меня посмотреть на него. Он же внимательно разглядывал мое лицо.

— Ты сказала, что хотела защитить свой дом. А сейчас передумала? Рассказав это мне, ты все так же рискуешь потерять мою поддержку. Зачем сказала?

— Потому что врать тебе я не хочу. Потому что я считала валгомцев врагами, пока не увидела, насколько эти люди похожи на шиньянцев. Такие же, как я. Я думала, что в лесу меня так поступить заставило заклинание, но на самом деле убить того человека и защитить тебя было лишь моим решением. Это была я. Всегда была я. Я двадцать зим жила с ненавистью в сердце к людям, которых даже не знала, с любовью к тому, кто, возможно, предал своего государя, и с уважением к человеку, который мог обречь мой народ на проклятие. Дай же мне хоть после смерти поступить по совести.

— И зачем?

Я коротко вздохнула.

— Потому что даже на привязи я чувствую себя свободнее, чем при жизни. Впервые я могу поступать так, как считаю нужным. Меня слышат. Ты меня слышишь. — Я заглянула ему в глаза. — Я верю, правда верю, что мы не случайно встретились. Даже моя смерть… останься я в живых, ты бы не узнал, что на Равнины нападают, что мятеж вышел за границы Лесов.

Он закрыл лицо руками и шумно выдохнул, устало растер щеки ладонями и подпер ими подбородок.

— Мы друзья?

Я удивленно приподняла брови.

— Это я у тебя хотела спросить.

— Так спроси.

— Правда? Ладно… мы друзья?

— Друзья.

Я облегченно выдохнула и тоже спрятала лицо.

— К чему были эти расспросы? Мог бы сначала сказать, что не злишься!

— Ты что-то бубнишь себе в руки, я тебя не понимаю, — усмехнулся тот. — Если честно, лучше бы ты продолжала молчать о Тифее, потому что теперь я окончательно запутался. У нас есть мятежники, есть шиньянцы, и теперь мы подозреваем Мирослава. И все они объединились из-за маленького Овтая? Что-то мы упускаем.

Я только пожала плечами. Знала, что упускаем, но сил искать ответы не было: тело ныло от усталости.

— Тебе нужно поспать, — сказала я и кивнула на кровать. — Я чувствую, как гудят твои ноги.

Он только согласно кивнул и повалился на спину. Доски недовольно заскрипели под его тяжестью.

— Совсем немного вздремну, и продолжим разговор.

— Добрых снов.

Я вытянулась на полу, чтобы снова глядеть на звездный потолок. Краска так красиво блестела в свете огня.

— Ава? — послышался сонный голос Торея.

— М?

— Ты моя лучшая ошибка.

Его слова кольнули душу, и чувство было до того теплым и желанным…

Послышалось тихое сопение княжича.

Я улыбнулась и закрыла глаза.

22. К тебе с последним словом

Лес.

Тьма.

Огонь вдали.

Голоса.

Руки, сжимающие шею.

Лезвие, рассекающее кожу.

Смех.

Как выглядел тот, кто забрал мою жизнь? Я возвращалась в воспоминаниях снова и снова к тому дереву, к которому меня прижали, и пыталась вспомнить лицо. Но ничего.

Утро не принесло ответов — лишь добавило новые вопросы.

Едва солнце взошло над Овтаем, в комнату Торея постучали. Он уже не спал, и мы рассматривали карты нападений на валгомцев, гадая, что упустили.

После позволения войти в комнату ввалился Кисей. Он часто дышал, словно мчался сюда по всем ступеням.

Торей вышел ему навстречу:

— От Атюты убегал?

— Пленники убиты, — не своим голосом выдал он. — На совет. Скорее.

Я вышла из-за стола, с опаской глядя на него.

Торей лишь коротко выдохнул и махнул мне рукой.

В палате совета были все, кому полагалось. Лишь место князя пустовало.

Возле стола стоял еще один человек — Юрей, тот молчаливый друг Торея из лагеря. Выглядел он измотанным, один глаз заплыл синяком, на той же стороне щеки красовался порез, на котором запеклась кровь. Рукав его черной рубахи был оторван, на безрукавке — царапины.

При виде Торея он поклонился, но княжич позабыл обо всех правилах, в два больших шага преодолел расстояние и обнял друга.

— Тяжелые раны есть?

Юрей только покачал головой.

Я посмотрела на Кисея. Он стоял рядом с ними и выглядел мрачнее, чем в лагере. Он понимал: о перевозке пленных кто-то прознал, тот, кто находился в замке и передавал сведения мятежникам. Тот, кто не желал, чтобы слова Торея подтвердились.

Дагар?

Торей прошел к своему месту и хотел было отодвинуть в сторону стул, но я его тихо окликнула:

— Есть вещи поважнее.

Он чуть помедлил, но согласно кивнул и сел.

Остальные не без облегчения последовали его примеру.

— Князь Торай остался в покоях, ему нездоровится, — известил всех Дагар. — Так что я как его советник…

— Что произошло, Юрей? — перебил Торей, обратившись к другу.

Дагар, казалось, вот-вот лопнет от негодования, но смолчал.

Юрей облизнул губы и коротко вздохнул, собираясь с силами.

— После вести, что нужно доставить пленных в Овтай на допрос, мы снарядили лошадей и выдвинулись в ночь. У каждого дружинника сидел в седле пленный. Я возглавлял отряд. На Западной дороге нас поджидали люди. В таких же черных одеждах, что и у нападавших на лагерь. — Он посмотрел на Торея, затем на Кисея. — Нас точно ждали. Я думал, им нужны пленные. Но они перебили всех. Всех. Пленные не пытались спастись. Они смиренно ждали. Я один уцелел.

Наступила тишина. Советники переглядывались, смотрели на Юрея, но тот молчал.

С виду дружинник был груб и хмур, и казалось, будто чувства ему попросту неведомы. Но я видела, как блестели его глаза там, в лагере, когда рядом стояли его близкие. Наверняка теперь его душу разрывало от горя, и все же он предстал перед советом, нашел в себе силы вернуться на ту дорогу и все пересказать.

— Благодарю, что выжил, — кивнул ему Торей, а затем обратился ко всем: — На это у вас тоже есть ответ, достопочтенные вельможи? Подождем еще смертей или все же дадим отпор мятежникам?

Он выбрал самый едкий свой тон, каким когда-то объявлял мне, что убьет мою семью.

Все смолчали, и даже Дагару нечего было сказать.

Был ли среди нападавших Тифей? Мог ли он перейти на сторону валгомских мятежников? Что он делал тогда в лагере, что?

Торей сцепил ладони между собой, задумчиво подпер ими подбородок.

— Они либо направились в город и скоро могут оказаться здесь, либо скачут в Западный лагерь. Сколько их было?

— Десятая доля нашего отряда. Выжили только четверо. Но их куда больше. Я уверен, — отозвался Юрей.

— Что же, больше медлить нельзя. — Торей поднялся. — Кисей, отправь весть во все лагеря, вели половине дружинников вернуться в Овтай как можно скорее. Дагар, прикажи усилить охрану у главных ворот и послать несколько человек прочесать город. Пусть будут в одежде простолюдинов, чтобы…

— Княжич, постой! — не выдержал Дагар и вскочил на ноги. — Ты что же, объявляешь войну? Мы ведь точно не знаем, кто наш враг!

— Сядь, Дагар, — холодно потребовал Торей. Мужчина скривил губы, но поддался и опустился на стул. — Вы не знаете, потому что за все время ни разу не покинули замок, корпели над вестями от разведчиков и даже не пытались ничего предположить. Отец болен и устал, посему доверяет своему совету, да только позабыл, что в нем сидят малодушные трусы! — Он уперся кулаком в стол. — Считайте мои слова изменой, судите меня, прогоните из замка — мне все равно. Я сберегу то, за что отдал жизнь мой брат. Продолжайте совет без меня.

С этими словами он вышел из-за стола и кивком велел друзьям следовать за ним. Воевода довольно улыбнулся, окинул взглядом всех и двинулся вслед за будущим князем, как и Юрей.

— Думаешь, Тифей был там? — спросил Торей, посмотрев на меня.

Я пожала плечами.

— Может быть.

— Кто такой Тифей? — поинтересовался Кисей, поспевая за нами.

— Ты его не знаешь, — только и отмахнулся княжич.

— Не убивай его. — Я обогнала Торея и заглянула ему в глаза. — Прошу. Я не люблю его, но сохрани ему жизнь.

Мы остановились на площадке со ступенями, ведущими вверх и вниз.

Торей вздохнул.

— Если он сам кинется на меч, я буду защищаться, но о твоей просьбе не забуду.

Я с благодарностью улыбнулась ему.

— Да кто такой Тифей? — требовательно переспросил воевода.

Но что Торей умел делать лучше всего, так это пропускать вопросы мимо ушей. Он положил руку на плечо друга.

— Бери с собой Юрея, отныне поодиночке оставаться нельзя. Когда отправите гонцов, найдите нас во дворе. Я хочу увидеть всю свиту Мирослава. Если Ава узнает среди них убийцу, значит, дела наши куда хуже, чем мы думаем. Сдается мне, что нас оставили в дураках.

— Как всегда воодушевляюще, княже, — слукавил Кисей и похлопал его по руке.

Юрей усмехнулся.

Торей положил ладонь на плечо и ему, крепко сжав.

Я видела, каждый из них был взволнован, но старался не показывать этого.

Не сказав больше ни слова, они лишь улыбнулись друг другу.

— Идем, Юрей, заберем мои вещи. Теперь Атюта точно ничего не возразит. — Голос Кисея звучал бодро.

Они направились вниз по одним ступеням, мы — по другим, и вскоре уже шли по знакомому коридору, ведущему к покоям князя.

— Что ты хочешь ему сказать? — спросила я.

— Что забираю правление себе. Мы не должны заключать союз с Иирданией, и Каргаш Мирославу я не отдам. Соберем наши силы и сами отыщем мятежников. Больше никаких уговоров, никаких условностей, мы прогоним всех, кто не желает мира…

— Мирослав.

Торей остановился враз со мной, а я указала взглядом на идущего к нам царя.

Мирослав лучезарно улыбался нам.

— Я тебя повсюду ищу, княжич.

Торей выпрямил спину, был напряжен, но голос его оставался спокойным.

— Как славно, ведь я тоже думал тебя искать. Позови свою свиту во двор, где вчера были гулянья, будь так добр.

Царь, улыбаясь, заложил руки за спину.

— Что-то случилось?

— Случилось.

— Могу я узнать…

— Прошу, прикажи своим людям выйти во двор.

Мирослав свел брови, и теперь улыбка больше напоминала оскал. Он будто старательно думал, раскрыли его замыслы или нет.

— Это выглядит так, словно ты хочешь перебить моих людей.

— Я объяснюсь, но мне нужно увидеть твою свиту.

— Ты рискуешь потерять мое одобрение для нашего союза, княжич.

— Я рискую потерять гораздо больше.

Мирослав внимательно изучал лицо Торея, пытаясь угадать его мысли, и наконец сдержанно кивнул:

— Что же, поскольку мы лишь гости в твоем доме, я сделаю, как ты просишь.

— Благод…

По коридору прокатился звон колокола. Все громче и громче, быстрее и быстрее. Тревожный звон, не суливший ничего хорошего. Ни я, ни Мирослав не понимали, что он означал, но в глазах Торея мелькнула тень отчаяния.

— Нет, — выдохнул он и помчался в сторону покоев князя.

Нить дернула меня за ним.

Удивленный Мирослав остался на месте. А мы бежали и бежали, и звон колокола не прекращался. Теперь он казался мне протяжным и печальным, как плач.

Дверь в покои была отворена, а подле нее собрались лекари. Селема стояла у кровати князя. Он лежал среди белоснежных покрывал, худой и серый. Глаза его были закрыты, а губы, синие и сухие, плотно сжаты, словно он терпел боль. Костлявые пальцы сжимали край кровати.

Завидев Торея, лекари поклонились.

— Князь Торай обрел покой, — дрожащим голосом прошептала Селема. Ее лицо было мокрым от слез.

Я чувствовала его дрожь.

Он приблизился к постели и опустился на колени перед отцом.

Лекари отошли в сторону, чтобы дать сыну проститься с последней родной душой. Селема отстранилась, но будто не решалась оставить своего князя. Она стояла у кровати, в тени, и наверняка проливала слезы.

Торей взял ладонь отца и приложил в своей щеке.

А я заметила, что в комнате на одну ойме стало больше.

Князь Торай стоял по другую сторону ложа и глядел на свое тело. Выглядел он таким же слабым и худым, но боль и изнеможение явно больше не причиняли ему страдания.

— А я все гадал, расстроит ли сына моя смерть, — с усмешкой произнес он.

Я раскрыла рот, чтобы окликнуть Торея.

— Молчи. Не мучай его. — Он перевел взгляд на меня. — Не надо.

Торей положил голову на покрывало, но руку отца не отпустил.

Я слышала, как он сдавленно застонал, сдерживая крик.

— Подумать только, у моей постели стоит шиньянка.

И даже смерть не исправила его нрав.

— Мой бедный мальчик, — продолжил Торай. — Сколько же бед я оставил ему в наследство, а он все равно оплакивает меня. — Князь дернул ладонью, будто хотел коснуться сына, но на полпути остановился. Он отошел от кровати и теперь глядел, как за окном валгомские земли освещает солнце.

А я молчала и ненавидела себя за это.

— Я слишком долго ждал смерти, и вот она, мое благословение. Теперь я встречусь с Тонаром, и, милостью Видавы, он наконец-то простит меня. — Он снова посмотрел на меня. — Ава, дальше моего сына поведешь ты. Пусть Торей отправляется на переговоры с Пурезом. Тогда и союз с Иирданией будет не нужен. И чтобы ни случилось, не позволяй Каргашу засиять. Это мое тебе последнее слово. — Он ухмыльнулся моему удивлению. — Он рассказал мне про твою смерть и предсказание вирьси. Вияна последняя, кто касался камня. Тогда-то на земли и пришел голод. Мы с тобой чужие, и я никогда не приму шиньянский народ, но и тебе, и мне дорог Торей. Я знаю, ты сбережешь его.

Он поклонился мне.

Мне хотелось сказать ему многое. О том, каким глупым он был, отталкивая сына от себя, сколько потерял, так и не сблизившись с ним. Но вместо этого я поджала губы и чуть склонила голову в ответ.

Торай не исчез. Как и полагается ойме, он будет блуждать по замку в ожидании похорон. Совсем скоро его покинут все чувства, и он уйдет на покой. Отчего-то я надеялась на это.

Торей поднял голову и повернулся ко мне. На его глазах блестели слезы.

— Ава, ты видишь его? Душу отца видишь? Он здесь?

Я посмотрела по сторонам, старательно не замечая князя. Он задержал на мне взгляд и снова покачал головой.

— Нет. Нет, я его не вижу, — солгала я, глядя князю в глаза.

Он благодарно улыбнулся.

Торей кивнул и вытер ладонью слезы с лица, но те продолжали бежать по щекам.

Дальше тебя поведу я, друг мой.

Я присела рядом и, растянув в руках нить, обняла Торея со спины.

— Я рядом с тобой.

Он держал холодеющую ладонь отца.

23. Я выбираю свою смерть

Здесь было светло, и можно было увидеть мох на влажной стене. Он покрывал ее большую часть, и в воздухе неприятно пахло сыростью. Огонь потрескивал на фитилях в масляных лампах. Они стояли на полу от ступеней до комнаты, отделенной решеткой. А за ней на полу сидел маленький мальчик.

Я же стояла по другую сторону от него и чувствовала, как здесь холодно. Запах, чувство… Почему это вернулось? Где я находилась?

Мальчик шмыгнул носом и обхватил колени руками. Он раскачивался вперед-назад, словно хотел себя убаюкать. Темные волосы были стянуты лентой на макушке в нетугую «шишку», темные глаза с обидой смотрели в угол коридора, а шрам у глаза помог мне узнать Торея.

Я осмотрелась. Мы были в той темнице, в которой его держали перед превращением.

— Не реви, — спокойно, но требовательно прозвучало из угла, куда смотрел Торей.

Я повернулась на голос.

На той скамеечке, которой я думала убить князя Торая, сидел еще один мальчишка, чуть старше. Худощавый и высокий, он закинул стопу на колено и облокотился на нее. В руках у него была та золотая монета с гербом Равнин. Русые волосы мальчика, едва темнее моих, были коротко подстрижены. Кожа тоже была светлее, чем полагалось валгомцам. А вот глаза были точь-в-точь как у Торея.

Мальчишка улыбался и смотрел на «пленника», чуть опустив подбородок. Наверное, думал, что так его взгляд выглядел строже.

Я никогда его не видела, но точно знала, кто это.

Тонар.

Торей провел кулаком по носу, а затем отвернулся.

— Не куксись. Я буду держать тебя за руку, когда все начнется.

— Что мне твоя рука? — фыркнул Торей через плечо. — Я ее и оторвать могу.

— А ты учись не отрывать. Я вот мамины колыбельные пою, чтобы в сознании оставаться. А во время ломки, — он поднял монету, — ее держу.

Торей при виде украшения жалобно сжался и опустил подбородок на колени.

— Убери ее. Это же с маминого ожерелья. Не могу смотреть.

Тонар растерянно взглянул на монету:

— А я ее тебе отдать хотел.

— Убери!

— Хорошо-хорошо.

Тонар примирительно поднял руки и сунул монету за пазуху.

Наступила тишина. Оба мальчика смотрели перед собой, каждый погруженный в свои воспоминания.

— А ты правда будешь держать меня за руку? — с непривычно детской наивностью спросил Торей, чуть повернувшись.

Тонар широко улыбнулся, подошел к решетке и ухватился руками за прутья.

— А как же иначе? Ты ведь мой братишка.

— Ну и чего приперся сюда?

Я удивленно моргнула. Место было тем же, но теперь за решеткой на кровати лежал взрослый Торей. Запрокинув руки за голову, он разглядывал потолок. На лице играла знакомая ухмылка.

— Сказать тебе, что ты божедурье, — прозвучал грубый голос за моей спиной.

К решетке подошел высокий мужчина со светлыми волосами. Теперь они были собраны в низкий хвост и едва доходили до плеч. Тонар превратился в красивого, крепкого и статного наследника валгомского трона. Лицо вытянулось, черты лица стали острее и придавали ему изящества. Одним своим видом Тонар располагал к себе, хотелось смотреть на него и слушать.

Торей фыркнул:

— А то раньше не говорил.

— Торей, так нельзя. Ты должен научиться сдерживаться перед обращением, иначе когда-нибудь причинишь вред тому, кто тебе дорог.

Став старше, Тонар не изменил тон — продолжал говорить с братом поучительно, как с ребенком.

— Будто ты умел сдерживаться.

— Я не разносил половину лекарской хоромины из-за того, что оцарапался о край стола!

— Так ты и недолго медведем пробыл! — Торей сел.

Тонар опустил взгляд. Возразить ему было нечего.

Торей спустил ноги на пол и уперся локтями в колени.

— Ты правда собрался жениться на шиньянке?

Пренебрежения в его голосе было как воды в море.

Тонар сдержанно вздохнул.

— Если это положит конец всем бедам и валгомцев, и шиньянцев, то да. Да, я хочу этого.

— Правда? — скривился он. — Ты даже ее не видел.

— И что?

— Как ты можешь жениться на той, кого даже не знаешь?

Тонар устало растер лоб. Казалось, братья уже не раз говорили об этом, и старший устал объяснять младшему свое решение.

— При нашем-то воспитании ты веришь, что можно жениться по любви? Мы словно росли порознь. Для нас брак — это союз двух княжеств, а не двух людей. Если повезет, мы с Раксой уживемся и сделаем друг друга счастливыми. Я ее не обижу, а в остальном — разберемся уж.

На это Торей отозвался недовольным цоканьем.

Тонар устало вздохнул.

— Что же, дорогой брат, говорить с тобой сейчас — что в стену кидать камни. Когда превратишься обратно, возвращайся в Западный лагерь. Я пришлю туда весточку, когда разузнаю о мятежниках.

— Если, — бросил тот, — если узнаешь о мятежниках.

На это Тонар усмехнулся, а Торей снова завалился на кровать. Старший княжич выставил перед собой кулак и стал разгибать пальцы, приговаривая:

— Божедурьем я тебя назвал, наказ дал, увидел, что ты жив. Все, мои дела закончены. — Он улыбнулся ему. — Не помри сам и никого не прибей, пока меня не будет, хорошо?

— Сам не помри, — весело отозвался Торей.

Внутри меня кольнуло. Неужели это была их последняя встреча?

— Ава. Ава!

Я вздрогнула и повернулась к Торею.

— Да?

— Что с тобой? Ты словно застыла.

— А…

Я осмотрелась.

Мы были в комнате Викая. Смутно я помнила, как в покои князя вошел Кисей, как вывел оттуда Торея и привел сюда. Здесь мы должны были ждать, пока тело омоют и приготовят к дням прощания.

Викай разливал по кружкам запаренные травы и коренья. Кисей стоял у подоконника, прислонившись спиной к стене, и поглядывал на Торея, который сидел на скамье возле одного из столов Викая, а я — поодаль от него на полу.

— Это была мамина монета, да? Та, на твоем столе.

Торей нахмурился и выпрямился.

— Откуда знаешь?

— Я видела, как Тонар хотел отдать ее тебе. Твои воспоминания, только что. — Я посмотрела на удивленного Викая. — Как это возможно?

Старик моргнул, нахмурился и поставил заварник на стол.

— Ты думал об этом? — Я снова посмотрела на Торея.

— Ни о чем думать сейчас не могу, — выдохнул он и уперся локтем в стол. Его лицо было припухшим от слез, а глаза красными. Впервые Торей не пытался сделать вид, что ничего не чувствовал, и это напоминало, насколько он доверял всем, кто был в этой комнате.

Я виновато опустила голову.

— Прости меня.

— Не думай об этом, — безразлично отозвался он и обратился к Викаю. — Ты слышал о таком явлении?

— Чтобы духи-хранители заглядывали в воспоминания-то? — Викай задумчиво вытянул губы и провел ладонью по бороде. — Ваша связь крепчает с каждым днем, это все, что известно. А уж как заклинание вас связывает — одному только Таншаю и известно. Славно, что тебе не аукнулось, светлейшество, что ты слова неверно произнес.

— А если бы аукнулось?

— Ава вполне могла бы стать твоим палачом, а не хранителем. Но, — Викай добродушно улыбнулся мне, — милая Ава таковой не стала.

— Пыталась, — едва слышно отозвался Торей, спрятав лицо в ладонь.

Я укоризненно посмотрела на него, но смолчала. Не до разговоров было — нужно придумать, как донести волю князя до его сына и не проболтаться, что Торай блуждает по замку.

— Что мы будем делать? — подал голос Кисей. — Весть о смерти князя разлетится быстро, и тогда ты станешь главной добычей мятежников. Надо что-то решать, и немедленно.

— Дай ты ему время! — взбеленилась я, повернувшись к воеводе. — Он отца потерял!

Кисей с удивлением посмотрел на меня.

Почему я закричала?

— У нас нет этого времени, Ава. — Воевода оттолкнулся от стены и шагнул ко мне. — Мы примирились с участью князя, и отстоять Овтай — значит почтить его память. Я отправил гонцов в лагеря, — он заглянул за мою спину, обращаясь к Торею, — и велел Западному мчать сюда. Но даже если они будут гнать лошадей без устали, прибудут не раньше восхода солнца. Если Видава будет милостива, никто не нападет на замок раньше.

Мы все смотрели на него в ожидании ответа, но Торей неторопливо принял из рук Викая кружку, с такой же медлительностью поставил ее на стол, поднялся со скамьи, поправил низ рубахи и улыбнулся нам.

— Все будет хорошо, — спокойно и уверенно сказал он. — Овтай не падет. С этой бедой справлюсь я, но вот дальше, Кисей, — он повернулся к воеводе, — мне будет нужна твоя помощь.

— Да все что угодно, — горячо выпалил тот.

Торей положил руку ему на здоровое плечо.

— Я назначаю тебя своим преемником. С моей смертью на престол Овтая взойдешь ты. Викай свидетель. Не дай совету тебе помешать, оставь Юрея следить за порядком, а сам немедленно отправляйся на Равнины, к Пурезу за перемирием. Расскажи обо всем, что знаешь, а после проси о союзе.

Чем дольше он говорил, тем сильнее округлялись глаза Кисея. Он даже сделал шаг назад, не желая дослушивать речь друга.

Я встала между ними, заглядывая в лицо Торею. Мне хотелось увидеть там усмешку, понять, что он просто обезумел от горя.

— Да ты совсем разума лишился? Помирать собрался?

— Это всегда и было моим замыслом.

Кисей скинул со своего плеча ладонь Торея и отстранился.

Я тоже отступила.

Викай присел на скамью, но взгляд был прикован к Торею.

— Объясни, — выдохнула я, чувствуя, что доверие между мной и ним хрустнуло, как тонкий лед.

Он коротко втянул воздух ртом, давая себе миг собраться с мыслями.

— Ты сказал мне, что должен выжить.

— Я должен был пережить своего отца. Княжичи не могут назначать преемников, а князья — да. Я знал, этот миг настанет, поэтому нужно было до него дотянуть. Теперь я спокоен за народ, а всех недругов утяну с собой, если правильно загадаю желание Каргашу и окажусь потомком Пуриша. — Он свел ладони перед грудью, будто просил прощения. — Скажи я вам раньше, вы бы отговаривали. А так у нас и другого решения нет — только Каргаш.

Словно неведомая сила выталкивала меня из сознания: мне все казалось выдумкой, глупым сновидением, и вот-вот кто-то скажет, что это шутка. Но воздух становился тяжелее, а грудь горела, словно в пламени погребального костра. Так умирала душа, не желая примириться с явью.

— Так я не жизнь тебе спасала, а к смерти провожала?

Он поджал губы и опустил взгляд. Ответить ему было нечего, потому что я была права. Все, что мы делали, все, за что боролись, — все неважно. И я, и Кисей сохраняли Торею жизнь, чтобы он смог расстаться с ней в нужное мгновение. Убивали ради него, терпели увечья и боль — лишь бы он протянул чуть дольше отца. Я смирилась со своей участью духа-хранителя и даже поверила в то, что только Торей сможет сохранить мир между Лесами и Равнинами, а на самом деле я верила в притворство, обман…

Мне безумно хотелось уйти из этой комнаты, хлопнуть дверью так громко, чтобы весь Овтай слышал мое негодование. В груди кипела обида, прожигая насквозь. Я и раньше разочаровывалась в людях, но теперь это чувство было приправлено предательством. Оттого хотелось оказаться где угодно, лишь бы не в этой комнате, не с этим человеком рядом. Я сжала кулаки. Ну уж раз-то я тебе врежу, скольких бы ожогов мне это ни стоило!

Только я об этом подумала, нить на запястье обожгла кожу, но Торея это не спасло: Кисей звонко ударил его по щеке, княжича аж развернуло в сторону от стола.

Я только раскрыла рот.

— Извини, что напугал, Викай, — вежливо произнес воевода, но взгляда с Торея не сводил.

— Я бы и сам с радостью это сделал, коль здоровье бы позволяло, — хохотнул Викай, пододвинув к себе кружку. — Эх, светлейшество, так ты и не научился дружить с головой.

Торей повернулся к нам с ухмылкой на лице. На губах показалась кровь — щека порезалась о зубы от удара. Он ждал удар. Ждал, потому что притупил нашу связь, и я не почувствовала боли. Взгляд Торея был диким, и я приготовилась оттаскивать его от Кисея. А вот воевода совсем не переживал за свою жизнь: размял кулак и запустил руку в карман безрукавки.

— Если ты думаешь, что и здесь я тебя поддержу, то не надейся. Хочешь свалить все на нас, а сам спокойно помереть? Нет уж. Родился в княжьей семье — изволь сам править людьми. И не смей подводить нас.

Торей вытер кулаком кровь. Его взгляд был спокойным.

— При другом раскладе многие погибнут.

— Многие уже погибли, — вмешалась я. — Твоя смерть не остановит угрозу. Думаешь, других бед для Овтая не будет? Только когда на престоле будет наследник, которому есть дело до народа, можно подавить восстание и надеяться, что больше никто не посягнет на Овтай.

— Ава, ты думаешь как валгомка, — едко усмехнулся он и подбоченился.

Я ухмыльнулась.

— Закрой рот, Торей. Думаешь, если станешь вести себя как раньше, я поддержу твое стремление сгинуть?

— Даже загадай я, чтобы ты вернулась к жизни?

Я дернулась от его слов. Даже Викай перестал прихлебывать и задержал кружку у лица.

Торей заметил мое смятение и продолжил:

— Ты ведь не хочешь в Тоначи. Так дай мне помочь тебе.

— Ава, — начал Кисей с опаской, но я остановила его движением руки.

Если бы я решила поддержать Торея, он знал, никто не был бы способен мне помешать. Я легко смогла бы остановить и Кисея, и всех, кого потребуется, попросту потому, что до меня им не дотянуться. И все лишь для того, чтобы вернуть несправедливо отнятую жизнь.

Вернуться к родителям.

К Тифею.

В родной дом.

Я зажмурилась, не пуская слезы. Да, я хотела жить. Невероятно хотела жить.

— Ты не представляешь, сколько раз я желала тебе смерти. — Я открыла глаза и посмотрела на него. — И теперь ты предлагаешь ее, а взамен вернешь мне жизнь и уберешь угрозу войны с порога моего дома? Как чудесно звучит! Случись это раньше, я сама бы отвела тебя к Каргашу. Но, на свою беду, ты стал мне другом, Торей. И я выбираю свою смерть, не твою.

Торей устало выдохнул, понимая, что последнего союзника он потерял.

— Ну и пожалеете оба, — напоследок выдохнул он и снова сел.

Викай заботливо придвинул к нему кружку. Его, казалось, разговор больше забавлял, чем настораживал.

Мы с Кисеем переглянулись и с благодарностью друг другу кивнули.

— Не ворчи, светлейшество, — посоветовал старик. — Каргаш не отвел бы беду, а лишь добавил бы новые. Последние два раза, когда он сиял, людям становилось худо.

Торей отхлебнул и дернулся:

— Ай! Почему такой горячий?

Викай посмотрел на него исподлобья, и тот с виноватым видом принялся дуть на напиток.

— Каргаш уж больше трех сотен зим хранится в княжьей семье, и за это время он сиял достаточно, чтобы изуродовать наш мир. Во все времена жили безумцы, жаждущие загадать желание у волшебного камня. Некоторые из них сбывались, правда, поговаривают, что только у потомков первого царя, а вот от желаний остальных мир только становился хуже.

Викай прокашлялся и продолжил:

— На нашем веку он сиял дважды. По приказу Западного царя один из его слуг загадал, чтобы государь одержал победу над братом. Тогда-то Давигор раскололся на Леса и Равнины, а между ними появилась выжженная полоса земли. А второй раз, — он мельком взглянул на Торея, — желание загадала милая Вияна, и тогда земля перестала плодородить, рыбы в водах стало меньше, и оба народа познали голод. Если он засияет в третий раз — я боюсь думать, что случится.

— Земли погрузятся в хаос, — повторила я слова вирьси.

Викай лишь пожал плечами и сделал глоток из своей кружки.

Кисей присел на подоконник и прислонился боком к кованой решетке на окне.

— А кто-нибудь видел Мирослава? Странно, что звук колокола его не потревожил.

Я повернулась к Кисею:

— Ты столкнулся с ним в покоях князя. Не признал?

Он нахмурился.

— О чем ты? Я его там не видел.

— Ты задел его плечом, когда входил. И извинения принес.

Кисей выпрямился.

— Это был не Мирослав.

Я усмехнулась.

— Уж поверь мне, это был он. Мы достаточно долго развлекаем его, чтобы спутать с кем-то.

Но чем дольше я говорила, тем больше непонимания и страха появлялось на лице воеводы. Он схватил свою полотняную сумку и принялся рыться в ней.

— Послушайте, я говорю правду. Тот человек не может быть Мирославом, потому что я видел царя Мирослава в Иирдании, и я изображал его лик, я смотрел на его лицо, поэтому точно, совершенно точно запомнил. — Его руки тряслись и мешали перебирать вещи, поэтому он перевернул сумку и вывалил на пол. — А ты говоришь, что уже семиднев этот человек называет себя царем, приехал со своей свитой, которой больше, чем дружинников в замке, и свободно тут разгуливает, изучает окрестности. Да где же она?! Я ее нарочно положил в сумку, хотел показать вам и пошутить.

Каждое его слово будило во мне страх. Он охватывал меня, и когда Кисей взял свои дощечки, нашел нужную и повернул к нам, я впервые со дня смерти почувствовала, как мое тело потяжелело.

На дощечке был изображен мужчина средних зим, но куда старше Мирослава. Его волосы были закрашены углем, чтобы подчеркнуть их темноту, черты лица были острее, а подбородок скрывала борода. В ушах висели крупные круглые серьги с изображением ворона. Половина лица была выкрашена в черный.

— Кто это? — не своим голосом спросил Торей, встав.

— Мирослав. Царь Иирдании, который жал мне руку за помощь в подавлении смуты. Тот человек, которого я видел в покоях, не он. Глядите, — он ткнул пальцем на темный участок лица, — это оставил после себя недуг. Его кожа багровая, и он прикрывает ее волосами, поэтому половины лица почти никогда не видно. У самозванца же лицо открыто! Торей, клянусь тебе дарами Видавы и своей жизнью, в замке нет царя Иирдании!

Я облизнула губы и повернулась к Торею. Чувство страха нарастало, и я не могла совладать с ним.

Княжич зажмурился и сжал пальцами переносицу. Он часто дышал, нет, пыхтел. Негодование в нем закипало с каждым вздохом.

— Мятежники, — сорвалось с моих губ.

Мятежники были в замке!

— Я сдеру шкуру с этого самозванца, — пообещал Торей.

В дверь постучали, и мы враз вздрогнули.

Викай тяжело вздохнул и поднялся.

— Кажется, у Селемы все готово.

Он побрел к двери.

Мы с Тореем смотрели друг на друга в ожидании, что у кого-то из нас точно есть ответы на все вопросы. Мы общались с мятежником? Кто это был? Дамай? Как, как им удалось провести нас? Провести всех валгомских вельмож?

Кисей быстро впихнул вещи в сумку и подошел к нам.

— Как быть?

— Вывести всю свиту во двор и перебить больше не кажется мне дурной затеей, — отозвался Торей, наклонив голову сначала к одному, затем к другому плечу. — Давайте проводим Викая до покоев отца, закроем там слуг, что будут поблизости, а дальше — как удача повернет. Но Мирослава я удушу сам.

— Похоже на тебя, — согласно кивнула я.

На это он ухмыльнулся и встретился со мной глазами. Он глядел виновато, и я будто слышала тихое «прости» за его глупое решение сгинуть. Торей открыл было рот, но Кисей протянул ему руку.

— Мир?

Тот посмотрел на него прищурившись, как будто решал, соглашаться ли.

— Мир, — Торей пожал ему ладонь. — Но про преемника я не шутил.

— Да я все равно умру раньше, чем ты, — развел руками воевода, едва скрывая улыбку.

Тот выпрямился.

— Это мы еще посмотрим!

Я помахала ладонями, привлекая внимание.

— Не хочу хвастаться, но в этом споре я вас обоих обставила.

Торей усмехнулся, а Кисей виновато прикусил нижнюю губу и сгорбился.

Позади послышались испуганное оханье Викая и какой-то хруст.

Память вернула меня в валгомский Западный лагерь. Так хрустела шея напавшего на нас человека, когда копье пронзило его горло.

А дальше мир словно застыл.

Торей медленно повернул голову в сторону двери. Улыбка сползла с его лица, уступая место испугу. Схватив со стола кружку, он швырнул ее в одного из дружинников Мирослава. Он был уже почти рядом с нами, замахиваясь мечом. Кружка разбилась об острие, и осколки вместе с горячей водой полетели в лицо мужчины. Он вскрикнул, потеряв равновесие. Кисей ринулся на него, здоровой рукой выбивая меч. Торей не дал оружию упасть. Сделав выпад, он ухватил его за лезвие. Я тут же ощутила боль от пореза на руке, но Торей словно этого не чувствовал. Он вонзил меч в шею дружиннику и прокрутил его. Кровь хлынула, как вода из разбитой чаши. Убитый свалился на пол.

В двери были еще двое мужчин — один со светлыми волосами, другой с темными. Первый держал окровавленный меч, а в ногах у него лежал Викай. Его глаза были закрыты, а по светло-голубой ткани рубахи быстро расползалось темное пятно.

В груди зажгло.

Я судорожно выдохнула и подняла глаза на врага. Он довольно улыбался, уверенный в своей победе.

Торей вытащил из тела меч и удобнее сжал его в руке.

Я протянула к нему ладонь.

— Дай сюда.

Темноволосый мужчина кинулся на нас, поэтому дожидаться позволения Торея я не стала — сама выхватила душу из меча и кинулась на того, кто зарезал Викая.

Больше ни один шиньянец не умрет от вашей руки!

Я пронеслась сквозь первого дружинника и с размаху ударила светловолосого лезвием по руке. Он увернулся и закрылся своим мечом, а я ударила снова. Ярость во мне разгоралась с каждым ударом. С каждым звоном меча все события прояснялись в моей голове.

Валгомцев и шиньянцев стравливали.

Удар.

Нас всех одурачили.

Удар.

Равнины ни при чем.

Я закричала и, позволив проткнуть себя, вонзила меч ему в щеку. Противник отшатнулся, хватаясь за лицо. Я же выдернула острие, замахнулась снова и рассекла ему шею у плеча, а затем ударила еще раз, и еще. Мои руки дрожали, будто я могла что-то почувствовать. Человек упал на пол, но это меня не остановило. Перевернув меч острием вниз, я протыкала его тело мечом как булавкой — игольницу.

За слезы родителей.

За всех убитых на обеих землях.

За меня.

Торей сжал мое запястье. Свечение и тепло от нити привели меня в чувство.

Под моими ногами лежало искромсанное тело человека. Кровь залила весь пол. Ошметки мяса валялись тут и там, будто его разодрали дикие звери. Я была диким зверем.

— Он мертв, — настойчиво сказал Торей, опуская мою руку.

Я поджала губы, смотря на содеянное. В груди все еще горело пламя ненависти, и оно вытесняло другие чувства. Как же хорошо. Я сожалела лишь о том, что Торей меня остановил. Высвободив руку из его ладони, я бросила меч на пол.

Княжич недобро смотрел то на меня, то на тело и молчал. Ему не верилось, что я могла такое сделать, да я и сама не знала, что могла зарубить человека. Руки звенели воспоминаниями и всё еще ощущали, как туго шла сталь через плоть у щеки и как мягко она вонзилась в щеку. Видимо, у шеи мешали кости. В другой раз нужно метить в горло.

Я усмехнулась своим мыслям и шагнула к Викаю. Кисей прижимал к его ране свою безрукавку. Старик же морщился от боли и часто дышал.

— И ведь подумал еще, что слишком рано за нами, — ворчал он, не открывая глаза.

— Молчи, Викай, — приказал Кисей, переворачивая безрукавку другой стороной. — Где у тебя тряпки? Кровь нужно остановить.

Викай приподнял руку и указал в сторону дальней двери в комнате. Торей быстрым шагом направился туда.

Я присела рядом с мужчиной и посмотрела на рану. В месте разреза одежда потемнела. Викай тяжело дышал, и каждый вдох выталкивал все больше и больше крови. Она стекала на пол, под колени воеводы.

Дела Викая были плохи.

Глаза застилали слезы, и я сделала вид, будто высматриваю Торея.

— Не стыдись своих слез. Они говорят о том, что тебе не все равно, — прошептал старик на шиньянском.

Я повернулась к нему. Казалось, я уже и забыла, как звучала родная речь. Забыла, как говорить на шиньянском языке и как выглядели Равнины. Я потерялась среди этого хаоса и лжи, потерялась. На миг мне стало страшно от того, кем я стала.

Убийцей.

— Он был плохим человеком, — прошептала я.

— Только для нас.

— Нет. Нет, он тоже убивал.

— Ава, ты забываешь себя.

Я все же нашла в себе силы посмотреть Викаю в глаза. В них искрилось сочувствие. Он поднес ладонь к моему лицу и провел кончиками пальцев по щеке, едва ее касаясь. Улыбка на его лице меркла.

— Нам нужно быть с кем-то, чтобы жить. Но если мы забываем себя, жить-то и незачем.

Торей подоспел с охапкой тряпок. Бросив их подле Викая, он сгреб несколько и приложил к ране. Кисей поступил так же.

— Не могу остановить, — прохрипел воевода, когда ткань впитала кровь. Его руки дрожали.

— Твое светлейшество, уходи. Тебя искали, — протянул старик, пытаясь приподняться.

— Уйдем вместе.

— Да хоть напоследок не перечь мне! — рявкнул тот и отмахнулся от Кисея.

Викай ухватил Торея за ворот рубахи и притянул к себе. Внимательно оглядел его и улыбнулся.

— Ты ни капельки не похож на свою мать. И все же я вижу ее черты в твоем лице. — Он приложил ладонь к щеке Торея, а тот накрыл ее своей и прижал. — Моя милая Вияна ненавидела это место, пока на свет не появились вы с братом. Ваше рождение осчастливило и мою жизнь. Прости, что моей мудрости не хватило, чтобы заподозрить неладное… — Он всхлипнул и тут же нахмурился. — Не дай им схватить тебя, мальчик мой. Защити себя и Овтай. А теперь иди! — Он слабо толкнул его в грудь и опустился на пол.

Торей стиснул зубы и шумно выдохнул, а затем взял ладонь Викая, сжал ее и коротко поцеловал.

— Благодарю тебя за все зимы, что я рос в твоей заботе.

Он аккуратно опустил его руку и посмотрел на Кисея.

— Сделаю, — только и кивнул тот, понимая молчаливый наказ.

Помедлив, Торей все же поднялся, шагнул вглубь комнаты и снял со стены старое копье.

Я склонила голову перед Викаем.

— Пусть милостивая Светава позаботится о вас на пути в Тоначи, — продолжила я на родном языке.

— Пусть она выведет и тебя на свет, милая девочка, — отозвался он.

Мне невероятно хотелось обнять человека, первого, кто улыбнулся мне на валгомских землях, но вместо этого я поднялась и двинулась вслед за Тореем.

Вскоре мы уже бежали по коридору замка.

24. Когда засияет Журавль

Эхо от быстрых шагов Торея разлеталось по пустому коридору, а я то и дело оглядывалась — не крадется ли кто позади. Никогда в замке не было так тихо, казалось, в нем остались лишь мы двое.

Торей вернул мне меч, который забрал. Вернее, позволил вновь вытянуть душу, и теперь я вцепилась пальцами в рукоять.

Мы не разговаривали, слишком уж каждый был погружен в свои мысли.

Я обдумывала весть Кисея о Мирославе, предостережение Викая, осуждающий взгляд Торея, и пальцы сильнее и сильнее сжимали меч.

— Если я встречу того воина, не останавливай меня. Ты обещал, помнишь?

Голос звучал настолько твердо и низко, что я засомневалась, мой ли он.

Торей посмотрел на меня, во взгляде читался вопрос.

— Я отплачу ему той же монетой.

Я ждала ободряющей речи и поддержки, колкости на крайний случай, но он лишь остановился.

Я сделала несколько шагов вперед и тоже замерла.

— Что?

— А если это не он?

— Он в любом случае причастен к этой смуте, так что смерть ему не повредит.

Торей чуть повернул голову, но взгляд темных глаз все еще был прикован ко мне. Теперь я видела в них неодобрение.

— На тебя не похоже.

Я фыркнула и смахнула пряди с лица свободной рукой.

— Смерть немного меняет нрав, знаешь ли. Что я сделала там, по-твоему? — Я указала мечом в сторону комнаты Викая. — Человека убила. Как порося зарезала. И знаешь что? Я не жалею. Даже во-от столечко. — Я почти соединила указательный и большой пальцы, оставив между ними чуть пространства. — Вот что теперь на меня похоже. Я бы такой не стала, не привяжи ты меня к себе и не заставь смотреть на все это! Так что помирать не вздумай.

Он устало вздохнул, словно его раздражало мое негодование.

Я же шагнула к нему так близко, что могла разглядеть все царапины от недавней драки на его лице.

Нить на запястье стала горячей.

— Ты обещал мне мир, Торей. Я помогала тебе в надежде, что ты положишь конец разногласиям между Лесами и Равнинами. Я примирилась с желанием Кшая убить меня, вирьси — сожрать, смирилась с существованием после смерти лишь потому, что ты обещал мне взамен спасти моих родных.

— Ты так близко, что мне неловко.

Я поднесла к его подбородку острие меча, но ухмылка так и осталась на его губах.

Нить жгла кожу.

— Доверие — вот что было у нас. Доверие друг к другу, а ты растоптал его парой слов.

— Ты бы вспыхнула, если бы и правда хотела меня убить, Ава. Заклинание защищает меня от тебя, забыла?

— Верни мне дорогого друга, а этого чванливого, ухмыляющегося грубияна запихни туда, откуда вытащил. У нас был уговор. Ты должен мне мир на моей земле.

Он наклонился ко мне, и наши лица оказались близко. Он внимательно смотрел мне в глаза, силясь разглядеть, о чем я думала.

— Так я все-таки тебе дорог?

Я коротко выдохнула, будто меня ударили в живот. Ответ давно был мне известен, но давать его бестолковому княжичу я не собиралась.

— А я тебе?

Мой голос прозвучал даже насмешливо, хотя я не хотела этого.

Он слабо улыбнулся, а затем выпрямил спину.

— Тогда мы должны договориться, что распоряжаюсь здесь я, а ты следишь за тем, чтобы меня не убили. Каргаш я все же заберу, ведь Мирослав желал его, и пусть камень без давигорской крови не исполнит желание, я не хочу гадать, каких кровей этот лжецарь.

— Он не просто так возжелал камень. Но будь он угрозой миру — Кшай и его приказал бы сцапать. — Я нахмурилась.

Кем были те бедолаги, которых сожрали только из-за того, что они могли коснуться Журавля?

— Порой мне кажется, богам нет дела до простых смертных. — Торей последовал дальше, увлекая меня за собой.

Мы уже поднимались к самой крыше замка, когда через окно долетели крики сражающихся и звон стали.

Во дворе валгомские дружинники схлестнулись с иирданцами, и врагов было куда больше. Я видела, как замертво падали и те и другие, а двор, на котором недавно эти люди плясали и выпивали вместе, заливался кровью.

Торей стиснул зубы и зашипел, оттолкнулся от окна и помчался по ступеням вверх.

Возле комнаты, где хранился камень, лежали двое мужчин, а дверь была распахнута. Место Каргаша пустовало. Торей остановился в проходе, окинув комнату взглядом. На полу, где еще вчера рукоять жезла касалась каменного покрытия, лежали растоптанные подснежники.

— Но как же… — Я смотрела на тела. — Было так тихо. Пока не пришли те убийцы, я даже ничего не заподозрила.

Торей развернулся и присел сначала подле одного дружинника, затем подле другого, проверяя дыхание. Оба были мертвы.

Я почувствовала дрожь в руках. Торей был напуган.

— Я ждал нападения, но и подумать не мог, что мы впустим врага, дадим кров и еду да на Очижи пригласим, — горько усмехнулся он и поднялся. — Тела теплые. Возможно, камень еще не вынесли за ограду замка. Надо их нагнать.

— Да брось ты этот камень! — взбеленилась я. — Надо схватить Мирослава и выпытать из него всю правду. Если он не тот, за кого себя выдавал, то это… сколько им потребовалось зим, чтобы все подгадать? На них дорогие одежды, с вышивкой из шелка и бисера, простолюдинам на такие никогда не заработать. И как удачно они появились — в аккурат тогда, когда твой отец пригласил Иирданию.

— Но это Иирдания прислала первое письмо, — обронил он. — Тонар принес его. Я тогда еще решил, странно, что брат взял его, но он сказал, что перехватил гонца у входа в замок. — Торей нахмурился, стараясь вспомнить. — В письме говорилось, что Иирдания готова помочь в отстаивании земель Великих лесов.

— Кисей удивился, что я не умею читать и писать. Ваши люди грамотны?

— Не настолько, чтобы писать письма царям.

— Выходит, кто-то из замка помогал им.

Я сглотнула, пытаясь сдержать мысль при себе, но Торей озвучил ее сам.

— Письма приходили и после смерти Тонара. Да и зачем бы… Нет. — Княжич прочистил горло. — Дагар. Дагар мог помогать им, недаром ведь он мешал нам с братом искать мятежников. Таншай, да какая разница!

Он сжал меч и копье. Его глаза горели ненавистью, и попадись ему кто из лжеиирданцев — он убил бы не задумываясь.

— Меня одурачили — это я понял.

Я приложила руку к груди.

— Ты призвал меня на защиту, так используй же. Я твой меч. Взгляни! Я больше не боюсь убивать, выведи меня во двор и позволь все закончить!

Он шумно втянул воздух, задержал его и с силой выдохнул мое имя.

Я закачала головой.

— Не-ет, нет. Не смотри на меня с осуждением. Я все гадала, за что мне выпала эта участь, за что я умерла? Теперь мне ясно. — Мой голос дрогнул, но я продолжала. — Я умерла, чтобы Леса и Равнины жили в мире. Чтобы не пострадали ни от Каргаша, ни от кого-то еще. Не смей лишать меня этой веры! Живо идем во двор, пока там не перебили всех!

Я дернула нить на себя. Это вызвало тихий смех княжича.

Он утер рукавом кровь у лба.

— Вот ведь. Никогда не думал, что буду биться за свой дом рядом с шиньянкой.

Я развела руками.

По пути во двор мы видели еще убитых валгомских слуг. С каждым мертвым телом лицо Торея становилось все смурнее. Я понимала: как только мы выйдем из замка, он кинется рубить головы всем иирданцам. Так и вышло. Стоило двору показаться, Торей пронзил мечом иирданца, замахнувшегося над головой дружинника. Отшвырнув тело от себя, Торей помог парню подняться.

— Князь, иирданцы ни с того ни с сего начали наших убивать. — Он был молод, но до конца жизни теперь его будет уродовать шрам на лбу. Сейчас рана заливала ему лицо кровью, и он вытирал ее рукавом, а другой рукой держал за локоть Торея. — Мы закрыли ворота, пока их охраняют, иирданцам не сбежать.

— Значит, нам нужно туда, — Торей хлопнул его по плечу. — Ты как, биться сможешь?

Лицо дружинника просияло от такой заботы. Он громко приложил кулак к груди:

— Мой князь, я готов защищать Овтай до последнего вздоха!

Торей опешил, ведь никто еще не называл его князем. Казалось, лишь теперь понял, что отныне он и только он отвечал за Великие леса.

— Благодарю, — низким голосом проговорил он. — А теперь исполни свой долг.

Дружинник кинулся в бой, едва Торей договорил. Встреча со своим князем, пусть еще не нареченным, придала ему храбрости.

— Князем звать не стану, — улыбнулась я, когда наши взгляд встретились. Так было легче спрятать страх перед битвой.

Я стояла лицом ко двору. Это был все тот же дворик, в котором вчера мы праздновали Очижи. Кое-где все еще висели украшения недавнего торжества, но повсюду была кровь и погибшие за свою правду люди. Кто же они? Иирданцы? Валгомцы? Или… шиньянцы?

— Будь позади меня, — серьезно сказал Торей, поднимая копье с земли. — Не убивай никого, прошу. Можешь резать вот здесь. — Он наклонился и указал на место чуть выше пяток. — Двигаться врагам будет трудно, это их остановит.

Мне вспомнилось, как в деревне так подрубали ноги животным перед тем, как вспороть им брюхо. Обездвиживали, приговаривал отец. Это воспоминание вызвало смешок.

Торей вскинул голову и грозно посмотрел на меня. Нет, он не шутил.

— Я больше не хочу видеть, как ты убиваешь, Ава. Ни ради меня, ни ради Равнин.

С этими словами он кинулся в бой, не дав мне возразить.

Нить утянула меня за ним.

Настоящий бой оказался не таким, каким я его воображала даже в самых смелых мыслях. Мне казалось, это будет похоже на бойню под ясным небом, в которой каждый станет биться насмерть с врагом под собственные отчаянные крики.

Но на деле все было куда хуже.

Звон стали растворялся в гуле голосов, а двор утопал в крови. Ее было так много, что не везде земля успевала ее впитать, и поэтому были видны кровавые следы — валгомскую землю топтали валгомской кровью. Я не различала слов — они будто стали едины. Люди схлестывались друг с другом, валили на землю, впивались зубами в лица, шеи и руки. Они вырывали мгновения своей жизни из лап врагов.

Здесь все были виноваты.

Здесь все были правы.

В этом и была беда — каждый свято верил, что поступал верно. И я в том числе. Я не собиралась выполнять просьбу Торея. Если под меч попадет лжеиирданец, медлить не стану — убью. Но прежде с радостью перерублю ему ноги, чтоб не ушел.

Торей растворился в толпе, и до меня доносились лишь его крик и звон меча. Тело содрогалось, и я знала, ему невыносимо было видеть столько убитых валгомцев. Оттого его голос становился все громче и громче.

Я ухватилась за нить, и только когда она засветилась, смогла понять, где находился княжич: схлестнулся с иирданцем, но быстро с ним покончил — рубанул по плечу и оттолкнул от себя.

Для меня все смешались воедино, и было трудно понять, кто где. Страх мешал мне здраво мыслить, но задор в груди заставлял идти, и я просто отмахивалась мечом, даже если в этом не было необходимости.

— Надо найти Мирослава, — прокричала я Торею, стоя к нему спиной.

— Я немного занят! — послышался ответ. Если бы не вражеские мечи со всех сторон, Торей бы поднял глаза к небу в знак недовольства.

— Ой, да что ты!

Недалеко от нас иирданец повалил валгомца на землю.

Сжав меч крепче, я бросилась ему на помощь. Сталь с силой ударила врага по ноге, но попала я куда выше, чем хотела.

Мое внезапное появление сыграло на руку валгомцу: он схватил меч с земли и вонзил в плечо врага, попутно скинув его с себя.

Иирданец рухнул на землю.

Я склонила голову набок, рассматривая его мучения. Это вызвало улыбку на моем лице. Вот ведь, как же оказалось приятно видеть, как тот, кто сеял боль и страдания, сам корчился от них.

Я занесла меч для удара и пронзила ему грудь. Послышался хруст, как от кочана капусты.

— За Великие равнины, — прошептала я, надавив на рукоять.

Острие туго вошло глубже, забирая еще одну жизнь.

Как же хорошо.

Я глубоко вздохнула, втягивая запах смерти, и расплылась в улыбке. Дыхание сменилось тихим смехом. Угодно, Кшай? Ты пытался прибрать меня к рукам, чтобы я отправила к тебе на суд побольше душ?

Я провела ладонью по волосам и ухватилась за ленту. Весь мой загробный путь она напоминала мне, кем я была когда-то: девочкой, жаждущей сказок и грезящей глубоко в душе о битвах.

Девочкой, умершей в лесу, на который она глядела всю жизнь.

Я сдернула ленту. На плечо упали два камушка агата, отскочили и устремились к земле. Едва коснувшись ее, они исчезли, как исчезла и та Ава, которой когда-то повязали эту ленту.

Я огляделась по сторонам. Ворота по-прежнему были закрыты, а значит, Мирослав либо оставался в замке, либо спешил к морю, перебравшись через ограду.

— Ава! — крикнул Торей, и я обернулась.

Он указал мечом в сторону. Я проследила за его движением и заметила знакомую светловолосую голову. Попался.

Лента соскользнула с ладони и тоже исчезла.

Мирослава окружала горстка его людей. В руках он держал жезл, обернутый серым полотном. Каргаш. Они пробивались к проходу, ведущему к морю.

Торей махнул мне рукой, и мы побежали к нему. Нить между нами натянулась, держа меня поблизости.

— Защищать князя! — раздалось со стороны.

Те дружинники, кто еще мог стоять на ногах, бросались вперед, расчищая нам путь. Звон мечей и крики окутывали нас. Казалось, только они были между нами и Мирославом, сжимающим рукоять жезла.

Я ощущала, как горело мое тело, наливалось кровью и твердело с каждым шагом. Я предвкушала расплату за все, что он натворил. Предвкушала, как его голова слетит с плеч, и это чувство заставляло ощущать себя живой. Отнимая чью-то жизнь, я будто наполнялась ею сама.

Четверо мужчин, что охраняли Мирослава, бросились нам навстречу, оголяя клинки.

Я вырвалась вперед Торея. Замахнувшись, я вонзила меч в живот высокому и тучном мужчине, навалилась на него и сбила с ног. Он вскрикнул и попытался снести мне голову, да только меч прошел сквозь меня. Я рассмеялась его попытке, а затем с силой вытащила меч и воткнула ему в плечо.

Легко убивать, когда тебя убить не могут, — эта мысль пьянила. Мне словно даровали силу, мне, хрупкой и маленькой, слабой и беспомощной, было позволено защищаться и защищать.

Внезапная боль в правом плече заставила меня выронить меч из рук. Я ухватилась за незримую рану и обернулась. Один из иирданцев ранил Торея. Тот тоже был безоружен, поэтому со всей силы ударил противника лбом по носу. Пока мужчина на мгновение растерялся, Торей повалил его на землю, схватил за волосы и хорошенько ударил о землю.

Я пыталась удержать взгляд после удара.

— Не дайте им выйти со двора! — прокричал Торей своим дружинникам, указывая на Мирослава.

Несколько валгомцев бросились к проходу, преграждая путь.

Я наклонилась к мужчине, которого зарезала, и вытянула из его клинка душу. Меч был длиннее уже привычного мне и тоньше и казался знакомым до боли в груди.

Отец бы выковал не хуже.

Я вздернула голову, удивившись мысли. Почему я подумала о нем? Уж не потому ли, что признала, чья рука выковала этот меч?

Я поднесла сталь ближе. Метка отца стояла у рукояти.

Ты был бы рад, что я убиваю врагов твоим творением?

Торей поднялся. Его рубаха промокла от крови, но он будто не замечал этого. Даже боль притупилась, настолько он был поглощен битвой.

Наши с Мирославом взгляды встретились, и он не без удивления разглядел в моих руках меч. На его губах играла все та же улыбка, словно ему были ведомы все тайны этого мира. Он сжал посох сильнее.

Я сделала несколько шагов вперед.

Охрана вокруг него расступилась, позволяя нам без помех смотреть друг на друга.

Мирослав сдернул с Каргаша ткань.

Нить заставила меня остановиться. Торей натянул ее.

Битва тоже словно замерла. Те валгомцы, кто еще оставался жив, были либо схвачены, либо обезоружены.

— Поздравляю с гибелью батюшки, княжич, — дружелюбно произнес Мирослав. — Думал, не помрет.

Глаза Торея вспыхнули злобой.

— А камень украли на память? — прорычал он.

— Вздор! Я не вор, — возмущенно отозвался Мирослав. Теперь его вычурная речь раздражала. — Возвращать вещи хозяевам — благое дело.

— Камень столетиями принадлежал правящему князю Лесов, — вмешалась я.

— Так я и сказал, передам его хозяину.

Я нахмурилась. Что он несет?

Мирослав не сводил взгляда с Торея, будто ждал, пока тот поймет загадку.

— А ты лучше не противься, княжич.

Мирослав кивнул, и к Торею подошли двое мужчин. Один вырвал у него из рук меч и приставил к его горлу.

— Не надо, — жалобно вырвалось у меня.

Торей держался гордо. Лицо было вымазано в крови, и в глазах была боль, но он расправил плечи и ни на миг не показал своего страха — лишь я чувствовала, как содрогалось его тело. Что-то мне подсказывало, что это не от раны в плече и не от страха за свою жизнь. Так отозвались слова Мирослава.

— Полагаю, князь не я?

На это Мирослав лишь улыбнулся и кивнул.

Торей дернулся, но иирданцы удержали его на месте. Он снова напоминал зверя, загнанного в клетку, но на сей раз нас там было двое. Нас загнали в клетку.

— Я думаю, брат тобой гордится. Впрочем, он сам об этом скажет, коли свидитесь.

И вот теперь до меня дошел смысл его слов. Торей не был князем, потому что право передается по первенству рождения, а значит…

Я повернулась к Торею, и наши взгляды встретились. Столько отчаяния в его глазах я не видела даже во время превращения.

— Так он у вас в плену? Тонар. Хотите заставить его загадать желание?

Самозванец рассмеялся, и охранники последовали его примеру. Смех, омерзительный и звонкий, раздражал.

— Да с чего ты взял? — весело спросил Мирослав. — Тонар и в плену? Хотел бы я встретить человека, который бы смог его обхитрить. — Он наигранно смахнул с ресниц слезы смеха. — Тонар с осени готовил это нападение, снабжал нас деньгами, чтобы мы закупили все это добро — нам ведь предстояло сыграть ваших союзников. Вот ведь забавно, старший княжич Лесов — тот еще весельчак, какой замысел выдумал! Единственное, что он не учел, так это духа-хранителя.

Но он ведь сам просил Торея призвать меня…

Мирослав хлопнул в ладоши.

— Что-то я разговорился. Арас, будь добр. — Он пренебрежительно махнул рукой в сторону Торея.

Один из мятежников ударил Торея под дых, и мы враз рухнули на землю.

— Ава, — услышала я беспокойный голос.

Меня же мутило, и я скрючилась от боли.

— Как бы теперь отучиться от этой привычки говорить как царь? — донеслось тихое возмущение Мирослава. Он переговаривался с кем-то.

— Тебя зовут Дамай, да? — выпалила я в землю и чуть повернула голову, чтобы видеть мятежников.

Их главарь смотрел на меня сверху вниз, как на спрятавшуюся в углу пыль.

Я со стоном перевернулась на спину и ухмыльнулась.

— А на давигорском продолжаешь говорить, потому что шиньянец? Вот откуда в деревне, на которую вы напали, появились наголовники из Равнин — их притащили шиньянцы-мятежники. И вот почему в день, когда я умерла, я слышала валгомскую речь — вы учили их язык. Так? Так?

Мой голос сорвался на крик.

Мирослав наклонился так, чтобы наши взгляды были на одном уровне.

— Ава, я потрясен! — искренне выдохнул он. — Для темной девки ты на диво сообразительна.

— Иди к Таншаю.

— Ударьте его, пусть она заткнется, — холодно приказал он, взглянув на охранников.

Я почувствовала, как заболела правая часть лица — Торея ударили о землю.

Молчи, Ава! Ты делаешь ему только хуже!

Место удара горело, и эта боль сковала меня. Через силу я повернулась к Торею. Он полулежал на коленях, прижатый к земле ногой одного из мятежников.

Облака плыли по небу.

На Равнинах уже должны были зацвести белые подснежники. Как же хотелось еще раз их увидеть.

Голос Мирослава звучал издали, а я смотрела только на Торея.

Мы проиграли.

Взгляд зацепился за движение в окне замка. Дагар высунулся из высокого окна с луком наперевес и метил в Торея.

Резко выдохнув, я вскочила с места, когда стрела сорвалась с тетивы.

— Торей!

Он взглянул на меня испуганно, видимо, не ожидав, что я брошусь к нему.

Стрела воткнулась в затылок того иирданца, что держал у шеи княжича меч, и он замертво свалился.

— Князь, вставай! — завопил Дагар, посылая следом еще одну стрелу.

Она угодила в плечо Мирослава. От удара его откинуло в сторону, а посох выпал из рук. Дагар натянул еще одну.

Торей перевернулся на спину и сбил ногами другого охранника подле себя. Тот ударился головой о землю и застонал.

Я оттолкнулась от земли и побежала к посоху. Живот все еще болел от удара, и двигаться было трудно, я толком не могла выпрямиться и все же успела дотянуться до древка раньше Мирослава. Пальцы ухватились за дерево, но на этот раз не прошли сквозь него, а остались на поверхности.

Я смогла поднять посох, хоть сама и оставалась духом. Что за?..

— Отдай! — проревел Мирослав, отталкиваясь от земли и почти хватаясь за рукоять.

— Забирай! — Я размахнулась и врезала ему камнем по щеке. Раздался хруст не то костей, не то дерева, но в тот же миг Каргаш уже без оправы взлетел в воздух и упал за ограду.

Мирослав зашипел, и только тогда я взглянула на содеянное. Я содрала ему кожу, и теперь алая кровь заливала ворот белого кафтана. Он промокнул рану рукавом. Его глаза горели яростью, лицо исказила ненависть.

— А ведь я тебе не врал, Ава, — заговорил он на шиньянском. — «Отец не прислушивался к мольбам народа, за которого болела моя душа, и посему я решил его убить» — это слова Тонара. Да я и сам готов на многое ради тех, кто мне дорог. Ради моей страны. Я стану кем угодно и сделаю что угодно, лишь бы народы были счастливы, лишь бы Равнины процветали, а не жили в страхе, что война вот-вот начнется. Я вырос в этом страхе!

Его слова ударили по душе. Я хорошо понимала, о чем он говорил.

Он сделал шаг ко мне, а я — два от него.

— Шиньянцы убивали валгомцев, так?

— Шиньянцы убивали только шиньянцев. — Он развел руками. — Я ведь помню тебя. Это была ты в том лесу.

Воздух покинул грудь, на смену ему пришел огонь.

Ты был там?

Я сжала посох.

Ты был там.

— Что поделать. Нашему веку выпало вершить перевороты и свергать тех, по чьей вине люди страдают. Ты этого не увидишь, но уверяю, нашему народу будет лучше. — Он говорил это воодушевленно, словно обещал невесте все украшения этого мира. — Голод исчезнет, и родителям больше не придется отдавать дитя на смерть! Больше не придется… — Улыбка исчезла с его лица, сменившись оскалом. — Где Каргаш, девка?

Я попятилась назад, но Мирослав кинулся ко мне.

Торей схватил его за ворот и отшвырнул в сторону.

— Вот и добрался до тебя.

Голос Торея хрипел, да и сам он выглядел страшно: одежда была порвана, из плеча сочилась кровь, половина лица — ободрана, бровь рассечена.

Он загородил меня собой от Мирослава.

Лжецарь медленно поднялся. От падения рана на подбородке была испачкана в земле, одежда на плече была разодрана и кожа расцарапана, но на этом увечья заканчивались. Ему досталось не так, как княжичу.

Торей наклонил ко мне голову, но взглядом пожирал врага.

— Ава, — протянул он спокойно. — Найди камень, пожалуйста.

Я смогла только кивнуть. Страх за него расползался по телу, но я все же заставила себя отойти подальше.

Торей бросился на Мирослава с голыми руками и с ходу зарядил ему кулаком по носу. Дальше я не решилась смотреть, поэтому отвернулась и огляделась в поисках камня.

Он точно перелетел ограду!

Я бросилась к проходу, но нить натянулась, не пуская дальше. Я недовольно зарычала, но ничего не могла с этим поделать.

Камень лежал в траве в нескольких шагах от меня.

Присев на землю, я потянулась рукой к нему, но не доставала. Натягивать нить мне было нельзя — помешала бы Торею в битве, поэтому я вытянула вперед ногу. Стопа оказалась вровень с камнем, и оставалось только подкатить его.

— Давай, давай же, — кряхтела я, подталкивая Каргаш. Из-за его неровности он трудно перекатывался, цепляясь краями то за землю, то за камни, но все же оказался у меня в руках.

С этого места мне была видна вся битва. В валгомцев будто вдохнули силы — они голыми руками валили на землю врагов. Порыв Торея явно воодушевил их. Все больше мятежников оказывалось на земле, всё чаще звучали победные крики, и мне даже почудилось, что мы отстояли замок.

Но в следующий миг Торей упал, а Мирослав поднял его же меч.

Вставай.

Торей уперся рукой в землю, но не мог сдвинуться с места. Ладонь горела, ногу ломило — он не мог совладать с телом.

Вставай!

Мирослав шагнул к Торею.

Между нами было большое расстояние, я не успела бы на подмогу.

Я посмотрела на камень. Пальцы сжимали его, и я ощущала холодную, твердую поверхность. Ощущала. Ладони не провалились сквозь него, и было непривычно держать в руках нечто столь увесистое.

Из груди вырвался прерывистый вздох.

«Если дашь Каргашу засиять, эти земли погрузятся в хаос».

«Не дай Каргашу засиять!»

Да умолкните вы! Мы не знаем, сколько еще мятежников есть в Лесах и Равнинах, возможно, что мы никогда не сможем их остановить! А я ведь могу разом закончить все это прямо сейчас.

Я поднялась с земли.

Мирослав пнул Торея по лицу, и я зашипела от боли и злобы.

Ну же, посмотри на меня! Посмотри, Торей!

Но он не мог слышать мои мысли, а если бы все же повернулся, я могла и передумать. Хорошо, что он не слышал.

На этот раз у меня был выбор, как покинуть мир. Какая честь мне выпала — самой решать, что делать со своей жизнью.

Я закрыла глаза, поднесла камень к губам и прошептала:

— Спаси Овтай и Келазь от мятежников.

Каргаш в руках вмиг засветился, став горячим. Я словно прикоснулась к раскаленным углям, но боли не ощущала. От черного камня шло белое сияние, оно разрасталось, окутывало меня, пробивалось сквозь пальцы и словно расправляло крылья. Было так тепло, словно я снова была жива и стояла в объятьях матери и отца.

Я будто снова была дома.

Но все тут же прекратилось.

Я по-прежнему стояла с камнем в руках, а битва продолжалась.

— Исполняет желания лишь потомков царя, — проворчала я слова Торея себе под нос. — Лучше бы в Мирослава швырнула.

Торей! Что с ним?

Я повернулась в его сторону в миг, когда он сбил Мирослава с ног и ударил его коленом в пах.

Оттолкнувшись от земли, Торей, спотыкаясь о собственные ноги, кинулся в мою сторону.

Ох и достанется же мне сейчас.

— Ава! — прокричал он, указывая за мою спину. На его лице был испуг.

Я обернулась.

Море медленно раскачивалось от берега к горе и с каждым движением поднималось все выше. Оно словно набирало скорость для прыжка.

Я попятилась.

Вода шумела, как проливной дождь, и стремилась к небу: остановившись у горы, она начала подниматься по ней, все выше и выше, пока не стало видно дно моря. Оно зияло, будто дыра на полотне. И все замерло. Вода так и тянулась к небосводу, содрогалась, закрывала собой солнце.

Но вот она качнулась вперед.

Меня охватил страх при виде этого, и я бросилась к Торею.

— Мечи в землю и держитесь, — прокричал он на валгомском тем, кто еще был жив.

Ветер усиливался и рвал в воздухе остатки вчерашних лент. Мои волосы трепало в разные стороны, и я телом ощущала прохладу. Но подумать, отчего случилась такая перемена, я не успела: вода ударила меня в спину с невероятной силой. Мне казалось, я рухнула на землю с дерева. Дышать стало больно, да и невозможно. Поток воды вышвырнул меня вперед, и я зажмурилась. Только камень в руке продолжал гореть.

Торей ухватил меня за запястье и притянул к себе. Я свободной рукой обвила его шею и ногами — пояс, а он обеими руками вцепился в меч.

Вода накрыла нас несколькими волнами с разницей в половину вдоха.

Я чувствовала, как одежда тяжелеет от воды.

Ударив в последний раз, море обогнуло двор полукругом, выбило напором ворота и разлилось в разные стороны.

И я, и Торей рухнули на землю, откашливаясь. Мы оба промокли, с волос капала вода. Ветер пронизывал тело.

Я оттолкнула камень подальше от себя и села.

Все валгомцы, кто услышал приказ Торея, отпускали мечи и вынимали их из земли. У стен двора лежали люди, но издали было неясно, живы ли они.

— Ава.

Я повернулась, и Торей приложил ладонь к моей щеке. Это было иное ощущение, не как от прикосновения нитью. А как…

— Ты не дух.

— Что?

Он сгреб меня в объятья, и сквозь мокрую одежду я ощутила теплоту его тела. Я чувствовала его дыхание, и оно приятно обжигало кожу. Из груди вырвался судорожный вздох. И стоило Торею ослабить объятия, я сама обхватила его шею руками и уткнулась в нее носом. Что бы это ни было, как бы это ни выглядело, мне хотелось запомнить миг, когда я впервые обняла дорогого сердцу человека.

— От тебя пахнет полынью, — засмеялась я сквозь слезы, прижимаясь к нему как можно крепче.

Должно быть, в комнате Викая всегда так пахло и ткань хранила запах, а может, и во всем замке, я не знала. Но я чувствовала аромат полыни, я чувствовала Торея рядом, милостивая Светава!

Он тоже засмеялся и провел ладонью по моим волосам, задержав ее на затылке.

Мир смолк, и я упала на землю сквозь него.

Торей поджал губы, а затем, ухватив нить, подал мне руку.

— Что это было? — спросил он, вглядываясь в мое лицо.

— Должно быть, из-за Каргаша. Не вытянул душу, потому что я и есть душа. — Я быстро покачала головой. Меня охватывала обида. — Не знаю. Не спрашивай лучше.

— Не буду.

Я запустила пальцы в волосы, стараясь не смотреть на него. Стало неловко за столь пылкие объятья.

Люди вокруг поднимались с земли, помогали друг другу.

Море уже шумело вдали на своем привычном месте.

Торей наклонился и поднял камень, посмотрел на него и повертел в руках.

— Он все-таки засиял.

— Прости, я не придумала ничего другого. Ты лежал там, перед Мирославом и… А где он?

Я огляделась, но Торей указал рукой в сторону ворот. Подле них распластался Мирослав: ноги были задраны к небу, а голова подогнута так, что вряд ли ему было удобно дышать. Если он еще мог дышать.

— Надеюсь, помер.

— Ава!

Я отмахнулась от Торея и двинулась вперед. Мне хотелось, чтобы всех лжеиирданцев поскорее заключили под стражу.

Большинство мятежников были у стен, но нескольких могло и выкинуть за них, предположил Торей, поэтому отправил туда двух дружинников. Немногие валгомские воины еще были в состоянии держаться на ногах, а погибло большинство тех, кто охранял замок.

Торей приказал связать всех «гостей» и отправить в темницы. Мирославу же он велел выделить особое помещение, в которое он и сам скоро спустится, чтобы получить все ответы.

— Не думаю, что он тот самый Дамай. Вряд ли бы предводитель отправился сам, скорее уж послал кого-то, кому доверял.

Мы сидели у входа в замок. Торей перетягивал свои раны, и иногда ему приходилось держать повязки зубами.

Я выжимала ткань штанов. Уже и забылось, до чего же неприятно носить мокрую одежду.

— Ты как, к слову? Тонар…

— Не хочу об этом. Не сейчас, ладно? — со всей вежливостью, на которую только способен, улыбнулся Торей. — Я должен сохранять хладнокровие, пока не буду знать, что хотя бы жители замка в безопасности. Разговоры о брате лишат меня разума.

Я примирительно подняла ладони.

Тонар был жив. Более того, он был заодно с мятежниками… Торей был прав, он обезумеет, если начнет думать об этом.

Он в очередной раз ухватился зубами за повязку и натянул ее, но замер, смотря за мою спину. Глаза расширились, а лента выпала изо рта.

— Что еще? — Я обернулась.

Лес вокруг Овтая горел.

— Милостивая Светава.

Мы поднялись с места и бросились к воротам. Но стоило нам выбежать на середину двора, стало ясно, что горели не несколько деревьев, а каждое.

— Не могли же мятежники враз поджечь их? — спросила я.

Пламя поглотило стволы, но дальше не переходило, хотя рядом была сухая трава.

— Я думаю… — Голос Торея дрогнул. — Я думаю, это плата за то, что Каргаш засиял.

25. Тебе пора идти

Пламя так и не перешло на траву или дома и продолжало гореть ровно, устремляясь к небу. Треск огня было слышно даже из двора замка. Деревья не сгорали в огне, они будто готовы были гореть так вечно.

Торей приказал пока оставить тела, раненых отвести к лекарям, а мятежников — в темницы. Одна половина дружинников выполняла поручение, а другая — стаскивала на телегу ведра и бочки с водой.

Овтай был окружен огнем, и что бы там ни было, воздух наверняка становился тяжелым и людям была нужна вода.

Я бродила вдоль стены. Возле нее остались тела, и мне хотелось убедиться, что среди них не было Тифея. Часть меня понимала, что его не могло там быть, но другая стонала и твердила, что нужно проверить.

Проходя мимо одного из мужчин, я остановилась.

Это был он.

Тот мужчина, кого я встретила за оградой на Очижи. Кто-то в битве рассек ему горло и грудь. Его глаза были полузакрыты, а пальцы рук распухли от переломов, словно по ним случайно прошлись. Он был крупным и широким, волосы — темными, руки — крепкими и громадными. Я по-прежнему не помнила лица, но была уверена, что это он убил меня. И мне стало его очень жаль. Теперь его закопают где-нибудь за конюшней, и он не вернется в родной дом, по нему не зажгут поминальный костер, он не найдет дорогу в Тоначи. Я хотела бы сказать, что поделом ему, но не могла.

— Пусть милостивая Светава позволит тебе блуждать по ее владениям, — прошептала я напоследок.

Из замка вышли Кисей и Дагар. Первый, завидев Торея, бросился к нему и обнял, хлопнув по спине.

Я оставила бессмысленные поиски и поспешила к ним.

— Что тут было? — удивился Дагар, разглядывая двор.

— Вы не поверите, но битва. — Торей вытащил из кармана Каргаш и впихнул ему в руки. — Убери это куда-нибудь под замок, а лучше под два. И, Дагар, — он улыбнулся, — благодарю за стрелы. Я думал, ты с мятежниками.

— Видава меня упаси! — без привычной надменности ахнул тот. — Ты, разумеется, не подарок, но все же мой князь.

Торей ему учтиво поклонился.

«Не говори пока о Тонаре никому, хорошо?» — попросил меня Торей чуть раньше. Пусть в замке пока думают, что у них есть князь и он не с предателями.

Советник уложил камень в рукав охабени.

— Торей, лес горит и дальше Овтая. Я поднимался на крышу, чтобы посмотреть, что случилось. — Кисей посмотрел на телегу. — Куда это?

— В город. Я пока не понимаю, что происходит, поэтому будем считать, что пожар и людям нужна помощь. Ты сможешь держаться в седле? После битвы уцелело слишком мало людей.

— Я могу. — Он кивнул. — Могу.

Торей с благодарностью ему улыбнулся.

Я стояла рядом, но молчала. Мне было стыдно, что я воспользовалась Каргашем даже после всех предупреждений, и оправдание, что я хотела спасти Торея, не утешало. Теперь и вовсе было неясно, что станет с Лесами и Равнинами. Там тоже горел огонь? А что, если мой поступок потянет за собой череду бедствий?

— Эй, — прозвучал мягкий голос рядом.

Я подняла взгляд.

Торей положил ладонь мне на плечо и покачал головой.

— Разберемся. — Он ободряюще сжал пальцы, а я только кивнула. Разберемся, как и со всем, что уже свалилось на наши головы.

Воевода уже закреплял веревками бочки с водой.

— Как Викай?

— Он с Атютой, — отозвался он, чуть повернувшись ко мне. — Сказала, что не даст ему умереть, а она упертая, сами знаете.

Когда все было готово, я, Торей, Кисей, Юрей и еще двое дружинников выдвинулись в Овтай. Воевода вел повозку, а мы на конях держались клином.

Кисей заставил Торея надеть доспехи, и теперь при движениях князя они скрипели.

«Тебе больше непозволительно быть дуралеем», — только и добавил воевода.

Чем ближе мы оказывались к лесам, тем яснее я видела — огонь был необычным. Деревья точно не подожгли мятежники. Это был тот самый хаос, который пророчила вирься.

— Торей, что же я наделала, — пропищала я ему в спину.

Мы были справа от повозки и замыкали ряд, поэтому никто не мог слышать меня.

Он ничего мне не ответил, и я была благодарна, потому что в мире не существовало речей, которые бы меня оправдали и утешили. Нужно было швырнуть камень в Мирослава, а не загадывать желание!

На подъезде к городу мы заметили несколько человек, пытающихся потушить огонь: они выплескивали на деревья воду, но толку не было никакого.

— Юрей, скачи с северной стороны леса, убедись, что там нет еще людей. Я пойду с южной. Кисей, воду на главную площадь. Остальные — сопровождать воеводу. Встретимся там!

— Понял, — отозвался Кисей, а остальные кивнули.

Торей повернул Тьму направо, и мы помчали вдоль леса.

Пламя не съедало деревья, и они напоминали мне тонкую лучину. Огонь обнимал стволы и ветви, еще не успевшие нарастить листву, но вблизи они казались мне руками, сухими и изогнутыми, жуткими и пугающими.

Мы проскакали достаточно далеко, и въезда в город уже не было видно.

Впереди показалось несколько человек. Они мчались верхом в нашу сторону.

Торей поднял руки, показывая, что мы не враги. Его голова была непокрыта, поэтому люди должны были признать в нем князя. И они признали. Потому и обнажили клинки.

Мятежники.

Торей выругался и потянулся к своему мечу, попутно хлопнув Тьму по боку. Он не собирался разворачиваться, потому что тогда бы привел этих людей к Кисею и остальным, подверг бы опасности и их, и мирных людей.

Поджидали ли нас здесь или встреча была случайной — неважно! Я вытянула душу из меча Торея и приготовилась драться.

Их было шестеро.

— Мы не будем сражаться, пока не уведем их дальше от города, — сообщил Торей. — Сейчас нужно только пробить дорогу.

— Поняла.

Я покрепче сжала рукоять и вовремя подставила сталь, когда меч врага едва не коснулся ноги Торея.

Тьма храпел и мчался изо всех сил.

Торей вонзил меч в руку другого нападавшего, но вытащить сталь на ходу не смог — его едва не стянуло с коня.

— Вот ведь! — проворчал он, проводив клинок взглядом. — Выходит, только убегаем.

Мой меч остался, поэтому я была готова отбивать князя Великих лесов. Я была готова убивать за Торея.

Мятежники гнались за нами, но Тьма был быстрее.

Я чувствовала, как горели свежие раны Торея, которые он так усердно перетягивал повязками. Меня мутило от этого чувства, но я старалась собраться с силами. Я была нужна ему.

— Сможем оторваться? — прокричала я сквозь ветер.

— Постараемся. Давай, дружок. — Он хлопнул Тьму по шее ладонью.

Мир для меня на мгновение исчез, а вернулся острой болью в боку.

Торей вскрикнул и наклонился вперед. Из его тела торчала стрела.

Тьма почувствовал опасность, поэтому без указаний прибавил скорость. Еще немного, и его копыта заплелись бы друг о друга.

— Не выпрямляйся. — Я придавила Торея ладонью, и он полностью лег на шею коню.

Рукой он все еще держал поводья и потянул их в сторону, к полыхавшему лесу.

Мятежники были далеко, но надеяться, что они нас не найдут, было бы глупо.

Я чувствовала слабость Торея, а раненый бок горел огнем.

Не в силах больше сидеть, он остановил Тьму.

— Что ты делаешь?

— Нам не уйти.

Я кивнула.

— Хорошо, тогда перебью их всех.

— Ты сама едва держишься из-за моих ран, — через силу сказал он. — Им достаточно прицелиться из лука и попасть в меня… Ава, кажется, на этот раз нам и вправду не повезло.

Вдали уже слышался конский топот.

Он спрыгнул с Тьмы, а когда и я оказалась на земле, хлопнул его по боку и приказал скакать дальше. Не сразу, но конь повиновался.

Я сжала меч и повернулась лицом к дороге, на которой вот-вот появятся мятежники. Слабость Торея не давала мне стоять прямо, и все же я пыталась.

— Ава.

— Не смей, даже не смей прощаться со мной! — Мой голос дрожал от злобы. — Мы с тобой побывали в норе у вирьси, делили проклятие, смогли поймать мятежников, не смей прощаться со мной, Торей!

Я кричала и чувствовала, как по щекам бежали слезы, но не потому, что с его смертью и я перестану существовать в этом мире.

Я хотела, чтобы он жил.

Хотела уберечь его, но моя беспомощность вновь встала между мной и моими желаниями.

— Ава, посмотри на меня, — ласково попросил он.

Я решительно покачала головой, и тогда теплые пальцы заставили меня повернуться.

Топот копыт приближался.

Курчавые волосы Торея растрепал ветер. Его лицо было в порезах, кое-где запеклась кровь. Он держался за бок рукой, пытаясь хоть как-то унять боль. Но он улыбался, словно нам не грозила опасность. Он улыбался, как во время нашего танца на Очижи. Это было… вчера? Мне казалось, прошла целая жизнь.

— Так какие клички шиньянцы дают коням?

Я шмыгнула носом.

— Что?

— Возле реки, помнишь? Когда мы возвращались из лагеря.

Я усмехнулась и от этого заплакала еще горше. Лицо Торея расплывалось перед глазами, и я утирала слезы, желая смотреть на него как можно дольше.

— Нашу звали Моркошка.

— Мор… что? — Торей улыбнулся еще шире. — Это что за кличка такая?

— Я так в детстве морковку называла.

Мой голос дрожал из-за слез, но я старалась улыбаться. Я правда старалась, потому что не хотела, чтобы мы расставались вот так. Не хотела, чтобы он видел, как я его оплакивала.

Он засмеялся и кивнул. Под его глазами тоже были мокрые следы.

— Как же я рад, что неверно прочитал заклинание.

Меч выпал из моих рук и исчез.

Я рыдала.

Мы столько пережили вместе, но так глупо попали в западню. Если бы я была сообразительнее, если б я смотрела внимательнее, если бы я вспомнила лицо Мирослава в темном лесу…

— Прости меня.

Но Торей покачал головой.

— Нет, это ты прости. Я заставил тебя жить после смерти, заставил отнимать жизни, я… — Он стер большим пальцем слезу на моей щеке. — Теперь тебе пора идти. — Он сглотнул и снова мне улыбнулся. — Ава из Радоги, я считаю твою клятву исполненной…

Я распрямила плечи и ухватила его за пальцы.

— Торей, нет! Постой!

Голоса были уже рядом. Я слышала, как доставали мечи из ножен.

Он не сводил с меня взгляд.

— Уходи в Тоначи…

— Подожди! — Я вцепилась в его плечо.

— И обрети покой.

Мое тело засветилось, и я невольно ахнула. Было снова тепло, как под лучами солнца, но тепло не приносило покоя.

Я бросилась вперед, чтобы обнять его.

Прикоснуться в последний раз.

— Торей, пост…

Грядет с востока ветер

Грядет с востока ветер, он нам укажет путь.

И ты ищи меня. Ты знаешь, как вернуть.

Я потерялся между тысячью огней.

Ты ветру доверяй. Найди меня скорей.

Стародавигорская песнь

1. Настойка полыни в кармане

Овтай выстоял чудом, не иначе, но поражение все равно витало в воздухе. Кисей ощущал его горечью в горле, и хотелось прокашляться. Он стоял у окна в покоях Торея. Двор успели восстановить после недавней битвы и наводнения, а вот деревья все еще горели, напоминая о недальновидности воеводы. Куда он смотрел, пока у него под носом жили враги? Уж не нарочно ли тогда в лесу стрела угодила именно в него? Умри он, и никто бы не признал в Мирославе самозванца, ведь с войны в Иирдании вернулись лишь немногие. Что же, он все равно удружил мятежникам и слег в лекарскую хоромину.

— Все потому, что ты заставил меня лечить раны. Я должен был стоять рядом с тобой, пустоголовый ты князь, — тихо прошипел он, будто друг был здесь. Воспоминания о Торее вызывали только улыбку, как бы воевода ни силился злиться.

Коридор встретил его тишиной. Без друга замок казался пустым и даже чужим, хоть Кисей и вырос в его стенах. Мысль все бросить и сбежать приходила на ум утром, днем, вечером и перед сном. Но и здесь Торей вмешался. Снова взял с него слово, да еще и Викай оказался болтливым.

— И зачем ты только рассказал Дагару о капризе княже? — сокрушался воевода, когда в очередной раз навещал старика.

Теперь у лекарей работы невпроворот — раненных в битве за замок было слишком много. Атюта и еще несколько человек без устали выхаживали каждого, но все равно считали потери. Вчера Кисею пришлось распорядиться о захоронении четверых. Двоих он знал еще со времен военного лагеря, гулял на их свадьбах и даже держал на руках ребенка одного из них.

Мятежников тоже хоронили. Не все, правда, были мертвы. Но Кисея больше волновало, что они расскажут ему перед тем, как отправятся в Тонаши. Расскажут ли правду, будут ли молить о помиловании взамен на откровенность? Но те молчали.

В ответ на вопрос Викай только наградил воеводу невозмутимым взглядом и протянул руки за тарелкой с кашей.

— Потому что ты единственный в замке, кто не лишился рассудка.

Старик исхудал. Привычно пухлые щеки впали, кожа напоминала выбеленную ткань, а седые волосы искрились в солнечных лучах. Еще никогда Викай не был так близок к краю своей жизни, как теперь. Ему все еще не удавалось подняться с ложа. Кисей подал ему тарелку и сел на край кровати. С тех пор как он и остальные вернулись в замок без князя, Дагар не выпускал его из виду: то допрашивал, то советовался, то угрожал, и все же не принимал никаких решений без его слова. Кисею это не нравилось, но он продолжал молчать и подчиняться воле князя.

— Плохо спится, молодец? — заботливо протянул Викай, вглядываясь в его лицо и щурясь.

Заметил все же. От него не укроется: старик всегда был чутким к чужому состоянию, а под глазами Кисея давно залегли тени. Он и впрямь спал плохо: сновидения погружали его в ужасные миры, откуда он возвращался с криками и дико колотящимся сердцем.

— Снова милая Ава звала?

— Не звала — стояла рядом с кроватью.

И так было почти каждую ночь. Стоило Кисею задремать, перед ним являлась Ава: напуганная, с той же растрепанной косой и одна. Она то кричала, то плакала, то молча смотрела на него осуждающим — так ему казалось — взглядом, но не говорила и слова.

Викай задумался.

— Быть может, она пытается мне сказать, где Торей?

— Заклинание связывает только ойме и того, кто ее призвал. Если Ава пытается заговорить с тобой, то… То она уже не с Тореем.

Кисей сжал кулаки, глядя перед собой. Нет, он не собирался так просто отказываться от этой мысли.

— А если он приказал ей связаться со мной? Она ведь могла видеть его воспоминания. Что, если и в головы других смотреть может?

— Не припомню, чтобы кто-то из тех, кто призывал духов-хранителей, делились подобным.

— Но ведь заклинание было неправильным.

Кисей понимал, что пытался убедить не Викая, а себя, цеплялся за бессмысленные надежды, что его горе-друг попросту где-то там, у врагов, израненный, но живой. От этого было нестерпимо больно в груди. Что он сказал ему напоследок? Бросил ли шутку или попросил не угробить себя и весь Овтай? Или же покорно принял поручение своего князя?

— Знаешь, это словно… словно и не сны. Я будто в бреду, когда сон еще не пришел, но и сил цепляться за явь уже не осталось. Тогда-то я ее и вижу. — Кисей перевел взгляд на окно. — Она так напугана.

Он каждый раз пытался заговорить с ней, снова и снова спрашивал, где они, но Ава только смотрела на него, а в последний раз протянула руки, будто хотела ухватить его за ворот, но ладони замерли в полудвижении, а пальцы принялись царапать воздух. Если бы он только мог получить ответ, узнать, что произошло! Если бы он мог.

Кисей выпрямился.

— Скажи, а где в Лесах проживают те, кто может говорить с вайме?

Викай, до этого размешивавший кашу, поднял на него взгляд.

— Ты что удумал?

То, что он удумал, заставило Кисея спрыгнуть с кровати в готовности мчать по деревням в тот же миг.

— Призвать Аву. Если ты прав и заклинание ее уже не связывает, она должна попасть в Тонаши. Я слышал о людях, которые могут говорить с умершими, нам нужно лишь найти такого!

Он понимал: даже если найдет этого человека и Ава заговорит его голосом, то сказанное ею может стать громом для Кисея. Торей мог быть мертв уже долгое время, а Ава — обратиться неупокоенной душой, которой нет места ни на земле, ни в забытии. И все, что получит Кисей, — осознание, что дальше ему придется идти одному. На его плечи по-настоящему ляжет ответственность за Леса. Но так он хотя бы будет знать, что Торея в этом мире больше нет. От этой мысли сжало горло.

— Твоя правда, молодец. — Викай поставил тарелку на столик. — Если Ава тебе не снится, а является, значит, хочет что-то сказать. Милое дитя, она и из другого мира пытается помочь нам!

Впервые за два семиднева с пропажи князя Кисей ощутил тепло в груди. Так отзывалась надежда на то, что тьма неизвестности вокруг вот-вот рассеется.

Викай рассказал о женщине, что живет в деревне почти на границе с Великими Равнинами. Якобы она пришла издалека и славится тем, что общается с давно умершими, а еще заглядывает в скорое будущее. Поговаривали, что к ней даже сам покойный князь Торай однажды наведывался, да только на это Кисей лишь усмехнулся. Отец Торея не покидал замок с тех пор, как умерла княгиня, потому-то о бедности людей и голоде знал лишь по слухам. Ируна. Так звали ведунью, которую Кисею предстояло найти.

Они гнали коней весь день и к ночи, одолев половину пути, добрались до трактира. Рана после стрелы все еще не давала Кисею покоя, а потому он бесконечно пил настойку из полыни и зажевывал ее листьями мяты.

— Захмелеешь ведь, — напомнила ему Наяна, помогая снять кафтан.

— Столько выпил, что уже вряд ли, — отшутился он.

После лекарства боль ненадолго утихала и двигать рукой становилось легче, но держать меч он сможет еще нескоро. Потому и пришлось взять с собой в сопровождение друзей: если Кисей наткнется по пути на мятежников, то окажется беззащитен. Замок пришлось покинуть тайно, оставив Юрея следить за порядком. Чем меньше людей знает, что взбрело в голову Кисею, тем лучше.

Пока Варий отправился раздобыть еды, он и Наяна расположились в крошечной комнате.

— Думаешь, она скажет нам, что произошло с Тореем?

Кисей бросил кафтан на одну из двух кроватей и уселся рядом. Благо, была еще и лавка, не то кому-то бы из мужчин пришлось спать на полу. А зная характер Наяны, это место заняла бы она.

— Конечно, мы хорошо заплатим ей за то, что она потревожит Аву.

— Я о ней и говорю.

Он поднял на нее взгляд. Все эти дни Наяна только и твердила, что Ава могла предать Торея, чтобы обрести свободу, а то и вовсе мятежники-шиньянцы все придумали и заставили Торея ошибиться в заклинании, подсунув неверные слова! Мысль о том, что Торей просто был неучем, никак не хотела приживаться в ее душе.

— Если она откажется или попросит что-то взамен? У нас нет времени потакать капризам мертвой девчонки.

Усталость Кисея боролась с его природным спокойствием. И еще ему надоело повторять всем одно и то же: Торей доверял Аве. Какие еще нужны были доказательства?

— Я ей не доверяю. Никогда не доверяла, — словно услышав его мысли, закончила Наяна.

— Дух или живая, но не припомню ни одну женщину в его окружении, которой бы ты доверяла.

Наяна фыркнула, и пряди у лица колыхнулись от дыхания.

— Ты словно не понимаешь, на что способны женские чары! Она могла его одурачить, а сама…

— Хватит, — выдохнул он и прикрыл глаза ладонью. — Вот свидишься с ним и скажи уже о своих чувствах, потому что в безмолвии они обращаются ненавистью ко всем, кто рядом с ним.

Рваный вздох Наяны означал, что каждое слово Кисея пришлось точно в ее сердце. Он посмотрел на девушку и увидел, как она залилась краской и опустила взгляд на свои сапоги. Кашлянув для привлечения внимания, он похлопал по месту рядом с собой. Наяна сразу же забралась с ногами на кровать и прильнула лбом к здоровому плечу воеводы. «Давненько такого не было», — пронеслось в его голове. Это в дружине она была подчиненной, но наедине они снова становились друзьями, которые выросли вместе и пополам делили если не все, то многие невзгоды. Это в дружине она была бойкой и ничем не уступала многим бравым воякам, но только близкие знали, насколько трепетной была душа Наяны.

Кисей до сих пор помнил день, когда его дядя вернулся из долгой поездки в горную деревню на севере и привез с собой двоих детей. На вид ровесники Кисея, они были робкими, а их лица и руки покрывали ссадины. Виски парнишки были выбриты, а остатки темных волос собраны в хвост на затылке. Он казался тощим и слабым, но глаза горели решимостью в любой миг вступиться за сестру. Однако девочка тоже не собиралась давать себя в обиду: сжала кулаки и зыркнула на Кисея, который по сравнению с этой смуглянкой выглядел белым, словно первый снег. И какими же неряхами были эти дети! В Овтае даже простолюдины были не так грязны! И все же, хоть они казались дикими зверятами, но жались к дяде Кисея как к единственной защите.

«Этих бедных детей нужно спрятать и обогреть. Справишься, Кисей?» — сказал он тогда и мягко подтолкнул оборванцев к племяннику.

Наяна не плакала, но крепко сжимала его руку, сидя рядом.

— Он знает, что мы не поженимся и чувств, кроме братско-сестринских, у нас с тобой нет, — протянул Кисей, стараясь говорить как можно мягче. На самом деле у него не было сил на душевные муки подруги, но отвернуться от человека, когда тому тяжко, он не мог. — А вот если скажешь, что считаешь Аву предателем, — шибко его разозлишь.

Наяна пробурчала что-то о несправедливости, но Кисей не вслушивался. Рана уже снова ныла.

Вскоре вернулся Варий с едой. Есть в общей комнате с остальными постояльцами было рискованно — Кисею не хотелось лишний раз сталкиваться с мятежниками. И пусть за два семиднева не было нападений ни на замок, ни на соседние деревни, думать, будто все закончилось, было бы глупо. И это тоже вселяло надежду на то, что Торей жив, — мятежники не стали бы убивать его сейчас, скорее всего, захватили в плен. Тогда почему так долго ничего не происходило? Затишье раздражало не хуже шума.

А ночью он снова увидел ее. Ава стояла рядом с постелью. Взгляд скользил по его лицу, а губы безмолвно дрожали. Она часто дышала, будто все это время бежала, ее волосы растрепались, а красная лента, всегда висевшая у лица, исчезла.

— Скажи, где вы! — произнес он, вскакивая и опираясь рукой на тонкую перину. Резкая боль в плече пробудила разум, и Ава растворилась в воздухе, оставив лишь послевкусие бессилия.

Они покинули трактир на рассвете и прибыли в нужную деревню к полудню. Кисей никогда здесь не бывал, хотя подолгу разъезжал по Лесам. Место казалось малолюдным, но что удивило его больше всего — это деревья. Их не было.

Пока они сюда добирались, воевода с грустью отмечал, что проклятье Каргаша коснулось всего княжества — огонь не угасал, наполняя воздух гарью, а от дыма даже ясный весенний день становился смурным. Но эту деревню окружали лишь пеньки.

— Они не могли вырубить их горящими — дома стоят рядом, пламя бы перепрыгнуло на крыши. — Варий поравнял лошадь с конем Кисея.

— Видимо, о даре предсказания ведуньи не лгут, — только и улыбнулся воевода. Он всерьез рассчитывал на этот дар и собирался заполучить его любой ценой. Даже если для этого придется опустошить казну, очаровать ведунью или угрожать ей. С каких земель она сбежала и что искала в Лесах? Защиты? Он предложит ей как дружбу, так и гибель, если потребуется. Почему засиял Журавль, Кисей тоже не знал. Он едва ли перемолвился парой слов с Тореем с момента, когда на Викая напали, но по лицу Авы догадывался: предупреждение вирьси все же сбылось.

Их отряд привлекал внимание, хоть все трое оделись не как воины, а воевода и вовсе натянул на голову капюшон, скрывая цвет волос. Но люди все равно смотрели им вслед и перешептывались. Кисей хлопнул поводьями, подгоняя коня. Чем ближе они были к нужному дому, тем меньше терпения у него оставалось. Он никогда не верил в колдовство, духов и Тонаши — ровно до мига, пока не увидел полупрозрачную Аву в покоях княжича. И теперь эта новоиспеченная вера — все, что у него осталось с тех дней. Нет уже ни друга, ни его духа-хранителя, только вера в невозможное.

Дом был последним в деревне и стоял в окружении множества пеньков. Казалось, он его построил много зим назад; кое-где покосился, и крыльцо прохудилось, но двор выглядел опрятно: ровный забор из свежей древесины, корыто для воды, аккуратно скошенная трава, поленья и сложенные рядом дрова. А еще лавка и колодец. От этого места веяло покоем, которого Кисей не ощущал уже давно. Ни в привычном ему лагере, ни в замке, ни где-либо еще ему не было так спокойно, как здесь, в чужом незнакомом месте. Это удивляло и настораживало. Неужто на них напустили какие-то чары?

— А деревья просто так не пропали, — усмехнулся Варий, кивая на новые постройки.

Из дома показался мужчина в расцвете лет: седина едва припорошила его темные волосы и негустую бороду, но выглядел он молодо — высокий, с прямой осанкой и широкими плечами. Статность в его облике обычно была свойственна тем, кто с детства воспитывался при дворе или в дружине.

«Воин?» — подумал Кисей.

Мужчина хромал на правую ногу, но будто этого не замечал. Он улыбнулся гостям, и морщинки разбежались по лицу. Он быстро спустился с крыльца и произнес, кланяясь:

— Уж не из столицы ли гости?

Кисей удивленно дернул бровями. Неужто?..

— Воистину слухи не лгут, — кивнул воевода. — Тогда вы знаете, зачем мы здесь?

Мужчина быстро покачал головой и склонился еще ниже.

— Не так, сударь. Узнали давеча, что приедете, а в головы дочь не смотрит, не умеет.

Дочь? Они искали взрослую женщину, но едва ли этот мужчина мог быть ее отцом.

— Меня зовут Кисей, а это Варий и Наяна. Мы прибыли к Ируне.

— Меня Атором звать. — Он наконец-то выпрямился, но смотреть в лица гостей не решался, глядел куда-то в пустоту между ними.

«Боится».

— Я провожу вас, идемте. — И с неожиданным для своего увечья проворством Атор поспешил за дом. Кисей хотел было идти за ним, но Варий ухватил его за рукав, потянул на себя, а сам обогнал и оказался впереди. Так он напоминал об их уговоре еще в замке: теперь воевода должен быть втрое осторожнее, ведь Торей поручил ему жить и заботиться об Овтае.

— Почему вокруг деревни вырублен лес? — Наяна шла последней и оглядывалась по сторонам, будто ждала нападения.

— Так ведь знали же, что загорится, потому и вырубили, — добродушно отозвался хозяин дома.

«Сомнений у меня не осталось», — подумал Кисей и прибавил шаг. Они были в нужном месте.

Атор вывел их на задний двор, к маленькой стайке, где обычно держат кур. Она была сколочена из ветхих досок, прибитых друг к другу полотном, будто свет никогда не должен просочиться вовнутрь. Вместо двери на входе висела тяжелая ткань.

— Дочь внутри. — И чуть тише добавил: — Она у меня робка и незнакомцев боится, так что вы уж не ругайте ее, коли она что не по душе скажет.

Образ взрослой и волевой женщины, проделавшей длинный путь до Лесов, женщины, смелой настолько, что дерзнула обучаться ведунству у вирьсей, понемногу таял в мыслях Кисея. Сколько лет было той, что ждала его за этой тканью? Он протянул руку к стайке.

— Нет уж, — вмешался Варий. — Я проверю сперва, нет ли опасности.

И не дожидаясь ни от кого ответа, вошел внутрь.

Многих усилий Кисею стоило, чтобы не возмутиться, а лишь шумно вздохнуть. Такая забота начинала докучать ему, но высказать недовольство не позволяло лишь одно воспоминание: он точно так же защищал Торея до самых последних мгновений. Всегда и везде, с самой первой встречи в лесу детьми и до мига, когда их кони разошлись в разные стороны у опушки горящего леса. Варий вышагнул из стайки и посмотрел на друзей с недоумением.

— Ты удивишься, — только и уронил он, пропуская воеводу.

Кисея встретила темнота. Единственным источником света была зажженная лучина. Она стояла на деревянном ящике, который заменял стол. А за ним сидела худощавая девочка. Ребенок.

Темные волосы собраны в две косы, потрепанный черный платок прижимал выбившиеся волоски к макушке. Левый глаз вместе с бровью скрывала повязка. Серое полотно простецкой женской рубахи висело на острых плечах, подчеркивая худобу Ируны. Щеки ее тоже были впалыми. Посмотреть на гостя она не решалась, только указала ладонью на место напротив себя.

Кисей мельком взглянул на Вария, который остался с ним в этой темноте.

«Удивишься». Он угадал его впечатление от встречи. Где могущественная женщина, о которой говорил Викай? Может быть, она умерла, пока они скакали сюда, а теперь ее дочь пытается заменить мать? Чем ему может помочь ребенок? Не могла ведь она обучаться у вирьси, ей зим двенадцать от силы!

Ируна дернула ладонью уже требовательнее и на этот раз посмотрела на Кисея.

— Мой дар только в темноте есть, — промямлила она так тихо, что воевода почти ничего не расслышал.

— Не темнота меня смущает, — как можно мягче отозвался он.

— Но вы все равно примете мою помощь.

Она говорила робко, но держалась так, будто пережила не одну беду. Маленькая и напуганная, но отважная. Знавал Кисей уже одну такую. При этой мысли он едва улыбнулся и присел на указанный ящик.

Ируна тут же протянула к нему ладонь, избегая его взгляда.

— Сперва плата.

Он ухмыльнулся.

— Ты смелая для своих лет, это похвально. Быть может, в будущем ты вступишь в ряды княжьего войска, когда подрастешь.

— Мне немилы битвы.

— Мы бьемся только в темные времена.

— Времена всегда одни для тех, кто хоть раз прикоснулся к оружию. Им вы будете вырубать свою правду на телах тех, кто не согласен с вами. Такова сила оружия. А мне милее людям помогать.

— Но при этом ты берешь плату за свою помощь.

— Дружинники тоже получают жалованье.

Кисея забавляла эта малышка и ее упрямый нрав. Она ни разу за короткую беседу не взглянула на него, но по-прежнему держала ладонь в ожидании платы.

— Монеты у моего друга, он заходил сюда передо мной…

— Нам не у кого покупать. Торговцы здесь бывают редко, а еду мы худо-бедно выращиваем сами, — быстро ответила она.

— Тогда чего же ты хочешь?

— То, что лежит у вас за пазухой. Я видела, как вы отдаете это мне.

Ладонь Кисея легла на ткань, пальцы нащупали пузырек с настойкой полыни.

— У отца больное колено, а лекарств у нас нету, и в округе тоже. В лес за травами идти теперь опасно.

Ему будет очень плохо по дороге в замок без этого пузырька. Постучав несколько раз по стеклу, он выдохнул и поставил перед ней лекарство:

— Что же, отдавал так отдавал.

Ируна сгребла его другой рукой и упрятала под ящик, а затем снова требовательно дернула свободной ладонью.

— Так чего вам надобно от меня?

Кисей вздохнул. Не нравилось ему, когда люди боялись его беспричинно, а по тону Ируны становилось ясно: она ждет, чтобы гости поскорее покинули их с отцом дом. Не было у Кисея времени на вежливость, он пришел сюда за одним ответом.

— В Тонаши есть душа, с которой я хочу поговорить. Ее зовут Ава, она из Радоги Великих Равнин…

— Нет ее там.

Воевода опешил. Нет где? В Радоге? В Тонаши?

— Она за вами по пятам бродит. Зовет вас, нужны вы ей. Сказать что-то хочет, да не может, она теперь немая тень.

Кисей ощутил, как по его телу пробежала дрожь. Ируна требовательно дернула ладонью, и Кисей вложил свою руку в ее крохотную.

— Ты можешь…

— Т-ш-ш-ш, — резко отозвалась девчушка и закрыла глаза. — Я слушаю.

В Кисее смешались чувства. Вид этой маленькой, но серьезной девочки его и смешил, и настораживал. Выглядела она младше своих зим, так откуда ж пошли слухи о том, что здесь проживает женщина? Откуда они с отцом пришли? И хватит ли у него средств расплатиться? Что она попросит взамен? Его жизнь? Что же, он и ее будет готов отдать, если это вернет Торея.

Вдруг Ируна в ужасе отбросила руку Кисея от себя, как дохлую крысу.

— Не делайте этого. Нельзя ее сюда, душа будет гореть.

Кисей лишь покачал головой, не понимая, о чем она. Ведунья обреченно выдохнула и мягко оттолкнулась от стола:

— Но вы все равно это сделаете. Князя иначе не вернуть.

— Так он жив? Где он?

Ируна замотала головой.

— Я не знаю. Но она знает.

— Ава?

Ируна кивнула. Кисей шумно вздохнул и приложил ладони к вискам.

— Пожалуйста, Ируна. Я не понимаю твоих слов. Скажи, что я должен сделать, чтобы найти князя Торея?

— Обратиться к Калмоланго[17]. Старик с голубыми глазами вам поможет.

— К Калмоланго?..

И стоило произнести это имя, смысл ее слов дошел до его разума. От этого дрожь пробежала по телу во второй раз.

2. Мой далекий свет

Он стер большим пальцем слезу на моей щеке.

— Теперь тебе пора идти. — Он сглотнул и снова мне улыбнулся. — Ава из Радоги, я считаю твою клятву исполненной…

Я распрямила плечи и ухватила его за пальцы.

— Торей, нет! Постой!

Голоса были уже рядом. Я слышала, как доставали мечи из ножен.

Он не сводил с меня взгляд.

— Уходи в Тоначи…

— Подожди! — Я вцепилась в его плечо.

— И обрети покой.

Мое тело засветилось, и я невольно ахнула. Было снова тепло, как под лучами солнца, но это не приносило покоя. Я бросилась вперед, чтобы обнять его, но сжала пустоту. Меня окружало поле, покрытое густым вязким туманом. Лишь вдали мерцал мутный свет, как от лучины. Свет, до которого мне не дотянуться.

В груди разрастался страх.

— Торей! — позвала я, будто бы он мог мне ответить.

Место напоминало поле, где мы работали с родителями, только оно было блеклое, словно покрыто пеплом. Над ним — темное небо без звезд, затянутое хмурыми тучами. И ни души в округе.

— Торей?

Он правда отослал меня? Вирься его задери, он отослал меня!

Я огляделась. Это Тонаши? Царство мертвых выглядело как поле после пожара? Я сделала шаг и поняла, что ощутила движение. Под ногами была земля, и на ней остался мой след. Когда я топнула с новой силой, вверх взмыли клочки тумана, и это почему-то рассмешило.

«Ты мертва, Ава», — напоминал разум, будто это можно было забыть.

Ладонь скользнула по воздуху и рассекла белесую пелену. Та потянулась за пальцами, словно паутина. Свет вдалеке напоминал звезду на небе морозной ночью: тусклый, неприступный и холодный. И неизбежно притягивал.

Торей?

Шаг, другой, и я перешла на бег.

Мне страшно.

Но сколько бы я ни бежала, поле тянулось следом и не было ему конца, а свет так и оставался далеким, недосягаемым. Вдох отзывался болью, а слезы щипали глаза. Позади меня никого, лишь темнота. И стоило сойти с места, следы тут же пропадали.

Как меня звать?

Я остановилась. А действительно, как? Взглянув на ладони, будто там нацарапан ответ, я сжала и разжала их. Сжала, разжала. Сжала. Разжала.

Я куда-то бежала?

Темнота за спиной разрасталась, тянулась, желая обнять. И я чувствовала стремление двинуться ей навстречу, протянуть руку, но ноги, упрямые ноги продолжали уводить прочь, к зажженной лучине.

Я так устала. Можно мне остаться?

— Скажи, где вы? — донесся знакомый голос. Я точно слышала его раньше.

Недалеко от меня показался огненновласый мужчина. Он был растрепан и сидел на кровати, одной рукой схватившись за одеяло, а другой опираясь на перину. Его взгляд пронизывал меня в ожидании ответа. Почему он казался мне знакомым? Я протянула к нему руку, но стоило приблизиться, мужчина растворился в воздухе, обернувшись пеленой.

— Постой… — сорвалось с губ, но собственного голоса я не услышала. Только после его слов я поняла, насколько здесь было тихо. Мертвецки тихо. Как под землей.

Беги.

Я запиналась и падала, сбивала колени, и каждый шаг был все труднее, а воздуха не хватало. Он стал тяжелым и затхлым. Но далекий свет приближался, и я вот-вот бы могла к нему прикоснуться. Ладони потянулись вперед, но наткнулись на невидимую взору преграду.

Два глухих удара раздались где-то. Голоса. Голоса звучали рядом, и в то же время нас разделяли сотни верст. Стук. Заученное кем-то движение повторялось снова и снова.

Не могу дышать.

Я сделала шаг назад и провалилась. Не было ни падения, ни удара о землю, только свет лучины теперь был надо мной — множество, множество огней.

Звезды?

Голоса звучали все ближе и ближе, но я не могла разобрать слов. Хотела повернуть голову на звук, но тело меня не слушалось, оно будто закоченело.

— Мама? — одними губами произнесла я, силясь сделать вдох, но попытки отзывались гулким хрипом, а в груди стало жечь. Мне все же удалось поднять правую руку вверх, и она тут же наткнулась на чью-то теплую ладонь. Пальцы тут же обвили мои, требовательно сжали их.

— Ава, — ласково, как заботливый отец ребенку поутру, произнес тот голос из-за пелены. Кому он принадлежал? И кто такая Ава?

Огни надо мной заслонило лицо молодого мужчины с волосами цвета пламени. Он улыбнулся мне, но по взгляду было понятно — взволнован. Он снова заговорил, но я не поняла ни слова. Валгомский. Он разговаривал на валгомском языке.

— Я не понимаю, — ответила я на давигорском.

— Узнаешь меня? — все тем же тоном повторил он.

Я медленно опустила подбородок к груди, и от этого голова показалась тяжелой. Не понимала, кто передо мной был, но все равно кивнула.

— Как меня зовут?

— Кисей, — наугад ответила я.

Он выдохнул и вновь улыбнулся, на этот раз так отрешенно, будто не верил собственным глазам.

— Надо же. Все получилось.

Я понимала, что лежала на земле, а вокруг меня очертаниями гроба были разложены зажженные ветки горько пахнущей травы. Полынь?

Кисей все еще сжимал мою ладонь, а свободной рукой натянул на меня покрывало. Спиной я ощущала, какой ледяной была земля. По телу прошел холодок.

— Попробуешь сесть?

Он потянул меня вперед, другой рукой придерживая за плечо. Жар его ладони обжигал кожу. С его помощью мне удалось выпрямиться. Освещение было слабым, но все же я узнала место, где видела свою семью в последний раз. Кладбище Радоги.

Ава. А-ва. Это мое имя. И я умерла и стала духом-хранителем своего врага. Его звали Тореем, и не было на свете человека, который раздражал бы меня больше, чем он.

Воспоминания понемногу оживали в голове, выстраивались в вереницу событий ровно до последнего мига.

Как он ко мне прикоснулся? Я отдернула руку и посмотрела на Кисея. Затем ощупала свое лицо, плечи, бедра… Единственным, что прикрывало мою наготу, было покрывало!

— Что…

Я прижала ткань к себе.

Поодаль от нас сидели трое: темноволосая девушка и двое мужчин — один с выбритыми висками, другой лысый и с пламенником в руке. Их лица казались мне знакомыми, а имена крутились в голове, но потом я увидела еще одного человека. Человека ли?

Он был одет в грязные лохмотья. На плечах, шее, руках — мох. Редкие седые волосы висели паклей. Лицо его было худым, морщинистым, а кожа — бледной-бледной, словно никогда не знала солнца. Губы цветом напоминали лепестки василька. Он приоткрыл рот, и я заметила, что зубов у него почти не осталось, лишь кое-где виднелись обломки. В одной руке он держал посох — изогнутую палку высотой с меня, а в другой… еще чью-то руку, крупную, окровавленную, — лишь ладонь и плоть до локтя.

— Где Торей?

Девушка села передо мной, и ее словно не беспокоил этот старик. Незнакомка впилась в меня взглядом, и, казалось, не ответить ей было непозволительно.

— Наяна! — прогремел Кисей, ухватив ее за плечо и с силой отпихнув в сторону. — Ну и нашла же ты время и место для расспросов!

— А мы разве не для этого чернокнижниками стали?

Наяна.

— Да умолкни ты, сестра, — отозвался тот, что был с выбритыми висками. Он тоже поглядывал на мужчину с рукой. — И без тебя боязно.

Старик недобро захрипел, и к нему повернулись все. Теперь я лучше разглядела, где он стоял — возле моей нетронутой могилы.

— Нас просят уйти. — Мужчина с выбритыми висками резко поднялся.

Старик встретил его подобием рыка и крепче сжал посох.

— Варий, — пролепетала Наяна едва слышно, — да сказали же не дергаться при нем.

— Ты сама только что дернулась!

Кисей быстро снял с себя тулуп и накинул мне на плечи. Ухватив концы покрывала, он бесцеремонно завязал их за моей спиной так, чтобы ткань держалась сама.

— Варий, дай еще одно.

Названный, на миг задержав взгляд на старике, осторожно прошел ближе к нам, поднял с земли сверток и протянул Кисею. Тот накрыл мне спину, спустил ткань ниже и завязал концы над грудью.

— Юрей, потуши полынь, и присыпьте все землей с могилы. Знак не трогать, — продолжил раздавать приказы Кисей и уже мягче произнес возле моего уха: — Уходим.

С этими словами он ухватил меня под локти и помог встать на ноги, но стоило ему ослабить хватку, я едва не свалилась, поэтому он молча поднял меня на руки. Тепло от его тела и пугало, и успокаивало. Остальные тем временем притаптывали траву. Варий, не сводя взгляда со старика, старательно загреб двумя руками землю с могилы и посыпал ей место обряда.

Это же был обряд, верно?

Только когда я оказалась высоко над землей, я заметила с другой стороны могилы окровавленный тюк размером с человека.

— Торопитесь, пока луну не закрыло облаками!

Я подняла голову. На небе светила почти полная луна. Этот свет я и видела, к нему и бежала. Холодный и далекий, до которого мне не дотянуться.

— Кисей, последняя речь! — послышался голос Наяны. Голос дрожал — она боялась.

Руки Кисея удобнее перехватили меня. Он вдохнул, набираясь храбрости, чтобы заговорить.

— Калмоланго, мы не воруем, а обмениваем.

Несколько мгновений была тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием.

Тишина. Тишина.

Свет луны, окутывающий нас, плавно слился с темнотой. Я возвела глаза к небу — место ночного светила пустовало. Его будто кто-то украл, оставив только огромный небосвод, усыпанный звездами. Душу тоже будто окутала тьма — не к добру все было. Раздались тяжелые шаги — Калмоланго медленно побрел прочь, потому что ему больше не нужно было хранить покой моей души.

— Святая Видава, — с облегчением выдохнул Варий.

— А разве нам теперь можно так говорить? — шепнула в ответ его сестра.

Кисей развернулся и пошагал прочь, остальные — за ним. Видимо, всем хотелось убраться отсюда как можно скорее. Я все еще не помнила никого из них, но почему-то им доверяла. Они были словно воспоминанием, приносящим и радость, и неуемную тревогу. И только Торея я помнила. Каждый миг рядом с ним горел ожогом на душе.

Когда мы вышли с кладбища, я услышала фырканье коней. Они дожидались нас подле реки. Кисей поднес меня к серому коню и помог взобраться, потом залез сам. Я почувствовала себя тряпичной куклой, когда он вдел мои ладони в рукава тулупа.

— Извини за дерзость, но придется сделать так. — С этими словами он притянул меня к себе и взял поводья.

Я упала щекой на его плечо. Тепло Кисея согревало, голос успокаивал и возвращал воспоминания. Мы были вместе в замке. Мы бились за Торея в лагере. Я заставляла его есть пирог из репы, а он в ответ улыбался и послушно соскребал еду с тарелки. Мы были союзниками. Мы оба пытались защитить его. Я шмыгнула носом. По щекам побежали слезы. Я чувствовала их. Я вновь чувствовала свое тело.

— Ава? — Кисей чуть склонил голову, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Не бойся, прошу. Никто тебе не навредит, даю слово.

— Я потеряла его. — Мой голос звучал тихо. — Прости… Я потеряла Торея.

Копыта шуршали по траве.

— Он… мертв?

— Не знаю. Я не знаю, где он.

Кисей горячо выдохнул мне в макушку, и по телу пробежала дрожь.

— Мы найдем его. Вот увидишь, еще будем желать потерять его снова.

За смехом Кисей прятал страх за друга, но я все равно улыбнулась. Только слезы не унимались. Перед глазами тут же встал образ Калмоланго с оторванной рукой в ладонях. Это было подношением за меня, верно?

Кого убили, чтобы я вернулась?

3. Зола для гостей

Мы гнали лошадей до самой зари в полной тишине. Я то и дело поглядывала за плечо Кисея — не гнался ли кто за нами? Но на землях шиньянцев, на моих Великих равнинах, нас словно окружал покой, от которого мы бежали прочь. Деревьев здесь было немного, и они не горели. Неужели каким-то чудом проклятье Каргаша обошло Равнины стороной? А может, и на валгомских землях огонь погас?

Но стоило нам пересечь границу, нас встретили горящие леса. Все осталось ровно так же, как в мой последний вечер на земле. Пламя танцевало на стволах, уходило ввысь, охватывая кроны. Пришла весна — я видела зеленую траву, — но листья на них не могли вырасти — сгорали.

Как только посветлело не только от огня, но и от солнца, Кисей приказал свернуть к лесу. Вдоль него мы и двигались, пока не оказались в деревне. Она была крохотной, всего в несколько домов, расположенных полукругом. Мы проехали вглубь и вскоре оказались у самого дальнего дома, словно нарочно построенного, лишь чтобы прятать в нем от посторонних глаз приспешников валгомского княжича и вернувшуюся из Тоначи девку: он стоял на отшибе, отделенный от остальных еще и пригорком.

Нас встретил мужчина, с виду простолюдин, как и я. Да и вряд ли бы здесь можно было встретить кого-то другого. А может, Кисей и остальные прятались в этом доме от мятежников? А вдруг замок захватили?

Мужчина произнес что-то на валгомском, поклонившись и по-доброму улыбнувшись. Кисей ответил ему так же, а затем спрыгнул с коня и помог мне спуститься. Ноги все еще не слушались, но я старалась держаться за гриву, а не за воеводу.

— Я давеча баню истопил, — вдруг заговорил незнакомец по-давигорски. — Отогреть же ж надобно девицу. Ируна, поди дров подкинь, — крикнул он в избу.

— Спасибо тебе, Атор. — Кисей кивнул ему и посмотрел на остальных. — Отведите лошадей за дом и переоденьтесь. Мы не успели затемно, теперь бы не привлечь к себе лишних взглядов.

— С ней-то? — бросила Наяна в мою сторону. — Будь уверен, ее волосы вмиг приметят. А то никто в Лесах не слышал, что у Торея на привязи была шиньянка!

— Не на привязи, — спокойно отозвался Кисей и взял меня под руку. — Торей назвал ее другом. И мне Ава друг. Поэтому я предупреждаю: она под моей защитой.

От него веяло надежностью. И пусть воспоминания ко мне возвращались постепенно, Кисей был почти в каждом из них. Я впервые стояла так близко к нему и рассматривала. До чего же необычными были его волосы! Казалось, прикоснись к ним — обожжешься. Кожа тоже не такая смуглая, как у валгомцев, и еще ее усыпали веснушки. Он был выше меня головы на две, широкоплечий, но в тот миг было заметно, что он плохо спал и ел — я помнила, что щеки не были такими впавшими, даже когда он пролежал несколько дней раненый в лекарской хоромине. Так глупо. Из всех его примечательных черт я запомнила самые обычные щеки. Я оглядела его: вроде бы все части тела на месте, никаких пожертвований ушей для призыва ойме, как в прошлый раз.

— Да мы поняли, воевода, обговаривали ведь, — примирительно произнес Варий, забирая у него поводья. — Наяна просто не подумала, как всегда.

Я проследила за поводьями и наткнулась взглядом на Наяну. Будь ее воля, она бы сожгла меня — столько злобы было в ее глазах. Я свои тоже не собиралась прятать. Напротив, пусть увидит в них презрение. Где она была, где были все они, когда Торей нуждался в них? Когда враги схватили его, ранили, связали, а быть может, и… да, быть может, и так!

— Вы оставили его, — прошипела я.

Наяна, уже шагнувшая в сторону дома, остановилась. Кисей обреченно вздохнул.

— Все вы. В тот миг, когда Торей нуждался в помощи, рядом с ним стояла я. Не ты, а я билась за него и убивала. Он доверился шиньянке на привязи, а не девке из дружины. Поэтому ты злишься?

Душа требовала справедливости. Он ведь не просто так призвал духа-хранителя и не только из-за просьбы брата. Торей понимал, что его не защитят, что те люди, к которым он так жаждал вернуться, не смогут его уберечь, и потому обратился к черному колдовству. Потому посмел не дать мне упокоиться, заставил смотреть на мир, где мне не было места!

— Ах ты… — цыкнула Наяна и дернулась ко мне. Я даже не ощутила страха за себя — наоборот, тело затрепетало от предстоящей драки. Душа горела и мечтала об этом, будто мне было мало того кровопролития, что я устроила в замке. Будто хотела снова увидеть, как кровь вытекает из раны, нанесенной мной же.

Будто сговорившись, Кисей и Варий предотвратили нашу стычку: воевода выступил вперед, закрыв меня собой, а Варий ухватил свою сестру под локоть и силой удержал на месте.

— О-хо-хо, — недобро выдохнул Атор где-то позади.

— Для ясности: ненавидя друг друга, Торея мы не найдем, а вернуть его в Овтай — наше главное дело. — Голос Кисея, как всегда, звучал сдержанно, но отголоски негодования все же проскальзывали. — Поэтому я прошу вас впредь не докучать друг другу. Не можете говорить спокойно, не разговаривайте, но отныне все мы — большой и дружный отряд. А еще мы в доме Атора, так что всем придется вспомнить о вежливости. Понятно?

И снова передо мной был не улыбчивый Кисей, а воевода Западного лагеря, переломавший все пальцы пленнику, чтобы вытянуть нужное имя главного мятежника. Его боялись, ему подчинялись и не перечили. Не рискнули бы.

Под его тяжелым взглядом трое дружинников двинулись прочь. Кисей же развернулся ко мне и снова улыбнулся, как прежде. От такой перемены в его настроении мне было жутко.

— Отведу тебя в баню, а Ируна поможет помыться, хорошо?

— И тогда ты скажешь, что происходит?

— Расскажу.

— А объяснить все сумеешь?

Он облизнул губы и вздохнул, а я невольно приготовилась падать на землю от его подзатыльника за дерзость.

— Думал, между нами уже есть доверие.

— Ты меня с того света достал. Знаешь ведь, как тяжело мне далась жизнь ойме. И ты не дал Наяне разорвать меня только потому, что не все ответы успел получить!

— Но ты тянулась ко мне из Тонаши два семиднева. — Кисей приложил руку к своей груди, будто оправдывался. — Звала меня. Разве не потому, что сама хотела вернуться, помочь Торею?

Я нахмурилась. Да откуда мне знать, почему я являлась к нему во снах? Там, где я побывала, забывается даже имя, не то что мысли и желания.

Спорить с Кисеем — себе дороже, да и сил не осталось. Желудок сводило от голода, и так странно было ощущать это. Я снова чувствовала этот мир, могла его коснуться, так почему же не радовалась? Отчего казалось, что мне все равно нет места здесь?

Вода неприятно касалась кожи, словно иглы, и я стискивала зубы, шипела. Ладони Ируны ласково скользили по волосам, натирая их щелоком. Тело все еще не подчинялось, а потому была нужна помощь в мытье. Мое ли тело? Могила ведь была нетронута, значит, я все еще оставалась ойме, но какими-то неведомыми заклинаниями обрела плоть.

У шеи кольнуло. Я дернулась и потянулась туда рукой. Точно, ведь там должен быть порез!

— Сударь велел не касаться шеи, — пропищала Ируна, перехватывая мою ладонь.

— Но это моя шея, — прошипела я.

— Сударь просил не давать ее касаться, — повторила она тем же тихим голоском.

Да плевать бы мне на то, что там просил этот сударь! Но вот девочка будто боялась нарушить его наказ любым проступком, а потому продолжала мягко удерживать мою ладонь и не смотрела в глаза.

Они захватили этих людей?

Я все же поддалась на ее уговоры, но взамен попросила ткань — прикрыть рану. Она была там, рассекала горло, наверняка успела почернеть, гноилась… Мне стало дурно, и я вскочила, ухватилась за стенку, стараясь всеми силами подавить тошноту.

Ируна поспешила распахнуть дверь, и в баню ворвался прохладный воздух. По коже пробежала дрожь, и на миг мне подумалось, что это не мои ощущения, а Торея, что так его тело отзывалось на воспоминание или чье-то слово. Где он? Жив ли? Увижу ли я его еще хоть раз?

— Ты плачешь? — пропищала Ируна, заметив мой взгляд. — Сударыня, это из-за щелока, верно. Говорила ж батюшке, золой надобно гостей мыть…

Почему-то я улыбнулась от ее трепета, до того она напомнила мне меня до смерти — такая же покорная, едва осмеливалась говорить.

— Не сударыня. — Я повернулась к ней, стараясь не думать, что вновь стояла нагой перед чужим человеком. — Такая же простолюдинка, как и ты. Меня звать Авой, так и кличь. Не сударыня.

Ируна удивленно моргнула, наверняка думая, чего же с несударыней так носится Кисей, но затем улыбнулась, склонила голову и согласно промычала. Я утерла слезы кулаком и снова села на лавку, спиной к Ируне, показывая, что готова терпеть и мыться дальше.

Тепло бани меня разморило, но и тело расслабило. Ноги стали послушными, и из бани я вышла уже сама.

Кисей сидел на пригорке и рвал травинки, бросал на землю. Завидев нас, он вскочил и, оглянувшись, махнул рукой: мол, оставайтесь на месте. Ируна сжалась, стоило Кисею приблизиться, и я проследила за его взглядом. Она его будто боялась, но он же ничем не показывал, что ей что-то угрожает.

— Благодарю за помощь. Оставишь нас? — со всей вежливостью произнес он.

Девчушка поклонилась и юркнула в сторону. Я даже не успела поблагодарить ее — настолько быстро она умчалась.

Что с ее глазом?

Кисей попросил меня зайти в предбанник и закрыл за собой дверь. Здесь было душно от пара, поэтому я села на пол.

— Тебе дурно? — вздохнул он и присел рядом, плечом к моему.

— Само собой, — не выдержала я.

Теперь, когда мы остались вдвоем, я могла не стесняться в речах и злиться, злиться, сколько мне было угодно. Я могла язвить, заплакать, удариться в проклятья и не бояться. Душа подсказывала довериться Кисею, потому что он доверял ему.

— Прости, что еще один валгомец потревожил твой покой.

Кисей посмотрел на меня, но улыбнуться не решался.

— Ты извинился за это куда раньше. — Я заправила прядь мокрых волос за ухо. — Прости, что обругала там, у дома. Для меня не было этих двух семидневов, я будто уснула и тут же проснулась, но все вокруг иное. Я иная.

— У тебя, верно, много вопросов?

Я кивнула и повернулась к нему.

— Вы пробовали его искать?

Он дернул бровями. Должно быть, ждал, что я спрошу о колдовстве, которым он воспользовался. Но нет, куда больше меня тревожило, куда забрали Торея.

— Ава, разумеется. Мы искали везде, проверили несколько мест, которые назвали мятежники, и…

— Назвали?

— Им пришлось.

Ясно.

Я догадывалась, каким способом он добывал эти признания.

Кисей вытянул ноги и сложил ладони поверх них.

— Шли дни, ничего не прояснялось, а затем я стал видеть тебя. Ты являлась ко мне во снах, но молчала. — Мы встретились взглядами. — Ты была напугана. Иногда протягивала ко мне руки, будто хотела, чтобы я вытащил тебя в этот мир.

Мне стало холодно от его слов, и я обхватила себя ладонями.

— Часто являлась?

— Почти каждую ночь.

Из груди вырвался сдавленный стон. Сколько же раз я переживала те мгновения?

— А эти люди — они у вас в плену?

— Что? — Он нахмурился, а затем удивленно распахнул глаза. — Нет! Атор — верный сторонник князя и бывший дружинник, он дал нам укрытие. Мы помогаем ему по хозяйству взамен за его доброту. Везти тебя в Овтай сейчас было бы неразумно. Я не всем там доверяю.

— Что произошло, когда я ушла?

Он был прав: у меня было полно вопросов, и я не собиралась давать ему передышку. Кисей вздохнул.

— Я не сразу заподозрил неладное. Когда вода была роздана, а вы так и не появились, мы с Юреем отправились на поиски. Увидев Тьму недалеко от города, я понял — мы опоздали.

Горло сдавило от воспоминаний, и я посмотрела наверх. Тот страх за Торея, за себя вернулся и заполонил предбанник, напоминая, какой беспомощной я была в тот миг.

— Мы осмотрели все возле леса, но ни тела, ни крови не было. Его не убили.

— Или убили не в том месте.

Он покачал головой.

— Нет. Не-ет, они захватили князя Великих лесов. Можно сказать, победили, так что и убили бы они его прилюдно, на глазах у всех. Чтобы все знали — никого из князей не осталось.

Князя?

— Ты ведь не знаешь…

— Что еще?

— Тонар. Он возглавляет мятеж.

Взгляд воеводы помутнел, словно потревоженная дождевая лужа. Он сглотнул и свел брови.

— Что за глупости? Тонар мертв.

Я с сожалением поджала губы и покачала головой. Кисей отодвинулся от меня, будто хотел лучше видеть, и с недоверием покачал головой из стороны в сторону.

— Я видел его останки, сам собирал их в… в мешок после обстрела. — Он приложил кулак к груди. — Тонар бился за нас, он не мог предать!

— Мирослав сказал, что все случившееся в замке — дело рук Тонара. Он с первых дней давал монеты на подготовку и придумал план. Для него и пытались выкрасть Каргаш… — Я ахнула. — А где Каргаш? Этот проклятый камень в руках у мятежников?

— Я не знаю, Ава. Да и вирься с ним, с этим камнем! Тонар жив? Ты не шутишь?

Кисей опустился на пол и ухватился руками за голову. Казалось, он был готов даже к вести о смерти Торея, но не к предательству старшего княжича.

Мы молчали так долго, что предбанник успел выстудиться сквозь прорубленное окно. Ткань простецкого платья, которое дала мне Ируна, намокла и неприятно липла к коже. Воевода так и сидел, склонив голову, и шумно дышал, словно только это помогало ему не закричать, срывая голос. Когда на моей коже появились мурашки от прохлады, он пробурчал себе под нос:

— Выходит, им не так уж и выгодно сохранять Торею жизнь…

Но вот Кисей выпрямился и, повернувшись ко мне, улыбнулся.

— А что скажешь, если мы пока что остановимся на этом и продолжим разговор, как отдохнем? Не то и мне станет дурно. — Он вдруг рассмеялся, и я вздрогнула от неожиданности. — Ну правда, как ты могла подумать, что мы взяли этих добрых людей в плен?

Я лишь пожала плечами.

В его глазах блестели слезы, но он мог сказать, что это от смеха. Да, пусть бы они были от смеха. Кисей продолжал смеяться, и это передалось мне. Все разом показалось смешным: и наш разговор, и мое присутствие, и предательство Тонара, и возможная смерть Торея. Все было искаженным и поддельно-печальным, отчего смеяться хотелось только громче. Наши голоса звучали едино, но с каждым мигом на душе становилось все тяжелее и тяжелее.

Смех не спасал нас от боли, что таилась внутри. Но спасали мы. Друг друга.

4. Их было трое

Кисей попросил пока не сообщать остальным, что старший княжич жив и стоит во главе мятежа. «Это убьет их», — только и добавил он, и больше мы не говорили о его просьбе. Но зато много — о Тонаре.

Он был старше Торея на три зимы и отличался хладнокровием и обостренным чувством справедливости, но в детстве его брат считал это трусостью. Наследный княжич всегда отказывался над кем-то подшучивать, красть сладости, пока кухарки не видели, и, конечно, все провинившиеся должны отвечать по заслугам. И все же он выгораживал младшего перед родителями и наставниками, когда те сердились на его проступки. Торея он оберегал даже от него самого.

С детства Тонара воспитывали как будущего наследника, и потому ему было не до веселья. Кисей узнал его, когда тот уже был сведущ в военном деле, ловко держался в седле и прекрасно управлялся с мечом и луком. Он отлично разбирался в управлении княжеством, не раз принимал участие в переговорах с союзниками, и все знали: он станет достойным князем, куда лучшим, чем его отец.

— В те времена все казалось невероятно простым. Когда я встретил Торея, быстро понял: мы будем дружить всю жизнь. Когда я узнал Тонара, мне хватило двух вдохов, чтобы осознать: он — мой будущий правитель, за которого я не задумываясь отдам жизнь.

Летели зимы, и узы между ними троими только крепли, а когда пришла пора, Кисей и Торей вступили в ряды дружинников с благословения Тонара. Втроем они мечтали о благополучии для родных земель, о дне, когда Леса станут поистине великими.

— Когда пришел голод, начался и раздор между Тонаром и князем. Княжич требовал справедливого разделения земель между людьми и облегчения податей, пока он не придумает, как накормить народ, но все было тщетно. Когда начались восстания, мы даже не удивились. Как еще людям добиться того, чтобы их услышали? Тонара это грызло. Помню, он не спал несколько ночей, сидя над картами Лесов и размышляя, как все уладить. Ответ пришел, лишь когда ему стукнуло двадцать девять зим. Дочь Пуреза достигла брачного возраста. Союз казался единственным решением, ведь если два княжества бедствуют, то почему бы не объединиться против общей беды? Князь сперва противился, но после согласился. День свадьбы был назначен, но в Лесах начались бунты, а затем Тонара убили… то есть мы так думали. Человека, за которым мы шли, которому доверяли, которого любили, — убили. А он все это время помогал мятежникам? Проклятье!

Кисей ударил кулаком по влажной древесине, и я вздрогнула. Он заметил это и тут же извинился. Княжич, терзаемый болью за народ, воспитанный в знании, что все беды жителей Лесов — его забота, не нашел другого пути, кроме как встать во главе мятежа и свергнуть нерадивого князя-отца. Это звучало даже гордо. Неудивительно, что за ним пошли. Звал ли он за собой Торея? Или его наказ о духе-хранителе — попытка спасти брату жизнь во время волнений?

— Почему ты не привязал меня к себе, как Торей? Зачем обратился к колдовству столь страшному, что даже безликая Кова[18] отвернулась?

Бабушка рассказывала, что в те зимы, когда она была молодой, в Радоге жили две колдуньи, и ворожили они каждую ночь, и луна вовсе не показывалась на небосклоне — так сильно богиня не желала смотреть, как землю оскверняют колдовством.

Кисей растер ладонью бровь, но отвечать не спешил, а я проглатывала проклятья, чтобы не вывалить их на него.

Тело ныло, и это были лишь мои ощущения — мерзкие, как прикосновения во время хвори. Желудок неприятно сжимался от голода, но от одной только мысли, что мне нужна пища, мутило. И рана, эта рана на шее, унесшая мою жизнь, она ведь не затянулась! Кожа болела в месте пореза, и я вновь поднесла пальцы к шее, но Кисей мягко их перехватил.

Так, выходит, тело-то все же мое? Я посмотрела на него. Он покачал головой и потянул мою руку вниз.

— За то, что потревожил тебя, я не оправдываюсь. Я виноват, так и будет. Но я не знал, вспомнишь ли ты меня, если твоя душа еще раз подвергнется этому колдовству. Скорее всего, ты позабыла бы и стала бы мне служить, а я… я такого не желаю. Мне нужен был друг, который отведет меня к тому, за кого я готов отдать жизнь. Но я ошибся, я не подумал, что ты можешь не знать, где он.

Его слова неприятно отдались в сердце.

— Ах, мне жаль! — Я со злостью вырвала свою руку. — Я была с ним сколько могла и оставалась бы рядом до последнего его вздоха, а может, и дольше. Это он сперва привязал меня, а потом прогнал, словно мы и знакомы не были. Зачем он так со мной? Ведь я хотела, чтобы он жил!

Последние слова дались мне с трудом, потому что губы задрожали, коверкая их.

Он прогнал меня, как ненужного щенка.

Он обещал, что все будет хорошо, а затем отпустил меня в Тоначи.

Он где-то совсем один.

— Ненавижу его.

Кисей усмехнулся и снова уперся спиной в ребро лавки.

— Он всегда у всех вызывает это чувство.

И впрямь.

Воевода пошарил по карманам и достал лоскут выбеленной ткани.

— Мы найдем для тебя что-то подходящее, но пока можно повязать это на рану. Позволишь?

Края ткани были ровными, будто ее умело вырезали острием из большого полотна. Я подняла взгляд с нее на Кисея.

— В могиле… лежит мое тело? Так?

Он медлил с ответом, будто подбирая слова, и смотрел на меня. Должно быть, ему было непривычно видеть меня такой… живой. Моя душа неведомыми мне силами обрела плоть, но та Ава, что была мне знакома, по-прежнему покоилась в земле Радоги. А еще в том безымянном лесу. И в замке Овтая тоже. Моя душа была будто разорвана на клочки потрясениями и испытаниями, через которые ее заставили пройти. Раскололась, как прохудившаяся чаша.

Кисей медленно опустил голову и приподнял. «Да», — таков был его ответ. Я потянулась ладонью к ране на шее:

— Но тогда почему…

— Викай сказал: раны, что наше тело получает при жизни, остаются шрамами на душе. Поэтому его нужно беречь и не увечить.

Викай. Тело отозвалось дрожью на знакомое имя.

— Где он сейчас? Остался в замке?

— Мы с ним обязательно увидимся, но позже. Лента. Позволь?

Это обещание будто успокаивало, и я послушно повернулась к нему спиной и приподняла волосы. До чего же странно было снова ощущать этот мир и свое тело.

В нашу последнюю встречу Викая ранили, и, вернись мы тогда в замок, навещали бы его в лекарской хоромине. Он бы сокрушался, что Торей мало спит, и даже не догадывался бы о причине. О брате княжич едва ли бы ему рассказал, скрывал бы до последнего эту тайну, ведь для старого сердца Викая эта весть стала бы тяжелой. То, с какой теплотой он вспоминал свою Вияну, с какой любовью относился к ее сыновьям, не раз удивляло меня. Даже для меня в его сердце нашлось место. Я представила, как он улыбнется, когда вновь встретится с Тореем. Как будет утирать слезы и с отцовской заботой хлопать горе-княжича по щеке.

Кисей бережно приложил ткань к моей шее и завязал ее.

— Сколько я пробуду здесь?

— О чем ты?

Я повернулась к нему.

— Прошлое колдовство должно было оборваться по велению Торея. А теперь?

Он пожал плечами.

— В записях Викая сказано, что за все зимы Давигора таким способом поднимали лишь троих, но сколько они прожили, никто не знает. Ты… как бы верно сказать… Теперь ты не бесплотная душа, но ты все еще не упокоенный дух. Мы будто отсрочили твой уход в Тонаши еще ненадолго… Понимаешь?

Я покачала головой.

— И я нет, — согласился Кисей.

Он поднялся, и я проводила его взглядом.

— Чью руку жевал Калмоланго? Кого-то из мятежников?

— Идем в дом, Ава. — Он протянул мне ладонь. — Тебе бы поесть.

— Кисей, — я поднялась сама, — коли другом меня назвал, так прекрати избегать ответов. А не доверяешь, так и скажи. Я же вижу, ты недоговариваешь. Отчего?

Я вглядывалась в его усталое лицо. Лоб прорезала узкая длинная морщина, под глазами легли тени. Веки были прикрыты, будто Кисей вот-вот провалится в сон. Видимо, так его тело отозвалось на все, что на него свалилось. Но он только улыбнулся.

— Знаешь, а ведь за все время нашего знакомства это второй раз, когда ты обращаешься ко мне по имени. Первый был на кладбище.

Правда?

Он положил ладони на мои плечи и мягко сжал.

— Я доверяю тебе так же, как доверял Торей. Но я не знаю, с чего начать и как рассказать это так, чтобы тебе захотелось остаться со мной и найти его. Случилось то, чего я никак не мог даже предугадать. Пожалуйста, не торопи меня.

Я тяжело вздохнула и положила ладонь поверх его руки. Он прав, нам обоим нужно время. Хоть мне и казалось, что я приму любую правду, на деле я не знала, как будет. Но я должна сохранять голову холодной! Наши дома все еще были в опасности, и если Торей… если вдруг он… то я, мы должны сделать все, чтобы на землях Равнин и Лесов наступил мир. Мы должны сделать это ради него.

Во дворе Юрей и Варий кололи дрова. Оба были уже в простецких одеждах и ничем не отличались от Атора, который опускал ведро в колодец. С виду и не скажешь, что в этом доме жило на пять человек больше, чем полагалось: каждый был занят делом, как и должно в большой семье. Кисей заговорил с друзьями на валгомском. Наверное, сам еще не привык, что я снова не понимала эту речь. Немудрено. Нам всем предстояло ко многому привыкнуть и со многим примириться, в том числе и друг с другом. Но два семиднева! Два, и никаких вестей от мятежников или Торея. Чего они ждали?

В груди кольнуло. Если минуло столько дней, то луна уже пошла на убыль, Торей переродился в медведя, и на этот раз ему пришлось терпеть боль одному. И не только ее. Сейчас он выносил все в одиночку, да еще и был невесть где.

От горестных размышлений отвлекло солнце. Оно светило очень ярко, и пришлось щуриться, но до чего же приятно оно ласкало кожу: будто объятья после долгой разлуки. Я закрыла глаза и подняла подбородок, подставляя лицо под теплые лучи. Как же хорошо было ощущать это!

— Ава, твои волосы. — Кисей указал на свои. — Если мимо проедут торговцы, а они здесь частенько бывают, молва разлетится быстро. Лишние глаза нам сейчас ни к чему.

Я поняла — Кисей просил скрыться с глаз. И возможно, даже не из-за торговцев, а из-за своих людей. Я видела, как они поглядывали на меня, наверняка гадая, ради чего обратились к черному колдовству, раз я бесполезна.

Укрыться было можно в тени на заднем дворе, но тогда мне пришлось бы миновать Юрея и Вария, а приближаться к валгомцам не хотелось — мало ли как еще отреагируют. Потому я вошла в избу. Она состояла из одной огромной комнаты с печкой, парой сундуков в дальнем углу и кухней, на которой копошилась Ируна. Она нарезала редьку на крупные бруски и бросала в горшок, который пыхтел на печи. Двери в доме были с двух сторон, и сейчас их открыли, чтобы проветрить избу, но все равно от печного жара было тяжко дышать. Волосы Ируны были собраны в хвост, чтобы не мешались, и она то и дело проводила запястьем по лбу, отводя непослушные пряди. Мое появление никак ее не потревожило, она продолжала хлопотать по дому.

Когда я готовила, то напевала. Внезапное воспоминание проскользнуло в голове, и вот я уже была не здесь, а в родительском доме. Он тоже состоял из одной комнаты, но нам втроем был всегда впору. Отец чаще жил в мастерской, мать — в поле, когда тепло, но вечером мы собирались за столом и ели лепешки из муки и яиц. Больше молчали, чтоб отца не злить, но почему-то в эти мгновения я чувствовала себя на своем месте. Ведь пока я молчала, пока я жевала эти пресные лепешки, жизнь моя была предсказуемой. Кто ж знал, что на меня уже тогда точила зубы вирься, а впереди ждали смерть и далекий путь в Тоначи, который, казалось, никогда не закончится.

— …ыня. Сударыня. Сударыня.

Я подняла взгляд на Ируну. Она стояла в нескольких шагах от меня и не то вытирала полотенцем руки, не то беспокойно теребила его. «Просила же не называть меня сударыней», — хотела рявкнуть я, но стоило открыть рот, почувствовала боль на шее. Снова. Снова болело место, которого когда-то касалась вражеская сталь.

Полотенце упало на пол. Ируна прикоснулась к своей шее сначала одной, затем другой рукой. Ее глаза наполнял страх. Она не душила себя — ладони расслабленно покоились на горле, — но с ужасом смотрела на меня и часто дышала.

— Ируна? — сорвался с моих губ неуверенный зов.

Она издала не то писк, не то кашель, но стало ясно — дышать она не могла, будто воздух в доме наполнился чем-то тяжелым, удушливым для нее. Взгляд заметался по комнате. Она схватилась ладонями за край деревянного стола и беззвучно закашляла. А мой порез продолжал зудеть.

— Кисей! — завопила я и бросилась к Ируне.

Но стоило мне подойти, ей будто стало хуже — она опустилась на пол, пытаясь сделать вдох, но вместо этого до меня донеслись булькающие звуки, будто она захлебывалась. От резкого движения повязка на ее глазу сползла, оголяя впадину, неровно стянутую кожей.

— Кисей! Кто-нибудь, скорее!

На это раз я отступила от Ируны. Мне стало жарко, невыносимо жарко от воспоминания: все ее движения, шаги, вздохи — так умирала я в ту ночь в лесу. Точь-в-точь. Выдох за выдохом.

Беги.

Я бросилась прочь и тут же налетела на забежавшего в дом воеводу.

— Чт… — произнес он, но тут же заметил Ируну на полу.

Броситься к ней он не успел, потому что в другой двери показался Атор. Хромая и дергая больной ногой, чтобы ускорить шаг, он подбежал к дочери и рухнул возле нее. Бережно взяв за плечи и перевернув на спину, он прижал Ируну к себе, как младенца, и стал раскачиваться.

— Тише, тише, — убаюкивал он, поглаживая ее по волосам. — Ну что ты за дитя, снова прониклась несчастной судьбой, право слово. — Атор чмокнул ее в макушку. — Все хорошо, душа моя. Все хорошо.

В дом вбежали все — это я поняла много позже. А пока только смотрела, как любящий отец успокаивал своего ребенка, огораживая заботой ото всех напастей этого мира. В его объятьях Ируна успокоилась и задышала ровно. Мы же застыли в тишине, боясь нарушить ее покой. Вряд ли кто-то заметил, как я дрожала, но чувство, что я едва не убила человека тем, что просто стояла рядом, одновременно пугало и… очаровывало?

5. Глупо

— Да не трогала я ее!

Повторив это снова, я резко опустилась на край крыльца и прикрыла ладонью глаза. Моя голова от расспросов Вария норовила лопнуть, как перезрелая репа.

Как только Ируна смогла дышать, я все же выскочила во двор, потому что оставаться в одной комнате вместе с испуганным ребенком, пережившим мою смерть, — да даже в голове не укладывалось, что такое возможно. Кем она была? Следом за мной вышли Варий, Наяна и Юрей.

Смотреть тошно.

Я закрыла глаза. Что бы сказал Торей? Точно бы отогнал от меня всех и дал спокойно подумать. Ну или сказал бы что-то едкое, от чего я бы рассмеялась. Он бы ни на миг не позволил мне разбираться во всем одной.

Послышались шаги.

— Все хорошо, Ируна успокоилась. Можно зайти в дом…

— Чтобы ей снова стало худо от этой… вайме? — Брезгливость в голосе Наяны отдавалась в моей макушке.

Я ухмыльнулась. Нет, оскалилась. Вот же ж… Медленно опустив ладони, я посмотрела на Наяну. Она не улыбалась — напротив, выглядела обеспокоенной, будто ей и впрямь было дело до здоровья девочки.

— Прекрати, — холодно отозвался воевода.

Наяна поджала губы. На меня она так и не смотрела.

— Недостойна твоего взгляда? — ехидно протянула я.

Чуть помедлив, она все же взглянула — как на мусор, завалявшийся в сенях после уборки.

— Ава!

— Мне ты не воевода. — Я поднялась.

— Благодарной быть должна! Если бы не Кисей, не стоять тебе здесь!

— Верно. А я и не должна быть здесь. Мой путь окончился еще за луну до Очижи, но вам, валгомцам, чуждо уважение к другим. Но если Торей глупец и неуч, напутавший с заклинанием, то вы все сделали по доброй воле.

— Да ты хоть знаешь, какую жертву мы принесли? Викай пожертвовал своей душой, чтобы вернуть твою!

Она не должна была говорить это, а я — знать. По крайней мере, не в этот день. Это стало ясно по лицам остальных.

Викай был мертв? Что? Я обернулась и встретилась взглядом с Кисеем, но он тут же опустил глаза.

— Посмотри на меня, — тихо попросила я.

Викай был мертв.

Помедлив, Кисей произнес:

— Он так сам решил. Верил, что это вернет Торея, что так мы найдем его. Ируна сказала, тебе известно, где он. Вот Викай и рискнул.

А я подвела его. Подвела их обоих. Нет, всех, всех, кто верил, будто я и впрямь знала, куда его забрали. Ноги сами понесли меня прочь, но Кисей мягко ухватил за запястье.

— Да не трогай ты меня! — Я шлепнула по его ладони и получила свободу. Хм, свободу. Что это вообще такое? Сначала отцовские поучения, замужество в угоду его воле, затем нить на запястье, а теперь это… да буду ли я принадлежать когда-нибудь только себе?

Кисей и впрямь отпустил, и я забежала за угол дома, на задний двор. Дыхание сперло, грудь горела от воздуха, и было так тяжело стоять. Я уперлась рукой в стену избы и зажмурилась. Викай отдал жизнь, чтобы я привела всех к Торею. Он доверял мне, с первой нашей встречи доверял, как любой шиньянец поверит человеку со своих земель, а я… Чувство, что за тебя отдали жизнь, было отвратительным, мерзким и не вызывало ни капли благодарности. Променять себя на того, чье тело уж две луны как тлеет в земле? О чем ты думал, Викай?!

Но слезы все равно размывали для меня этот мир. Я запрокинула голову, чтобы остановить их. Как странно. Я не хотела, чтобы кто-то видел, как я плачу, да и щетинилась на любое слово, будто защищалась от всего живого. Будто без Торея моя смелость сгинула. «Я смелая, только когда ты рядом», — вспомнила свои же слова, сказанные в зале советов. Выходит, когда человек остается один, ему приходится искать опору внутри себя, чтобы противостоять этому миру?

Трава зашуршала.

— Он глупо поступил. — Я развернулась, зная, что это Кисей. Он всегда приходил, когда был нужен Торею, но чем я заслужила такую честь?

Воевода стоял, скрестив руки на груди, будто ждал, что же я сделаю теперь: убегу или продолжу говорить. А во мне клокотала злоба, разрасталась, как червоточина на яблоке, уходя все глубже и глубже, в самое сердце. На миг мне даже почудилось, что я могла бы вцепиться в лицо Кисея, расцарапать эту гладкую кожу, которой бы любая девка позавидовала, вырвать пламенные волосы, укусить, задушить, проткнуть мечом. Ладони задрожали от реки мыслей, и пришлось сжать их. Прямо как в замке в тот день. Я не боялась битвы, я хотела скорее начать убивать. Что со мной?

— Поступил так, как считал нужным. И я не собираюсь омрачать его память бессмысленным осуждением. — Кисей говорил холодно, будто любезничать со мной больше не было смысла.

Я утерла рукавом платья слезы.

— Почему… почему не кто-то из мятежников? Раз уж вам нужна была я, зачем позволили умереть Викаю?

Кисей зажмурился и провел ладонями по лицу, а затем отвел взгляд в сторону, глядя туда, где небо касалось земли. Солнце уже готовилось скрыться и медленно опускалось. Холодало.

Теперь-то на Равнинах уж точно зацвели подснежники.

Эта мысль была так же не к месту, как и я в этом мире и потому вызвала тихий смех. Слезы снова покатились по щекам, но больше я не пыталась их спрятать. Довольно притворяться, будто у меня еще оставались силы на это. Нужно было смириться, смириться так же, как с участью пленницы валгомского княжича. Я, быть может, и вовсе себе все придумала: и дружбу с Тореем, и уважение Кисея? Ведь я все-таки снова была вмешана во все эти разногласия, и всем было плевать на то, что чувствовала я. Плевать тогда и мне на вас.

Разница теперь лишь в том, что больше я не была на привязи. Нить не могла меня заставить оставаться подле валгомца, не могла обжечь за злые помыслы, не связывала с кем-то. Я могла идти куда хотела. Я могла бы вернуться на Равнины, спрятаться от всего мира в родительском доме и никогда больше не знать и не помнить прошлой жизни.

— Он просто не оставил нам выбора.

Показалось, мир замерз от слов Кисея. Стало холоднее, или это только мое тело так содрогнулось?

Воевода все еще смотрел вдаль. Ладони его теперь покоились на поясе, да и сам Кисей выглядел расслабленным, будто не говорил о чем-то страшном. Будто уже успел смириться. Но тут он перевел взгляд, и я заметила, как и на его глазах блестели слезы. Кисей при друзьях вел себя сдержанно, сохранял благоразумие и спокойствие, но при мне показывал свои истинные чувства.

Чем я заслужила такое доверие?

Ведь Викай не был ему чужим, наверняка он много зим провел с ним рядом, если дружил с Тореем с детства. Да и видно было, старик к нему тоже тепло относился.

— Если ты думаешь, что он оставил нам выбор, то нет. Не оставил. Я бы с радостью пустил под меч всех, кто сейчас под стражей в замке, взамен на тебя и крохотную надежду, что Торей вернется. Но Викай, он… Та рана от мятежника отняла у него возможность ходить. Я принес его в лечебницу, и с той поры он больше не смог подняться. Я видел таких дружинников, Ава, тех, кто после битв так и оставались близко к земле и уже ни на что не годились. Викай не смирился со своей участью. Уверен, он и в Тонаши устроит Кшаю взбучку. Таким человеком он был.

Мир снова стал размытым, потому что слезы застилали мои глаза. Да прекращу я уже плакать или нет?

— Ируна сказала: вернуть тебя мне поможет старик с голубыми глазами. Я думал, Викай подскажет обряд, но все оказалось куда страшнее. Он дал мне те же записи, которые у него украл Торей, чтобы призвать духа-защитника. Ты спрашивала, какое колдовство заставило Безликую Кову отвернуться? Это был обряд обмена. Мы буквально выкупили твою душу у стража кладбища, обменяв ее на тело и душу Викая. — Его голос дрожал, глаза поблескивали от слез. — Я предложил отдать Калмоланго кого-то из мятежников, а он… он…

— …не дал убить кого-то из шиньянцев, — закончила я.

Кисей тяжело вздохнул, а затем кивнул. Я снова утерла рукавами слезы и попыталась улыбнуться. Получилось криво.

— Заступиться за сородича — это похоже на Викая.

— Для него никогда не существовало разницы в происхождении. Он всегда говорил, что все мы одна семья, позабывшая об этом.

Да, так и было. Он всем сердцем любил Торея, с душой относился к Кисею, хлопотал с Атютой и искренне беспокоился о моем благополучии на валгомских землях.

— Прости. Я хотел, чтобы ты узнала об этом позже.

— Твоя подчиненная решила иначе.

— У Наяны скверный нрав, и совладать с собой ей сложно. Но тебя не должно это заботить, завтра она и Юрей отправятся со мной в замок. Нужно убедиться, что Дагар со всем справляется. А там, глядишь, она и свыкнется, что ты с нами.

А может быть, сбежать?

Мысль крепла с каждым моим вдохом. Душа рвалась домой, на Равнины, к матери, к родным местам. Только как меня там встретят? Ведь я даже не восстала из могилы, я нечто иное, я…

— Как я обрела плоть?

Лицо Кисея говорило за него: нет, сегодня он точно не рассчитывал объясняться.

— Ты уверена, что хочешь знать? Быть может, чуть позже…

— Как?

Да он шутил, не иначе! Неужто думал, будто такая мелочь, как время, может что-то исправить? Кисей кивнул и смахнул с лица невидимые взору пряди.

— Заклинание обязывало осквернить тех, кто им воспользуется. Нам пришлось собирать для твоей души плоть из других могил. Выкапывать то, что было телом, доставать кости, укладывать их… Ава, тебе не нужно это знать, ты вся дрожишь!

И я действительно дрожала, будто окунулась в ледяную воду и встала против ветра. Живот заболел, и мне сделалось дурно. Я закрыла глаза, зажмурилась, чтоб света белого не видеть.

— Зачем у других?.. Почему не мои?

— То, во что сейчас превращается твое тело… Там еще неоткуда было брать кости.

Меня мутило.

Ладонь легла на грудь.

— Я — это кости сородичей? Вы раскапывали могилы в Радоге?

Голос Кисея не прозвучал, но я знала ответ. Знала, но не хотела слышать, а он — говорить.

— Ируна была уверена, что ты знаешь, где мог бы быть Торей, — оправдался он.

— Да он может уже быть в Тоначи! — прокричала я. — Он должен был обратиться медведем, и тогда бы он сбежал. Ты не хуже меня знаешь, какой он в этом обличии, ему никакие преграды нипочем! Если его нет здесь до сих пор, значит, он умер! Торей умер!

И вот так умирала надежда — гасла в глазах смотрящего. Кисей будто схлопотал пощечину, к которой давно готовился, и все же она застала его врасплох. От меня он этих слов не ожидал, наверняка думал, что я разделю с ним его бредни. Но будь Торей жив, он приехал бы в лагерь, в замок, он бы нашел Кисея.

А мне нужно бежать. Найти способ покинуть валгомские земли, спрятаться в родительском доме. Ну что Кисей сотворит? Сожжет Радогу из-за меня? У него других забот хватает.

Я не придумала ничего умнее, кроме как оставить воеводу осмысливать мои слова. Торей возложил на него обязанность хранить Овтай, но мне он ничего не поручал. Я была вольна распоряжаться своей жизнью, как велела душа. А она тянула меня в единственное место — в родительский дом. Осталось придумать, как беспрепятственно покинуть Леса.

6. И пусть меня никто не отыщет

Через несколько часов после сияния Журавля

Здесь пахло сыростью и было темно. Перед глазами едва-едва виднелись узкие доски. Где-то вдали колотил по крыше дождь, и веяло прохладой. Тело ныло, и Торей не сразу попытался сесть, сначала дав себе привыкнуть к боли. Он вот-вот превратится. Об этом говорила каждая мышца, натянутая, как поводья буйного коня. Голова отяжелела и тянула к земле.

Воспоминания одно за другим вереницей понеслись перед глазами. Они отстояли замок, и он отпустил Аву в Тонаши, он наконец-то даровал ей свободу. Избавился от мерзкого ощущения власти над человеком. Это заставило его улыбнуться и повернуться на бок. Левая щека тут же коснулась влажной земли.

Подпол? Торей только догадывался, как могло выглядеть это место, ведь в замке такого не было. Но Варий и Наяна росли в деревне и рассказывали, что часто спускались в подпол за овощами, которые удавалось кое-как вырастить на валгомской земле. Говорили, что там было холодно и сыро. Почему именно это место пришло на ум, Торей не понимал. Но в любом случае ему нужно выбираться на простор, ведь если он превратится в таком узком помещении, то застрянет и будет мучаться. Проклятье неминуемо тянет его душу к лесу, к богине Вираве, и кто знает, чем для него обернется то, что он к ней не явится. Хотя, может, и стоило подождать и своим превращением разрушить дом и все намерения мятежников. В том, что это была их земля, Торей не сомневался. Правда, было слишком тихо, словно его бросили в подпол и забыли о нем, как о гнилой репе.

Лишь бы Кисей и остальные не пострадали! Как он мог так глупо попасться мятежникам? Или же нет? Уж себе-то он мог признаться: он хотел быть схваченным. Хотел, чтобы его привели к Тонару, хотел лично увидеть, не наврал ли тот лже-Мирослав. После его слов в голове у Торея звучал лишь один вопрос: «Ради чего ты это затеял?» Что было на сердце у наследного княжича, когда он протянул руку мятежникам? О чем думал? Чего хотел добиться? Чем больше он думал, тем сильнее внутри него разгоралась злоба. Проклятье рвалось наружу. Тело сковала волна боли, и Торей закусил губы, сдерживая крик. Нельзя показать, что он пришел в сознание. Его хорошенько избили, прежде чем закинуть на одного из коней и увезти невесть куда. Где-то по пути он и впал в забытье. Его еще никогда не били незадолго до перевоплощения. Боль теперь ощущалась по-новому, да и сил на то, чтобы подняться, хватало едва-едва. Но он должен подняться. Должен выбраться отсюда. Не из-за княжества, нет. По правде говоря, судьба Овтая его уже не волновала: он знал, что оставил трон в надежных руках Кисея, и если княжича считают мертвым, то воевода вполне мог уже возглавить Леса. И Торей всем сердцем верил, что у друга получится лучше, чем у него. А ему, проклятому княжичу, теперь предстояло разобраться со старшим братом. Еще никогда Торей не был так близко к мятежникам, пусть и стал их заложником. Впервые проклятье сыграет ему на руку и станет подспорьем в побеге. Да здравствует глупость предков! Наконец-то ему сломают кости не просто так!

Эти мысли помогли собраться с силами и встать на карачки. Тело с трудом поддавалось, но Торею было не привыкать. Он почти сразу же уперся головой в доски; пришлось наклониться. Как странно его оставили пленным — даже не связали, просто бросили лежать на сырой земле. Неужели по приказу Тонара? Думал, что его младший брат и здесь будет послушным и не сбежит? Это или оплошность, или намерение, но гадать он не станет. Пока медведь не вырвался наружу, нужно было уходить.

Торей уперся руками в доски и начал плавно водить ими в стороны, нажимая то тут, то там. Где-то наверняка был вход, где-то он точно был. Ему понадобилось много времени, чтобы отыскать творило. Мелкие занозы впились в пальцы и кололись при каждом движении. Крышка чуть приподнялась, когда Торей надавил на нее, но и только. Ах вот почему его даже не связали — ему не сбежать, ведь на дверь единственного выхода что-то поставили. Выругавшись, он лег на спину и уперся ногами в творило. Толкнул его несколько раз, но то, что прижимало сверху, едва сдвинулось с места.

— Эй! — вдруг закричал он.

«Помереть раньше времени вздумал?» — вспомнился ему голос Авы. Да, вздумал. Почему-то Торей был уверен, что не умрет. В крайнем случае доберется до леса и залатает свои раны у вирьси. Проклятье сбережет его, уж в этом он не сомневался. Что теперь было с Авой? Забыла ли она его, как и всю жизнь в Лесах? Возненавидела ли?

Он ударил ногами по творилу еще раз.

— Эй, вы! Я еще не помер!

Но, видимо, очень хотел. Сквозь шум дождя до него долетели шаги, быстрые и тяжелые. Затем скрип, от которого мурашки пробежали по спине, — то, что держало творило, отодвинули. Торей поспешил сесть, когда на него пролился свет от зажженной лучины.

Над ним возвышались четверо мужчин, одетых в темное. Двое были с густыми бородами, у одного — повязка на глазу. Это все, что Торей успел рассмотреть до того, как ему велели медленно подняться по лестнице, которую тут же спустили. Когда он оказался рядом с незнакомцами, на него наставили мечи и ножи. Их было не четверо, а куда больше, остальные просто ждали, пока княжич выползет из подпола.

— Сказал бы «здравствуйте», но здоровья я вам не желаю, — учтиво улыбнулся Торей. Даже сейчас он не мог смирить свой нрав, и княжеская кровь давала о себе знать: несмотря на боль, он стоял прямо, подняв подбородок.

— Ты еще дышишь лишь потому, что нужен Тонару. Но не зазнавайся, ты, паскуда! Мы тебя мигом покромсаем, коль будешь распускать язык!

Это произнес молодой мужчина. По крайней мере, время еще не оставило на его лице отметин. Он скалился и явно был уверен в своих словах. Быть может, даже мнил, что за смерть младшего княжича его еще и похвалят.

«А может, превратиться здесь и зарядить этому божедурью по морде лапой?»

Тело дрожало от боли, но еще оставались силы держаться прямо. Торей прикидывал, как бы ему выбраться на улицу. Место оказалось даже не избой, а не то сараем, не то чем-то еще. По крайней мере, ему с трудом представлялось, что здесь можно жить. Но что он вообще знал о деревенской жизни?

— А зачем тогда вытащили меня? Уж не для того ли, чтобы я дал повод меня… покромсать, да?

Все тот же мужчина подошел к нему и ударил кулаком в челюсть. Торей свалился на пол под гогот остальных. Будь он в здравии, смог бы устоять, хоть удар и был крепким. Да что ж его все норовили ударить по лицу, будь они неладны? Рот наполнился кровью, и Торей сплюнул. Незнакомец схватил его за волосы и притянул к себе.

— Мы видели, как море поднялось до самого неба! Уж не знаем, что вы в своем замке натворили, но теперь все Леса в огне. Мало нам было голода, теперь еще и дышать не можем. А вы и рады, псы княжьи!

Он него разило гнилью, и Торей сдерживал рвотный позыв.

— Так вами ведь один из псов и управляет, челядь. — Он хрипло засмеялся. Сопротивляться не пытался, все равно им скоро предстоит увидеть нечто неприятное. — Или мните себя приближенными князя Лесов? Уж не знаю замысел брата, но вы лишь его средство исполнения задуманного.

Мужчина хищно улыбнулся и опустился ближе к Торею.

— Или он — наше.

С этими словами он с силой приложил Торея о пол лицом. Мир зазвенел и расплылся. Торей рухнул, чувствуя, что нос становится горячим и невозможно сделать вдох. Но эту боль быстро перекрыла иная — та, что приходила к нему каждый месяц, обволакивала и убивала снова и снова. Мышцы заходили под кожей, а кости начали менять свое привычное положение.

— Что за Таншай с ним творится?

— Так не врали люди?

Сквозь зубы, стиснутые от боли, Торей засмеялся.

— Может, сожрать вас?

Делать он этого, конечно, не станет, но то, как мужчины попятились от него, выставив мечи, было кстати. Собрав последние силы, он рванул к проему, служившему входом. Мир перед глазами плыл, и, если бы не горящие деревья, Торей бы и не понял, в какую сторону нужно бежать.

— Эй, а ну стой! — раздалось за спиной.

Ему не убежать, он это понимал. Не убежать, пока он человек. Но с испуга они могли убить его, пока он не обратился, а умирать Торею сейчас никак было нельзя. Он еще не вытряс из брата все ответы, так что… Аве придется подождать его в Тонаши чуть дольше.

Кто-то догнал его и повалил на мокрую от дождя землю. Это последнее, что помнил Торей перед тем, как обратиться.

7. Там, где наши пути разойдутся

Я держала дежник[19] у груди, и кровь с его острия стекала по моим ладоням к рукавам ночного покая. В избе все были мертвы.

Ируна лежала у печи с горлом, перерезанным ровно в том же месте, что и у меня. На ее ногах распластался Атор, пытавшийся прикрыть своего ребенка. Его спина не поднималась, а в волосах блестела кровь. Наяна сидела у порога с распоротой грудью. Должно быть, она пыталась убежать, но гибель настигла ее раньше. Я отшвырнула от себя дежник. Он звонко ударился о пол, отскочил и скрылся во тьме.

В доме невыносимо пахло кровью, словно я была в сарайке, где забили свиней. Тошнотворный запах оседал в горле и хотелось прокашляться. Что произошло? Это я сделала?

Шаг, другой, и я наступила на что-то мягкое. Кисей лежал, распластавшись на полу, и его ладонь — под моей ногой. Глаза были открыты, но жизнь в них погасла. На шее — темные пятна, и я перевела взгляд с мертвого воеводы на свои дрожащие руки. Я сотворила такое?

— Ава.

Этот голос звучал как сновидение, как выдумка, как пелена тумана поутру. Будто другая жизнь взывала ко мне. Я обернулась на зов. Торей стоял в дверях избы, оглядывая ужас, случившийся здесь, и переводил глаза с одного тела на другое. Стоило ему появиться здесь, и я разрыдалась. Душу заполнил страх. Что со мной происходило? Откуда эта ненависть во мне?

— Это не я.

Слезы стремительно бежали по щекам, шее и прятались под тканью платья. Торей смотрел на меня, как в нашу первую встречу: с брезгливостью и ненавистью, только теперь во взгляде мелькал… страх?

— Это не я, Торей. Это не моя душа, не мое тело. — Голос продолжал дрожать, а я — царапать щеки и волосы, будто желая содрать их с себя.

Он только отрешенно качал головой, мол, не лги сама себе. Это все ты, Ава. Ты — чудовище, червоточина, ты зло во плоти. Я протянула к нему руки и едва не взвыла от обиды, когда он отступил. А затем я открыла глаза.

За окном уже рассветало, и во дворе голосил петух. В доме было прохладно, печь погасла, а утра в Лесах оказались по-зимнему ледяными. Кафтан, который мне перед сном дала Ируна, совсем не грел, лавка подо мной была узкой и неудобной, но я боялась подняться и осмотреться. Боялась, что мне не приснилось, будто все мертвы, и пусть тогда Торей бы тоже был здесь, я не решалась в этом убедиться. Смачный мужской храп дал понять, что хотя бы один выжил.

Я натянула край кафтана до подбородка и снова закрыла глаза. Душа трепетала, как пойманная в ладони бабочка, и заставляла тело дрожать. Я убила людей. Во сне. Это всего лишь было сном. Но я их и впрямь убивала, когда была ойме. То, как меч протыкал плоть, до сих пор было свежо в памяти. И то наслаждение, когда жизнь угасала в человеке и я была тому виной, осталось во рту, как вкус гнилого яблока. Я была той гнилью. Что-то во мне изменилось, умерло, рассыпалось и осталось под шиньянской землей.

В груди заныло от мысли, что Торей мне лишь приснился.

Утром все делали вид, будто мы были одной дружной семьей: собрались за большим столом, под которым еще недавно спали Юрей и Варий, и разделили скудную трапезу из вареной репы и сырой моркови. Я старательно отводила ото всех глаза, потому что стоило мне пересечься с кем-то взглядом, как я вспоминала, на каких частях тела была их же кровь. Я подняла глаза лишь раз, почувствовав, что за мной наблюдают. Ируна сидела поодаль от меня и смотрела так, словно читала мои мысли, и не то пугалась, не то стыдилась своего дара.

Кисей поведал мне, кем она была. Про глаз умолчал, потому как сам не знал, но предположил, что это была расплата за знания вирьси. Со мной он говорил по-доброму, но сдержанно, а мне было ничуть не стыдно, что накричала на него и высказала, что лежало на душе. Да и с чего бы? Не по моей воле он и его свита стали чернокнижниками, сами так решили. Какая расплата их теперь ждала?

Атор охал, что надобно укрепить крышу ветками, которые остались от леса вокруг, да воды из колодца натаскать, и Кисей заверил, что к полудню все будет готово. А потом объявил:

— Мы уедем на закате. Я, Наяна и Юрей. Вария и Аву оставим вам в помощь. Да и ни к чему, чтобы в замке знали о тебе, — с этими словами он перевел взгляд с мужчины на меня.

Я лишь пожала плечами. Овтай без Торея для меня был лишь грудой камней на берегу моря. И возвращаться туда без него не было ни желания, ни смысла.

— Я, конечно, не уверен, но вдруг Торей дожидается нас там. Я не уверен! — тут же добавил он, приподняв руку, как только его подчиненные выпрямились и уставились на него. — Но никто не знает, где мы, поэтому и Торей в случае чего нас не найдет.

Я слушала его, поджав губы и разглядывая край старенького стола, знавшего лучшие зимы. Доски разбухли от влаги, потрескались, но их шкурили, это было заметно по царапинам на поверхности. Отец бы отругал за такую неумелую работу и показал, как должно быть. Интересно, продолжал ли он изготавливать оружие для князя? Отправился ли в столицу или живет с матерью в нашем доме и пропадает все дни в сарайке, снова и снова выстругивая утварь, за которой будут съезжаться со всех Равнин?

— Хочешь напасть первым? — вырвал меня из раздумий вопрос Наяны.

Она обращалась, конечно, не ко мне, а к воеводе. Он качнул головой.

— Нет, хочу сначала понять, где их пристанище. А там, может быть, и на след Торея выйдем.

Он хоть и прислушался к моим словам, все равно продолжал верить, что его друг жив. Порой я завидовала той упорной вере в лучшее, которая жила в сердце Кисея.

— Не пора ли нам решить, что станем делать, если Торея не сыщем?

Варий, как всегда, спрашивал в лоб и, как всегда, ловил осуждающие взгляды дружинников. Лишь Кисей мягко кивнул, соглашаясь.

— На совете и порешим.

С этими словами он поднялся из-за стола, и я встала следом. Теперь все взгляды устремились на меня.

— Радога, — тихо выдала я вместо заготовленной речи.

Мои ладони задрожали, и я поспешила сжать рукава, чтобы спрятать это. Мне было страшно? Кисей нахмурился, но ждал.

— Когда мы бились с Мирославом, он сказал: шиньянцев убивали только шиньянцы. Значит, многие дружинники Пуреза тоже мятежники. Быть может, стоит узнать, что и там происходит? Я могла бы…

— Нет, — отрезал воевода низким голосом.

Я опешила от его резкости и промямлила:

— Но подожди…

— Нет, Ава. Что ты задумала? Заявиться в Радогу и поспрашивать у сородичей, нет ли среди них мятежников? Да тебя сожгут, посчитав кулостямой[20]!

— Так я она и есть! Дай же мне принести пользу, раз уж все на покой не отпускаете!

Быть полезной я не желала, но готова была пропеть что угодно, лишь бы сбежать. У самой меня это не выйдет. Надобны и конь, и какая-никакая еда. Добираться все равно по тропам вдоль лесов и полей, ведь это в Лесах женщина могла свободно отправиться в путь одна, но на Равнинах меня снова и за человека-то считать не будут, а стану много говорить — побьют. Но мне бы только до дома родительского добраться, а там уж придумаю что-нибудь, вымолю себе укромный уголок, в котором пережду поиски. Кисей точно не станет тратить силы, чтобы возвращать меня. Какой от меня ему прок?

— Я видела во сне Торея. — О том, что видела и их смерть, я умолчала. — Здесь, у порога. Вдруг на землях Равнин я найду ответы? Отпусти, прошу.

— Если бы я вверял судьбу нашим снам, уже и не знаю, где бы мы оказались. Оставайся в этом доме и будь в безопасности.

Что же, видимо, Кисей о многом подумал после нашего разговора за домом. И теперь был уверен в двух вещах: в том, что Торей мог сбежать, вернуться в замок и дожидаться их там, а еще в том, что призвать меня и осквернить свои души было ошибкой. И теперь он не знал, куда меня деть, вот и хотел оставить в этом доме, где от меня шарахались или молча презирали. Я была мусором под его ногами. Но сдаваться просто так я не собиралась. И когда Кисей вышел из-за стола, думая, что мы все решили, выдала:

— В ночь, когда сгорела Коновка, я видела моего жениха в Западном лагере.

Тот день, я знала, запомнили все. Ведь тогда Кисей был вне себя от беспомощности и явил нам свой истинный нрав. Торей рассказывал, что воевода был на войне в Иирдании и повидал то, чего никому не рассказывал, да только душой остался там, с погибшими товарищами. А потому с тех пор каждое свое поражение, каждую гибель принимал близко к сердцу и вот тогда становился палачом для своих врагов. Я долго еще вспоминала хруст костей в пальцах мятежников, когда он добывал имена главарей. Все это случилось, потому что Коновка сгорела.

Зачем я это сказала?

Глаза Кисея потемнели.

— Ти… фей? Это его жизнь ты вымаливала у Торея?

Он все помнил. Я кивнула.

— И ты думаешь, он заодно с Мирославом?

Мои ладони задрожали сильнее. Я боялась того Кисея, который мог явиться.

— Я думаю, он наверняка знает что-то и мог бы нам помочь. Раз на Равнинах тоже мятежники и они объединились с валгомскими, наверняка и там неспокойно. Тифей мог гнать их с наших земель и не заметить, как пересек границу. Мог спутать ваш лагерь с их.

Я выдумывала ложь на ходу, отчаянно вспоминая, что говорила чуть раньше. Вранье всегда мне плохо давалось, поэтому проще было говорить правду как есть. За это я частенько получала от отца взбучку, ведь не могла придумать оправдание и всегда выдавала саму себя. Вот и сейчас я, кажется, сболтнула совсем не то, потому что Кисей прогремел:

— Твой жених сжег людей в Коновке?

— Чт… — опешила я. — Нет. Вы же верили, что Равнины ни при чем.

Все смотрели на меня. Я чувствовала себя, как тогда, в зале советов, только на этот раз рядом не было Торея, который придавал мне смелости. Я на сей раз и не была уверена в том, что говорила. Не была уверена ни в чем.

— Как Равнины могут быть непричастны теперь, если ты говоришь, что один из приближенных Пуреза был в лагере в ночь нападения?

Я боялась Кисея и его решений. Все же мне не почудилось тогда: мы не были друзьями, лишь теми, кто верил Торею и защищал его. И вот мы оба подвели друг друга. Мой взгляд уперся в стол.

— Валгомские мятежники объединились с шиньянскими, — в очередной раз повторила я дрогнувшим голосом. — Так сказал Мирослав. Был Тифей тогда в лагере потому, что он один из предателей, или потому, что поступил так по воле Пуреза, мы узнаем, лишь поговорив с ним. Торей верил, что Равнины ни при чем. Он знал о Тифее, знал, но все равно хотел защитить чужие земли. Тифей верен Пурезу всем сердцем, это правда. Но он мог мчать с посланием к Тораю, а пламя в лагере привело его туда. Если я смогу поговорить с ним, я узнаю истину.

— Кисей, — вдруг вступился Варий. Я посмотрела на него. — В словах Авы есть смысл. Коли этот Тифей и впрямь с мятежниками, он может знать, где Торей. А если от всего сердца служит шиньянскому князю, так и помощи попросить сможем. Разве не об этом ты говорил на прошлом военном совете? Что так Торей и велел поступить — объединиться с Равнинами против общей беды.

И впрямь велел. Когда Торей назначил его преемником.

— Предлагаешь ее послом назначить? — подала голос Наяна, скривившись на «ее».

— Предлагаю себя послом назначить, — весело улыбнулся ее брат. — А что? Я весьма неглуп, когда дело важное. Ава мне путь укажет, а я уж выясню, что да как. И кто знает, может быть, вернусь с добрыми вестями.

— Если вернешься.

— Не нагоняй тоску, сестренка, — хлопнул он ее по плечу сильнее, чем нужно. — Вернусь, куда ж я денусь. Но говорить с шиньянцами и впрямь пора, раз и на их землях мятежники. Да и не ты ли твердил, Кисей, что пора положить конец этой немой вражде между княжествами? Тонар погиб, Торей неведомо где, быть может, уже за одним столом с братом и отцом у Кшая. Чего мы ждем? Торей оставил тебе решать судьбу Овтая. Вот и все на этом.

Я молча опустилась на стул. Слова Вария были совсем не к месту. С ним я точно никуда не денусь, не затеряюсь, не сбегу. Разве что ночью, пока он спать будет? Или в толпе в Келазе…

Кисей долго размышлял, и все это время мы молчали, а потом ответил на валгомском. Он обращался ко всем, но не ко мне. Я потеряла его доверие, а может быть, его и вовсе не было. Но после этого разговора планы изменились: теперь я должна была отправиться на Равнины вместе с Варием. Нам предстояло встретиться с Тифеем и выведать у него о мятежниках. То, о чем я врала, теперь следовало претворить в жизнь. Что будет, если Тифей заодно с валгомскими заговорщиками? Кисей приказал Варию убить его или выпытать все, что он знает? А если выяснится, что шиньянский князь послал в ту ночь своих дружинников сжечь Коновку? Будет ли тогда мир между нашими землями?

Мое возвращение к живым не сулило им ничего хорошего.

Больше я ничего не говорила: боялась, что сделаю еще хуже, и со мной на Равнины отправится вся свита. И пока все дружинники во главе с Кисеем выполняли просьбу Атора, я осталась сидеть в избе у печи и гадать, как мне сбежать от Вария. Он знал, где находится Радога, а значит, сможет проехать по деревне и найти родительский дом. Но кто станет говорить с чужаком? Его прогонят! Заколют, спустят собак, но никто не станет отвечать ему. Мне бы только добраться до родной деревни, и я буду под защитой.

«Поедем в Радогу, как только все успокоится». Все же я окажусь в Радоге, как Торей и хотел.

В дом забежала Ируна. С утра она повеселела и теперь улыбалась, напевая что-то себе под нос на валгомском. В ее руках была корзинка, сплетенная из лозы. Поставив ее на пол, Ируна потянулась к сундуку у дальней двери и, покопавшись там, достала платок. Повязав его поверх волос, она развернулась и вздрогнула, потому что увидела меня.

Я вздрогнула в ответ. Мы обе опасались друг друга, и понятно почему. Словно застуканная за чем-то непристойным, Ируна опустила взгляд и поправила повязку на глазу. Я же жалела, что не притворилась спящей.

— Пойдешь со мной на болото? — пролепетала она едва слышно.

Ее обращение ко мне даже удивило. Казалось, после того, как она пережила мою смерть, Ируна будет держаться подальше, а тут заговорила!

— Нужна помощь? — Я кивнула на корзинку.

Девочка закивала, но все еще не поднимала взгляд.

— Батюшка с коленом мучается, я хочу нарвать сабельник и сделать настойку. Но на болото боязно одной.

— Только если засветло успеем. Мы ведь к ночи покинем вас.

Ируна быстро кивнула, ухватила корзинку и бросилась прочь.

Решила, что я не хочу?

— Подожди! — крикнула я и выбежала на заднее крыльцо. Она уже шагала в сторону стаек. Я бегом спустилась и догнала ее.

— Все равно без дела сижу. Возьми с собой.

Ируна смутилась, стиснула корзинку крепче, но кивнула и махнула рукой, мол, ступай за мной. Она шагала бодро и напевала под нос, а я плелась за ней и разглядывала корзинку. Небольшая, из темных гибких прутьев, местами уже потертая. Надо же, и на валгомских землях делали утварь из лозы. Мы с матерью часто коротали так вечера, а после отец свозил все в Келазь и распродавал вместе со своими творениями. Худо-бедно, но мы выживали. Помню, на вырученные монеты коня купили для пахоты. Ох и счастливы же тогда были!

В груди кольнуло. Уж не единственный ли раз мы радовались чему-то вместе? Я старалась найти еще хотя бы одно воспоминание, но помнила лишь осунувшуюся мать с никогда не заживающими ссадинами на лице и отца, живущего в своем сарае, а не в избе.

Мы вышли за пределы деревни, когда вдали я увидела горящий лес. Он тянулся ровной линией далеко-далеко, и пламя танцевало на стволах. Эта деревня спаслась благодаря дару Ируны, но вот другим повезло меньше, и теперь воздух понемногу тяжелел и наполнялся гарью.

И все из-за меня.

Нас окружала высокая трава, но мы шли по примятой тропинке. Каждый шаг рождал то хруст, то шелест — трава ругалась, что ее побеспокоили. Я остановилась, чтобы оглядеться. Место сильно напоминало мой дом, но оно и неудивительно: эта безымянная для меня деревня находилась недалеко от Равнин, и поэтому растения были похожи. Должно быть, Светава иногда захаживала сюда. Если бы не горящие леса, я и впрямь решила бы, что дома.

— Грядет с востока ветер, он нам укажет путь. И ты ищи меня. Ты знаешь, как вернуть.

Я подняла голову и встретилась взглядом с Ируной. Она теперь напевала на давигорском и будто ждала, что я пойму.

— Это же… — Я нахмурилась. В голове копошились воспоминания. Откуда я знала эти слова?

— Я потерялся между тысячью огне-е-ей, — нараспев протянула она и двинулась дальше. — Ты ветру доверяй. Найди меня скорей.

Ируна свернула по тропинке влево и скрылась в высокой траве. Я побежала за ней и оказалась возле болота. Оно напоминало огромную лужу, окруженную зелеными зарослями. Солнце отражалось на поверхности и слепило, пришлось прикрыть глаза рукой. Пахло трясиной, квакали лягушки. Наши шаги потревожили их, и теперь они, будто возмущаясь, прогоняли нас прочь.

Ируна уже поставила корзинку в траву и собирала вокруг нее цветы — тот самый сабельник. По виду он походил на небесную звезду, а лепестки были такие же румяные, как щеки девицы после поцелуя. Ируна хватала его за стебли, срывала и бросала в корзину. Я уже поняла, что она была нелюдимой, и лишний раз боялась говорить. Да только все равно позвала меня с собой, значит, доверяла. Несмотря на все, через что прошла из-за меня, доверяла! Или же?..

— Ты пытаешься дать мне подсказку?

Бросив охапку сабельника в корзину, Ируна выпрямилась и вытерла лоб рукавом рубашки. Лицо ее было обеспокоенным, будто за лишнее слово ее накажут.

— Чтобы разглядеть то, что показывают мне духи, хорошо бы иметь оба глаза. Одним плохо видно, только обрывки. Вот я и вижу кусочки грядущего, поэтому духи напевают мне знакомые песни, а я пытаюсь понять подсказку.

— Но разве ты не отдала глаз за науку вирьси?

Я как пить дать сболтнула лишнего! В чужие горести нельзя вот так тыкать! Но Ируна только улыбнулась и покачала головой.

— Я не видала вирьсей, что ты! Мне в лес-то боязно зайти, не то что ее логово сыскать. Глаза я лишилась ребенком, когда на нас с матерью напали разбойники. Отец тогда был дружинником князя, и мы жили в Овтае. Мама была красавицей, а потому к ней часто приставали мужчины на рынке, когда она торговала корзинами из лозы. Один так и не смог отвязаться, добрел до самого нашего дома и влез в окно. Мама его била кочергой, а он вынул нож. Я бросилась ее защитить и угодила под его руку.

Я прикрыла рот ладонью. Я не ожидала услышать такого рассказа от этой девочки. Ируна говорила без слез и жалобы, будто пересказывая сон, приснившийся давным-давно. Может быть, зимы и впрямь стерли ту боль. Но в голову мне закралась мысль, что этот ребенок был куда сильнее духом, чем многие взрослые.

— И потом вы уехали?

— Мама убила того мужчину, и ее казнили. А отец решил оставить службу. Сослуживцы не простили ему этого и избили, раздробив колено. Когда рана затянулась, мы тут же уехали и больше не возвращались в Овтай. А мой дар появился много позже, когда я свыклась, что теперь вижу этот мир иначе. Батюшка любит меня и велит не носить повязку, но я все равно прикрываю рану. Мерзко ведь выглядит.

На душе было тяжело от ее слов, но еще больше оттого, что она не плакала, не причитала, нет. Для нее это было светлое воспоминание. Не о несправедливом мире, а о безусловной любви матери, которая защитила свое дитя, и отца, который не озлобился, а окружил дочь заботой. Должно быть, Ируна и не думала, что она обделена и несчастна, потому что таковой не была и понимала это.

— Ты красивая. — И это была правда.

— Сударыня, ты плачешь? — ахнула она.

Я поспешила наклониться за сабельником, чтобы спрятать лицо. Не плакала, но слезы навернулись, а ей их видеть ни к чему. Если человек сам себя не оплакивает, не нужно делать это за него.

— Так ты слышала эту песнь, сударыня? На наших землях ее поют только на давигорском — настолько она стара.

Я выдернула несколько стеблей.

Вот ведь. До сих пор сударыней кличет.

— На Равнинах говорят, эту песнь напевала Светава, когда еще жила среди людей.

Ируна ахнула, по-детски приложив ладони к щекам.

— А у нас говорят, что ее напевала Ведава!

— Не знаю, что и сказать, — засмеялась я, но не от сходства наших сказаний, а от ее искреннего удивления. Ируна словно была сиянием, разгонявшим мрак.

— Ох и свезло же тем, кто жил во времена, когда богини делили с людьми пищу и кров! А расскажи еще что-нибудь о своем народе?

И я рассказала то, на чем сама росла, — сказки. О Дуболго Пичае, о Пусточейке, о Варде и Яраске[21]. Ируна собирала сабельник медленно, и я видела, как горел огонек любопытства в ее глазах. Ее и впрямь увлекли мои рассказы, а мне на душе становилось тепло от родных историй. О песне и о том, почему именно ее духи напели Ируне, мы больше не говорили. Но придет время, и я пойму. Быть может, когда уже буду далеко от Равнин.

Если я пойму, где искать тебя, я вернусь. Клянусь, Торей! Вернусь и найду тебя.

В тот же вечер под покровом темноты пятеро покинули маленькую деревушку на краю Великих Лесов.

8. На Равнинах

Я не сразу поняла, зачем Варий велел остановиться и закрыть нос и рот мокрой тряпкой. Вода неприятно стекала по шее за ворот и мочила мужскую рубаху, которую мне выдал Юрей из своих запасов. Одежда самого крупного в нашем отряде досталась самой мелкой. Штаны мне одолжила Наяна, хоть и не без ворчания. Кисей быстро осадил ее, и та лишь юркнула к своей сумке, вытянула вещь и подала мне, даже не швырнула. Волосы я собрала в косу и закрепила на затылке, а поверх повязала платок. Да, в Лесах это было не принято, зато я не так выделялась издали. Всего лишь два всадника, мужчина и женщина, это было не в диковинку для валгомцев. А вот на Равнинах мне придется вспомнить, что говорить лишний раз не положено и быть одной — тоже. И уж тем более носить штаны — для этого в моей сумке лежала юбка Ируны. А тряпки нам были нужны, чтобы не дышать гарью. Еще Ируна дала мне крошечный головной платок, который носила в детстве. Он был цвета земли и местами покрыт пятнами от частой стирки, но всяко лучше той тряпицы, что дал мне Кисей, назвав лентой. Теперь мою шею обхватывала другая ткань, прикрывающая порез.

Лес продолжал гореть, и день от ночи отличался лишь тем, что ночью на небосводе виднелись звезды. Такие же, как в покоях Торея, будто нарисованные искусным мастером.

Прости, что снова предаю тебя. Но я не верю в то, что ты остался жив. Ты бы уже нашел способ сбежать, проклятье стало бы тебе союзником, и ты вернулся, если бы дышал. Мы с тобой не справились, Торей, мы не сумели сдержать обещания друг перед другом: я — защитить тебя, а ты — мир на моей земле. Но ты ведь ждешь меня, правда? Там, в Тоначи, где-то есть место, где мы наконец встретимся. Я обязательно найду тебя там, милый друг.

Мы скакали всю ночь и наутро оказались на шиньянской земле. Оставив коня в приграничной деревне, мы двинулись пешком. Идти при свете было опасно, а потому мы остановились у небольшой горящей рощицы и свернули за нее. Там оказался небольшой пригорок, за которым мы и спрятались. С одной стороны нас скрывал он, а с другой — бурная Велей-река. Там-то я и поняла, что проклятье Каргаша не обошло мои земли стороной: земля у реки почернела, стала вязкой, словно трясина, и чернота эта расползалась тонкими ручейками в разные стороны, тянулась все дальше и дальше от берега. Проклятье словно уничтожало саму суть двух княжеств: леса и равнины. Варий даже не позволил зачерпнуть воды из реки, потому что от нее тянуло гнилью. Неужели теперь так и будет, пока мир не сгорит и не сгниет заживо?

Разводить костер нам было нельзя — заметят. Мы не хотели столкнуться с шиньянцами, пока не доберемся до Келазя, хотя Варий удивился, что с самой границы нам не встретился ни один дружинник. Может быть, Пурез уже знал, что Леса ему не враг, и потому не стерег границы?

Я солгала, что нам нужно в Келазь, мол, Тифей наверняка там. Варий согласился, да и в целом не спорил со мной, понимая, что мне виднее. А я оставалась начеку, чтобы не упустить возможность сбежать. Без коня Варий не сумеет догнать меня.

— Какие у вас обычаи? — вырвал из раздумий его вопрос.

Как же сильно он выделялся на наших землях! Стоило оказаться среди зеленых полей, как стала заметной темная одежда Вария. И волосы — никто из шиньянских мужчин не носил хвосты!

Он протянул мне бурдюк с водой. Варий почти всегда улыбался, и это усыпляло всякую бдительность. Я так и не узнала, что Кисей сказал ему на валгомском. Приказал бросить меня? Не доверять?

— Волосы бы тебе обрезать. Хотя… — я указала на его голову. — Это не поможет. Ты приметный.

— Что? — Варий с удивлением провел ладонью по вискам. — Ваши мужчины не стригутся, чтобы показать, откуда они?

Теперь наступил мой черед удивляться. Я покачала головой.

— О как… А как же вы узнаете приезжих?

— Да нет у нас приезжих. В Радоге точно нет. Да и в Келазе я была однажды, и все выглядели одинаково.

Варий снова улыбнулся, на этот раз как-то снисходительно.

— Так ведь скучно — походить друг на друга. — И, не дожидаясь моего ответа, сказал: — Но я понял. Дело есть дело.

Он потянулся к своей сумке, пошарил в ней, достал кинжал и покрутил в пальцах. Отчего-то мне стало тревожно, и я чуть притянула ноги к себе. Варий был для меня загадкой. Еще один приспешник Торея, не более. Я знала, что он был глуповат и порой навлекал на себя брань Кисея, и все же тот доверял ему. Именно Вария оставили за главного в ту ночь, когда воевода отправился провожать нас в Овтай. А еще он часто говорил, не подумав, и за это иногда тоже получал взбучку. Но я не знала, каким человеком он был. Обидит ли? Поможет ли мне, чужачке? Как ни крути, а только Торей и Кисей считались со мной, да и то на лице последнего я видела разочарование от нашей новой встречи. Не того он ждал, не на то надеялся.

Варий положил кинжал рядом с собой и стянул с волос ленту. Темные волосы рассыпались из пучка и прикрыли выбритые виски.

— Что ты творишь?

— М-м? — отвлекся он от своего дела и взглянул на меня. — Так ведь волосы сбрить хочу.

— Зачем? — получилось это громче, чем я хотела, но удивление было не скрыть.

— Так ведь прическа выдает, сама сказала. Ни к чему нам лишние взоры, верно? — Он весело подмигнул и, смочив оружие водой, провел лезвием ото лба до макушки. Затем еще и еще. Волосы посыпались на траву.

А что, если я солгала? Откуда такая вера в мои слова? Я, быть может, подшутить захотела, а он… Чудак, не иначе. Он тянул себе под нос песню на валгомском, и голос его был приятен. Этот человек так отличался от всегда серьезного Кисея, вечно хмурого Торея или молчаливого Юрея. Казалось, Варий совсем ни о чем не беспокоился, а лишь делал то, что должно, и не раздумывал долго.

Перед он сбрил быстро, а вот с задней частью справлялся худо. Попытавшись несколько раз, он посмотрел на меня и улыбнулся:

— Поможешь?

Кожа на его голове была белой-белой и напоминала камень в воде — такой же гладкий и сверкающий. Я сглотнула. Он проверял меня?

Лезвие отражало солнечные лучи и оттого слепило глаза. Ненароком на ум пришел мой сон, в котором я перебила дежником всех в избе, и рука потянулась к кинжалу. Убаюкивающее чувство растекалось в душе, усыпляя все тревоги и сомнения. Как скоро станут искать Вария, если вдруг я…

«Ава».

Пальцы сжались в кулак. Голос Торея из сна будто пробуждал от дурмана.

— Боишься оружия? — понимающе отозвался Варий. Я кивнула и стыдливо опустила взгляд на землю. Боялась, только не оружия. Себя боялась.

Варий вздохнул и продолжил свое занятие.

— Надеюсь, местные не побьют меня, если не начисто сбрею, — засмеялся он. — А ты смелая.

— Я?

Он кивнул и чуть не порезался. Обронил «ай» и похлопал по макушке ладонью — не было ли крови?

— Кисей говорил, ты билась за Торея. Держала меч и даже защитила его. Это трудно — отнять жизнь. Я знаю, я бывал на войне.

На той войне, где погибли товарищи и дядя воеводы?

— Тяжело?

Улыбка с лица Вария не сходила, но всегда менялась: то печальная, то радостная, с толикой то безумия, то отчаяния. Сейчас она была растерянной. Он опустил ладони на колени и перевел взгляд на кинжал.

— Как если бы я разрезал им свою душу снова и снова. Разве кто-то будет рад, что отнял жизнь собственными руками? Нам твердили, что нужно истребить врагов, но это лишь люди, которые были не согласны с законами царя. Они не были плохими или хорошими, они просто были. Ведь палач, хоть и вершит правосудие, тоже убийца. — Он бросил кинжал в сумку и продолжил уже веселее. — Но я сам выбрал этот путь, сам пошел в дружинники и потому буду нести эту ношу до конца своих дней. Наяна говорит, я слишком сердобольный для службы. — Теперь улыбка была доброй, и в ней сквозило сожаление.

И я невольно улыбнулась в ответ. А ведь и правда. И Кисей, и Юрей, и даже Наяна — все они были серьезными и хмурыми, Юрей так и вовсе не говорил! Словно им по службе не полагалось. А Варий был иным. Улыбался, шутил и всегда старался всех примирить, будто даже малейшая злоба делала ему худо. Будто он грезил службой, но не знал, чего от него потребуют, а его обманули и всучили в руки оружие.

А мы с тобой похожи больше, чем я думала.

— Что же, пока солнце светит, нам лучше отдохнуть. Ты поспи, а я покараулю. Мало ли что. Потом поменяемся, а ближе к закату пойдем.

И когда я закрывала глаза, я знала, что к закату Варий останется один, а я буду уже на пути к Радоге. Отчего-то защемило в груди.

Преддверие лета на Равнинах всегда заставляло мою душу трепетать от счастья. Тепло, которым окутывало солнце, приятно ласкало кожу, обещая оставить красные поцелуи на щеках и шее. Ночи становились короче, а душа расцветала, как полевой цветок. Я бежала со всех ног по влажной от росы траве и молилась всем богам, чтобы Варий не сразу спохватился.

Я крепко уснула, пока он стерег наш привал, и мне снилось, как я вновь поднимаюсь на родительское крыльцо и встречаю мать. Она постарела, но при виде меня улыбается, как дитя, и заливается слезами. А я падаю ей на грудь и рыдаю, пока она гладит меня по волосам и причитает. Я проснулась в слезах, но солгала, что это от солнца. Варий не то поверил, не то притворился, что поверил, но расспрашивать не стал. Я долго сидела и прислушивалась к его дыханию, ждала, когда оно станет ровным и едва слышным. И вот он уснул: это было видно по обмякшему телу, закинутой за голову руке и приоткрытому рту. Он спал так, будто доверял мне всем сердцем, а я собиралась его предать. И мне не было стыдно. Я больше не была ойме, я больше не защищала Торея, а что важнее, я больше не была бессмертной. И сколько бы кровожадности во мне ни было, она приведет меня только к гибели. Откуда взялась эта ненависть, я не знала, но я одновременно хотела и не хотела ее глушить. Разум твердил, что нельзя, но душа… душа просила удавить Наяну, ударить Кисея, вонзить кинжал в горло Вария. Я должна была спасти себя, спрятать от всего, что надвигалось. Это была не моя битва, никогда не была ею, и сейчас, когда Торея нет, я… почему Ируна твердила, что я знаю, где он? Если бы я знала, если бы хоть догадывалась, я…

Нога скользнула по траве, и я рухнула на землю, больно ударившись коленом и щекой. Кровь внутри меня шумела, будто хотела вырваться и рекой умчаться к родительской избе. Тело дрожало не то от нехватки воздуха, не то от страха, что Варий гонится за мной. Я обернулась. Нет, не гнался.

Поднявшись с травы, я, хромая, побежала дальше. Когда силы были на исходе, я шла, но и не думала останавливаться. С каждым шагом я была ближе к дому, ближе к моей деревне. Я не знала дороги, ведь никогда не покидала Радогу, но помнила рассказы Тифея: наша деревня была на полпути от границы с Лесами.

Когда начало смеркаться, я сошла с поля к деревьям. Их было немного, но можно было укрыться от чужих глаз. Идти ночью я боялась, а потому прижалась к стволу березы и притихла. Проклятье Каргаша не коснулось здешнего леса, но вот земля… Стоило мне присесть, я заметила, что увядшей травы со стороны реки стало больше. Если Варий шел за мной, то, скорее всего, решил дождаться темноты. А значит, только-только тронулся в путь.

Силы меня покидали, клонило в сон. Я проваливалась в дремоту, и мне то казалось, что валгомец настиг меня, то слышался материнский зов. Проснулась я на рассвете. С неба еще не сошли звезды, но восход был уже близко. Я продрогла и, обхватив себя руками за плечи, двинулась дальше. Живот сводило от голода, но я старалась не замечать этого.

Я устала, мама. Я так устала.

Впереди показалась чужая деревня. Солнце уже коснулось крыш, но людей еще не было видно. Я обернулась. Варий по-прежнему за мной не гнался.

Я старалась держаться подальше от дороги, чтобы не наткнуться на людей. Несколько раз мне удалось найти землянику. Кое-какие ягоды горчили, тут и там виднелась увядшая трава. Огонь в Лесах не распространялся, а это увядание на Равнинах — оно росло?

Болели стоптанные ноги. Несколько раз я падала, и мне казалось, что не встану, и тогда я ползла. Но мысли о том, что мама ждет меня, придавали сил, и я поднималась и шла снова. Когда небо снова начало менять цвет, я наконец-то увидела знакомые огни. Моя Радога была такой же прекрасной, как и в нашу последнюю встречу.

9. Кулостяма

Я сбавила шаг, едва волоча ноги. Стоило мне увидеть Радогу, как я утратила все силы и была готова рухнуть прямо у околицы деревни.

Небо затянули тучи, собирался дождь, и людей почти не было.

Я так рвалась домой, так хотела снова здесь очутиться, что совсем не подумала, как объяснюсь. Ведь меня всей деревней похоронили.

Через Радогу частенько проезжали люди по пути в Келазь. Широкая дорога рассекала деревню на две части: ту, что ближе к реке, и ту, что ближе к полю. И дома сперва строились вдоль нее, а уже много зим спустя начали расползаться дальше, и теперь обогнуть деревню было невозможно — только проехать насквозь. Было принято всей деревней строить жилье молодоженам: месить глину с соломой, ставить доски и укладывать саман между ними день за днем, потом стелить крышу на окрепшие стены, выстругивать мебель, а после дружно гулять на новоселье. Нам с Тифеем тоже могли бы построить такой дом, если бы судьбы наши сложились иначе.

Вот бы мне тебя увидеть.

Я не знала, где он был и жив ли вовсе, но я хотела услышать его голос, почувствовать ладонь на щеке, увидеть его ясные глаза. Он все еще был моим напоминанием о той жизни, которую я не любила, но которая была хотя бы предсказуемой. И в этой неясности Тифей казался мне лучом света, воспоминанием, согревающим душу.

Я не стала выходить на дорогу, сразу свернула на сторону, что была ближе к полю. Там стоял родительский дом. Народ уже оставил дела и отправился ужинать: средь домов не было видно людей. Но когда вдали показалось движение, я поспешно спряталась за телегой деда Пана. Она всегда стояла на этом месте, у куста морошки, местами поломанного деревянными колесами. А если пойти прямо по тропе, выйду к сараю, в котором теперь хранили зерно. Однажды в детстве я взобралась на крышу и рухнула с нее. Сломала два пальца на левой руке. С тех пор даже на прямой ладони мизинец и безымянный оставались полусогнутыми. А подле сарая — лавка, где бабка Ала правила всем животы после тяжелой пахоты, а за ней — тропа, ведущая к отчему дому. Я выросла в этой деревне, и все было родным. Все были родными мне. Ну не закопают же они меня заживо? Да, была мертва, теперь дышала. Будут обо мне такие же легенды слагать, как о тех колдуньях, укравших луну с неба, или оборотнях, живущих в лесу.

— Оська! Оська, поди сюда! Ты погляди, что натворили твои порося, а! — прозвучало на шиньянском. На моем родном шиньянском языке.

— А что порося! Ты на себя посмотри, опять хмельной, да что ж это такое!

И пока дед Пан ругался со своей женой, я сидела за его телегой и беззвучно рыдала. После всего, что было, после смерти в лесу, битвы в Овтае, убийств и боли я снова была дома.

Мама, я вернулась.

Дождавшись, когда спорщики уйдут, я выглянула из-за телеги. Никого. Только вдали слышались раскаты грома.

Интересно, как там Варий?

От мыслей я отмахнулась. Да как-как, вернется в Леса, и дело с концом!

Изба за избой, поворот за поворотом, и вот я оказалась подле места, где выросла. Двор у нас был небольшим, с загоном для гусей и кур, колодцем и постройкой, где отец занимался ремеслом. Все было так же, как и в ту ночь, когда я вернулась с гулянья и закрыла за собой дверь в последний раз. В окне мерцал свет зажженной лучины.

Я часто дышала, дрожа. Ноги были слабыми-слабыми, и едва удавалось их переставлять. Я шагнула, ухватилась за забор, и на этом все.

Не могу, не могу, не могу! Вряд ли родительские сердца такое вынесут: похоронили дочь, оплакали, и вот она стоит на пороге! Но я ведь и вправду вернулась… Нет, не стоит на ночь глядя бередить их души. Лучше переночую у реки, а вернусь утром. Я оттолкнулась от забора и тут же услышала лязгающий грохот: на землю упало ведро. В темноте я даже не заметила, что оно висело на заборе! Звук пролетел по всему двору.

Скрипнула дверь, и темнота рассеялась.

— Келемас, чего в избу не заходишь?

Я задрожала. Материнский голос обдал меня жаром, спер дыхание и заставил кровь зашуметь в ушах. Она видела меня со спины, но видела! Она здесь, всего в нескольких шагах от меня, моя мамочка, мама…

— Ты чего по моему двору шастаешь? Ты кто?

Сделав короткий вдох для храбрости, я обернулась.

Она и впрямь постарела за эти дни. Лицо осунулось, тело исхудало. Она никогда не была пышной, но теперь и вовсе казалась тростинкой. Волосы, как всегда, заплела в тугую косу, и в тусклом свете виднелась седина. Тонкие руки держались за край двери, а глаза, такие же светлые, как и мои, разглядывали непрошеную гостью. Никогда еще я не видела ее такой напуганной.

— Мама…

— Келемас! — дурниной завопила она и бросилась в дом, захлопнув за собой дверь. А я зачем-то бросилась за ней.

— Мама, я не кулостяма! Я… Я не чудовище, я самая настоящая. Из плоти и крови. — Я прижалась к двери и прислушалась — было слышно, как шуршала ее юбка. — Мама, столько всего произошло с нашей последней встречи. Я была духом, меня… надо мной совершили колдовство, и я была в замке валгомского князя. А потом он пообещал, что на Равнинах больше не будут бояться войны, и я и помогла ему. Мама, валгомцы не чудовища, они такие же люди, как и мы, представляешь?

Я плакала, потому что наконец-то могла выговориться родному человеку обо всем, что наболело. И пусть она пока меня боялась, она услышит, она поймет и примет меня назад в свое сердце.

— А потом я очнулась на кладбище, и вот я здесь. Я пришла к вам с отцом.

Дверь распахнулась, но до того, как я увидела лицо матери, в меня влетел табурет. Больно ударив по лицу и плечу, он рухнул на крыльцо. Послышался хруст.

— Пошла! Вон, поганая! Милостивая Светава проводила мою Аву в Тоначи, а ты, падаль, вытащила ее тело! Пошла вон! — кричала мама из глубины избы.

— Нет, это я! Я не нечисть, я жива, мама!

Она испуганно посмотрела мне за плечо и улыбнулась. Это была улыбка тронувшейся от горя женщины.

Раздались тяжелые шаги, и по моему телу пробежала дрожь. Я знала эти шаги, и никогда они не сулили мне ничего хорошего. Отец зашел в избу.

— Чего горланишь, а?..

Я обернулась.

Он тоже исхудал. На лице не то копоть, не то сажа. Волосы коротко острижены, одна рука перевязана. Видать, снова о чем-то задумался и обжегся. Отец прищурился, чтобы разглядеть меня: он всю мою жизнь так делал. А когда понял, кто перед ним стоит, изменился в лице. Казалось, он увидел самого Таншая, заглянувшего на огонек.

Не знаю, сколько длилась эта тишина: мать давилась слезами, отец, казалось, перестал дышать, а я каждой частью тела чувствовала, как тяжелел воздух. Это чувство напоминало, что я была из плоти.

Ну не закопают же они меня заживо?..

Отец в два шага оказался возле меня и грубо схватил за волосы, потянув к полу. Я упала, и он поволок меня к двери. Кричать было без толку, ведь я столько раз видела, как он волок так маму, когда был пьян. Никакие мольбы тогда не спасали, а уж меня и подавно не спасут: в их глазах я кулостяма, тварь с того света. Но зачем-то я все-таки зацепилась пальцами за двери, как за последнюю надежду, только отцу такая преграда была нипочем. Он швырнул меня с крыльца на землю, и я ударилась лбом. В глазах потемнело, а голове стало больно.

— Тащи огонь, что встала?! — рявкнул он. — Говорил же, чтоб сожгла ее ленты! Вот она и потянулась за ними с того света!

— Нет, — пропищала я в попытке остановить его, за что получила удар по щеке. Должно быть, он даже не видел, куда бьет, просто не хотел слушать. Мать закопошилась в избе — я видела, как она побежала в угол, где у нас лежали поленья.

Ну не закопают же они меня заживо?

Нет. Сожгут.

Два некогда любивших меня человека готовились меня сжечь.

Беги.

Я вскочила с земли и побежала. Мир расплывался перед глазами. Половина лица билась болью, а во рту я чувствовала кровь. Ноги едва волочились от страха, но я пыталась переставлять их. Однако далеко уйти мне не удалось: отец снова схватил меня за волосы и дернул на себя. Я наткнулась на его разгневанный взгляд. Он словно злился, что я оказалась живой. Будто это был мой выбор.

— Давай сюда, — сказал он матери и протянул руку. Она уже бежала с крыльца, неся горящее полено.

— Не надо! — Мой визг, казалось, разлетелся по всей округе. Я извивалась, била его кулаками, но он стоял неподвижно, словно не замечал. — Отпусти! Нет, не надо!

Отец на миг остановился, вглядываясь в мое лицо. Но только на миг. Выхватив у матери полено, он поднес его к рукаву моего кафтана. Ткань вспыхнула, и пламя коснулось волос. Они затрещали.

А я забыла, как дышать.

10. Через горящий лес

В плечо отца вонзилась стрела, и он разжал ладонь. Я упала на землю. Пламя пожирало ткань и обжигало кожу. Боль, которую оно приносило, ни с чем невозможно было сравнить. Оно поедало меня, вгрызалось в плоть.

Чьи-то ладони сдернули с меня кафтан. Я увидела лицо Вария рядом со своим. Он быстро стащил с меня одежду и отшвырнул к лежащему на земле отцу. Мать завопила и бросилась к нему.

Кожа на моей правой руке покраснела, но пламя каким-то чудом не успело охватить тело целиком.

Болело лицо. Болела кожа. И душа тоже болела.

Я сидела на земле, прикрывая оголенную грудь руками, грязная и зареванная, с разбитой губой и опаленными волосами, и глядела, как отец корчился от раны. Она не была смертельной — Варий знал, куда целился, — но кузнецом отцу уже не бывать. Мать причитала и взывала к Светаве, будто все вокруг умерли, оставив ее одну.

Мой родной двор стал чужим. Незнакомыми оказались и дом, и постройка, и колодец. И эти люди, что сидели передо мной, — кто они? Явно не родители. Нет, родители выслушают свое дитя, попытаются принять, а не сжечь! Быть может, те отец и мать, которых я знала, в тот день умерли вместе со мной?

Варий сел рядом, осторожно взял меня на руки и поднялся. Должно быть, впервые за все дни нашего знакомства он был настолько серьезен.

— Она не кулостяма. Вы едва не убили свою дочь, — холодно бросил он родителям.

В воздухе пахло дождем, и трава шумела под ветром.

Я больше не была их дочерью. Они похоронили меня и худо-бедно пережили это, а мне взбрело в голову потревожить их покой, разбередить души. Но все же… я ведь вернулась. Куда мне теперь идти?

Слезы сдавили горло, и я прикрыла рот ладонью. Боль от пламени внезапно накрыла меня, но еще сильнее болела душа.

Это больше не мой дом, а эти люди — не мои родители. Их дочь гнила под землей, а то, чем стала я, они не хотели признавать.

Варий чуть подкинул меня, удобнее ухватывая, и понес прочь, все дальше и дальше от родительской избы. Я услышала перестук копыт и посмотрела вперед: конь, на котором мы приехали на Равнины, ждал нас.

— Откуда?.. — пропищала я сквозь слезы.

— Пришлось вернуться за ним в деревню, иначе бы не догнал. — Голос Вария уже не был суровым, он снова улыбался, и если раньше его добродушие и веселость раздражали, то сейчас успокаивали. Раз он улыбался, значит, все было не так уж плохо, правда? Правда ведь?

Он снял с себя кафтан и набросил на мои плечи, помог взобраться в седло и вскочил в него сам. Я последний раз обернулась: родители даже не смотрели в мою сторону. Варий хлопнул пятками, и конь помчал нас прочь.

Ехать пришлось долго, почти до самого рассвета. Рука ныла, но уже терпимо. Я даже рада была боли. Она словно наказывала меня, а мне того и надо было. Поделом, Ава, глупая ты девка! Пусть болит, пусть болит еще сильнее!

Желудок сводило от голода, и из-за этого мутило. Но Варий все подстегивал коня — видимо, хотел убедиться, что нас не нагонят озлобленные жители Радоги.

Но на рассвете мы свернули к реке. Вода бурлила, разбивалась о пороги и перепрыгивала через камни. Возле нее тоже все гнило и чернело, а в воздухе пахло чем-то горьким. Равнины медленно исчезали, как и мое тело в земле.

Варий сказал, что коню нужен отдых, а мне — обработать раны. Усадив меня на полусгнивший пень, он протянул мне бурдюк с водой. Затем он достал из дорожного мешка ткань, которой мы прикрывали лица в Лесах, смочил ее в каком-то растворе из еще одного бурдюка и обернул мой ожог. Другой тканью аккуратно стер грязь с моего лица, промокнул губу и извинился, когда я дернулась от боли. Варий вел себя так, словно ничего не произошло. Когда он закончил ухаживать за мной, вытащил из мешка рубаху для себя. Его тело покрывали мелкие шрамы, напоминающие следы птиц на снегу. А на руке, чуть выше ладони, до самого локтя тянулись тешксы, значение которых я не знала. Они были неглубокими, но точно кровоточили, а кожа вокруг до сих пор была красной.

Варий скрыл их рукавом, и тогда наши взгляды встретились. Он слабо улыбнулся и покачал головой, мол, не спрашивай. Это часть обряда обмена Викая на меня?

— Как ты понял, где меня искать?

Он уложил вещи в сумку и повернулся ко мне.

— Я знал, где искать. По правде сказать, надеялся, что ты не сбежишь, но Кисей оказался прав: на родной земле тебя потянет домой. Он сказал об этом в утро отъезда.

Так вот что он произнес на валгомском. Он не перестал мне доверять, а проявил заботу.

Река шумела. Вдали каркала ворона, нагоняя тоску. Спрятав лицо в ладонях, я заплакала. Мне было стыдно перед всем белым светом. Ну до чего же наивной я оказалась! Ведь какой бы необъятной ни была родительская любовь к своему чаду, а даже ей был предел. Я думала, что после всего пережитого горя они обрадуются моему возвращению, но их скорбь не дала им прозреть. А может, они и не хотели встречи?..

От этой мысли я взвыла в голос. Варий положил ладонь мне на здоровое плечо.

— Ава. Есть битвы, которые не заканчиваются. Они длятся вечно, изнуряют и уничтожают. Эти битвы идут внутри нас. Нам можно или продолжать войну, или сдаться. Выбор всегда за нами. Это страшно. И порой больно, но… так уж есть.

— А если меня в эту битву втянули? — Я посмотрела на него. Голос дрожал. — Если заставили биться?

Он снова улыбнулся, понимающе и сочувственно.

— Просто тебе не повезло. Так бывает. Ты не сделала ничего плохого, тебя не за что наказывать, но тебе выпала такая участь. Можно винить весь белый свет, а можно смириться. Второе сложнее. Но если ты выбираешь жить, то это вечная борьба. Знаешь, почему я в дружине?

Я покачала головой.

— Из-за сестры. Когда мы были детьми, нам крепко досталось. Семью убили, а мы сами оказались в замке князя Торая. Дядя Кисея взял нас на воспитание. И Наяна так озлобилась на весь белый свет, что решила стать воином. Ты уже заметила, нрав у нее скверный. Я не мог ее отпустить одну. Знаю, защитить от всего я ее тоже не сумею, но все же мне спокойнее, когда я рядом. Я боюсь снова потерять свою семью. И мятежники — сейчас главная угроза ей. Вот почему я борюсь. Жизнь — это всегда выбор, за что бороться.

Его слова злили, царапали изнутри и душили. Ведь я ничего не могла поделать с тем, что было. Не я выбирала свою участь, но я могла решать, как поступить с тем, что мне выпало. Моя прошлая жизнь закончилась, и как бы хорошо и тепло мне в ней ни было, она ушла безвозвратно. Мне лишь показалось, что я могу туда вернуться, что я по-прежнему там к месту. Теперь я была здесь — кулостяма, не иначе, — хоть и не вылезала из могилы. А еще я стала предательницей. Ведь и Кисей, и Варий, и Викай доверяли мне, а я решила сбежать, бросить их.

Бросить Торея.

Варий больше ничего не говорил и позволил мне побыть наедине с моими мыслями. Он отошел к коню и принялся перебирать припасы, будто проверял, хватит ли их до Келазя.

— Варий, — тихо позвала я, и он обернулся. — Спасибо, что выручил.

— Мы же один дружный отр…

— Да только зря ты. Я ведь обманула вас всех.

Река шумела. Ворона каркала.

Варий молчал.

— Я не знаю, где сейчас Тифей. Да и захочет ли он вообще говорить со мной? Я просто хотела сбежать домой. Надеялась, оставите меня и позабудете. Ведь вы стали чернокнижниками, поверив Ируне, но я не знаю, где Торей! — голос срывался из-за слез, но я продолжала. — Да и откуда мне знать? Почему всем от меня что-то нужно, милостивая Светава? Кисей отослал тебя со мной, но я надеялась, что убегу и мы больше не свидимся. Я не собиралась возвращаться в Леса! Я не хочу больше участвовать в этих битвах, не хочу искать Торея. Если бы он был жив, он бы уже вернулся! Понимаешь? Кисей цепляется за надежду снова и снова, но ничего уже нет! Он просто не хочет понимать, что ошибся! Ошибся, когда думал, будто Торей вернется, и второй раз — когда решил вернуть меня из Тоначи или куда я там попала! Он не хочет нести бремя, что на него свалилось! И я не хочу! Ты же видел, ты видел, что пытались сделать со мной родители. Вы превратили меня в то, чего они боятся. Зачем? — Я рвано вдохнула. — Ваша ведунья явно не все видит, раз решила, что мое появление поможет вам вернуть Торея!

Спокойствие на его лице наконец померкло. Варий смотрел на меня, будто видел впервые, пристально вглядываясь в мое лицо: не лгу ли?

— Можешь мне прямо здесь голову отсечь, — обреченно протянула я и развела руками. — Моя жизнь — ни до, ни после смерти — никому пользы не принесла. И мне уже невыносима. Я тебя на чужие земли привела, обманула, и теперь ты стоишь здесь, обритый налысо и вдали от своего дома. Я… прости…

— Так мы без толку прискакали на Равнины? — только и сказал Варий.

Я поджала губы и кивнула. В душе ждала, что он выругается, ударит меня или просто оставит здесь и уедет. Но он стоял и смотрел то на меня, то в сторону, видимо, размышляя, как поступить. Торей бы выругался как пить дать. Он не упускал возможности выказать свое недовольство, хотя в нем удивительно проявлялась и сдержанность, особенно когда это было нужно другим. Помню, как в логове вирьси, раненый, он все равно защитил меня, хоть мы еще и не были друзьями. А ведь подери она его, кто бы помог? Никто ведь не знал, где мы. Внезапно налетел ветер, поднял мои волосы и рубаху Вария, затрепетал в листве, пригладил траву. Он тянул нас в сторону Лесов, будто сама Светава подталкивала нас к ответу.

«Грядет с востока ветер, он нам укажет путь».

Никто тогда не знал, где мы. Никто, кроме него и меня.

«И ты ищи меня. Ты знаешь, как вернуть».

И если он ранен, если истерзан проклятьем, он пойдет к той, кто его излечит. Излечит и укроет от врагов, ведь, чтобы найти к ней дорогу, нужно потеряться. Он пойдет в лес.

— Я знаю, где Торей.

Это стало так ясно, словно я вспомнила давно забытое.

Варий быстро помотал головой и взмахнул руками:

— Что? Ты ведь только что сказала, что не знаешь!

— Есть лишь одно место на свете, куда путь знаем только я и он. Это логово вирьси на Западной дороге Лесов. Если Торея поймали в тот день, то наверняка ранили. Превращения и так великое испытание для его тела, а если оно покалечено, то ему понадобилась помощь! Став медведем, он мог сбежать, но из-за ран не сумел добраться до замка. Тогда он должен быть там!

— И с чего же мне тебе верить? — Голос Вария был спокоен.

Он повернулся ко мне всем телом. Улыбки на лице не было, зато я улыбалась как умалишенная. В душе теплилась надежда, что все было не зря, что я не просто так вернулась, а Торей жив!

Это ты и чувствовал, Кисей?

— Ты прав, твое доверие я не заслужила. И ежели и там окажусь лгуньей, то просто брось меня в лесу. — Я махнула рукой в сторону немногочисленных деревьев. — На самом деле я не знаю, права ли. Но это все, что у меня есть. Если Ируна говорила, что я найду Торея, значит, он в лесу. Потому что больше я не знаю, где его искать.

Уговаривать Вария долго не пришлось. Было видно, что Равнины за столь короткий срок уже встали ему поперек горла, поэтому он дал себе два вдоха подумать, а потом уронил короткое «Едем!». Мы гнали коня до полудня, пока не добрались до памятного пригорка, где разошлись наши пути. Там пришлось устроить привал и дать коню отдых. Проезжая мимо Радоги, я отвернулась. Рука все еще ныла, и даже повязка, которую сделал Варий, не унимала боли. Зато он заверил, что отец от той раны не погибнет, но только инструменты вряд ли сможет держать. Оставалось гадать, какая рука у отца была рабочей и не лишила ли я семью единственного заработка своей прихотью.

Когда день пошел на убыль, мы снова отправились в путь. Несколько раз нам встречались повозки или люди, возвращавшиеся с работы в полях. Тогда Варий бил коня пятками, чтобы тот скакал быстрее, а сами мы прятали лица. К ночи мы пересекли выжженную полосу и оказались в Лесах. Вскоре нас уже встречали горящие деревья. Скрыться во тьме на землях валгомцев больше было невозможно.

Когда день снова сменился ночью, конь вывез нас на Западную дорогу. Мне она запомнилась темным путем, что вел нас в валгомский лагерь, но теперь ее озарял огонь. Треск деревьев разносился по округе, дышать было тяжело, и пришлось вновь повязать на лица влажные тряпки. Я велела пустить коня в сторону лагеря, чтоб Овтай оставался за спиной, а сама смотрела влево: именно в эту сторону увел Тьму Торей, когда начал превращаться. Но каким было то место? На каком участке пути? Все деревья были одинаковыми, стояли стеной по обе стороны дороги и тянулись далеко вперед.

Душу щемило. Я не помнила, куда дальше! Но тогда мы гнали от замка, а сейчас въехали со стороны Равнин. Неужели?..

— Нам нужно к замку! — прокричала я. Из-за треска деревьев и тряпки на лице мы плохо слышали друг друга.

— К замку? — Варий удивленно обернулся. — Но ведь ты сказала…

— Я ошиблась!

Снова.

Уж не знаю, откуда у Вария было столько терпения, но он послушно повернул коня, и мы пустились в сторону замка. Казалось, в лесу меня бросят так или иначе. Но мне было и плевать на это.

Деревья ничем не отличались друг от друга и по-прежнему ограждали стеной дорогу, но вот в этой преграде показалась выемка. В памяти всплыло воспоминание: Торей упал с коня в снег и пополз в лес, словно там его ждало спасение.

— Здесь! — Я указала туда рукой.

Между деревьями вилась узкая тропа, но стоило нам приблизиться, конь затоптался на месте и громко захрапел.

— П-р-р-р-р, — попытался успокоить его Варий, но тот не слушался и порывался отойти как можно дальше от леса.

Я неуклюже спрыгнула с седла, уперлась руками в сухую землю, чтобы не свалиться. Взгляд упал на ствол, с которого был содран большой кусок коры. Это точно то место. Он там. Я чувствовала.

— Ава! — крикнул Варий, пытаясь остановить меня, но я шагнула в лес.

Вокруг трещали деревья, и жар облизывал кожу. Подойдя ближе, так, что огонь вполне мог меня коснуться, я застыла. Ожог на руке ныл, напоминая: здесь опасно. Пламя от Каргаша не перекидывалось на траву вокруг или дома, но губило воздух и, наверное, могло ранить.

«В тебе тоже есть храбрость».

Голос Торея в моей голове пробудил воспоминания. Мы были в логове вирьси, и он поднял руку и почти соединил два пальца, оставив между ними немного воздуха.

«Во-от столько, но все же».

Я приподняла подбородок.

— Иду за тобой, друг мой.

— Ава! — вновь донесся голос Вария.

Но я уж скрылась среди деревьев. Они сменяли друг друга и казались нескончаемым полотном. Колдовское пламя горело на каждом стволе, но не касалось соседних, а тянулось к небу. Сперва были ели, но стоило зайти в чащу, как их сменили громадные дубы и березы.

«Я потерялся между тысячью огней».

Позади послышались шаги — это Варий шел по моим следам, и на душе стало спокойнее. Все же хорошо, когда тебе прикрывают спину.

Дышать было тяжело, а ткань на лице почти высохла. С каждым шагом я все больше ужасалась тому, что сотворил Каргаш: если огонь не погаснет, когда-нибудь воздух закончится, а пока он медленно отравляет жителей Лесов. А шиньянцы на Равнинах умрут от голода и жажды, ведь то, что сейчас течет в Велей-реке, никак не назвать живительной влагой.

Наконец показалось возвышение, напоминающее горки, в которых обычно лисы выкапывают норы. Нас окружали деревья, и на их широких ветках висели светлые продолговатые мешки, в которых качались в своем последнем сне покойники. Огонь покусал и их — опалил, но не сжигал. Видимо, проклятье приняло тела за часть леса.

Я обернулась к Варию. Он испуганно глядел на покойников, но только взгляд его и выдавал. Губы были сжаты, плечи расправлены, а в руках он держал меч и был готов или выручить Торея, или обезглавить меня.

Как попасть в нору к Элюве? Нет ни двери, ни оконца. Разве что?..

— Что ты делаешь? — Голос Вария был таким же удивленным, как и его взгляд.

— Это вход, — пояснила я, продолжая раскапывать руками землю. Я даже не была уверена, что рыла в нужном месте, но за последние две луны ничего, кроме надежды, у меня не осталось. Варий больше не спрашивал, а присел рядом помогать. Вскоре перед нами открылся проход, напоминающий подпол в родительском доме. Вот уж не думала, что по доброй воле пойду в логово вирьси.

Варий поддел пальцами доски и поднял их. В нос ударил запах смрада и тлена, он чувствовался даже сквозь ткань на лице.

— Охотился в детстве на вирьсей? — хихикнула я, вспомнив историю Торея о его забавах.

Варий притянул к себе меч и, покрепче сжав его в руке, взглянул на меня. Я видела, как он сощурился в улыбке.

— Нет, но слышал, это весело.

— Смертельно весело.

— Вот только… — Он осмотрелся и поднялся. Подойдя к одному из деревьев, он рубанул по тонкой ветке, и та упала на землю. Огонь на ней колыхнулся, но не погас. Варий торжественно показал мне добычу, а я довольно кивнула. Без огня в логово вирьси спускаться опасно, да и она может сожрать нас раньше, чем мы назовем имена, так что свет нам не помешает.

Мир внезапно кувыркнулся и вместе с Варием скрылся во тьме. Чья-то ледяная ладонь утянула меня за руку на дно ямы.

11. В гостях у вирьси

Я почувствовала, как узел повязки впился в затылок. Сама же я пластом лежала на плахах, служивших полом в этой норе. Затхлый запах пробирался сквозь повязку, сдавливал грудь и вырывался наружу кашлем. Я перевернулась на бок и попыталась осмотреться. В полумраке никого не было видно. Тусклый свет пробивался сквозь вырытую яму. Так я не дверь нашла, а провалилась в окно.

— Элюва. Я та, кого приказала съесть Верава!

Сверху доносился голос Вария, а мне ответом была тишина.

Здесь царил беспорядок: стол вдоль дальней стены перевернут, поверх него навалена утварь. Рядом с печкой валялась сломанная скамейка, возле которой мы с Тореем ждали снадобье. Пол был растерзан, по дереву тянулись рваные следы огромных когтей. Я провела пальцами по бороздам и улыбнулась. Наверняка это Торей оставил. Опять свирепствовал, божедурье!

Я обернулась. Вирься недоуменно смотрела на меня, сидя у двери. Иссохшие пальцы царапали впадину на щеке, а глаза, похожие на черноплодку, двигались вверх-вниз. Она будто стала меньше и исхудала.

— Элюва…

Она вскочила на четвереньки и быстро подползла ко мне. Скрежет ее когтей по полу заставил меня вздрогнуть. Страшное лицо с кривым, зубастым ртом оказалось слишком близко ко мне, но я помнила главное правило: кричать нельзя. Она обнюхала меня — сперва волосы, затем шею, спустилась к плечу, — а я боялась вдохнуть, потому замерла и ждала.

Лишь бы Варий не спрыгнул в нору и не напугал ее. Тогда нам точно несдобровать.

Вирься закряхтела и отпрянула назад.

— Ты-ы-ы, — протянула она со скрипом. Все же узнала.

Теперь она больше, чем тогда, напоминала мне зверя. Она жалась к стене и будто не решалась подойти еще раз. Она исхудала, видно было, что голодала, но почему-то не бросилась на меня. Она тянула тихое, скрипучее «а-а» и, оставаясь на четвереньках, качалась в разные стороны. От этого хотелось самой забиться в угол и закрыть глаза, притвориться, что меня нет.

— Ты знаешь, где Торей? Он ведь здесь, верно?

Мне хотелось в это верить, ведь иначе мы зря пришли сюда, я зря подвергла Вария опасности.

— Ты-ы-ы, ты беду привела. Коснулась его, коснулась! — заверещала Элюва и запрыгала на месте. Вжаться в угол и закрыть глаза захотелось еще сильнее.

— Ава! — донеслось сверху. Яму озарил свет — это Варий поднес огонь ближе к проходу.

— Не спускайся! — крикнула я. Отчего-то мне казалось, что она нападет на него. Но почему меня не ела? Думала, что я ойме?

Вирься запрокинула голову, увидела добычу и заверещала еще громче. Закрутилась, но не сдвинулась с места.

— Ты боишься огня.

Это не было вопросом — я знала, что верно поняла. Потому она и выглядела такой беспомощной — она голодала, но выйти на охоту не могла, да и откуда бы к ней забрел путник? Ведь в лес теперь вряд ли кто-то ходил. Я посмотрела за ее спину. Вирься охраняла тот бочонок с человеческими руками — вернее, с тем немногим, что осталось. Запасы ее иссякали, и ей предстоял голод. В тот миг она невероятно напоминала мне народы Лесов и Равнин.

Я поднялась. Вирься дернулась и попятилась к бочонку.

— Нет, я пришла не отбирать еду. Где Торей?

— Какой Торей? — вдруг вскрикнула она. — Ты зачем камень тронула? Померла же, чего потянулась к нему! Говорили ж не трогать, теперь вот разбирайся!

Ее скрипучий голос разлетался по норе. Слушать ее ругань мне не хотелось — сама понимала, что не надо было трогать Каргаш. Да только назад я вернуться не могла, а посему и нечего переживать из-за уже случившегося. Надо думать, как жить с тем, что есть.

— Слуга Веравы. Ты лечила его раны луну назад. Мы еще тебе волосы…

— А-а-а-а-а, этот! В подполе лежит, помирает! Сожрала бы его, да нельзя ведь! И тебя нельзя, я падаль ем, а ты не падаль, ты отрава. Го-о-оре! Я есть хочу, а мне только слуги богини да мирские язвы попадаются!

Я зажмурилась и покачала головой, пытаясь разобрать ее слова. Торей помирает, я отрава… что?

— Где подпол?

— Так ты стоишь на нем!

Я опустила взгляд. И впрямь, под ногами доски были выложены рядком поперек остальных. Но не успела я подумать о чем-то еще, как позади раздался стук. Вирься зашипела и прижалась к бочонку, а в ее норе стало куда светлее.

— Ты уж прости, но я тебе более не доверяю.

Варий направил меч и пламенник из ветки сначала на меня, а потом на Элюву. Та заверещала и задергала ногами, пытаясь отползти еще дальше. Видя страх в ее глазах, я ухватила Вария за запястье.

— Не нужно, ей страшно! Убери огонь!

Он разглядывал ее, явно тоже напуганный. Сейчас каждый из них видел перед собой чудовище. Губы Элювы были влажными — при виде свежего мяса текла слюна. Но если она бросится на Вария, он снесет ей голову. Уж он-то сумеет это сделать.

— Если… если мы принесем тебе еды, ты поможешь Торею?

— Торей? Он здесь?

— Мясца принесете? Когда?

Их голоса разрывали мою голову. Она сказала, что он помирает, значит, еще был жив, но ему нужна помощь. Она уже спасла его однажды, могла помочь и теперь!

— Где Торей? — вопросил Варий.

Я указала взглядом на подпол.

— Я спущусь, а ты будь настороже. Она голодна, поэтому может сцапать тебя. А он может отрубить тебе голову, — это я сказала уже громче, для Элювы, — если бросишься на него. А коли договоримся по-хорошему, то мы принесем тебе еды.

Вирься ответила мне лишь скрежетом немногочисленных зубов. Ей точно не нравилось, что какая-то мирская язва командовала в ее логове. Варий не проронил ни слова, только сжал покрепче меч. Судя по его лицу, он точно намерен снести кому-то голову в этом лесу, а кто это будет, я или вирься, ему не так уж и важно.

Я поддела пальцами плахи и потянула вверх. Они поддались очень легко, лишь недовольно скрипнули. Звук отозвался дрожью в теле. Неприятно. Из подпола тянуло сыростью и землей, но совсем ничего не было видно. Мне пришлось просить Вария отдать пламенник на время, и тот нехотя согласился. Оказалось, подпол вирьси был совсем неглубоким, да и что бы она там хранила? Разве что недоеденные тела там хорошо укладывались бы…

Поругав себя за неуместные мысли, я резко выдохнула и спустила ноги в темноту. Если бы выпрямиться во весь рост и упереться ногами в землю, то подпол был бы мне чуть выше живота. Поэтому я подогнула колени, вытянула вперед руку с огнем и поползла под досками.

Торея я приметила быстро. Только это был и не он вовсе. В углу подпола лежал огромный бурый медведь. Луна ведь уже набирала рост, почему он в таком обличии? Но на сердце потеплело. Он был жив, наш Торей, этот вредный горе-княжич был здесь. И теперь я могла его коснуться! Ладонь легла на мягкую шерсть, и тут же раздался рык. Внутри меня все похолодело. А если в этом полумраке он примет меня за врага и сцапает?

— Торей, — тихо позвала я, но еще раз коснуться не решилась.

Медведь не шевелился. Спал, что ли? Я отпрянула назад и подняла руку с веткой выше, чтобы лучше видеть его. Ран не заметно, но почему тогда вирься сказала, что он «помирает»?

— Что же с тобой случилось?

И будто желая ответить, Торей перевернулся на бок, мордой ко мне, и открыл глаза. Черные, с отблеском огня, они смотрели на меня с тоской. Должно быть, ему казалось, что он бредит, и потому привиделась я.

— Это взаправду. — Моя ладонь вновь потянулась к нему, и на сей раз Торей не противился. — Кисей и твоя свита использовали черное колдовство и вернули меня, чтобы я отыскала тебя. А еще они ведунью нашли, представляешь? А я так и не попала в Тоначи, я была где-то… А и не знаю даже, где я была. Как ты мог отослать меня, как мог заставить бросить тебя в беде?

Сама того не желая, я вдруг заплакала. На душе горело столько слов, которые хотелось произнести, столько историй, которые хотелось рассказать ему. Пока он не предстал передо мной, живой и почти невредимый, я и не знала, как сильно тосковала по нему. А он все смотрел на меня, вглядывался с недоверием и будто бы с болью.

Ты узнал меня, да? Узнал ведь?

— А помнишь, как мы танцевали на Очижи? Сколько всего ты в одиночку перенес с того дня… Сколько боли… Потому и остался медведем, да? Ты не мог защитить себя как-то иначе.

Мои пальцы тонули в его шерсти, я гладила то лапу, то бок. Слезы катились по щекам, но я не спешила утирать их.

— Сколько же я выплакала за эти дни, Торей! Я такая темная девка, я столько всего наворотила. Ты бы точно посмеялся надо мной. Я ведь сбежала от Вария и пришла домой к родителям. Помнишь, ты хотел отвезти меня? А они чуть не сожгли меня заживо, посчитали ожившим мертвецом. Я такая глупая!

От слез уже болели глаза, но я не могла успокоиться. И тогда огромная медвежья лапа мягко коснулась моей щеки. Казалось, я вмиг перестала дышать, а в душу закрался страх, что Торей все же не признал меня и остался миг до моей новой гибели. Но лапа не содрала кожу, не выдавила глаза, не вырвала волосы, а заботливо утерла слезы.

— Ты все же узнал меня! — зарыдала я еще громче и кинулась ему на шею. Она оказалась почти необъятной, и я просто распласталась на груди медведя. От Торея смердело, и грязь на шерсти неприятно царапала лицо, но я все равно зарывалась в нее носом и сжимала его в объятьях, боясь, что он снова исчезнет, прогонит. Сейчас он казался мне самым безопасным на свете местом: он не попытается сжечь меня, не захочет бросить в лесу или отрубить голову, не швырнет в меня обидным словом.

Он оттолкнул меня. Получилось больно, потому что лапа задела когтем мой ожог. Медведь заерзал на месте, запыхтел, и стало ясно: Торей возвращался. Он заскреб задними лапами по полу, пытаясь отползти в угол, вжаться в него как в единственное спасение. Земля под ним разлеталась в разные стороны, осыпалась со стен. Он издал сдавленный рык и дернул головой, и тогда я заметила: его глаза налились кровью. Кости под шерстью зашевелились сами по себе, и Торей зарычал громче. Ему было больно.

Когда его тело изогнулось дугой, я прижала ладони к губам. Как бы тяжело мне ни было смотреть, отворачиваться я не смела. Все, чем я могла помочь ему на сей раз, — дать понять, что я рядом, что не отвернусь от его боли, не закрою глаза. Он перевалился на спину и начал раздирать себе грудь. Клочки шерсти падали на землю, но крови не было. Наоборот, казалось, что медвежье тело понемногу усыхало: в потемках уже виднелись очертания ног и кистей рук.

Прошло немало времени, прежде чем вместо морды медведя я увидела родное лицо. Торей лежал на боку, поджав под себя ноги и притянув к груди руки, словно в молитве. Он медленно осматривал подпол и, наткнувшись взглядом на огонь подле меня, болезненно зажмурился. Я молчала, боясь своим голосом потревожить его. Пусть оправится после такого превращения.

— Ава, — сам позвал он.

— Д-да?

Он протянул что-то на валгомском.

— Не понимаю тебя, — мягко улыбнулась я.

— Почему Тонаши выглядит как старый подпол? — вяло отозвался княжич уже на давигорском. — И чем здесь воняет?

К улыбке добавился смех и перешел в слезы радости. Викай умер не напрасно, я терпела не напрасно, Кисей верил не напрасно. Торей был жив.

Он сдавленно застонал и перевернулся на спину. Все то время, что я была рядом, мне и в голову не пришло, что он обнажен. Меня волновало лишь то, что я нашла его, но теперь… теперь он был голым. Я ойкнула и отвернулась. Щеки загорелись румянцем, грудь обжег стыд.

— Ты бы хоть постеснялся. Все же ты княжич, а развалился нагишом в подполе вирьси, как какой-то пьяница.

Судя по звукам, Торей резко сел.

— Так мы не в Тонаши?

— Тоначи. Нет, мы не там.

Я не сдерживала улыбку. Душа трепетала от радости, что я снова слышала его голос.

— Тогда как…

Его ладонь легла мне на плечо и сжала. Затем другая коснулась локтя. Каждое его прикосновение отзывалось дрожью по телу, напоминая мне, что я была не ойме, а из плоти и крови. Словно только тепло других людей было тому подтверждением. Торей резко развернул меня к себе, и мы встретились взглядами. В его темных глазах читалось недоумение, пальцы легли на мою щеку и мягко скользнули по ней. Другой ладонью он провел по моим волосам, задержался у шеи и отбросил их за плечо, словно лучше хотел разглядеть. Его дыхание обжигало, мое — дрожало.

— Торей, — сорвался шепот с моих губ.

— Да? — так же тихо ответил он.

— Прекрати лапать меня! — Я столкнула с себя его ладони и вновь повернулась спиной. Раздался смех, низкий и тихий. От этого по телу пробежала приятная дрожь. Мне казалось, я больше не услышу его, а теперь он ласкал слух.

— Ава, что там у тебя? Ты нашла его?

Голос Вария прервал смех, но я ответила:

— Он жив-здоров, но ему нужна одежда.

— Узнаю нашего княжича. — Было слышно, как Варий улыбался. — У тебя есть тут что?..

Дальше я не вслушивалась, но до нас донеслось недовольное ворчание вирьси.

— Не переживай, он что-нибудь найдет. Доставим тебя к Кисею. Они все очень ждут твоего возвращения…

Его голова уперлась мне между лопаток.

— Спасибо. Что вернулась за мной.

Слова согрели мою душу, и я улыбнулась. Ему предстояло еще многое услышать о том, что произошло без него в замке, чем пожертвовал Кисей, чтобы найти его, и что Викай уже больше не назовет его светлейшеством и не потреплет заботливо по щеке. А еще нам предстояла битва за власть в Овтае, ведь Тонар был жив и жаждал трона Великих лесов. Но все это было неважно в миг, пока его голова покоилась на моей спине.

Варий не нашел лучшей одежды для княжича, чем рваный мешок из-под покойника. Он спустился с ним в подпол и молча вручил Торею. Тот из-за недавнего превращения и не подумал спорить, а лишь покорно повязал старую ткань на поясе. Двигаться ему тоже было еще тяжко, и потому по пути к выходу он несколько раз растягивался на сырой земле и рвано дышал.

Я выбралась из подпола первой. Вирься все так же сидела у бочонка и жевала подношение. Варию ведь нужно было сначала высвободить мешок, который он стянул с одного из деревьев, так что договор с Элювой был исполнен — ей добыли пропитание. Она загребла под себя одной ногой останки человека — не то мужчины, не то женщины — и сидела к нам полубоком.

Из-под подпола показалась голова Вария. Он выбрался, а затем вытянул за собой Торея. Тот старался все сделать сам, но пока еще был слаб.

— Я никогда тебе этого не забуду, — тихо пообещал он, ухватив друга за локоть.

Варий улыбнулся ему и похлопал по плечу:

— Ну что ты, дружище. Я за тобой пойду в любую яму.

— Я не о том. Никогда не забуду, что ты обрядил меня в погребальный мешок.

— А… ты об этом.

Элюва поглядела на Торея с укором, мол, разнес мне здесь все. Выведать бы теперь у нее про себя. Что значит «мирская язва»? Чем я на этот раз не угодила миру? За меня жизнь отдали, я не просто так вернулась. Я сделала несколько шагов к ней и присела. Вирься недобро зашипела и прикрыла добычу телом.

— Нет, нет, я не… Почему я мирская язва? Ты просто дразнилась или…

Она фыркнула и быстро втянула в рот ошметок кожи, болтающийся у нее на губе.

— А кто ты? Земля гибнет, а все потому, что Журавль засиял. Теперь гасить надобно огонь-то!

— Его можно потушить?

Элюва снова оторвала кусок мяса и, чавкая, принялась жевать. Я внимательно на нее посмотрела:

— Говори!

Ее глаза метнулись от меня вдаль, затем на пол и снова вдаль.

— Все же можно?

— Если камень второй найти.

Второй?..

Я переглянулась с Тореем, полулежащим возле печи. Он нахмурился и попытался выпрямиться, но сил хватило только на то, чтобы поворчать на свою беспомощность.

— Что за камень? — Я снова повернулась к вирьсе и ахнула: — Неужто тот, из легенд?

Она, причмокивая, кивнула.

Второй камень из легенды о сотворении Давигора. Тол.

— Где его искать?

— Почем мне знать? Никто из живых не знает или не знает, что знает!

Торей кашлял, вдыхая едкий воздух. Я всерьез обеспокоилась его здоровьем. Не просто же так вирься сказала, что он помирал в подполе. Вдруг из-за долгого обращения он заболел? Варий осмотрел его, но никаких ран не нашел. Кости были на местах — он ощупал все тело под ворчание княжича.

Чтобы выйти наружу, нам не пришлось карабкаться наверх — вирься учтиво распахнула нам дверь, через которую мы с Тореем покидали ее логово в прошлый раз. Напоследок она бросила мне:

— Кто смуту начал, тому и укрощать ее.

И, ничего не объяснив, захлопнула дверь. Та сразу начала обрастать корнями деревьев, скрываясь от человеческих глаз.

Как только мы вышли к коню, я спросила:

— Долго ты был медведем?

Торей тяжело дышал: каждый шаг давался ему с большим трудом. Одной рукой он придерживал мешок, а другой цеплялся за Вария.

— Э, н-не-ет, — через силу ухмыльнулся он. — Вопросы буду задавать я. Ты должна быть в Тонаши ну или хотя бы быть вайме[22], а ты ходишь по земле, и я смог коснуться тебя! А ты, — он резко повернулся к другу, — что с твоими волосами, где они? Что здесь происходило без меня?

— Э, н-нет, — в тон ему отозвался Варий. Он отпустил княжича и подошел к коню: наше появление его напугало. — Мое дело найти тебя и доставить к Кисею. Вот пусть он и объясняет тебе все.

Торей поджал губы, явно недовольный ответом. А я улыбнулась. Его возвращение словно вдохнуло жизнь во всех нас, в меня саму. Даже ожог почти не напоминал о себе, а на душе было радостно, словно меня не пытались убить родители, а я не предавала Кисея и остальных, поверивших мне. Своим возвращением Торей вдохнул в меня надежду на то, что все наладится. Что мы все наладим.

— Придется потесниться, — усмехнулся Варий, когда взобрался на коня и помог мне. Княжича посадили первым, а я сидела позади Вария, чтобы тот мог и коня направлять, и Торея ловить, если тому станет худо в пути.

Мы ехали тропами, о которых знали лишь дружинники да местные жители. Нам пришлось столкнуться с несколькими из них, и тогда Торей склонял голову, пряча лицо в гриве, а Варий прихлопывал коня по бокам, и тот уносил нас прочь. Мне не нравилось, что люди видели нас. Не нравилось, что я вот-вот окажусь под одной крышей с Мирославом. Или как его правильно звали? Чем ближе мы подъезжали к валгомскому замку, тем больше я хотела отдалиться от него.

А меж тем день близился к закату, когда впереди показались знакомые стены. В груди отчего-то кольнуло. Замок выглядел прежним, словно его не касались никакие невзгоды. Закатное солнце окутывало его золотом, а рядом блестело море, спокойное в своих владениях.

Ворота охраняли дружинники. Но стоило нам подъехать ближе, Торей поднял голову так, чтобы его было видно. Мы въехали во двор замка под общий гул. С последнего раза здесь стало куда больше воинов. Видимо, это те люди из лагерей, которых велел вызвать Торей. Конь проскакал до главного входа. Там уже толпились слуги, дружинники. Когда я невольно начала вглядываться в их лица в поисках Викая, сердце защемило. Без него в этом замке станет холоднее. Народ расступился, отовсюду звучала валгомская речь, которую я теперь не понимала.

Когда мы остановились, я заметила: Торей употребил все силы на то, чтобы спешиться так, словно чувствовал себя бодрым и избалованным жизнью. С прямой спиной и поднятой головой, с легкой улыбкой на лице в благодарность за беспокойство, он спрыгнул с коня и махнул рукой. По толпе покатился радостный вопль — люди приветствовали своего правителя.

Из главного входа показалась огненноволосая голова. Кисей пробирался через людей, как ручеек через камни. Он стремился скорее увидеть друга. Оказавшись наконец в нескольких шагах от него, воевода остановился. Было видно, как он удерживается от объятий, ведь для этих людей Торей в первую очередь князь. Еще никто не знал, что Тонар жив, а значит, сейчас в Овтае радовались возвращению единственного наследника трона. И Кисей поклонился ему, а за ним — и все остальные.

Я стояла рядом с Тореем и смотрела, как менялось его лицо: сперва оно было удивленным, а затем смиренным и благодарным. Сказав что-то на валгомском, он первым обнял Кисея и хлопнул его по спине. Тот сделал то же в ответ, а затем чуть отстранился и сжал его плечи, словно проверяя, его ли это друг. И вот торжественный миг сменился радостным: начали раздаваться смех и перешептывания.

Я стояла рядом, но была словно не здесь. Звучали непонятные речи, радовались не мне, а я будто бы должна уйти. И на родной земле меня уже никто не ждал.

12. По ту сторону решетки

В покоях Торея все было так же, как я запомнила: огромная кровать, камин, раскрытые сундуки с вещами, стол меж двух больших окон, темные занавеси на них и мерцающие звезды на потолке. Когда мы вышли отсюда в последний раз, Мирослав еще был для нас царем Иирдании, Тонар — мертвым, а Каргаш покоился под надежным замком. Я верила, что после всего Торей отвезет меня попрощаться с родителями, а после я со спокойной душой уйду в Тоначи. На деле же все оказалось не так.

Торей велел всем оставить его ненадолго одного, чтобы прийти в себя с дороги, одеться и собраться с мыслями. Но когда я собралась уйти вместе со всеми, попросил остаться.

— Нам ведь теперь необязательно быть постоянно вместе, мы вольны…

— Я просто хочу, чтобы ты осталась, — тихо ответил он.

Я не противилась. Что-то внутри велело повиноваться ему. Но когда дверь закрылась и нас окружили стены и безмолвие, стало волнительно. Кисей пообещал рассказать Торею все, как только тот немного отдохнет. А значит, спрашивать меня он не станет. Но точно захочет узнать, как я оказалась живой, и тогда мне придется рассказать о Викае, а я не могла произнести этого вслух, глядя ему в глаза, — боялась, что он возненавидит меня.

— Что с твоим лицом? Почему на нем ссадины? Тебя избили? — В каждом вопросе все четче слышалось негодование.

Я прикоснулась к разбитой губе.

— Это… очень долгая история. Никто из дружинников меня не трогал! — поспешила добавить я, когда глаза Торея метнулись на входную дверь. — Это случилось на Равнинах. Послушай, ты так и будешь его носить?

Я указала глазами на мешок.

На губах Торея заиграла такая знакомая ухмылка.

— Хочешь, чтобы снял?

Его голос звучал низко, даже захотелось предложить ему промочить горло чем-нибудь. В той сырости, в которой он был, мог и простудиться.

— В нем невесть сколько лежал труп, — напомнила я и развела руками. — Но если тебе сейчас не до одежды, то ничего. Я привыкла к твоему обнаженному виду.

Он посмотрел на меня еще миг, а затем опустил голову и рассмеялся. Я же нахмурилась. Что смешного сказала?

— Ава, ты… Ладно, чего это я. Умоюсь и оденусь, да.

Я ждала его возвращения из купальни у окна. Море покоилось у берега, и ветер гонял по нему волны. Воздух был пропитан солью, и я глубоко вдохнула. Здесь, у замка, не было деревьев, и потому дышать было легче, но все же в горле оседала горечь.

Так вот как пахнет море.

Послышался скрип двери: Торей вернулся и уселся на кровать. Выглядел он болезненно: бледный, словно выцветший покай, с тенями под глазами. Это было незаметно там, перед толпой, но стоило нам остаться наедине, он поник и опустил плечи, прикрыл веки и хмурился больше обычного. Он доверял мне, а потому не таил слабость. На нем были черные штаны, такая же рубаха со свободным воротом и безрукавка. На левой стороне, у сердца, была вышита золотом морда медведя. А вот на завязки у Торея не хватило сил, и они свободно свисали на груди. Я подошла к нему и наклонилась:

— Негоже князю перед народом в неопрятном виде являться.

Он усмехнулся:

— Ты ведь знаешь, Тонар жив.

— Я — да. И Кисей знает, но на этом все.

Он поднял взгляд.

— Я сказала лишь ему, и он просил пока сохранить это в тайне. Видимо, ждал твоего возвращения или еще что. Он все расскажет тебе, а пока, — я улыбнулась и стянула узлом одну из завязок на его груди, — ты здесь, и это главное.

До остальных добраться не успела: Торей перехватил ладонь, и я замерла. По телу пробежала дрожь и тут же сменилась жаром. Его рука была теплой и жесткой, огромной по сравнению с моей. Он провел большим пальцем по линиям на моей ладони, обогнул ноготь на мизинце. Его дыхание обжигало, но я не шевелилась, ждала, сама не зная чего. Когда я была так близко к Тифею, мне было страшно. Я боялась силы, боялась прикосновений, ведь всегда это были объятья, поцелуи, даже если я не хотела. Он был моим суженым, его воля — закон, так было вплоть до моего последнего вздоха. Я уважала его и была ему предана, но его, казалось бы, такое простое касание заставило мое тело гореть, дрожать и стынуть разом.

— Как это возможно? — прошептал он, глядя на мою ладонь в своей руке. — Я ведь простился с тобой, отпустил. Я знал, что мы скоро увидимся, но чтобы так…

— Знал?

— Я был уверен, что мне осталось недолго. Думал, мы встретимся в Тонаши, как и условились. — Он вдруг улыбнулся. — Но ты здесь. Как?

Вот он, вопрос, на который я так не хотела отвечать. Торей устало смотрел на меня, и можно было бы попытаться увильнуть от ответа, отболтаться, но дурить его было неправильно. В конце концов он все узнает: о смерти Викая, о моей попытке сбежать, о том, что я тянулась к убийству во сне и в жизни. Что внутри меня жило нечто, рвущееся наружу. То была моя истерзанная в клочья душа, желающая уничтожать все вокруг себя.

«Как если бы я разрезал им свою душу снова и снова».

Варий невероятно точно описал мои ощущения.

Я опустилась на колени перед Тореем и взяла его свободную ладонь в свою.

— Уверен, что сейчас тебе не нужно отдохнуть?

Он кивнул.

Я не знала, с чего начать, какие слова подобрать. Казалось, если я произнесу это вслух, то придется признать, что все происходило на самом деле.

— Кисей был в таком отчаянии, что обратился за помощью к ведунье. Она сказала, что лишь я знаю, где тебя искать. И чтобы выяснить это, он и остальные собрали меня из останков моих сородичей. Кости выкопали, у кого-то руку взяли, у кого-то ногу. — Я на мгновение умолкла, давая себе время осознать. — Мое тело все там же, в земле Радоги, но кости из него пока не достать. Рано… ну, ты понимаешь. — Я надеялась, что понимал. — И когда они его собрали, то нужно было выкупить мою душу у Калмоланго. Нужна была жертва, понимаешь. Торей, я не хотела этого. Я не просила!

— Викай?

Его имя обдало жаром. Услышать ответ, а не произнести его самой было неожиданно. Он знал? Догадывался, что видел наставника последний раз? Я крепче сжала его ладони и кивнула. Торей сглотнул и опустил взгляд.

— Вот как.

Его голос снова звучал тихо, но в нем слышалась не печаль, а смирение. Недолго, но все же какое-то время он просидел, склонив голову. Я тоже не решалась ни отпустить его, ни обнять и поэтому молча сидела рядом.

Викай был тем, кто вырастит Торея, кто направлял, к кому можно прибежать в случае ошибки и попросить совета. Они не были кровными родственниками, но связи, что у них создалась с зимами, позавидовали бы многие семьи.

— Должно быть, тяжело сообщать такие вести. Все-таки ты смелая, Ава.

Он улыбнулся — так искренне и тепло, что душу защемило. Я больше не могла знать, что он чувствовал, и оставалось надеяться, что мы научились понимать друг друга за время, проведенное вместе. А ведь и правда, столько всего было: мы пытались убить друг друга, но каждый понимал боль другого. Мы прикрывали спины друг другу, мы прошли через столько препятствий вместе, расстались и вновь встретились, и теперь я стояла перед ним на коленях и оплакивала то, что с нами произошло. Он был предан братом, которому беззаветно верил, а я стала игрушкой в руках валгомцев. Как бы хорошо ко мне ни относились, как бы ни ценили, а все же всем было плевать, что я чувствовала. Меня привязывали к себе, душили, таскали в нору к лесному духу, заставили взять в руки оружие, возненавидеть этот мир и покарать его. Но если бы не все это, в моем сердце так бы и жила ненависть к людям, которых я даже не знала. Я не увидела бы море и края, поросшие лесами, не познала бы колдовства и никогда не говорила бы так свободно. Все, через что я прошла — мы прошли, — было так важно и при этом так бессмысленно.

Я привстала и обняла Торея за шею. Мне было уже все равно, как это выглядело и что можно было подумать о моем поведении. Меня и быть-то здесь не должно, так хоть после смерти я буду жить, как велит душа, а не люди вокруг. Он опешил, но лишь на мгновение, а после обнял меня в ответ. Это не было похоже на то, как обнимал Тифей — те прикосновения напоминали желание обладать. Торей же обнимал меня крепко, но бережно, будто боялся сломать. И в тот миг это были самые желанные объятья на свете. Я уткнулась носом в его плечо и прошептала:

— Как ты мог прогнать меня?

Этот вопрос душил с первого вдоха после возвращения. Я понимала и не понимала его решения. Ведь мы могли бы противостоять им, могли бы придумать что-то еще, а он просто сдался.

— Я освободил тебя.

Его удивленный голос прозвучал возле моего уха. Я даже чувствовала его дыхание.

— Нет. Прогнал.

Торей усмехнулся и прижал меня сильнее.

— Иногда это одно и то же.

Мне было страшно до сих пор. Но теперь, когда Торей был рядом, на смену страху наконец-то пришел покой.

Кисей не щадил Торея и выложил ему все как на духу: мятежники до сих пор не объявлялись, поиски среди простолюдинов ни к чему не привели, пытки мятежников — тоже, а Леса продолжали гореть. К этому добавился и рассказ Вария о том, что на Равнинах земля гнила от самой реки, и гниль эта расходилась в разные стороны. Дойдет ли она до Лесов — загадка, на которую вскоре мы получим ответ. О том, что старший княжич жив, воевода умолчал, но коротко переглянулся с Тореем, когда Дагар заговорил о венчании на княжение. Как долго они собирались молчать, мне было неведомо. Мы были в зале советов, и я стояла поодаль ото всех, у стены, где была всегда, когда совет еще возглавлял князь Торай. Интересно, где теперь блуждала его душа? Нашла ли она покой или, как я, застряла между мирами?

Яркое солнце за окном заставляло щуриться, но и наслаждаться теплом его лучей. Разговор перескакивал с давигорского языка на валгомский, и тогда я смотрела в окно. Сквозь него виднелось ясное небо и часть горы, за которой, если верить Мирославу, стояла Иирдания. Откуда же у Тонара было столько монет? Одежды мятежников явно стоили немало. А еще лошади, оружие… Неужели это привезли с Равнин незаметно? А что, если и под носом у Пуреза кто-то промышлял таким обманом? Если предатели затаились и среди его приближенных, не только среди простого люда?

— Ава, — позвал Торей, и я обернулась. Он сидел на своем обычном месте, не на княжеском, словно напоминая самому себе, что наследник — не он.

— Ты согласна поехать со мной на Равнины?

По лицу Дагара мне стало ясно: его не радовала эта мысль. Что он предлагал вместо этого, я не знала, потому что говорил он на валгомском. Кисей тоже посмотрел на меня и улыбнулся. По его ясному взгляду было понятно, что Варий ни словом не обмолвился о моем побеге, а ожог на руке я скрыла рукавом.

— Я? — только и сорвалось с моих губ. Торей улыбнулся и кивнул.

— Думаю, стоит поступить так, как велел отец, и отправиться к Пурезу заключить союз. И оповестить его о том, что и среди его народа есть мятежники. Да нам многое нужно обсудить, — добавил он напоследок.

— Это ни к чему! — начал Дагар уже на общем языке. — Опасно пускаться в такой долгий путь, когда знаешь, что тебя поджидают мятежники. Ты только из плена вернулся! Безопаснее послать гонца. Я сейчас же составлю письмо для Пуреза!

Наверное, он хотел, чтобы и я это услышала. Уже заметил, что Торей советовался не с ним, а со мной, с Кисеем, да с кем угодно, только не с Дагаром.

— Сядь, Дагар, — по-доброму, но настойчиво сказал Торей, когда советник почти поднялся из-за стола. — Негоже просить о союзе в письме. Я хочу встретиться с ним сам.

— Ты еще даже не принял правление. Дай нам семиднев, мы все подготовим!

Из вредности ли противился Торей его совету или же потому, что Тонар был жив, оставалось для меня тайной. Я не понимала княжьих дел, а потому молчала и не лезла.

Дальше Дагар вновь перешел на валгомский, но убедить Торея так и не смог. К концу совета было принято решение: Торей отправится к Пурезу в сопровождении дружинников, Кисея, Юрея, Дагара и… меня. Зачем ему там понадобилась я, мне было неясно. Я чувствовала себя еще более неловко, когда он велел слугам подготовить мне наряд в дорогу. На мои слова о том, что мне и нынешняя одежда сгодится, лишь косо посмотрел, и я умолкла. Ясно, что он не собирался ни с кем обсуждать свои решения, и пришлось только соглашаться. Я всюду ходила за ним, словно мы опять были связаны, и на сей раз ловила на себе удивленные взгляды слуг, даже тех, с кем уже виделась. Селема, которую мы встретили в коридоре, охнула при виде меня.

— Это все твои волосы. Здесь такие светлые и длинные последний раз видели только у княгини, — отозвался Кисей.

Втроем мы шли к темнице, где держали Мирослава. Торей хотел поговорить с ним до отъезда.

Мне вспомнилось, как выглядел Тонар. Высокий светловолосый мужчина, статный и с виду доблестный. На лицо они с Тореем были совсем разные, да и нравом тоже. Младший княжич был вспыльчивым, но верным своему слову и народу. Старший же, судя по рассказам, рассудительный и справедливый, примкнул к мятежникам, заставил всех поверить в свою смерть, довел отца до больного сердца, и ради чего? Мирослав тогда сказал, что не выдумал свою историю, а просто повторял слова Тонара. Выходит, он так сильно хотел помочь валгомцам и шиньянцам, что не просто переметнулся на сторону врагов, но еще и возглавил их?

Валгомская темница была длинным коридором под замком, куда воздух попадал через отверстия в стене. Они же служили и источником света. Вдоль стены виднелись решетки, за которыми и сидели пойманные мятежники. Из-за некоторых решеток в нос бил запах мочи и сырости, и я прятала лицо в рукаве рубахи. Сколько здесь было людей, я не знала, но явно меньше, чем увели в тот день. Кисей обмолвился тогда, в доме Атора, что пытался добиться ответов… Я быстро помотала головой. Думать, что он сотворил, мне не хотелось. Вел нас, к слову, воевода. Он точно знал, куда нужно идти, и, подойдя к самой дальней решетке, остановился.

На стенах горели пламенники, которые перед нашим приходом зажгли дружинники. В их рассеянном свете я увидела Мирослава. Он сидел у стены. На нем был все тот же кафтан благородного синего цвета, но теперь его покрывала грязь, ворот был оторван, рукава — закатаны. На штанах красовались прорехи. Некогда сияющие волосы теперь потускнели и свалялись. Лицо, заросшее густой светлой бородой, покрывали ссадины. Один глаз заплыл синевой. От былого величия остался только взгляд: в нем по-прежнему читалось превосходство над другими. Сперва он криво улыбнулся гостям, но, когда рассмотрел лица, обомлел. Взгляд метался с Торея на меня, и трудно было сказать, кто из нас больше его поразил.

— Так-так, — протянул он хриплым голосом, приподнял подбородок выше и посмотрел на воеводу. — Ты все-таки нашел его? А то кричал тут каждый день «Куда его увели?», «Отвечай!».

Воеводу он изобразил противным голосом и скривился, будто ему даже вспоминать было тошно. От былого царского тона ничего не осталось, теперь слышался только яд. Кисей стоял, скрестив руки на груди. Казалось, они уже не раз виделись с той битвы вот так: один перед решеткой, другой — за ней.

— Странно, что тебя не убили. Видать, Тонар все так же держит в страхе большую часть наших людей.

Теперь Мирослав говорил с Тореем. Тот же стоял, расслабив плечи, и смотрел на него.

— Как твое имя?

— А вот ты. Твое появление меня воистину поразило.

Эти слова уже предназначались мне. Мирослав даже поднялся, будто хотел меня лучше разглядеть.

— И впрямь живая. Как такое возможно?

— Ты сидишь в темнице с кормежкой один раз в день и думаешь, что можешь задавать вопросы? — добродушно напомнил ему Кисей. Мирослав ответил ему самодовольной гримасой.

— Давай к делу. Меня не волнует ни кто ты, ни почему ты притворился царем Иирдании. Плевать на имя, чин, причину, по которой ты решил устроить переворот вместе с остальными. У меня только один вопрос: где найти Тонара?

Торей ясно дал понять, что на долгие беседы он не настроен, но Мирослава это только развеселило. Он улыбнулся, даже хихикнул, потрепал себя за волосы и сказал:

— Да ни за что в жизни я тебе не отвечу.

«Я стану кем угодно и сделаю что угодно, лишь бы народы были счастливы». Так он сказал мне однажды. Насколько далеко он готов зайти, чтобы исполнить задуманное?

Торея такой ответ не устроил. Он шагнул к решетке.

— Я не хочу причинять тебе боль. Но ты все еще жив лишь потому, что Кисей счел тебя важной особой. Будешь сговорчив, и мы сохраним тебе жизнь. Я не собираюсь длить эту войну, я хочу закончить ее как можно скорее.

— Думаешь, тебе под силу закончить людские страдания? Тебе? Тому, кто не стал противиться отцовской воле и продолжал смотреть, как его народ голодает и умирает? — Мирослав притворно усмехнулся. — Сказки! Ты разорялся о несправедливости, но что ты на самом деле сделал для людей? Ничего! Ты все равно не законный правитель Овтая, а потому, княжич, тебе меня не запугать. Режь меня, топи, жги, я давно смирился со своей судьбой! Я видел такое, о чем ты даже не догадываешься, так что твои угрозы для меня, что для шиньянца — дождь.

Я знала, что моя семья была не самой бедной среди простолюдинов. Благодаря отцовскому ремеслу нам все-таки хватало на жизнь. Беда была в другом — еды почти не было. Поля давали скудный урожай, скот съедал траву быстрее, чем она вырастала, и потому мяса тоже много не водилось. То было проклятье Каргаша, но тогда я еще даже не подозревала о его существовании. Все думала, это Светава за что-то наказывала шиньянцев. Но были и такие, кому повезло меньше. Семьи, у которых отбирали второго ребенка, ведь на Равнинах давно существовал запрет для простолюдинов. Только княжьей семье было позволено плодиться вволю, а нам — одного ребенка на семью. Многие прятали своих младших от людских глаз, тайком выводили на работу в поля, но если их примечали — тут же отбирали, и судьба несчастных оставалась неизвестной. Их могли не убить, как того требовала воля князя, но бросить где-то вдали от родни, выживать в одиночку в этом страхе и голоде. Мирослав мог быть одним из них.

Идти на убийство, не сумев докричаться до правителя, — это не спасение от беды, и все же я могла понять, почему мятежники рвались свергнуть князей и объединить земли. Если разобраться, и у семьи Торея, и у приспешников Мирослава была одна цель, только шли они к ней разным путем. Чем же их приманил Тонар, чем подкупил и заслужил такое доверие? Я бы поняла, будь все лжеиирданцы валгомцами, но они из другого княжества! Почему они так верны ему?

Торей злился, это было видно по его горящим глазам. Казалось, он вот-вот откроет решетку, войдет в темницу и будет избивать Мирослава, пока тот не ответит либо не испустит дух. Я была бы рада любому исходу.

Я бы сама хотела его удушить.

От неожиданной мысли по телу пробежала дрожь. Давно меня не посещало желание сделать кому-то худо. Но теперь в груди снова горел костер злобы, и мысль о том, что я сама могла бы вонзить в Мирослава меч, была такой сладкой… Я бы снова услышала, как звучит человеческое тело, соприкасаясь со сталью.

— Чего ты улыбаешься? — прозвучало на шиньянском языке. Я подняла глаза и встретила взгляд Мирослава. Он смотрел внимательно и… злобно. — По душе мои препирания с валгомцами? Как ты здесь оказалась, да еще и живой?

— Ты бы сейчас о своей жизни подумал. Ни одно дело не стоит собственной смерти, уж поверь.

Торей и Кисей переглянулись, но никто не спешил одергивать нас.

— Где тебе понять меня? Ты, должно быть, и знать не знала, что такое горе. Тебя оставили в семье, значит, решили не избавляться. А других детей убили? А? — Он улыбнулся, радуясь своей проницательности.

Но в моей семье не было других детей. Светава позволила матери понести лишь раз, и то она едва не умерла в родах.

— Просто скажи, где искать Тонара, и пересиди эту войну здесь. Когда все закончится, я уверена, вас отпустят.

Мирослав засмеялся, да так внезапно, что я вздрогнула.

— Отпустят? Милостивая Светава, какая ж ты наивная! Девка, нас посадят на кол в назидание остальным. Валгомцы — варвары, в них нет ни искры света. Если даже наследный княжич их предал, что уж здесь говорить?

Валгомцы — варвары. Безбожники. Убийцы. Я думала так, пока не увидела, что и шиньянцы такие же.

— Шиньянцев убивали только шиньянцы. Так ты сказал. Помнишь? Выходит, убивать своих — это… во благо?

Он оскалился. Видимо, мой вопрос его задел.

— На их смерти мы построим новое царство, где не будет ни голода, ни нищеты. Где все будут равными!

— На нашей смерти! — Я шагнула к решетке. — На моей смерти. Вот как выглядят ваши грезы? Счастье на костях других?

— Не тебе меня судить, — отмахнулся он. — Я бьюсь за шиньянцев. Ты же прислуживаешь валгомцу. Даже сейчас, уж не знаю, какими силами ты жива, но даже так ты остаешься подле него. Я же видел, кто коснулся Журавля и загадал желание. Спасла врага и обрекла мир на гибель! Будь ты истинной шиньянкой, — продолжал Мирослав, — твоя кровь бы загорелась от такого позора!

— Я никогда не предавала свой народ! Но он все равно убил меня, сжег и прогнал!

— Не предавала, говоришь? — Мирослав недобро улыбнулся и посмотрел на Торея, а затем снова на меня. Он отошел от решетки, желая видеть всех троих. И от этого мне стало тревожно.

— Тонар живет в деревне Якшамка[23] на севере Равнин. В той самой, где почивший князь Торай приказал перебить всех, чтобы было меньше голодных ртов. Среди наших есть те, кто тогда сбежал. Детей на удивление щадили, но не всех. Кого-то просто не сумели найти. Деревня опустела, и поэтому сейчас там скрывается Тонар. Дамай — его новое имя, под которым он живет и общается с мятежниками. Не все они знают, кем он рожден. Тонар бьется за шиньянский народ. Сказать Торею, где он, — значит предать Равнины. — Его губы расплылись в злорадной улыбке. — Ну, Ава? Что выберешь: чужаков и убийц или же родной народ?

— Я слышал его имя, — вмешался Торей. — Что он сказал?

То, что разом делало меня чужой для всех, кто мне дорог. Скажу — предам шиньянцев. Не скажу — Торея. Так рассудил человек, считавший, что убить можно во благо, что убить надо, что убить хорошо. Разве может Мирослав, или как там его звали на самом деле, быть мне судьей? И могу ли быть ему судьей я, тоже убившая, как мне думалось, во благо?

Я сама буду решать, что мне думать о себе.

— Сказал, что Тонар на севере Равнин.

Мы так и смотрели друг на друга, и в глазах Мирослава я видела не презрение, не удивление, а понимание, что он остался в этих стенах один. Наверное, в его душе жила надежда, что я поддержу, прикрою, ведь мы земляки, но это еще не делало нас сородичами. Каждый выбирал свой путь сам, просто нам не повезло, что они пересеклись.

— Все же предала, — тихо произнес он на прощание. Я покачала головой.

— Нет. Спасла.

Лишь одному человеку под силу остановить ветер, несущийся с Равнин, чтобы уничтожить знакомый нам мир и построить на нем новый. Мир на костях и крови тех, кто верил в лучшее завтра. Этим человеком был Торей. А мне было суждено стоять рядом с ним. Я сдержу обещание — пожалуй, первое в своей жизни, данное по собственной воле, — останусь с ним, пока он не взойдет на престол. А после… я еще не решила. Но знала: ни в том мире, что пытались построить мятежники, ни в том, что старался уберечь Торей, мне больше не было места.

Когда мы покидали темницу, я услышала проклятье, брошенное мне в спину на родном языке.

— Надеюсь, ты умрешь в страшных муках за то, что сотворила с этим миром!

Мне нечего было возразить.

13. На пути в Келазь

— И мы просто возьмем и поверим ему?

Кисей повторил это уже много раз, но Торей по-прежнему был неумолим и собирался отправиться в деревню, где прятался его брат. Он ходил по своим покоям и складывал вещи в дорожный мешок, но, казалось, думал вовсе не о сборах. Его взгляд был туманным, отвечал он через раз, даже не злился, как обычно, если ему перечили. Он снова что-то решил в своих мыслях, ни с кем не поделившись, и теперь рассчитывал просто следовать решению до конца. Я сидела на кровати и молчала. Меня мучила тяжесть оттого, что рассказала о Тонаре, и слова Мирослава горели на сердце.

«Все же предала».

Нет, я спасла. Спасла! Торей единственный, кто в силах… в силах… да я уже и сама не знала, во что верила. Раньше мне казалось, что валгомцы хотят напасть на Равнины и на троне нужен человек, способный сдержать гнев прошлого князя и уберечь оба края. Но теперь все запуталось: шиньянцы угрожали шиньянцам, валгомцы — валгомцам. И возглавлял их всех тот, кто должен был хранить мир, тот, кто хотел этого мира! Но только такого, где два народа станут едины. Стерты будут все обычаи, обряды, на их месте взрастят иное, неведомое. Взрастят через страдания тех, кому и старый мир был по нраву.

«Влюбилась, девка!»

Я посмотрела на Торея. Он ни за что не пойдет против брата. Сейчас он зол, потому и хочет увидеть Тонара, хочет услышать ответы на свои вопросы, а их наверняка немало в его душе. Тонар был причиной всего, что произошло с нами: со мной, с его братом, с Кисеем. Но если он хотел мятеж, войну, зачем велел Торею призвать духа-хранителя на защиту? Чтобы тот выжил любой ценой? Кисей устало провел ладонью по лицу. Его это тоже выматывало.

— Я прошу тебя, одумайся. Не заставляй меня тебя удерживать.

Его спокойный голос взывал к разуму княжича. Торей ответил ему остротой, как и всегда, когда хотел скрыть свои переживания:

— Мы не в лагере, чтобы ты командовал.

— Значит, мне тащить тебя в лагерь, чтобы ты одумался?

— Ну тащи, тащи.

Воевода разъярился, его щеки вспыхнули румянцем негодования. Я не поняла, в какой миг он схватил Торея за грудки и повалил на стол, хорошенько прижав собой. Его локоть давил на горло княжича. Мешок выпал из рук Торея и валялся у их переплетенных ног. Торей пыхтел. На сей раз беспокойство друга было ему помехой, и терпеть он не собирался. Ухватив Кисея за запястье, он повалил его на пол, и теперь уже княжич сжимал шею воеводы. От их потасовки я подскочила и даже взвизгнула. Драк я всегда боялась, даже шуточных. То ли их вразумил мой голос, то ли здравый смысл, но продолжать они не стали, лишь смотрели друг другу в глаза и часто дышали. Но вдруг Торей свел брови и отстранился от Кисея.

— Думаешь, сначала в Келазь?

Кисей устало выдохнул и протянул ноги.

— Ну разумеется же! И ты напугал Аву, дурень.

— Это ты ее напугал.

— Вы оба меня напугали!

Я стояла поодаль от них и метала гневные взгляды то на одного, то на другого.

Они рассмеялись. Их хохот раскатывался по покоям. Они смеялись наперебой, до слез, до хрипоты. Так они пытались пережить предательство Тонара, и боль от него вырывалась через смех. Я бы просто заплакала от обиды, от горя, но для этих двоих слезы были роскошью, которую они не могли себе позволить. А потому смеялись, лежа рядом друг с другом, будто смех был настойкой от печали. Торей вскинул голову и посмотрел на меня:

— Извини, Ава.

— Да, извини нас, — тут же подхватил Кисей, перестав смеяться.

Я только укоризненно покачала головой, но в душе и не злилась даже. Я бы хотела слышать этот смех как можно дольше. Торей выпрямился и уперся спиной в стол, а воевода все лежал на полу, устремив взор на звезды на потолке.

— Думаю, в Якшамку не стоит брать Вария и Наяну.

— Согласен, — кивнул княжич и вытянул ноги.

— Почему?

Я села на пол недалеко от них, у кровати. Кисей перевернулся на бок, лицом ко мне.

— Там они жили до того, как деревню перебили. Не лучшее место, чтобы вернуться.

— Перебили?..

— Отец отдал такой приказ, — подал голос Торей. — Дружинники не могли ему противиться, но и убивать всех без разбора не стали. Детей отпустили — правда, не всех. Дядя Кисея забрал Наяну и Вария, привез к нам.

— Но зачем князь велел всех погубить?

Он вздохнул.

— Думал, если убить жителей одной деревни, это поможет справиться с голодом. А это положило начало людскому негодованию.

— Наяна хорошо помнит тот день. Рассказывала. Это было очень страшно: свои убивали своих же.

Я сглотнула. Знакомое дело.

— И зная это, Тонар решил прятаться именно там. — Ладони Торея сжались. — Как будто лишний раз напомнить, что он предал свой народ не хуже отца.

— Или для него это напоминание, что он нашел другой выход.

Он взглянул на меня.

— Ты ищешь ему оправдание?

Я отпрянула от таких слов. Кисей тоже сел — то ли чтобы взглянуть мне в глаза, то ли недобрый тон Торея его напугал.

— Не говори со мной так, будто я предаю тебя.

Я не позволю еще хоть кому-нибудь обвинять меня в ненужных чувствах и мыслях. Пусть даже этим кем-то будет дорогой человек. Я вытерпела достаточно, чтобы самой решать, что мне чувствовать и думать.

Торей облизнул нижнюю губу и опустил взгляд, будто застыдился. Но беседу никто не продолжил. Вскоре мы разошлись по покоям — мне дали отдельные, недалеко от покоев Торея, — и наконец-то каждый остался наедине с собой. Я не знала, о чем думали другие, но мои мысли занимал лишь один вопрос: «Что будет с Лесами и Равнинами, если княжич-предатель по праву займет свой трон?»

Дагар все равно гневался и сокрушался из-за решения Торея, но хотя бы больше не пытался его остановить. Когда Кисей рассказал, что княжич и вовсе собирался поехать не в Келазь, а на север Равнин, потому что там главарь мятежников, Дагар больше не возмущался. О том, что этот главарь — старший княжич и законный правитель Овтая, знали по-прежнему лишь мы трое. Какую мысль держал в голове Торей, я не знала. Может быть, он рассчитывал услышать от брата оправдание, а может, не хотел войти в историю как братоубийца, посягнувший на трон. Но простить предательство он не мог.

С той стычки в покоях мы почти не говорили. То он был занят, то меня Селема уводила примерять наряды в дорогу. На мою просьбу не носиться со мной как с девкой благородных кровей она лишь отмахнулась — мол, видно же, с каким почтением со мной держатся. И впрямь, никто не смел косо смотреть на меня. С любопытством — да, но никому не пришло бы в голову огрызнуться или же развернуться в другую сторону, завидев меня. Сжечь тоже никто не пытался. Я была в замке дорогой гостьей, и потому относились ко мне так же. Пока я пила настой из кореньев, Селема, складывая мне в дорогу одежду, рассказывала, что гости у них в замке бывали нечасто.

— Так вот даже и не припомню уж, — твердила она. На мое предложение уложить вещи самой отказала со словами «Вот еще! Не так уложишь!», но звучало это по-доброму. А потом: — А невест княжичи и вовсе никогда не приводили.

Я моргнула раз, другой и пожала плечами. Не приводили так не приводили.

Поблагодарив Селему за заботу и рассказы, которые мне были ни к чему, я вернулась в свои покои. Я была готова к дороге — одета в дорожное темное платье с синим кушаком, волосы заплетены в косу. От коротких рукавов я отказалась, хоть Селема и настаивала, — ожог все еще был красным, и я не хотела объяснять, откуда он. А вот ни обручальной ленты в волосах, ни одежды шиньянских цветов на мне больше не было. В родные земли я возвращалась чужачкой. Но если бы меня спросили, как я себя чувствовала, я ответила бы: свободной. Родители пытались меня сжечь, а в чужом доме приютили и обогрели. На родной земле меня убили, а на чужой обо мне позаботились. Я пыталась найти в себе стыд за то, что так легко принимала заботу и уважение валгомцев, но не могла.

Мне бы воду найти, хоть взглянуть, как выгляжу.

Я распахнула дверь и взвизгнула. На пороге с занесенной для стука рукой стоял Торей.

— Я не хотел пугать тебя!

— У тебя не вышло, — фыркнула я, впуская его. — Мы ведь выезжаем после полудня.

— Верно.

— Тогда зачем пришел раньше?

Он недовольно втянул воздух и шагнул в покои.

— Не слишком ли ты стала распускать язык, а?

Торей не сдержал улыбки, говоря это, и стало ясно: так коряво он пытался извиниться за вчерашнее. Он тоже был готов к дороге: штаны и рубаха цвета свежей земли, а поверх — черная безрукавка с мордой медведя у сердца. Я удивленно наморщила лоб.

— Только с тобой.

— Это радует, — кивнул он и потянулся к вороту рубахи. Отогнув его, достал сверток ткани. — Подумал, тебе нужно сменить платок на шее.

Платок?..

Верно. Я и забыла о ране на шее. За те дни, что я перевязала ее подарком Ируны, я мылась лишь единожды, по возвращении в замок, и то лишь окунулась: мыться меня отправили вместе с Наяной, и та не была рада, так что пришлось делать свои дела очень быстро, даже платок не намок.

Я смущенно кивнула. Он снова проявил заботу, хотя сам нуждался в ней не меньше.

А может, спросить у него?..

Торей развернул ткань: в ней лежала синяя лента, блестящая в лучах утреннего солнца. Я даже не знала, что с такой красотой делали. На шее носили?

— Все мамины украшения оказались слишком торжественными, но я нашел это. — Торей взял ее за кончик и приподнял. — Она изредка подвязывала ей волосы, когда мы гуляли вдоль моря. Подумал, ей можно прикрыть шрам. Там ведь шрам, верно?

От этого я еще больше поникла. Не хотелось даже думать, как он мог сейчас выглядеть. Торей заметил, что его слова нагнали на меня тоску, и сменил тон с дружеского на непривычно нежный.

— Он тебя не портит.

— Платок?

— Шрам.

Я взглянула на него и встретилась с его улыбкой. Торей стоял слишком близко. Он указал на свой, у глаза:

— Гляди. У меня тоже есть, и ничего!

— Похвалы — не твоя сильная сторона.

Теперь настала моя очередь улыбаться. Торей засмеялся. Кажется, мы не могли долго злиться друг на друга. Он указал взглядом на платок:

— Позволишь?

Все же лучше спросить. Или нет?

Я приложила пальцы к ткани и прижала к горлу.

— Нет, — быстро покачала головой, — нет. Я сама не видела, что там. И не хочу.

— Я не стану смотреть, всего лишь хочу помочь. — Он мягко улыбнулся, будто терпеливо уговаривая ребенка принять горькое снадобье. — Повернись спиной, я осторожно сниму платок и повяжу ленту. Ни ты, ни я не увидим шрам. Хорошо?

В его словах был смысл. Но я смущалась, будто мы муж и жена в брачную ночь. Хоть мы и знали друг друга не первый день и прошли через столько, через что некоторые за всю жизнь не проходят, быть рядом с Тореем ойме и быть живой — все же два разных чувства. При первом мое тело никак не отзывалось на его присутствие, а вот теперь то дрожало, то горело, то леденело.

Я повернулась к нему спиной и убрала с шеи волосы, чтобы он смог развязать узел. Он ловко расправился с ним, и платок скользнул в мою ладонь. Перед глазами мелькнула лента и мягко прикоснулась к шее. Я тут же поправила ее дрожащими пальцами, прикрывая порез. Дыхание Торея обжигало, и хотелось, чтобы он уже быстрее покончил с этой лентой!

— Не туго?

— Нет, — сипло ответила я и прокашлялась.

И вдруг его палец соскользнул с ленты на мою кожу, и я вздрогнула и отскочила от него.

— Прости, прости, — быстро сказал он, примирительно подняв ладони. — Я сделал тебе больно?

Это было что угодно, но не боль.

— Все хорошо, — я старательно улыбнулась и проверила узел на ленте. Завязан.

— Извини, — выдохнул Торей.

— Все в порядке, честно.

— Я о вчерашнем. Извини, что позволил себе усомниться. Я могу искать врагов где угодно, но ты и Кисей — самые надежные мои люди. Вам я могу верить.

Мы смотрели друг на друга и молчали. Я не знала, что добавить, он — тоже. Должно быть, каждому из нас сейчас было страшно: мы не знали, что нас ждет. И оставалось только доверять тем, кто уже доказал свою преданность.

— Я не предам тебя, даже если ты окажешься неправ. Если такой союзник тебя устроит, то можешь не волноваться.

И я говорила искренне, потому что знала: на всем свете остался только один человек, в чьей преданности я не усомнюсь. И он только что повязал мне ленту на шею. Торей просиял от моих слов и улыбнулся так широко, что у глаз появились морщинки. Да, мы не знали, что нас ждет. Поэтому лишь друг другу могли доверять свои шрамы и улыбки.

Вскоре большая свита из дружинников и приближенных Торея покинула Овтай. Первым привалом стал Западный лагерь. Там нам предстояло переночевать, чтобы наутро отправиться дальше и добраться до Келазя к ночи. Дагар настоял: раз уж Торей настолько безрассуден, то пусть хотя бы бережет себя в пути. А безопаснее всего было не останавливаться где-то надолго.

Когда засиял Журавль и загорелись Леса, Западный лагерь перенесли ближе к Велей-реке. Пока Кисей и остальные были заняты поиском Торея, его оставили на попечении юного воспитанника воеводы. Когда мы только въехали в лагерь, он встретил нас таким испуганным взглядом, что его стало жалко. Худощавый, с темными короткими волосами и огромными глазами, он выглядел слишком молодым для той ответственности, которую на него возложили. И хоть в лагере все выглядело спокойно, было видно, что присмотр за другими дружинниками дался парнишке нелегко. Завидев Торея, он без стеснения открыл рот, затем одернул сам себя, приложил руку к вышитому на груди медведю и поклонился.

— Князь! Какое счастье видеть вас в добром здравии!

Он прокричал это на всю округу, намеренно или же неожиданно для себя самого, но его крик заставил всех в лагере умолкнуть. Я поджала губы, ощущая неловкость. Зато юнец, подняв голову, просиял оттого, что смог выразить валгомскому князю свое уважение.

Кисей спешился быстрее всех и подошел к воспитаннику:

— Ирий, мы заночуем здесь. Вели приготовить нам ночлег и еду. Лошадей нужно тоже покормить и поставить на отдых…

— Да, мой воевода! Все сделаем!

Кисей, кажется, даже вздрогнул от неожиданности. Удержавшись от лишних слов, он кивнул Ирию, и тот помчался выполнять поручение.

Нас разместили в двух шатрах неподалеку друг от друга. В первом заночуют Кисей, Торей и Дагар. Во втором — дружинники из свиты. У Юрея в лагере было свое место, а вот меня отправили в палатку к женщинам, служившим здесь. Вернее, я напросилась сама, потому что ночевать в одном шатре с тремя мужчинами — нет, просто нет. Хоть я уже и подавила в себе тот ужас от свободы действий и слов среди валгомцев и даже сама не раз своевольничала, но все же оставалось то, что было выше моих сил.

Я молчала всю дорогу до лагеря, сидя за спиной у Торея. Хоть у моей семьи и была лошадь, ездить на ней я так и не научилась, поэтому и сейчас управиться бы не смогла. Да и не знала, что сказать. Меня везли на мою родину, но вместо радости я чувствовала страх. То, что я шиньянка, поймут, стоит мне показаться из-за спины Торея. И кем тогда я стану в глазах своего правителя? Наложницей валгомца? Изменницей? Слова Мирослава звучали в голове, и в них был смысл.

— Ты куда убежала?

Торей шел мне навстречу и улыбался. От его хмурого вида после очередной брани с Дагаром не осталось ни тени. А быть может, он улыбался так только мне?

— Хотела найти дорогу к своему шатру.

На самом деле мне стало невыносимо сидеть со всеми за одним столом как равной. Я хорошо понимала свое место в этой повести.

— Так сказала бы. Я провожу. — Торей кивнул за мою спину — мол, идем.

— Я и сама могу.

— Ты что же, избегаешь меня?

— Нет.

— Уверена?

— Да.

— Что-то непохоже.

Я вздохнула.

Нет, все же спрошу.

— Зачем ты взял меня с собой?

Прозвучало грубее, чем хотелось, но все же этот вопрос душил меня с самого его решения.

— Я не из знатного рода, не наложница Пуреза, а Тифей не имеет власти над решениями князя, да и вряд ли станет рисковать чином ради мертвой невесты.

— Но ты ведь уже…

— Для своих близких — все еще. — Я закусила губу, а затем приподняла руку и задрала рукав дорожного платья. — Это я получила, когда думала, будто родители обрадуются моему возвращению. Варий не рассказал, но перед тем, как найти тебя, он спас меня от отцовской расправы. Я сбежала к ним. Я думала, ты погиб, и не хотела оставаться в Лесах без тебя. И сбежала к людям, которые меня любили, но все, что получила, — проклятья и ожог.

Чем дольше я говорила, тем больше хмурился Торей. Он впился взглядом в отметину на моей коже и свел брови.

— Так зачем ты везешь меня туда? Кем представишь?

— Другом, — без промедления сказал он, а я покачала головой.

— С женщинами на Равнинах не дружат. Я либо твоя любовница, либо прислуга, либо и то и другое разом.

— Но мы не на Равнинах. Ава, что с тобой?

Я посмотрела в сторону, стараясь унять огонь внутри. Не то было место, чтобы изливать душу, но казалось: если не сделаю это сейчас, умру на подъезде к Келазю.

— Быть может, Мирослав прав и я предала Равнины?

— Он так назвал тебя?

— И еще пожелал мне скорой смерти за то, что Журавль засиял.

Его глаза потемнели.

— Придушу, когда вернемся.

— Да перестань. — Я отмахнулась. — Он прав, оглянись! Деревья горят! А земля? Земля на Равнинах гниет! Вирься сказала, я мирская язва.

— И вирьсе тоже за это достанется.

— Торей, ты не можешь наказывать всех, кто меня обидел.

Он поджал губы и нахмурился: видимо, думал, что мог. Я растерла ладонями лоб и опустила взгляд. Голова тяжелела от всех раздумий, и хотелось скорее уснуть. Мне было страшно. Страшно здесь, ведь многие все еще считали шиньянцев источником всех бед. Страшно возвращаться, ведь там я буду кем угодно, только не шиньянкой. Страшно оставаться в Лесах, потому что — кем я стану здесь? Что меня ждало?

— Что ты сделаешь с Тонаром? Зачем хотел поехать в ту деревню?

Вопрос застал его врасплох, я поняла по взгляду. Торей усмехнулся и взъерошил волосы, а затем выдохнул:

— Да не знаю я.

И я поняла, что он был точно так же напуган и растерян. Ему тоже пока неведомо, что ждет его дальше и какую судьбу он примет.

Недалеко от нас журчала Велей-река.

— Спустимся к воде? — предложила я.

Трава шуршала, приминаясь под нашими ногами. С реки тянуло прохладой, освежающей в этот теплый день. Вдали солнце уже клонилось к черте, где земля соприкасалась с небом. Возле реки было спокойно. Мы долго молчали и шли вдоль воды, думая каждый о своем, пока Торей не произнес:

— Я бы сбежал.

Я удивленно посмотрела на него, и он засмеялся.

— Но не стану. Если бы я мог, если бы на мне не лежала ответственность, я покинул бы эти земли.

— И куда бы ты отправился?

Он пожал плечами.

— Говорят, мир больше, чем на картах. Я хотел бы проверить это. — Он посмотрел на меня и усмехнулся. — Что?

Я покачала головой.

— Ты никогда не говорил, что хочешь этого.

— Так мы почти все время препирались.

— И кто же в этом виноват?

Торей засмеялся. Под ногами оказалась сломанная ветка, и он пнул ее в воду. Течение подхватило ее и быстро понесло прочь.

— Я ведь никогда не просил власти, никогда не рвался на трон. Я делал все, потому что брат велел. Я думал, что чту его память, следую его завету, а оно вот как оказалось. Какую судьбу он мне уготовил? Вот бы знать. А впрочем, мне это уже неважно. Я сам решаю, что делать со своей жизнью.

Я взглянула на него, и в груди кольнуло. Эти слова были в моей голове перед тем, как я загадала желание Каргашу. И пусть мир горел, гнил, я ни о чем не жалела. Я не жалела, что спасла его.

— Ты бы поехала со мной?

Мы уже остановились и теперь сидели на траве. Я вытянула ноги, почти касаясь воды, и брызги попадали на обнаженную кожу.

— Чтобы стать бродягой? Заманчиво. — Я улыбнулась ему. — Пожалуй, соглашусь. Будем спать под звездами и показывать людям твои обращения в медведя за еду.

Торей весело пожал плечами:

— Сможем на этом неплохо подзаработать, к слову.

Мы засмеялись. Ничего этого, разумеется, никогда не случится, но так тепло было просто подумать, что мы могли бы убежать, спрятаться от всех невзгод и забыть обо всем, что было. Река шумела, унося с собой нашу тайну. Быть рядом с Тореем, слышать его голос и знать, что он жив, — это то, чего мне хотелось больше всего. Нас больше не связывала нить, но теперь между нами было нечто большее. То, что я обрела, потеряв все, — дружба, безусловная и верная.

На рассвете наш отряд был готов продолжать путь. Нам предстояло скакать весь день, чтобы к ночи добраться до Келазя. Останавливаться было опасно, ведь мы не знали, где поджидали нас мятежники.

— Не волнуйтесь! Я за всем присмотрю! — кричал Ирий нам вслед.

Дорога и впрямь длилась весь день. Мы останавливались лишь дважды, чтобы дать коням перевести дух. В это время дружинники окружали нас, и никому было не позволено отходить от отряда. Я не понимала их речей, потому что говорили на валгомском, и поэтому для меня путь прошел еще и в молчании. Когда вдали показались крыши Келазя, сердце сжалось. Вот оно, место, куда меня привозил отец, чтобы отдать Пурезу в наложницы, где я восхищалась князем Великих равнин, где я еще не стала предательницей и причиной мирских бед.

Нашу свиту сразу приметили. Еще бы, столько коней за раз в Келазе вряд ли видели! Впереди высились хоромы князя, окруженные деревянной оградой. Их было видно в городе отовсюду. Нас провели в большую палату, освещенную пламенниками на стенах и в подставках. Здесь стоял стол с лавками, и больше ничего. Наверное, в этом месте Пурез принимал гостей.

Я поежилась. Не то от холода, не то от волнения, но мое тело дрожало. Я обхватила себя руками, чтобы хоть как-то успокоиться. Кисей тоже тревожился и потому расхаживал по помещению, будто проверял, нет ли где засады. Дагар, как и полагается советнику, держался спокойно. Он уселся на лавку, сложил ладони на стол и ждал. Всем видом он старался показать свой возраст и чин. Торей тоже был спокоен. Он скрестил руки на груди и смотрел на главную дверь в ожидании, когда появится Пурез. И вот этот миг настал.

Сперва в палату вошли двое мужчин с мечами на поясе. Видимо, его охрана. Затем трое мужчин постарше, одетые не как воины, а в широкие длинные кафтаны без поясов. И лишь после них показался Пурез. Как и много зим назад, он был прекрасен. Золотая шапка на его голове блестела в свете пламенников. Он был растрепан — явно не ждал гостей, и уж тем более валгомского княжича.

Пурез улыбнулся нам, но, прежде чем мы поклонились, за его спиной показалась светловолосая голова. Навстречу нам вышел Тонар.

14. В плену твоих желаний

Я узнала его по горделивой осанке и светлым волосам. В том воспоминании, которое я увидела после смерти князя, Тонар был и ребенком, и взрослым, но неизменно заботился о брате и смотрел на него с теплотой. И теперь он так же рассматривал Торея. Но в глазах младшего княжича читалось лишь разочарование. Перед ним стоял не брат, а человек, предавший все, за что они оба так болели душой.

Я коснулась его руки. Мне впервые стало жаль, что я не была связана с ним нитью, не могла разделить с ним телесную дрожь. Быть может, тогда мне стало бы яснее, каково это — видеть живым и здоровым родного человека, которого ты похоронил? Рука Торея была холодной, словно на дворе стояла зима. Он не дрожал, лишь смотрел на брата, пожирая его взглядом, будто не верил, что Тонар и впрямь был в нескольких шагах от него. Я обхватила мизинец Торея двумя своими пальцами. Незаметно, легко, но мне казалось, это единственное, чем я могла ему помочь.

— Какая честь видеть княжича Великих лесов и его свиту в своих палатах, — мелодично произнес Пурез на давигорском. Его ничуть не тревожила эта встреча. Он знал, что она предначертана и вскоре произойдет. Он был единственным в палате, кто не испытывал негодования. Обернувшись к одному из дружинников, он на шиньянском языке велел подготовить еду и покои для гостей, а затем взглянул на меня. Я сразу же опустила взгляд, пряча цвет глаз. Отчего-то в душу закрался страх, что нам может угрожать опасность, а значит, лучше не показывать свое происхождение как можно дольше. Если Пурез прикажет на шиньянском расправиться с нами — я пойму.

— Просим простить нас, великий князь, но дело спешное. В письме, что передано с гонцом, мы изложили суть, — нашелся Дагар.

Он все же послал гонца.

— Я ничего не получал, — улыбаясь, отозвался тот. — Ну да ладно, эта встреча требовалась нам еще несколько зим назад. Говорить будем поутру, а сейчас вас накормят и отправят в покои. — Он взглянул на Торея. — Соболезную кончине вашего батюшки, княжич. До нас дошли вести.

Торей отозвался на его голос и наконец-то оторвал взгляд от брата, повернувшись к князю.

— Благодарю за скорбь.

— И о смерти вашей матушки я сожалею. Вияна была моей драгоценной сестрой, и весть о ее гибели обожгла мое сердце.

На это Торей лишь слегка поклонился, не обронив и слова. Если бы не речи Пуреза, мы стояли бы в полной тишине. Или уже оттаскивали бы младшего княжича от старшего. Но князь Великих равнин не зря славился среди шиньянцев своим умом и великодушием. Понимая, что валгомцы ждут объяснения от своего наследника, он велел всем шиньянцам покинуть палату. Тонар все это время стоял за его спиной и неотрывно смотрел на брата. На лице играла горделивая улыбка. Кем он был доволен: собой или Тореем?

До чего же разнилась их внешность! Если бы не темные глаза Тонара, он вполне бы сошел за шиньянца. Светлые волосы, почти как мои, были опрятно собраны лентой, но несколько прядей выбивались на красивое лицо. Его черты были мягче, чем у Торея, что снова подчеркивало, что шиньянской крови в наследном княжиче было больше. Они были одного роста, но Тонар был худее, жилистее, уже в плечах и груди. Ему бы в палатах речь держать, Торею же — вести за собой войска.

Оставшись с нами наедине, он окинул всех взглядом, заложил руки за спину, как всегда делал Торей перед тем, как войти в зал советов, и поднял подбородок. Он что-то произнес на валгомском, но Торей тут же поправил его:

— Среди нас шиньянка. Говори на давигорском.

Тонар сразу понял, о ком речь, и бросил на меня оценивающий взгляд, а затем вновь посмотрел на остальных:

— Отрадно видеть вас всех в добром здравии, друзья мои.

От его голоса дрогнула душа — до того он был приятен. Низкий, но мягкий. Тон, которым он решил разговаривать с нами, был спокойным, каким говорят, когда занимаются неспешной работой.

— Полагаю, нам есть о чем поговорить.

— Прекрати.

Голос Торея был хриплым, отрывистым. Если бы это было возможно, он превратился бы в хлыст, ударяя каждым словом по телу брата.

— Прекрати говорить так, будто ничего не сотворил. Тебя оплакивал весь Овтай, а ты… все это время был здесь?

Тонар выдохнул и опустил плечи, будто держаться по чину ему уже было не нужно.

— Ты до сих пор не ударил меня, брат. Все же справляешься со своим нравом, это похвально. — Он лучезарно улыбнулся, и в словах не было издевки.

Я отпустила руку Торея на случай, если он сдерживался только по этой причине. В голове мешались разные мысли. Мирослав говорил, что мятежников возглавляет Тонар, но вот он же, перед нами, под крышей Пуреза, и не пленник, а дорогой гость, как видно. Выходит, Пурез поощрял разбои и нападения на Леса? Нет, на шиньянцев ведь тоже нападали. Тогда?.. Нет, тоже не то. Кисей, до этого стоявший позади нас, шагнул навстречу старшему княжичу.

— Ты ведь все продумал наперед, да? Была причина, по которой ты так поступил?

Мне вспомнился наш разговор в предбаннике. Кисей был готов пойти за Тонаром к самому Таншаю, если бы тот велел, и теперь ему хотелось услышать, почему он предал их дружбу. Тонар улыбнулся и ему, но уже иначе: мягче, с пониманием.

— Присядем, и я все расскажу, даю слово.

— Ты… даешь слово? — прогремел Торей. — Ты давал слово хранить Великие леса, а сам примкнул к мятежникам!

Тонар вздохнул и протянул к брату руку, но на полпути отдернул ее, понимая, что сейчас Торея лучше было не трогать.

— Я не стану просить прощения за то, что сделал, ибо делал это намеренно. И не одобрения я жду, но понимания. Выслушай меня и услышь.

— Да с какой радости?

— С такой, что я не просто так просил тебя призвать духа-хранителя, — твердо сказал он. — Ты должен был выжить, и ты здесь, а значит, я не прогадал и жалеть о решениях не стану. Сядь за стол, Торей. Если не как брат, то как валгомец, потому что ты говоришь с князем Великих лесов.

Вот оно. Теперь сомнений не осталось. Тонар все же собирался забрать себе престол. Забрать, чтоб передать мятежникам и объединить земли? Возразить Торею было нечего, и он, стиснув зубы, сел. Вскоре к нему присоединились и остальные. Я сначала не знала, куда себя деть, но решила не привлекать еще больше внимания и села на край скамьи, подле Дагара. Тот такому соседству не обрадовался и повернулся ко мне спиной.

Тонар окинул всех взглядом и хмыкнул:

— До меня дошли слухи, что тебя защищает дух-хранитель. Он виден лишь тебе?

— Да, — не раздумывая отозвался Торей. — Я готов слушать тебя. Говори же.

— Дай хоть посмотреть на тебя не через решетку, — улыбнулся он, и в уголки глаз закрались морщинки. — Ты возмужал, младший брат.

Торей молчал и терпел, не скалился, хотя наверняка у него было много скверных слов. Но он проглатывал их, сжимал кулаки и молчал. А Тонар будто проверял его на стойкость и тоже молчал, склоняя голову то к одному плечу, то к другому, разглядывая брата. Длилось это недолго, но лицо Торея успело налиться краской негодования.

— Что же, сначала, Дагар, — он повернулся к советнику, — благодарю за верность. Представляю, как трудно было удерживать отца от войны с шиньянцами после моей гибели.

Воздух стал еще тяжелее.

Дагар все это знал?

Я взглянула на него. Он по-прежнему был спиной ко мне, но сел боком, когда и Торей, и Кисей перевели на него взгляды. Воевода смотрел удивленно, а княжич — свирепо.

Не зря он не доверял ему.

Дагар склонил голову и гордо произнес:

— Для меня честь служить князю Великих лесов.

Скольких усилий Торею стоило не приложить его о стол, даже представить было нельзя. Тонар милостиво кивнул советнику и снова повернулся к брату:

— Не так я видел нашу встречу, скажу честно. Ты должен был узнать все много позже, когда я изведу угрозу для наших земель. То, что я задумал, требовало от меня отречься от всего, что дорого, ибо оно тут же могло быть обращено против меня. Итак, прошу, выслушай, брат.

Ты видел, каким человеком был наш отец. Ему чуждо милосердие, и от всего мира он спрятался в своих покоях, заглушая тоску по нашей матери выпивкой и наложницами. До того, что наш народ голодает, ему дела не было. Да он уже и не правил княжеством, а лишь доживал свой срок. Я же знал: забота о людях уже давно легла на мои плечи. Но только власть отец уступать не хотел, а посему я не мог сделать что-то поистине важное для валгомцев. Оставалось только слушать, как люди умирали. Впереди был только мрак, и казалось, что так будет всегда. Свет замерцал, когда до нас дошли вести, что и Равнины в бедственном положении. Ты знаешь, Торей, как никто другой знаешь, как я болел за наших людей. А потому в общей беде я увидел и спасение. Если Леса и Равнины станут союзниками, а не равнодушными соседями, то тогда мы сможем выжить. Кто знает, быть может, я сам заложил в головы мятежников думы о едином царстве. Как легко можно не понять человека, если он в отчаянии, верно? А я был в отчаянии. И когда я вышел на след тех, кто мечтал о перевороте, то понял: я либо изведу их сам, изнутри, либо буду смотреть, как они уничтожат дорогой сердцу дом. Тогда я решился: я стану тем, кому они доверятся. Тем, кто пообещает привести их к миру. Но прежде мне был нужен союз. Пурез, в отличие от отца, поддержал меня и предложил помощь, ведь враг у нас был общий. Расчет был до смешного простым: убедить мятежников, что я на их стороне, и помочь мне занять трон Овтая, взамен обещая им объединенный Давигор, а не дружественные княжества. Я позволил взять себя в плен и оказался не где-нибудь, а в самом сердце мятежа — в нашем родном Овтае. Все это время я был слишком близко к дому, в который не мог вернуться. Встретили меня грубой силой и долгое время морили голодом, избивая, будто я повинен в их бедах. Но знаешь, так и есть. Я не смог убедить отца помочь, а значит, часть вины моя. Но в один из вечеров я наконец-то смог убедить их главаря в своем замысле и сам стал главарем, взяв его имя.

Торей поднялся и хлопнул ладонями по столу.

— То есть, милостивый государь, — язвительно начал он, — ты по доброй воле довел отца до бед с сердцем?

Тонар покачал головой.

— Он еще раньше довел себя выпивкой. Но мятежники должны были думать, что я на их стороне, а потому я не противился их замыслу обстрелять замок кусками мяса, сказав, что это — мои останки. Они хотели стравить валгомского и шиньянского князей, посадить на наш трон своего человека. Сперва они хотели напасть и убить отца, но я убедил, что в замке их ждет гибель и нужно ждать. Так что я позволил отцу дожить в мире, а не умереть от рук предателя.

— То есть твоих рук?

— Как я сказал, я ни о чем не стану жалеть, ибо на кону было куда больше жизней, чем одна. Я правитель Великих лесов, и пусть моя душа будет гореть в Тонаши за все, что я совершил, но я знаю: все было во благо. В конце концов, во все времена находились безумцы, желающие разрушить сложившийся устой ради нового, который потом разрушат другие.

Он тоже поднялся, и теперь они с Тореем были наравне.

— Отныне оба княжества будут жить в мире. Так долго, как позволят боги.

— Откуда тебе это знать? А что, если Пурез тебя просто использовал?

— Он не станет нападать на место, где живет его дочь.

Что?! Даже Дагар охнул.

— Княжна Ракса — моя жена. С недавних пор. Говорю же, мне нужен был союз, а полагаться на слова я не привык. Но теперь меня тревожит другое. Почему Журавль засиял?

Торей ухмыльнулся и сел.

— А это ты спроси у своих друзей. Мирослав, или как его там зовут на самом деле, попытался унести его. Завязалась драка, и нам пришлось им воспользоваться.

Уже второй валгомец покрывал мой проступок. Скажи мне кто о таком раньше — засмеяла бы. Тонар удивленно приподнял брови:

— Как посмел?

— Сказал, несет его законному владельцу.

— Я не просил Каргаш.

— Вот как? — притворно ахнул Торей и переглянулся с ничего не понимающим Кисеем. — Неужто те, кого ты обманул, сами имели на тебя виды?

Тонар поднес ладонь к губам и хмыкнул.

— А еще они схватили меня и держали в плену два семиднева. Тоже по твоей воле?

Теперь лицо будущего князя исказилось презрением:

— Что? Кто схватил?

Торей весело пожал плечами:

— Откуда же мне знать. Это твои друзья!

— Я не просил их похищать тебя. Был уговор не трогать никого из моих приближенных!

— Что же, — тоскливо протянул он и развел руками. — Кажется, ты просчитался, братец.

Тонар вдруг улыбнулся и заложил руки за спину.

— Ясно. Что же, для одного дня вестей достаточно. Договорим завтра. Вы потрудились достаточно и сберегли Овтай. Теперь его судьба в моих руках.

Он все же осмелился и шагнул к Торею, положил руку ему на плечо.

— Все хорошо, брат. Тебе больше не нужно тащить это бремя.

— Зачем, — шипел Торей, — ты заставил меня призвать духа-хранителя? Зачем, если ты все рассчитал заранее?

Тонар улыбался.

— Мне была нужна уверенность, что, если я просчитался, мой брат выживет и защитит Овтай.

Торей вознамерился встать, не желая, чтобы Тонар смотрел на него сверху вниз, но тот сжал его плечо и заставил сидеть на месте.

— Где же подтверждение, что ты не отдашь Овтай мятежникам?

Торей злился все сильнее с каждым вздохом.

— Мое честное слово — подтверждение, — снисходительно ответил старший княжич. — И более слушать глупости я не намерен. Завтра обсудим все остальное. Доброй ночи!

Тонар вышел, оставив нас обдумывать произошедшее. Я ждала, что Торей вскочит и ударит стену, перевернет стол или еще что, но он продолжал сидеть, и лишь его ладони, сжимающие край стола, выдавали негодование. Дагар поднялся следом за Тонаром, зыркнув на меня, чтобы я дала пройти, обошел стол и остановился напротив Торея. Тот поднял на него злобный взгляд.

— Я всем сердцем любил князя Торая. Но он привел Овтай к бедам. Ваш брат же приведет нас к миру.

— Почему вы просто не сказали правду? — устало выдохнул Торей. — Вы оба.

И Дагар сочувственно склонил голову набок.

— У вас и так нелегкая судьба, вы несете проклятье целого рода. А так бы вам пришлось выбирать между отцом и братом. Тонар не стал делать вам еще хуже.

И на этом долгий разговор был закончен. Дагар покинул палату, и мы остались втроем в тишине. Наверное, каждый из нас думал о том, какой же бессмысленный путь мы проделали. Тореем и Кисеем двигало желание сделать Овтай свободным от бед и мятежников, потому что этого хотел Тонар. Они ломали себя снова и снова, тянули друг друга в битвы, не боялись испачкать руки в чужой крови, а все ради чего? Если исход всей этой затеи и так был предрешен, зачем их заставили пройти через все это? Зачем заставили пройти меня? И тут я поняла, что и мои муки были напрасными. Равнинам уже давно не грозила беда, и я должна бы спать мирным сном, ну, или хотя бы никогда не узнать, каково это — жить в мире, где тебе больше нет места. Но я оказалась на привязи, терпела боль, страх, я убивала ради мира для людей, которые попытались сжечь меня, которым было все равно, что я жива, что могу чувствовать, бояться, страдать. Зачем все это было нужно? Кому было нужно?!

— Ава, — позвал Торей, и я взглянула на него. Он устало улыбался. Было видно, что и его душа горела обидой. — Спасибо, что взяла меня за руку. Если бы не ты, я бы не сдержался и ударил Тонара.

— И ночевали бы мы тогда в темнице или на пиках, — усмехнулся Кисей и убрал волосы с лица. Торей засмеялся, сначала тихо, а потом громче, и воевода засмеялся следом. Снова смех был призван потушить тот огонь внутри, что сжигал дотла. Я улыбнулась ему. Что бы ни уготовило нам завтра, ясно было одно: этот путь был пройден не зря, если на нем мы повстречали друг друга.

15. Девочка из Радоги

Спала я плохо — перина была слишком мягкой. Мне отвели отдельные покои в самой дальней части хором. Выглядели они как половина родительского дома, с большой кроватью, сундуками и зеркалами. Служанка, провожающая меня, сказала, что когда-то эта комната принадлежала средней дочери Пуреза, но с недавних пор она живет в другом месте. Где — не сообщила, да мне и дела не было. Больше меня заботило то, что мне, простолюдинке, оказывали так много почестей. Хотя сперва меня приняли за наложницу, и искреннее удивление на лице Пуреза оттого, что это не так, злило. Ну а чего я еще ожидала от шиньянского князя? Женщины на Равнинах — безмолвный товар или украшение мужской жизни, и никак иначе. Торей вежливо объяснил наши отношения, хотя звучало это нелепо, и думаю, Пурез все же остался при своем мнении. Я лежала на краю кровати, представляя, что на ней уместилась бы вся моя семья вместе с хозяйством. Как можно спать на такой громадине и не бояться с нее не выбраться?

С Тореем мы условились, что он сам придет за мной утром, а потому, стоило солнцу показаться за окном, я уже собралась. Волосы я заплела в косу и повязала светлой лентой, вместо дорожного платья надела длинный синий панар и темную юбку под него. Даже смешно стало от того, что на мне были цвета валгомского народа, когда сама я топтала родную землю. Зачем Торей взял меня с собой, мне тоже было неведомо. Я не была важным человеком, выдавать меня за заложницу тоже незачем — всем попросту плевать на мою жизнь. Я могла остаться в Овтае и помочь Варию, Юрею и Наяне следить за порядком. Хотя вряд ли им была бы нужна моя помощь. Скорее всего, я бы просто сидела в покоях, ожидая возвращения Торея. Но я была здесь, с ним, в хоромах шиньянского князя, никак не связанная с княжьими делами, но все же нужная Торею.

Неудивительно, что меня посчитали его наложницей.

Щеки вспыхнули румянцем. Да как можно? Такой красивый мужчина, как Торей, если уж и захочет, найдет себе девку куда лучше. А меня хоть в какие дорогие ткани ни одень, я все равно останусь такой же дурной простолюдинкой. Я знала свое место.

В дверь наконец-то постучали. Когда я распахнула ее, на пороге стоял Торей: растрепанный, с взъерошенными волосами, наспех заправленной рубахой и разбитой губой.

— Ты попал под табун лошадей?

Он ухмыльнулся и попытался пригладить волосы.

— По пути к тебе сцепился с Тонаром. Немного повздорили.

Я подняла глаза к потолку и выдохнула:

— Торе-ей.

— Я должен был! Я больше не наследный княжич, а значит, могу вести себя так, как вел раньше.

— Кидался драться?

— И пил. — Он окинул меня взглядом. — Раз ты собралась, можем идти?

Он выглядел тревожно, и я уже видела его таким: перед каждой встречей с князем Тораем. Торей заранее знал, что ему придется обороняться, придется доказывать, что у него есть право на мнение. Видимо, сейчас он испытывал те же чувства.

Вскоре мы уже шли по коридорам. До чего же здесь было просторно! Узкие коридоры в Овтае были каменными. Здесь же все хоромы были построены из светлого дерева, а по коридору в ряд могли пройти несколько человек. Потолки тоже были высокими, а прорубленные окна впускали столько утреннего солнца, что казалось, будто дом Пуреза светился. Несколько раз даже приходилось щурить глаза, настолько это место ослепляло. Мы заблудились в этих коридорах, но все же выбрели на зал, где уже сидели Пурез, Дагар, Кисей, Тонар и девушка невиданной красоты. Ее густые светлые волосы были убраны в две толстые косы, на голове блестел расшитый золотыми нитями белый сборник, а у лица виднелась красная обручальная лента. Она была расшита самоцветами и сверкала даже издали. Аккуратное маленькое лицо с большими глазами и пухлыми губами, будто пчелы покусали. Спина ровная, плечи расправлены. Хотелось любоваться ею снова и снова. То была княжна Ракса, не иначе. Я вцепилась в рукав Торея и потянула его на себя:

— Зачем ты привел меня сюда?

Мой голос был едва слышен даже мне, и все же Торей услышал.

— А ты не голодна?

— Да, но… мне нельзя за стол с князем и его семьей!

Он цокнул и покосился на людей:

— Ты сопровождаешь меня.

— Шиньянка сопровождает валгомца? То есть предательница?

— Ава. — Торей крепко сжал мою руку. — Ты — мой друг. Это все, что им нужно знать. Я требую к тебе уважения, и они его окажут. Просто будь рядом, и все будет хорошо. Даю слово.

Я поджала губы. Его слова согревали, хоть и не успокаивали, но все же я отпустила его рукав.

Лучше бы любовницей представил, ей-богу!

Торей ободряюще мне улыбнулся и подмигнул, а затем снова нахмурился и двинулся к столу. Показывать свою добрую сторону всем, кто за ним сидел, ему явно не хотелось. Почтительно поклонившись Пурезу (я так даже старательно), мы сели подле Кисея. Я встретилась взглядом с Тонаром. Ему досталось ничуть не меньше, чем брату: кровоподтек у глаза, бровь рассечена. Выглядел он опрятно, но если присмотреться, то ворот рубахи был перекошен, рукав — надорван.

— А, княжич! — улыбнулся Пурез. — Вижу, ты тоже размялся с утра.

Он взглядом указал на губу Торея, и тот поспешил отвернуться. Пожелав всем доброго утра, он принялся за еду. Я же не проронила ни слова, а до еды и вовсе боялась дотронуться. Кусок в горло не лез в таком окружении, да и яства такие я впервые видела! Даже не понимала, как их есть. Я узнала капусту, порубленную и залитую чем-то, да отварную репу. Все остальное — непонятные похлебки, красные горошины на хлебе, тарелки с неведомыми перетертыми овощами и чем-то еще — даже трогать не стала.

Завтрак прошел в тишине, если не считать звона посуды. Торей и Тонар украдкой бросали друг на друга взгляды, но старательно скрывали это. Пару раз это заметил Кисей и не сдержал смешка, но тут же делал вид, что кашляет. А несколько раз я заметила на себе любопытный взгляд девушки. Стоило мне посмотреть на нее, она тут же отворачивалась, а я чувствовала себя заморской диковиной, которую привезли на ярмарку для потехи.

Когда с едой было покончено, Пурез спросил:

— А что было в том письме, которое вы отправили с гонцом? Неспокойно мне, что оно до сих пор не дошло.

— Речь там шла о том, что мы скоро тебя навестим, князь, — отозвался Дагар, потому что писал он. — Не более. Мы предполагали, что гонца могут перехватить.

Пурез закивал.

— Славно, славно. Нельзя, чтобы кто-то прознал о нашем замысле раньше срока.

— Но и медлить уже нельзя, государь, — сказал Тонар. — Нападение на моего брата означает, что мятежники хотели обезопасить себя, а значит, не доверяют. Я желаю утрясти все разногласия до рождения ребенка. Поэтому…

— Какого ребенка? — не своим голосом спросил Торей.

Он посмотрел на княжну. Та же залилась румянцем и смущенно взглянула на мужа. Тонар нежно улыбнулся ей, взял за руку и чмокнул тыльную сторону ладони, а затем посмотрел на Торея:

— У Лесов вскоре родится наследник, брат мой. Или наследница, кого боги пошлют.

И в любой другой семье это означало бы счастье, но только не в той, где будет проклят последний из рода. Торей наклонился вперед и что-то произнес на валгомском — судя по голосу, настороженное. Но Тонар в ответ только рассмеялся и ответил на давигорском:

— Разумеется, она знает о проклятии. Я бы не смел принимать такое решение в одиночку. Ничего, — он снова повернулся к жене, и та растаяла под его взглядом, — мы будем рядом с ребенком. И будем искать лекарей, волхвов, чтобы облегчить его превращения. Я буду с ним так же, как был с тобой, — взгляд на Торея, — и не стану таким же, как отец.

— Ты уже таковым становишься. Обречь ребенка на такое? Ты же знаешь, каково это!

Затем он снова перешел на валгомский, видимо, не желая пугать Раксу. То, как Торей защищал еще не рожденное дитя, поражало до дрожи, но ведь он лучше всех понимал, что ждало этого ребенка: проклятье перейдет с Торея на него. Тонар поднял ладонь, показывая, что разговор окончен.

— Что же ты, братец. Сам ведь просил говорить на давигорском, — теперь валгомский князь взглянул на меня. — Ты так и не представил нам свою спутницу. Кто она? Шиньянка, судя по облику? Как тебя звать, девушка?

Меньше всего мне хотелось, чтобы за этим столом кто-то обратил на меня внимание. Стоило Тонару повернуться в мою сторону, у меня свело от волнения желудок.

— Ава. — Странно, но мой голос не дрожал, хотя все нутро содрогалось.

— Ава, — улыбнулся он. — В честь всех богинь?

Я коротко кивнула и поспешила отвести взгляд.

— И кем же ты приходишься моему брату?

— Это тебя совсем не касается, — вмешался Торей. — Раз все идет по вашему замыслу и волноваться не о чем, то я полагаю, мы можем вернуться в Овтай и дождаться там твоего возвращения.

То, как Тонар спокойно принимал все колкости брата, лишний раз напоминало, что он с рождения воспитывался будущим князем Великих лесов. Его невозмутимость и доброта удивляли не меньше справедливости и самоотверженности. Ведь он пошел на все это, понимая, что может убить отца и потерять доверие Торея, его могли поймать мятежники, — и все же он решился, и не только ради Лесов, но и ради Равнин. Его поступок был столь же великодушен, сколь и безрассуден, и я не могла понять своих чувств к нему.

— Это было бы прекрасно, но теперь у нас появилась другая беда. До нас дошли слухи, что в Лесах деревья горят негасимым огнем. Здесь же, на Равнинах, вода в реках стала негодной, и берега чернеют. Думаю, это плата за то, что Журавль засиял. Ведь когда это случилось впервые, земли перестали плодоносить, а в море исчезла почти вся рыба. Теперь же камень уничтожает защиту валгомцев и промысел шиньянцев. Боги разгневались на нас. Мы должны что-то предпринять, и быстро.

— Что мы можем против богов?

— Есть один способ, — вдруг сказала я и сама испугалась своего голоса.

Торей был слаб и вряд ли помнил рассказ вирьси, но именно об этом она и поведала: обратить сияние Журавля вспять мог только его «брат», еще один камень — Тол. Но где его искать, не знала ни одна живая душа. Оба княжича взглянули на меня, и я поджала губы. Но когда Торей предложил продолжать, пересказала слова Элювы. Княжна смотрела на меня с удивлением, и чем дольше я говорила, тем быстрее удивление сменялось отвращением. Говорила, да еще так много? Недостойное поведение для шиньянки.

— Значит, решено, — произнес Тонар. — Торей, поручаю тебе найти этот камень и снять проклятье Каргаша любой ценой. А я в ответ навсегда отведу беду от наших земель.

Торей не обрадовался приказу брата, но не спорил. Дело ведь и впрямь важное. «Кто смуту начал, тому и укрощать ее», — вспомнились слова вирьси, но озвучивать их я не стала.

— Что ты сделаешь с мятежниками? — спросил он. — Они ведь тоже наши люди.

— Которые пытались построить новый мир на крови собратьев.

— Это ли не вина князей? Правители были слепы и глухи к мольбам. Ты же сам просил отца услышать их.

— Я услышал.

Торей выпрямился.

— Убьешь их всех?

Было неизвестно, сколько людей хотели учинить переворот. Это могли быть целые деревни! Торей и сам не думал, как бы их останавливал, но он для того и искал главаря, чтобы договориться, придумать то, что устроит всех. А главарь все это время руководил битвой издали.

— А потому я не велю убивать их. Все, кому не по нраву наш порядок, отправятся жить в деревню на границе двух княжеств. У нее пока нет названия, но скоро будет. Дома уже возводят. Это будет небольшой кусок земли, но все же. Охранять ее будут дружинники и Лесов, и Равнин. То единое царство, о котором они мечтали. Валгомцы и шиньянцы — единый народ. Я создам это.

— Но ведь это тюрьма под открытым небом!

— И все равно лучше смерти. — Тонар глотнул из кружки и поставил ее на стол. — Не быть двум народам единым, когда у каждого уже давным-давно своя история. И пока я жив, так и будет. Теперь я несу ответственность и за Леса, и за Равнины.

И все же такой ответ Торея явно устроил. Он опустил плечи и больше ни о чем брата не спрашивал. Он больше не был наследным княжичем, и борьба за безопасность Лесов была окончена. Это понимал каждый, кто сидел за столом.

Вскоре мы разошлись, чтобы собраться в дорогу, и условились встретиться во дворе. У меня вещей было немного, а потому я вышла во двор первой. Осмелела, не иначе, но сидеть в комнате, подобной темнице, мне не хотелось. Теперь, после стольких откровений, все здесь казалось слишком глупым. Кем мы были в этой повести? Какое у нас место? Я не понимала. Но на душе было легко лишь от одного — Торей скоро освободится от проклятья. Больше не будет выломанных костей, разорванной плоти, боли и криков. Он станет свободным, впервые и по-настоящему.

Быть может, теперь мы сбежим? Денек был погожим, как раз для дальней дороги. Поверить трудно, сколько верст я проехала с момента возвращения! За всю жизнь я покидала Радогу лишь раз, а теперь видела столько земель.

Теплый ветер приятно ласкал тело и трепал волосы, будто обнимал и звал в путь. Я стояла у стены хоромины и рассматривала внутренний двор. Как и в валгомском замке, в шиньянских хоромах жил не только князь с семьей, но и его прислуга, советники и дружинники. И сейчас, в разгар дня, двор был полон людей и напоминал базар: слышны были голоса, смех, скрипели повозки, лаяли собаки. И всюду яркие одежды: красные, белые, голубые! Я вглядывалась в лица прохожих из тени и невольно тосковала. Мне не хватало родной речи, привычного уклада и видов, и вот, оказавшись среди этого, я не могла наслушаться и насмотреться.

Но душу кольнуло при виде знакомой фигуры. Тифей вышел во двор из дальнего от меня угла и свернул за постройку. Это точно был он! Его светлые кудри, немного короче, чем в лагере, та же прямая спина и размашистая походка — он всегда ходил так, будто спешил куда-то. Лицо тоже его — красивое, с мягкими чертами. Я сделала несколько шагов в его сторону и остановилась. А вдруг почудилось? А если нет, вдруг он так же кинется на меня с огнем или мечом, как родители? Нет, нельзя было подвергать такой опасности ни себя, ни его. И все же…

На следующем моем шаге чья-то крепкая ладонь ухватила меня за запястье и удержала на месте.

— Негоже девицам разгуливать одним на Равнинах, верно?

Этот голос я меньше всего ждала подле себя. Тонар утянул меня назад в тень.

— Брат оставил тебя? Вот негодник!

Он говорил, улыбаясь, и в голосе не было насмешки. Скорее, сокрушался по-доброму. Я не понимала, как говорить с ним. Тонар был прав и неправ по-своему, но мне, темной девке, не понять княжьих дел, а потому и судить я не смела.

— Не оставил, я сама вышла во двор.

Он хмыкнул, будто решал, ругать меня или нет, а затем отпустил мою руку.

— Не пойму: ты с виду шиньянка, но ведешь себя как валгомка. Кто же ты, Ава?

Он еще и мое имя запомнил. Я потупилась, и это вызвало у Тонара тихий смешок.

— Не бойся меня, прошу. — Он положил руку себе на грудь, словно давал клятву верности. — Знаю, ты слышала обо мне много плохого, поэтому…

— Вовсе нет. Я слышала много хорошего. И потому трудно понять, каков ты, будущий князь.

Тонар опешил. Должно быть, удивился доброму слову о себе.

— А ты смела в своих речах. Это похвально. Немудрено, что брат так печется о тебе. Сколько ни выпытывал утром, а он так и не сказал, кем ты ему приходишься.

Он оперся спиной о стену и улыбнулся так по-простому, будто в тени ему не нужно было держать чин. И это простое движение расположило к нему. Он перестал казаться угрозой, да и выглядел дружелюбно. Но однажды я уже ошиблась в человеке. Теперь он сидел в валгомской темнице, проклиная меня.

Но я и в Торее однажды ошиблась, окрестив его врагом.

Я молчала и не знала, что сказать. Тонар посмотрел за мое плечо и прищурился:

— Ты куда-то хотела пойти? Неужели знакомого увидела?

Я покачала головой. Не хватало еще, чтобы он прознал о Тифее.

— Ладно. Скажи, мой брат здоров? Хорошо питается и спит?

А этот вопрос был столь же неожиданным, как и само появление Тонара. Я с удивлением уставилась на него и ждала, что он снова рассмеется, но нет. Он спрашивал всерьез.

— Со здоровьем и едой благополучно. А про сон мне неведомо, мы спим в разных покоях.

— Ох… — смущенно выдал он и оттолкнулся от стены. — Вот как. Так он правду сказал, и ты — его добрый друг?

Да не любовники мы!

Я сдержанно кивнула. Тонар смущенно растер шею, заметно растерявшись.

— Дело в том, что я беспокоюсь о нем. Не нужно рассказывать мне все, но если он нездоров и нуждается в помощи, то я хотел бы знать.

И вот он предстал передо мной тем старшим братом, о котором я слышала, которого видела в воспоминаниях Торея. Он заботился о нем, как умел, и даже теперь, когда сам вырыл между ними такой овраг, не мог перестать. Не мне было мирить их, и не кому-то еще. Если Торей найдет в себе силы, если решит, что готов, он сам примирится с братом. А Тонару оставалось только ждать и надеяться, что его выбор не выжег бесследно братскую любовь в сердце младшего княжича.

— Его душа задета твоим поступком, князь, но телом и духом Торей крепок. — Я улыбнулась ему искренне, как умела, и от моих слов Тонар немного просветлел.

За его спиной, на крыльце, показались знакомые люди, и один из них, заметив нас, заторопился к нам. Тонар только улыбнулся брату и сказал, что просто хотел нас проводить. Торей ему, конечно же, не поверил, но окинул меня взглядом, будто хотел убедиться, что мне не причинили вреда, и промолчал.

Вскоре из Келазя выехали два конных отряда: Дагар и дружинники направились в Овтай, а я, Торей и Кисей — на поиски Тола.

«Раз никто из живых не знает, тогда нужно спросить у мертвых», — твердо заявил Кисей и добавил, что у него даже есть та, кто нам поможет. Так мы отправились к Ируне и Атору — снова. Путь наш лежал через Радогу, и сперва Торей хотел провести нас вдоль реки, подальше от деревни, но я попросила:

— Я хочу посетить свою могилу.

Звучало это странно, но мне так хотелось оказаться там. Будто это помогло бы мне навсегда понять, что та жизнь безвозвратно утеряна, что больше не нужно искать встречи с родителями и надеяться свидеться с Тифеем, не нужно быть прежней Авой — ведь она давно мертва и покоится под землей. Меня накрыли крышкой гроба, и именно в тот миг закончилась моя жизнь и началась другая, на валгомской земле, где дышалось легче. Где даже на привязи я была свободнее, чем в родном доме. Я хотела увидеть свою могилу, и никто из моих спутников не стал противиться.

Когда мы прибыли на кладбище, солнце почти село. Пришлось еще немного подождать, потому что кто-то из местных пришел навестить сородича. Когда же все стихло, я шагнула из-за кустов и быстро пошла вдоль невысоких бугорков, украшенных цветами и лентами или уже давно позабытых всеми и поросших бурьяном. И вот он, мой бугор среди множества других. Земля на нем уже высохла, посерела. Разноцветные ленты выгорели на солнце, но менять их не спешили. А вот цветы были свежими, будто только-только принесенными. Охапка белых ромашек мерцала в сумерках.

В груди давило, и дышать было неприятно, больно. Я опустилась на колени и положила ладонь на могилу. Земля на ней еще сохраняла солнечное тепло и была шершавой. Под этой землей покоилась Ава — девочка из Радоги, названная в честь всех богинь. Она любила напевать песни, когда готовила, и слушать истории о приключениях, воображать себя скачущей по полю брани с мечом и побеждающей врагов. Она была свободной в своих грезах, хотя по-настоящему никогда не знала, каково это — самой решать, что делать со своей жизнью. Ей с детства была уготована судьба, которой она не противилась — не смела. А потому все покорно принимала. Но потом ее не стало. Это не был особенный день, и ее не посещало плохое предчувствие, все случилось неожиданно. Может быть, знай она, что скоро все закончится, подготовилась бы: простилась со всеми, еще раз побывала на любимой речке, насладилась запахом полевых цветов, обняла тех, кто дорог. Но судьба распорядилась иначе. И лишь новая жизнь заставила ее бороться за каждое свое слово. Она обрела голос, который раньше звучал внутри нее так тихо, что она сама едва слышала. И повстречала людей, благодаря которым он стал громче. И как бы ни было тогда больно и горько, все обернулось благом. Так, может, пора отпустить прошлое?

Я загребла землю с могилы и растерла меж пальцев.

— Это здесь?

Голос Торея звучал мягко, и я улыбнулась.

— Да.

Он присел рядом, а Кисей — с другой стороны. Так я оказалась между двумя людьми, из-за которых все никак не могла покинуть этот мир. Из-за которых получила ту, другую жизнь. Я не плакала, не причитала, а только молча смотрела, как ветер трепал ленты на палке у изголовья могилы. Уж не знаю, сколько мы так просидели, но никто меня не торопил, а когда пришла пора, я похлопала еще раз могильную землю и улыбнулась себе на прощание.

Кони ждали нас у реки; оседлав их, мы помчались прочь из Радоги. Тогда я видела ее в последний раз.

16. Журавлиная тропа

Неподалеку от Лесов мы поняли, что все только стало хуже: если раньше повязки, прикрывающие нос и рот, надевали лишь вблизи деревьев, то теперь везде дышалось тяжко. Повязав мокрые тряпки на лица, мы отправились дальше.

Я не слышала названия деревни, где жили Ируна и Атор, но знала: там по-прежнему легко дышалось. Торей удивился, когда мы подъехали к деревне, вокруг которой не было леса, одни пеньки. Но даже здесь воздух был тяжелым и горьким. Проклятье Каргаша пожирало его, пожирало все земли, и если его не остановить, то жизнь в Лесах и на Равнинах угаснет.

Въезжая в деревню, мы накинули на головы капюшоны, но мне это казалось бессмыслицей: чем больше мы скрывались, тем больше выделялись. Но спорить не стала, чего уж. У меня и Кисея волосы такие, что сразу выдадут, а Торей хоть зачастую и выглядит неопрятно, но благородную кровь все равно видно. Народ провожал нас любопытными взглядами, и это заставляло гнать лошадей быстрее. Наконец впереди показался дом Атора, а на крыльце — его хозяин. Как всегда, улыбаясь нам так, будто мы его семья, он прихрамывая спустился со ступеней и что-то произнес на валгомском. А затем попытался опуститься на землю для поклона княжичу, но Торей остановил его.

— Вы наш друг. Друзья не кланяются друг другу, — мягко объяснил он на давигорском. Что-то в нем изменилось с нашей первой встречи или он всегда был добрым в душе? Он помнил, что я снова не знала его язык, а потому всегда говорил на общепринятом, почти перестал огрызаться и даже почти не возражал Тонару. А может, просто устал биться за то, что больше не важно? Я и сама изменилась с его появлением. Мысли и сны об убийствах больше не посещали меня, и от этого на душе стало спокойнее. Будто его присутствие исцеляло меня, убаюкивало все тревоги и дарило покой.

Атор улыбнулся еще шире. На лице появились морщинки у губ и глаз, на лбу. Мне вспомнился рассказ Ируны о той судьбе, что ему досталась. И после всего он нашел в своем сердце доброту, сохранил ее, воспитал дочь в любви и заботе, примирился с ее даром, не бросил где-то. Это и есть та самая безусловная родительская любовь?

— Нам снова нужна помощь Ируны. Где она? — спросил Кисей, но в этот миг из-за угла дома показалась темная голова. Ируна не спешила выходить из своего укрытия и кланяться, в отличие от отца, тоже. Воевода приветственно улыбнулся ей, но, когда шагнул навстречу, она отступила, а затем и вовсе скрылась. Кисей в недоумении посмотрел на нас, словно мы понимали поведение девочки.

— Что случилось? Ей нездоровится?

Атор с сожалением вздохнул, будто извиняясь.

— Ей давеча сон плохой приснился, вот не может теперь страх побороть. Говорит, беду вы на наши головы накликаете. А я говорю, то сон был, не видение. Видений у нее, спящей, не бывает. — Он нежно улыбнулся в сторону дочери. — Возраст такой, уж очень мнительная.

Уж не меня ли она боялась? Немудрено. Я бы тоже держалась подальше от человека, чью смерть прочувствовала на своей шкуре. Торей выдохнул и шагнул за Ируной, но Кисей остановил его.

— Нет. Ты ее напугаешь еще больше.

— Почему напугаю?

— Потому что ты страшный.

Торею даже возразить было нечего. Он не стал противиться и остался на месте, а вот воевода скрылся за домом. Торей повернулся ко мне, будто за утешением, но я только пожала плечами:

— Ты и впрямь пугающий.

Он скорчил рожу, мол, и ты туда же. Вскоре воевода вернулся, махнул нам рукой и снова скрылся за домом.

Атор сказал, что будет ждать нас в избе и пока заварит коренья. От него веяло невероятной добротой, и после всего, что со мной случилось, возвращение в его дом ощущалось как что-то безопасное. Ни огромный замок, ни роскошные хоромы не могли сравниться с тем уютом, который царил в этом ветхом, покосившемся домишке на краю безымянной деревни. От него веяло безмятежностью, и хотелось никуда не спешить, а присесть на крыльцо и отдохнуть.

Трава приятно щекотала ноги у подола юбки. Солнце грело голову и шею, и хотелось подставить лицо под его лучи. Ветер хоть и приносил горечь, а все же приятно ласкал кожу. Я бродила по земле уже много зим, и даже с моего возвращения прошло достаточно времени, но только в этот миг я поняла, как же это здорово — быть живой и ощущать этот мир.

Кисей скрылся в ветхой стайке, завешенной тяжелой тканью. Торей проследовал за ним. Я же остановилась. В груди что-то неприятно кольнуло, будто за занавеской меня ждала беда.

— Ава, ну ты идешь? — раздался раздраженный голос. Я подняла глаза к небу и юркнула в темноту. Ируна сидела за перевернутым ящиком, в светце на нем горела лучина. Рядом с ней стоял Кисей, будто готовый защищать ее от всего этого мира. Торей устроился недалеко от входа, да и места здесь было не так много, так что я задернула занавеску и осталась подле нее.

— Скажи им то, что сказала мне, — мягко произнес воевода, чуть склонившись над ведуньей. Она бросила на него взгляд, будто хотела, чтобы он передумал, но вздохнула и произнесла:

— За камень платить придется. Душой.

Торей дернул бровями. То, что Ируна знала о камне еще до наших расспросов, его явно удивило, но он быстро нашелся:

— И этому душу подавай.

— Он тоже исполняет желания?

Она повернулась на мой голос и быстро покачала головой.

— Тол без Каргаша бесполезен — просто камень. Они как два брата: один беспокойный, другой великодушный. И когда первый натворит дел по миру, второй приходит, чтобы залечить раны. Он, — она посмотрела на Кисея, будто ожидая позволения говорить дальше, и он кивнул, — он в горах ждет. Так вайме говорят. По Журавлиной тропе[24] в небе пройдете и хранителя сыщете. Он вам обо всем поведает, не я.

По Журавлиной тропе?..

И она опустила взгляд на свои ладони, покоившиеся на коленях. Короткий разговор дался ей с трудом, она ведь так мало говорила рядом с нами. Казалось, она ждет, когда мы покинем их дом и оставим ее спокойно жить с отцом.

— В горах, — повторил Торей. — Тех, что подле Иирдании? Это дня три пути, не меньше.

— Значит, нужно спешить, — отозвался Кисей.

Я же наблюдала за Ируной. Что-то в ее поведении мне казалось странным. Она словно знала что-то еще, но боялась сказать.

— Выдвинемся сейчас — успеем дотемна добраться до Алыновки. Нужно дать коням отдых, а там это получится. Дальше придется ночевать под звездами.

— Что ж, — улыбнулся Торей, — совсем как в юности. Тогда отправляемся. Благодарю тебя, Ируна! Твой дар бесценен для Великих лесов.

Она только склонила голову в ответ. Никому из нас никогда не узнать, через что проходило это дитя каждый день в окружении душ и прочего сокрытого от людских глаз. Мне было невероятно жаль ее и хотелось обнять, но кто я такая? Заставила ее свою смерть пережить, да и шарахалась она от меня так, что ясно сразу — побаивалась. Торей кивнул мне, и я толкнула ткань.

— Сударыня, — пропищала Ируна, заставив меня остановиться. Девочка поднялась и ухватилась за одну из своих кос, перебирая пальцами волосы. Она так и не научилась звать меня по имени, и теперь «сударыня» звучало даже привычно.

— Поговорить бы. Одним.

Я быстро переглянулась с остальными и кивнула им: мол, ступайте готовиться. Когда мы остались вдвоем, она шагнула ко мне, и лицо ее было испуганным.

— Батюшка говорит, что мне почудилось, но он не понимает. А я понимаю. Я это увидела, еще когда сударь приехал за ответами.

— Что увидела?

Она жалобно поджала губы.

— Не касайся камня.

Еще одна! Да меня что, прокляли этими давигорскими камнями?

— Мы его еще не нашли, чтобы я коснулась, да и с чего бы…

— Я видела. Ты прикоснулась. И сгорела. Не касайся камня.

Сго… сгорела?

— Душа твоя поломана и потому крови жаждет. Спать ей надобно было сразу после смерти, спать, а не блуждать по миру. И теперь душа устала и будет тянуться к разрушениям. Огнем ты себя накажешь. Не касайся камня.

Я и впрямь ругала себя за то, что не придумала ничего умнее, чем нарушить все предупреждения и прикоснуться к Каргашу, но наказать себя… Неужели Ируна могла заглядывать не в мысли, но в душу?

— А почему я могу его коснуться?

Я уже однажды пренебрегла предупреждением, и теперь Леса горели, а Равнины гнили, но, если бы я могла остановить себя тогда, я бы не остановила. Я хотела спасти Торея — неважно, какой ценой. Ируна посмотрела на вход, но ничего не сказала. И так все было ясно. Я улыбнулась ей и взяла за руки.

— Благодарю тебя. Ты очень добрый человек.

— Сударыня, — слезно пропищала Ируна и покачала головой, — не трогай камень.

Я не могла дать ей слово, ведь то, что должно случиться, произойдет все равно. И как бы нас ни отваживали, как бы мы сами ни бежали, мы всегда приходим туда, где должны были оказаться. Потому что каждый наш шаг, вдох — все неизбежно к тому ведет. И я была доказательством. Меня даже убили, лишь бы не прикоснулась к камню, но волею судьбы я оказалась под одной с ним крышей. Значит, есть что-то сильнее воли богов?

— Все будет так, как нужно. — Я приложила ладонь к ее щеке. — А ты береги себя и отца. Договорились?

Но вместо слов она обняла меня: юркнула под руки и обхватила за талию, прижалась крепко, как крошечный цыпленок, жаждущий тепла. Мне так никогда и не узнать, почему Ируна прониклась ко мне, но в тот миг я чувствовала невероятную нежность к этой девочке.

Атор собрал нам с собой немного еды, и Кисей, как ни пытался, не сумел переспорить его. Мы выдвинулись в путь, и эта семья еще долго махала нам вслед. Вот так неожиданно для самих себя мы нашли пристанище в доме людей, далеких от междоусобиц, желающих просто жить. Я не слышала, чтобы кто-то из них жаловался на свою участь. Нет, они принимали ее без тени сомнения, не бились с судьбой, а покорно шли с ней рядом, не смирились, а приняли и научились с этим жить.

К темноте мы добрались до Алыновки — маленькой деревушки, откуда уже виднелись скалистые горы. Я даже не догадывалась, что такое существует и, кроме той одинокой горы у валгомского моря, есть еще и другие. Небо будто было нанизано на их острые макушки, а если взобраться на самую вершину, казалось, можно дотянуться и стащить звезду — так высоко над землей они были. Должно быть, за этими горами и стояла гордая Иирдания, даже не подозревающая, что творилось от ее имени на соседних землях.

Мы нашли единственный трактир и заночевали там. Кисей в пути предупреждал, что деревня торговая и места может не быть. Тогда придется ночевать на улице куда раньше срока, но что трактир, что деревня были полупустыми. Всех разогнало пламя или расползшиеся слухи о том, что на землях Великих лесов вспыхивают мятежи и смута, но чем меньше людей мы встретим, тем лучше. Однако комната у нас была общей — если бы Торей выкупил две, на нас бы смотрели косо: откуда прибыли такие богачи? А двое мужчин и девушка в одной комнате, кажется, никого не удивили. Выторговав две лавки, Торей решил, что спать на них будет он — поставил между двух ветхих кроватей, что были в комнате. Нас спрашивать не стал, напомнив, что у Кисея еще не зажила рана после стрелы, а я — женщина. И мне бы уже привыкнуть к тому, что у валгомцев другой устой и женщины на их землях не были безмолвными существами, и все же я каждый раз цепенела от подобного обращения. На Равнинах я спала бы на лавках, и это бы даже не обсуждалось — они мужчины, воины, отдыхать должны они, а не я.

Кисей отправился на поиски еды (кажется, в трактире была кухня, и он пошел проверить), а Торей решил убедиться, что лошади в стойле, а не украдены.

Комната была довольно удобной: у противоположных стен стояли две кровати, а между ними — те самые лавки. Над ними — маленькое круглое окно с одной засаленной занавесью. Вот и вся обстановка. Я сложила наши вещи у стены и решила сменить пыльное дорожное платье на простецкое черное. Вся одежда, которую мне выдали в замке перед поездкой на Равнины, была слишком хороша для той, кто подвергла мир такому испытанию, и я нехотя стягивала с себя грязное платье.

Дверь распахнулась, хоть мы и условились стучаться. В комнату ввалился Торей, и несколько мгновений мы смотрели друг на друга, пока я не завопила:

— Ты что творишь!

Я не успела бросить платье на пол, и теперь оно служило мне щитом от глаз Торея. От моих криков он вздрогнул и тут же отвернулся.

— Извини, извини! Я ничего не видел!

— А то как же!

Милостивая Светава, дай провалиться под землю! Позор-то какой, какой позор…

— Я пришел сказать, что нас внизу сейчас покормят, — виновато промямлил он и почесал затылок. Я только закусила губу и тихо простонала от обиды. Щеки разрумянились, тело дрожало.

— Выйди. За. Дверь. И. Дождись. Меня. Там, — процедила я сквозь зубы, прижимая платье еще сильнее. Осторожно, стараясь смотреть куда угодно, только не на меня, Торей бочком добрался до двери, нащупал ее край и выскользнул прочь. Вскоре вышла и я. Мне казалось, Торею тоже будет стыдно, но он улыбался, да так, словно это было забавы ради.

— Ты нарочно! — Я стукнула его по плечу, и это заставило его засмеяться.

— Клянусь, нет!

— Не верю!

— Да что я — голых женщин не видел, чтобы врываться к тебе нарочно? Не думал, что ты решишь переодеться в тот самый миг. — Он усмехнулся. — Но этот твой румянец… вот уж не думал, что ты такая застенчивая.

Я злобно выдохнула:

— Обхохочешься. Только попробуй кому сказать — я сперва прибью тебя, а потом сама от стыда сгорю!

Торей лишь отмахнулся.

— Да ладно, у нас есть дела поважнее, чем обсуждать, кто кого нагим видел.

Так-то оно было так. Но я все равно потуже стянула и без того застегнутый ворот — на всякий случай.

После горячего ужина, целого дня пути и разговора с Ируной моих сил хватило только на то, чтобы забраться в постель. Кисей уснул, стоило его голове коснуться подушки, Торея тоже ненадолго хватило, а вот ко мне сон не желал приходить, и я утопала в прохудившейся перине, от которой пахло чем-то соленым и кислым. Покрывало было коротким даже для меня, и я то поджимала ноги, то вытягивала их, но тут же мерзла и натягивала его до подбородка.

— Хватит ворочаться, — прошептал Торей. — Спать мешаешь.

Я бросила недовольный взгляд ему в спину, нарочно приподнялась на перине и с силой на нее опустилась. Торей шумно вздохнул и повернулся ко мне лицом.

— Мстишь?

— Нет, но да.

Он одобрительно хмыкнул и лег на спину, скрестив руки на груди.

— Тогда тебе нужно увидеть меня без одежды, и сочтемся?

— Эй, — прошипела я, кое-как выбравшись из перинной ямы и взглянув в сторону Кисея. — Просила же молчать!

— Да он спит. Слышишь похрапывание? Его только лучи солнца разбудят.

Я бросила взгляд, полный подозрения, на воеводу, затем на княжича и опустилась на перину. Подумать только, я в комнате с двумя мужчинами, и один из них видел меня нагишом!

Вот и стала я распутницей.

— Значит, много голых женщин видел? — Я повернулась к нему. Торей сонно вздрогнул от моего вопроса и нахмурился.

— Чего?

— Ты сказал, что много голых женщин видел.

— Я не сказал «много», я сказал, что видел! — раздраженно ответил он, закрыв глаза. — Ты можешь заснуть? Завтра длинный день.

Бу-бу-бу.

Я подтянула ноги к животу и, зажав между колен покрывало, закрыла глаза в надежде, что усталость все же возьмет свое. И вдруг в тишине раздалось:

— Но никогда бы не подумал, что шрам у груди может быть столь соблазнительным.

Я злобно запыхтела и швырнула в него подушку. Она упала ему на лицо, приглушая хихиканье. Сама же я развернулась к нему спиной и скрылась под покрывалом. Мои щеки горели. Он все-таки видел меня голой! С мыслями о том, что я опозорена на всю оставшуюся жизнь, я все же уснула.

Наутро мы уже были готовы к поездке, но Кисей захотел сперва сходить за запасными плащами — спать-то в следующий раз мы будем уже под открытым небом. Нас он оставил ждать в комнате, и, пока Торей начищал свой меч, я забралась с ногами на кровать и старательно избегала разговоров с ним. Смеяться над моим позором вздумал, божедурье! Но долго в тишине мы не просидели.

— Так откуда шрам?

— Ты издеваешься? — взбеленилась я. — Давай просто забудем, умоляю тебя.

Он отложил меч в сторону и посмотрел на меня. Я же обхватила себя руками, прикрываясь.

— Извини, Ава. Иногда я плохо шучу.

— Всегда.

— Просто мне казалось, — продолжил он, будто я ничего не ответила, — что мы уже можем друг над другом подшучивать. Как с Наяной.

Я подняла глаза к потолку. Торей еще не знал, как Наяна злилась на меня за то, что я была рядом с ним. Попросту ревновала, должно быть. Я помнила, как еще при нашей первой встрече в шатре она смотрела на княжича так, как смотрят невесты на женихов. Я подняла взгляд на него. Торей слегка улыбался, и ему так шло это умиротворение на лице. Шло то спокойствие, которое было на сердце. Он еще не говорил, что теперь будет с нами всеми, с Овтаем, но казалось, что появление брата сняло с него ношу, которую Тонар на него возложил. Быть может, Торей наконец-то получит ту свободу, о которой говорил у реки?

Я вздохнула и кивнула, мол, уговорил, расскажу.

— Хотела спугнуть ворона с крыши дома, залезла на нее, но оступилась и свалилась. Пока летела к земле, зацепилась за колышек, который отец вбил в стену, чтобы навязать веревку для белья. Крови было столько… думала, помру прямо у родительского порога.

Но стоило сказать это, в памяти всплыло не событие из детства, а недавнее, еще по-прежнему приносившее боль и обжигающее душу. Выжил ли отец?

— А чем тебе ворон не угодил? — усмехнулся Торей, отвлекая от плохих мыслей.

Я пожала плечами и улыбнулась:

— Да и не вспомню уже.

Я смотрела, как он убирал меч в ножны, как завязывал тесемки на дорожной безрукавке. Он даже повеселел, казалось, после отъезда из Келазя.

— А о какой Журавлиной тропе говорила Ируна?

— Ты не знаешь? — удивился он, обернувшись. — Нет?

Я покачала головой.

— О, Ава. Она завораживающе красива. Правда, в это время года плохо видна, но придется искать, не то не найдем Тол. Викай часто водил меня по осени смотреть на нее и считать звезды.

От воспоминаний о наставнике на его лице появилась грустная улыбка. Мы не говорили о нем, но, я уверена, Торей тосковал.

— Так где искать-то?

— На небе.

— На неб… чем больше ты говоришь, тем больше у меня вопросов.

Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но в тот же миг в комнату влетел Кисей. Вид у него был взволнованный. Он окинул нас взглядом.

— Уходим, немедленно. Натяни плащ и прикрой голову, — обратился он к Торею и бросил ему темную ткань, которую притащил с собой. — Нам повезло, что на улице дождь и нас не заподозрят в такой одежде.

— Что случилось? — не понял Торей, но плащ на плечи накинул. Кисей вздохнул и облизнул губы:

— Был на рынке и услышал разговор троих мужчин. Они говорили о тебе, Торей. Что ты жив и сбежал.

— Мятежники, — выдохнула я, поднимаясь. Тело вздрогнуло. Впервые с моего возвращения они объявились, и пусть пока о нас не знали — это было лишь делом времени.

Спрятавшись под плащами, мы покинули трактир. Я знала, под тканью и Торей, и Кисей держали наготове мечи, но я сама больше ничего не могла сделать. Обретя плоть, я утратила ту силу, которую получала от тела Торея. Да и меч в руки взять боялась — вдруг душа снова потребует крови? Но нам и впрямь повезло, и покинуть деревню мы смогли без встречи с мятежниками. Что задумал Тонар и как долго еще будет дурачить всех вокруг? Судьба Овтая уже была предрешена, но было бы глупо думать, что и те, чей голос так и не услышали, тоже сдадутся. Как просто князья Лесов и Равнин всё решили: и не убьют, и свободы не дадут, а закроют в деревне, будто в тюрьме. И вроде бы все-то оно так, все верно, ведь они убивали, да только и Тонар был запятнан, да и все мы бились за что-то свое. Почему же одним почет и слава, а другим — жизнь в заточении?

Дальше наш путь лежал через дорогу, по обе стороны которой рос горящий лес. Кони пыхтели и фыркали, но не сбавляли бег. Дышать было тяжко, и кашель рвался из груди наружу. Дождь не освежал воздух, и в нем по-прежнему пахло гарью. Меж деревьев слева показалась тропа, и, проезжая мимо, я увидела несколько домов. Должно быть, в них жили лесорубы, но теперь покинули их. Дома не горели, но жить там точно было невозможно.

Наконец полоса леса исчезла, и показалось поле: бескрайнее, с полузеленой травой, под темным небом. Этот вид так напомнил мне Равнины, что в груди защемило. Мой милый дом, в который мне уже не вернуться.

Мы скакали, пока кони не начали спотыкаться. Тогда Кисей велел свернуть с тропы и остановиться поодаль. Полевая трава была почти не тронута — видимо, к горам мало кто ездил, а звери если и покинули леса, то с другой стороны. Ночевать здесь опасно, но больше негде было укрыться. Лапника тоже не наломать, поэтому Кисей срезал траву вокруг, устроив нам место для сна. Влажно и сыро, но зато полегче дышать, чем рядом с горящим лесом.

— И костер разводить не нужно, — улыбнулся Кисей, пытаясь нас приободрить.

Ночь выдалась жаркой, все-таки наступала летняя пора, и небо было усыпано звездами — такими прекрасными, что я не могла уснуть — все смотрела и смотрела на них.

Сторожить наш покой вызвался Торей. Он сидел, скрестив ноги так, что их положение напоминало чашу. Руки покоились на коленях, а меч лежал рядом. Он смотрел на небо, любуясь им, будто давным-давно не задирал голову. Он выглядел спокойным, и мне подумалось, что встреть я его таким тогда, я бы не испугалась. Но первые его слова я услышала, когда он был напуган и озлоблен, думал, что потерял брата и остался биться за трон один, что впереди грядет война если не с мятежниками, то с Равнинами, и на его плечах лежит ответственность за жизни валгомцев.

Вдруг Торей вскочил с места и распахнул глаза. Я тут же подскочила следом.

— Что?

Он глянул на меня, а затем схватил за руку и притянул к себе, да так быстро, что я не устояла на ногах и едва не упала на него.

— Гляди! — Он указал ладонью на небо, и я проследила взглядом. На темном небосводе виднелась размытая белая полоса, будто сверху на нее уложили лед. Сияние, окутывавшее ее, рассыпалось по небу и уходило вдаль, к горам. Само же небо словно светилось, а звезды стали ярче, мерцали и тянулись к полосе. Это и была та Журавлиная тропа? Даже если это сулило опасность, я не видела ничего прекраснее.

Торей растолкал Кисея, и тот спросонья схватил лежащий рядом меч.

— Мы должны спешить, вставай!

Наспех собрав вещи и оседлав лошадей, мы поскакали навстречу Журавлиной тропе, хоть и не так быстро, но все же…

Добравшись до гор, Торей заметил, что тропа оканчивалась над проемом в скале. Издали он не был виден, но стоило подъехать, и его будто осветили звезды. Взбираться оказалось куда сложнее. Сначала шла каменистая дорога, но она быстро закончилась, и оставалось только карабкаться вверх по выступам, цепляться за торчавшие корни деревьев и осторожно скользить по узким тропам, мокрым после дождя. Несколько раз я едва не сваливалась, но кто-нибудь из мужчин ловил меня, и тогда я злилась на себя за то, что отправилась с ними. Лучше бы с конями осталась и дождалась их, куда я все время лезу?! Мы останавливались и переводили дух, а меж тем тропа на небе начинала уступать место рассвету.

И вот наконец-то мы оказались в полуверсте от проема — от входа, не иначе: вокруг висел высохший лапник, рядом рассыпаны ягоды, кое-какие раздавлены.

— Думаете, логово хранителя Тола? — Я посмотрела на них, и Кисей пожал плечами.

— Я предлагаю дождаться восхода и пойти выяснить.

Спорить с ним никто не стал. Мы спрятались за валунами, и Кисей поглядывал из-за них на проем. Ни малейшего движения или звука. Может быть, место было давно заброшенным, а хранитель умер или сбежал?

Но вот на небе показались первые лучи солнца.

— Что же, давайте покончим с проклятьем Журавля. — Торей вынул из ножен меч, но не для обороны — он положил его рядом, показывая, что нападать не станет. — Кисей, будь здесь. Если позову, значит, попал в беду. Если не выйду за тобой — значит, погиб.

— Я пойду с тобой!

— Нет! — рявкнул Торей. — Мы не знаем, кто он. Вдруг опасно.

— Вот именно! И если ночью в дом зайдет огромный мужчина — это больше похоже на нападение. Если слабая девушка — нужна помощь. Лучше мне зайти первой.

— Ава права, княже, — согласился Кисей. — Ты выглядишь скорее как грабитель.

Должно быть, Кисею нравилось мое предложение, потому что так мы защищали Торея от участи быть убитым первым, но все же.

— Значит, войдем вместе. Одну не пущу.

Я кивнула — не до споров было. Из проема тянуло травами и чем-то жженым. Ни малейшего намека на кого-то внутри не было, но успокаивало то, что солнце вот-вот озарит землю. Да и чего бояться, когда мы уже дважды побывали в норе вирьси и вернулись оттуда живыми, верно?

Мы шагнули вперед и скрылись в полумраке.

17. Каргаш и Тол

Вдали капала вода, разбиваясь о камни. Потянуло сыростью. Я уже сожалела о своем порыве пойти вместе с Тореем, но отступить я не могла. Его присутствие успокаивало и придавало смелости. Я знала: он защитит. Прикроет собой, оттолкнет, но защитит. Он поступал так, даже когда я была ойме, а теперь мне так же грозила смерть, как и ему. Словно прочитав мои мысли, Торей ухватил меня за рукав и потянул к себе.

— Не беги вперед меня. Мы не знаем, кто здесь живет.

Я поджала губы. И впрямь, куда я так рвалась? Будто искала скорую погибель. Приходилось щурить глаза, чтобы они скорее привыкли к темноте и хоть что-то смогли различить. Это место напоминало чью-то избу без печи: виднелся длинный стол, заваленный непонятно чем, какие-то занавеси. Разнообразная утварь — котелки, миски и прочее — валялась в углу. Стены были покрыты рисунками. У противоположной стены располагалось сооружение из трех толстых веток, а посередине висел котелок, похожий на тот, что был у Викая в комнате.

— Мы в чьем-то жилище.

Это было понятно, как и то, что мы незваные гости и радушно нас точно не встретят.

— Эй, есть кто? — крикнул Торей.

— Может быть, стоило на валгомском спросить?

— Привычка из-за тебя.

— Эй, есть кто? — раздалось эхом. Только это было не эхо Торея, это был чужой голос, повторивший за ним. Я встала ближе к нему и пожалела, что он оставил меч снаружи. Торей оглядывался по сторонам в поисках того, кто подал голос.

— Мы просим прощения, что вошли без спроса.

— Мы просим прощения, что вошли без спроса, — повторил голос. Он принадлежал мужчине, но молодому или старому — неясно.

— Так, мне это не нравится, — пробормотал Торей, а потом громче добавил: — Меня зовут Торей, я сын князя Торая, владыки Великих лесов.

Этого голос не повторил.

— Ведунья сказала, что в горах живет хранитель Тола. Мы пришли, чтобы воспользоваться камнем и погасить огонь.

Наступила тишина. Мы не шли дальше, а голос молчал. Торей держал меня за рукав, а я, замирая, ждала, что нам ответят.

Вдруг из темноты к нам выпрыгнул молодой мужчина. От неожиданности я завизжала и попятилась назад, запнулась о ногу Торея и рухнула на землю. Торей же, как и подобает воину, даже не вздрогнул и в случае чего был готов защищаться голыми руками: выставил вперед ногу и сжал кулаки.

Незнакомец улыбался нам, обнажив сколотые, темноватые зубы, а в глазах сияла радость. Он будто увидел дорогих гостей, которых давно ждал. На нем было подобие накидки, серой от пыли и грязи, ноги босые, на шее висело украшение из шишек и засохших листьев, местами уже облетевших. Длинные темные волосы кое-где были белыми, а кое-где и отрезанными и метались в разные стороны от его шагов.

— Торей? — пригляделся он, а затем распахнул глаза, словно узнал. — Торей! Вот так встреча!

Торей нахмурился:

— Мы знакомы?

— Конечно, я знаю тебя! Ты ведь только что назвался!

Незнакомец взглянул на меня, пытающуюся подняться.

— А тебя как звать?

— А… Ава.

— Ава! — он раскинул руки для объятий. — Как я рад тебя видеть!

Незнакомец шагнул ко мне, желая обнять, но Торей остановил его, уперев ладонь в плечо:

— Так. Постой. Шутить изволишь?

— Никогда! — Он хлопнул себя по груди. — Я искренне рад! Ведь мы никогда не виделись!

Я открыла рот, но не знала, что сказать.

Торей мельком взглянул на меня, видимо, желая убедиться, что я поднялась, и только потом отпустил незнакомца. Он тут же снова хлопнул себя по груди:

— А я Чиндяй. Вот и познакомились!

Ответить на его приветствие никто не успел, потому что в тот же миг у входа появился Кисей с мечом наперевес. Чиндяй, завидев оружие, охнул, отпрянул и что-то невнятно затараторил.

— Нет, Кисей, убери, — шикнул Торей и попытался успокоить Чиндяя. — Мы тебе не причиним вреда, даю слово! Это Кисей, он наш друг.

Но Чиндяй только испуганно смотрел на оружие и причитал. Несчастный воевода совсем ничего не понимал: нужно было опустить меч, или защищать княжича, или ему и вовсе все почудилось? Стоя на пороге, он еще несколько мгновений смотрел на нас, а затем все-таки опустил оружие.

— Что происходит? — тихо спросил он.

— Знать бы, — пожала плечами я.

И только когда Кисей решил отшвырнуть меч подальше от глаз Чиндяя, тот замолчал. Никто не двигался, и на мгновение это подобие жилища погрузилось в тишину: никто не знал, что делать. Я не понимала, кем был этот человек, но врагом он не выглядел. Скорее полоумным, но уж точно не опасным. Торей, видимо, тоже это понял, потому что опустил плечи и руки, а затем сделал то, что не так часто могли увидеть незнакомые люди, — улыбнулся, но натянуто, и вряд ли это успокоило бы напуганного Чиндяя.

— Мы хорошие. Правда.

Каждый из нас убил самое малое троих, из-за нас горели Леса и гнили Равнины. Хорошие — точно не про нас.

— И не навредим тебе. Мы ищем хранителя одного из волшебных камней Давигора. Тот, что зовется Толом. Ты — не он?

Чиндяй быстро-быстро замотал головой.

— Не-ет, что ты! Я не камень! — серьезно ответил он. Кисей поджал губы. Казалось, что говорил Торей с ребенком.

— Хорошо, — сдержанно протянул княжич. — А кто ты?

— Чиндяй, я же сказал! — Он перевел взгляд на меня. — Он туг на ухо?

— Ты здесь живешь? — Я мило улыбнулась ему и шагнула ближе. — Очень уютно.

— Это мой дом. — Чиндяй, как ребенок, радостно хлопнул в ладони и поманил за собой. — Проходите, проходите!

Я чуть повернулась и поймала ошеломленный взгляд Торея, но только пожала плечами. Просто, как бы княжич ни пытался, выглядеть добрым и располагать к себе у него не получалось.

Чиндяй кинулся к углу с утварью и погремел ей, достав несколько ставиц[25]. Дунув поочередно в каждую с такой силой, что оттуда поднялась пыль, он показал нам находку и бросился к кострищу.

— Давненько у меня гостей не было. А чего явились? — он вскинул голову, и темные пряди с проседью попадали ему на лицо.

— Мы ищем волшебный камень, что обронил Кшай.

— Зачем?

— Хотим потушить огонь. И на Великих равнинах земля гниет. Мы хотим спасти людей.

Звякнул котелок — Чиндяй проверил, была ли там вода.

— А если худо будет?

— Да куда уж хуже, — едва слышно выдохнул Кисей позади меня.

Чиндяй хлопнул себя по лбу и ахнул:

— Что же это я не подготовился к гостям! И кормить-то вас нечем!

Его поведение пугало не меньше, чем облик. Был ли он тем хранителем, которого мы искали? И что случилось с его разумом? Ответы мы вряд ли могли получить. Чиндяй вновь убежал в другую часть своего дома в поисках чего-то.

— Мы время тратим, — буркнул Торей. — Это, может быть, и не хранитель вовсе.

— Ируна сказала, что он живет в горах и Журавлиная тропа выведет к нему. Это точно он! Только слегка… полоумный.

— Слегка! Он мог и потерять камень или оставить где-нибудь.

Я взглянула на Кисея.

— Что скажешь?

Воевода задумчиво помычал, держась за подбородок, а затем предложил:

— Разжечь костер?

Я улыбнулась. Он снова решил довериться Ируне, ведь и в первый раз она не подвела его. Торей ее не знал, но Кисей был уверен в ее словах. Да и мы толком не спали, а воздух здесь был непривычно чист, словно горы возвышались над всей гарью. Чем больше я дышала, тем сильнее мне хотелось спать.

Чиндяй прокричал: «Будет славно», и Кисей уселся у кострища.

— Только у меня нечем!

Ответ заставил воеводу помедлить. Видимо, обдумывал, как в таком случае нас собирались угостить чаем.

— Но у меня все припасы остались в сумке внизу, — прошептал Кисей княжичу, а тот пожал плечами и уселся на пол возле кострища.

Торей пристально наблюдал, как хозяин пещеры носился туда-сюда, приговаривая, что нет и того, и другого. Решив, что мы просто разговорим его, ведь другого замысла у нас все равно пока не было, мы ждали и не торопили. На то, что огонь так и не загорелся, Чиндяй не обратил внимания. Он все так же невозмутимо бросил в воду высохшую ромашку и еловые ветки.

— Какие вести в миру? — Чиндяй наконец-то перестал хлопотать и уселся рядом с нами. — Земли уже разделили? Слыхал, грядущую битву назовут Братской войной. Или уже назвали?

Мои руки так и остались протянутыми к пустой кружке, которую он подал мне. И Кисей, и Торей в упор смотрели на Чиндяя, пытаясь понять, шутил ли тот. Братская война расколола Давигор на два княжества много, невероятно много зим назад. Успели смениться правители на обоих тронах, а затем еще раз. Но Чиндяй говорил об этом так, словно война вот-вот наступит.

— Братская война между Западным и Восточным царями? — уточнил Торей, чуть наклонившись к кострищу.

Чиндяй кивнул.

Точно разума лишен!

Прозвучала валгомская речь. Торей что-то спросил, но ни я, ни наш новый знакомый не поняли. Чиндяй посмотрел на меня в ожидании, что я поясню, но я лишь пожала плечами.

— А шиньянский язык тебе тоже незнаком? — спросила я на своем, но и его Чиндяй не понял. Но если он знал лишь давигорский, то сколько же ему по-настоящему зим? Быть не может, чтобы он ходил по земле еще в те времена! Выглядел он молодо, хоть вел себя как старик: кряхтел, когда ходил, суетился и охал, когда садился или наклонялся. Кажется, Торей и Кисей тоже понимали, что Чиндяй был необычным человеком, хоть сам он не считал так, судя по тому, что наши вопросы не вызвали у него подозрений. Он лишь спокойно зачерпнул воду из котелка и налил себе в кружку. Должно быть, мы казались ему такими же чудаками, как и он — нам.

— Сколько зим ты здесь сидишь? — не выдержал Торей.

Чиндяй подул на напиток и смачно отхлебнул, громко выдохнул и уставился на Торея.

— Не знаю, я не вел счет. Да и не умею. Хотите сушеных жуков? У меня осталось малость! — Он вскочил с места и снова кинулся к утвари в углу. — Еще не выползли новые, видать, холодами прибило и померли!

— Он что, живет со времен Восточного и Западного царей? — прошептал Кисей, чуть наклонившись вперед. — Быть не может!

— Тогда почему он не знает языков народов? — Я тоже подалась ближе к ним.

— Ни в одном сказании не говорится о человеке, топчущем землю столько зим!

— А ты все их слышал?

Кисей хмыкнул, а Торей подхватил:

— Он может быть всего лишь безумцем, спрятавшимся в горах, а не хранителем Тола.

Я согласно кивнула. Может быть.

— Нет, Ируна еще ни разу не ошиблась. — Кисей покачал головой. — Это он, я уверен. Тропа вывела к нему, как она и говорила!

Мы умолкли, когда услышали радостный голос Чиндяя, извещавшего об остатках сушеных жуков. Он вернулся к нам со свертком из ветхой ткани, плюхнулся на свое место и развернул находку.

— Угощайтесь! — Он протянул нам плоские, сухие жучиные тельца. Какие-то из них еще поблескивали спинами от лучей солнца, уже пробравшихся вглубь пещеры. Но как он ни предлагал, мы отказались. Чиндяй нас не понял и принялся жевать свое лакомство сам. Я поймала взгляд Торея. Он указывал на Чиндяя, намекая, мол, давай разговори его еще раз. Было очевидно, что из нас троих ко мне чудак проникся большим доверием, а вот почему — неясно. Наверное, все же потому, что я вряд ли могла ему навредить, в отличие от двух крепких мужчин, одетых как воины.

— Так ты видел Тол?

— Видал, конечно! — Чиндяй улыбнулся, меж зубов у него застряли частички жуков.

— А где ты его видел?

Чиндяй вдруг резко наклонился ко мне, шумно втянул воздух через нос и схватил меня за правую руку. И Торей, и Кисей тут же сорвались со своих мест.

— Мне не больно, — поспешила я, и они замерли. Я же наблюдала за тем, как Чиндяй разглядывал мою ладонь, словно это была карта.

— Ты касалась Каргаша. — Он поднял на меня огромные глаза цвета травы. — И выжила? Как?

Его голос тоже вдруг изменился: стал ниже, спокойнее, будто перед нами сидел не полоумный, а мудрец. Я не понимала, что он видел на ладони. Отпечаток Журавля? Что-то незримое нашему взору, но видимое ему? Но знала точно: недоговаривать было бы глупо.

— Потому что я не была живой.

И впрямь, будто это была другая жизнь или вовсе сон. И сколько воды утекло с того мига… Узнала бы я себя ту? Поступила бы так же, как тогда? Во мне таилось столько противоречий и злобы на весь мир с тех пор, как я вернулась, а тогда, когда я была ойме, все было… проще? Да, так и было. Я знала, что рано или поздно уйду, а потому решиться на все было легче, но сейчас — сейчас все изменилось.

— Вот душу-то твою потому и надломило, — произнес Чиндяй и сочувственно мне улыбнулся. Он мягко сжал мою ладонь в кулак и положил поверх него свои теплые руки. И от этого, казалось бы, такого простого жеста слезы встали поперек горла. Я сглотнула ком, но взгляд опустить боялась — вдруг заплачу. Чиндяй медленно поднес правую руку к своей голове и легонько постучал по виску:

— И мой разум надломлен. Так камни оставляют печать на тех, кто осмелился их тронуть. Если тебе повезет, Тол просто сожжет тебя.

Я лишь коротко вздохнула и сжала губы, пытаясь сдержать свои чувства. Может быть, он затем и прятался в горах, чтобы никому не навредить?

— Выходит, тебе и тушить пожары. Тол послушается лишь того, из-за кого земли погрузились в смуту.

Я могла все исправить?

«Кто смуту начал, тому и укрощать ее».

— Опасно? — спросил Торей. Он все еще сидел настороже, будто был готов в любой миг спасать меня.

— Опасно.

— Это неважно, — вступилась я. — Я виновата в том, что творится в мире. Мне и исправлять.

— Ты сгоришь, коли коснешься.

«Я видела. Ты прикоснулась. И сгорела».

Так Ируна уже знает, как все для меня закончится? На этот раз она увидела все четко и смогла понять?

Чиндяй достал из-за пазухи маленький мешочек, сшитый из лоскутов ткани. Его пальцы нырнули туда и вынули Тол. Вне сомнений, это был он. В половину моей ладони, с неровными гранями, такими же, как у Журавля. Он был прозрачным, и в самой его середине будто танцевало крошечное пламя. Сначала мне почудилось, что это просто блики солнечного света, но нет, это был огонь — такой же, как на деревьях или в камине в покоях Торея.

— В горы увела меня нужда. Камень я нашел, еще когда давигорскими землями правили два брата. Услыхал я легенду, что тот, кто завладеет камнем, не познает бед. Захотелось мне его. Долго искал, а когда нашел, себя потерял. Стал этот камень мне обузой, бременем, что я несу уже много-много зим. Вот и тронулся умом и бед не знаю! А может, и не потому тронулся… уж и не вспомнить! Но за камнем много кто охотился, вот и сбежал я в горы. Потому и удивился, увидев вас: здесь редко кто бродит. Даже за жуками приходится за две версты идти…

— Почему ты не отдал камень другим?

— Потому что тяжело расставаться с бременем, даже если оно тебя тяготит. Все думаешь и думаешь: «А кто вместо меня понесет-то его?» Вот и не отдал никому. Мое бремя, пусть и тяжкое.

Я понимала, о чем он говорил. То, что давно зрело и в моей груди. Я привела на эти земли хаос, мне и исправлять все. Мое бремя, пусть и тяжкое.

— Тогда одолжишь мне камень, чтобы я потушила огонь? А потом я верну твое бремя тебе назад. Даю слово.

Он сжал мешочек.

— Ты не выживешь. Должно быть.

— Но ты ведь жив.

— Не было еще на свете души, которая двум камням желание загадала. А ты все ж душа, хоть и во плоти. Я камень просто храню от людских желаний, а ты его заставишь гореть и потом сама пеплом обернешься. На то он и зовется Огнем.

— Постой, — вдруг опомнился Торей. — Но ведь ты не единственная. Я тоже касался Журавля. После наводнения я поднял его.

Я нахмурилась.

— Но ты не загадывал желание. Я вижу, на твоих ладонях нет его следов. Тол горит лишь в руках тех, на чье желание отозвался Каргаш. А Каргаш светится только у потомков Пуриша. А! — вдруг вскрикнул он и рухнул передо мной на колени, припав головой к земле. Вот теперь я напугалась и отшатнулась от него, едва не опрокинувшись на спину. И Торей, и Кисей с удивлением на меня взглянули.

— Что? — переспросила я. — Я не потомок Пуриша. Я шиньянка! Ясно?

— Когда Пуриш гулял по земле, был только один народ, — напомнил Кисей, будто я не знала. Чиндяй продолжал что-то бормотать себе под нос, снова и снова касаясь лбом земли.

— Да прекрати ты, — взмолилась я и толкнула его в плечо. Он вмиг остановился и выпрямился как ни в чем не бывало.

Но камень сиял и в руках матери Торея. Выходит, если все так, как говорил Чиндяй, мы родичи? Я посмотрела на Торея и поймала его взволнованный взгляд. Хотелось спросить, из-за чего он беспокоится? Боится, что Тол услышит лишь мою волю? Или что я «обращусь пеплом»? Или что мы могли сделать миру еще хуже?

— Мы это еще обсудим.

— Нечего обсуждать. Равнины гниют заживо из-за меня.

— Из-за меня. Ведь это я в тот миг оказался беспомощным, и ты решила меня спасти.

— И ни разу не пожалела об этом.

— Ава, — взмолился он и поднялся. Когда Торей переживал из-за чего-то, то принимался расхаживать по покоям. Вот и теперь зашагал от стены к стене. Мы молчали. Чиндяю было тяжело, а потому он притянул к себе кружку с водой и отхлебнул из нее. Теперь его занимала каемка по ее бокам: выцарапанный острием контур солнца на деревянной поверхности. Отец тоже вытворял такое со своими изделиями, а мне нравилось наблюдать, как после он обрабатывал дерево, равняя рисунок с поверхностью.

— За что ты себя наказываешь, Ава?

Я подняла взгляд на Торея. Он подбоченился, и, казалось, усталость одолела его в этот самый миг. Быть может, ему надоело справляться с трудностями, уговаривать всех исполнять свой долг, быть может, он устал от всего, что свалилось на его плечи. Но сейчас казалось, что его главной ношей стала я.

Наказываю?

— Всего лишь хочу, чтобы эта повесть скорее обрела конец. Кто-то должен ее закончить.

— И почему это будешь ты?

— У меня же есть засоленная крапива! — выкрикнул Чиндяй и вскочил с места.

Больше мы не говорили о том, кто коснется Тола, но я знала, что разговоров будет еще много. А я словно сбросила ношу с плеч. Вот оно, мое искупление за все: за отцовскую рану, за слезы матери, за огонь в Лесах и гниль на Равнинах! Меня вернули в этот мир, чтобы я нашла Торея, и вот он, стоит живой и здоровый перед нами. И для чего еще мне здесь оставаться? Не валгомка и не шиньянка, я не знала, кем стала. Мои руки были в крови, и билась я за то, что считала важным сама. Но раз это лишь мое бремя, то кто еще бы смог его нести? Я загадаю желание Толу, и будь что будет.

Чиндяй не сразу протянул камень. Сперва долго крутил его в ладони, обводил большим пальцем его грани сквозь ткань, а на миг и вовсе сжал так, будто передумал. Но затем все же вложил Тол в ладонь Кисея. Он сам вызвался хранить его, не доверяя ни мне, ни Торею. Но когда воевода шагнул с ним к выходу, Чиндяй вдруг выдохнул:

— Лучше утопите его в море Видавы. Не возвращайте.

Будто камень сам просил хранить его до мига, когда засияет его брат, и Толу придется все исправить. И стоило Чиндяю расстаться с ним, его бремя спало. Жил ли он взаправду так долго, что видел еще Давигор при царях, или же это было лишь его воображение, так понятно и не стало. Быть может, Тол давал ему столько зим оставаться в этом мире?

Чиндяй похлопал нас по плечам, сбивая все плохое, что могло бы к нам прилипнуть за время пути. Так давным-давно, еще на давигорских землях, желали доброго пути.

Кони ждали нас у подножия горы и зафыркали, стоило нам показаться. Я чувствовала, что между мной и Тореем возникли недомолвки и он злился, но и я уступать не собиралась. Журавль засиял по моей вине, из-за меня загорелись леса и загнили земли. Мне и исправлять это все.

«За что ты себя наказываешь, Ава?»

18. Обо мне заплачет небо

До чего же странно было видеть, как дождь падал с неба и проходил сквозь огонь, но не гасил его и поэтому будто недовольно шумел, с силой разбиваясь о землю.

Дорога назад всегда кажется короче, но сейчас почему-то тянулась бесконечно. Сперва было неимоверно жарко, и мы намеренно не гнали лошадей, чтобы не утомить их, а затем духота сменилась дождем и ветром. Укрытие пришлось сооружать на ходу: Торей и Кисей воткнули свои мечи в землю, натянули между ними плащи, скрепили их и привязали к рукоятям, а подолы прижали к земле кинжалами. И вот мы, промокшие, сидели и ждали, когда закончится дождь.

— Прижмись ко мне, если продрогла, — послышался голос Торея. Он сидел между мной и Кисеем, и с его волос стекала вода. Они распрямились под ее тяжестью и казались длинными. Торей едва улыбался, должно быть, все еще злился. Но внезапно он распахнул глаза.

— Кисей, я не тебе это предложил, а Аве!

С другой стороны воевода устало склонил голову на плечо друга и прижался к нему.

— Плевать. Я замерз, — выдохнул он и закрыл глаза. Я только тихо засмеялась, а Торей поднял глаза к небу, но все же сел так, чтобы Кисею было удобно.

Было и впрямь прохладно, но это меня не волновало. Будто в душе я уже решила, что приезд в Овтай станет для меня роковым, а значит, не было смысла беречь здоровье и согреваться. Напротив, любое прикосновение могло посеять сомнения, а я уже все решила. Не будет других исходов моей жизни, если это можно назвать так. К тому же и не было другого решения.

А вдруг повезет и выживу?

— Что мы будем делать, когда все закончится? — вдруг спросил Кисей. Этот вопрос звучал как гром посреди ливня: вроде бы к месту, а все равно внезапно. Он открыл глаза в ожидании ответа.

— Последние зимы все, что мы делали, было ради спасения Лесов от мятежа, от войны. А теперь Тонар… Вот ведь, поверить не могу, что все было напрасно!

— Я не буду разговаривать с тобой, пока ты так близко, — проворчал Торей. Кисей раздраженно вздохнул, оттолкнулся от плеча друга и выпрямился, а затем с вызовом взглянул на него — мол, давай, теперь отвечай. Но Торей не спешил. Он подтянул к себе колени и обхватил их руками, задумчиво глядя вдаль.

Я ждала, что он скажет. Ждала, потому что хотела услышать о том, что он будет жить дальше, найдет в себе силы примириться с братом, отправится в путешествие по белу свету или же найдет себе дело в Овтае. Во мне теплилась надежда, что он полюбит кого-то, отдаст свое сердце в бережные руки и будет жить счастливо. Он заслужил, все заслужили, но Торей особенно!

— Я не хочу отдавать Овтай в руки Тонара.

Неужели он хотел биться за трон с братом? Кисей тоже напрягся, это было видно по тому, как он подался вперед, пытаясь заглянуть в глаза друга. И я думала, он скажет ему что-то вразумительное, но…

— Я пойду за тобой, что бы ты ни решил.

Торей хлопнул его по плечу и сжал.

— Благодарю тебя.

Кисей просиял.

— Только раз брат пошел на такое предательство ради народа, Лесам под его предводительством точно не грозит беда. Я бы не отважился разорвать узы со всеми, кто дорог, во имя блага своих людей. Он верно сказал: мне не понять. Я не такой, как Тонар, я не положу свою жизнь к ногам других.

— Еще неясно, как сложится жизнь княжеств под его рукой, — отозвалась я.

— Зато войну с порога твоего дома он увел навсегда.

— Выходит, ты прощаешь его? — Кисей не понимал, к чему вел Торей, и тот покачал головой.

— Нет. Говорю же, он навсегда разорвал узы, что связывали нас, и тем самым навсегда освободил меня. Больше никакого долга и желания исполнить волю брата. Я истинно свободен. Единственные узы, которые я хочу сохранить, — те, что связывают меня с вами. С Варием, Наяной и Юреем тоже, но вы двое… даже не знаю, какие слова подобрать.

— И слава богам, потому что я уже засмущался, — хохотнул Кисей.

Это было так странно — чувствовать такую теплоту на душе от слов Торея, хоть и все мы понимали, чем закончится наш общий путь. Казалось, мы трое сейчас были одни во всем мире, и нас это нисколько не огорчало.

— Тогда ты не будешь против, если я оставлю чин воеводы? — протянул Кисей, склонив голову. Со стороны выглядело, будто он говорил это земле.

— Прости, что тебе пришлось его нести.

Кисей поднял голову и просиял, словно очень давно ждал этих слов.

— Все в порядке. Кто-то же должен был, — только и сказал он тихим голосом, но в нем были слышны все его чувства: благодарность, смирение и облегчение.

Дождь все колотил по плащам, скапливаясь в середине большой лужей. Торей уперся ладонями и столкнул воду. Она шлепнулась на землю, едва брызнув на нас. Небо было серым, и стало ясно: дождь прекратится еще нескоро.

— А что до Тола…

— Торей, нет, — отозвалась я, зажмурившись. Он даже не представлял, каких усилий мне стоило сдерживаться и не причитать. Я старалась быть сильной и смелой, какой меня считал он, потому ничего другого у меня не осталось. И Торей, и Кисей, и Тонар, и Ируна — все они приняли свою судьбу как должное и следовали по начертанному пути. Ну что с того, что мой путь вновь приведет меня к гибели?

«Просто тебе не повезло», — вспомнились слова Вария, и я кивнула. Так и было.

— Можно Каргаш дать кому-то другому, и пусть он попробует загадать желание, чтобы все перестало гореть и гнить, — не унимался княжич. — А потом возьмет Тол и…

— И мы обречем кого-то на гибель вместо меня? — Я посмотрела на него. В глазах Торея была вера в то, что его замысел был хорош, и я отвернулась. — Нет. Я и так много натворила с тех пор, как умерла и обернулась ойме. Быть может, эту жизнь мне боги послали, чтобы я все исправила.

— Не говори глупости! Ты жива не по воле богов, а усилиями Кисея! Сотни людей творят такое, что и не снилось, и живут безнаказанно! А ты хочешь наказать сама себя? За что?

Я зажмурилась и сжала переносицу. Молчи, молчи, молчи, прошу!

— Кисей, ведь я прав?

— Торей, уймись, — прозвучал настойчивый голос воеводы. Но что Торей умел делать лучше всего, так это пропускать слова других мимо ушей.

— Я просто не могу понять, Ава. За что ты наказываешь себя? За то, что спасла мне жизнь?

Молчи. Молчи-и-и-и!

— Или за то, что спасла ее врагу?

Я бросила на него гневный взгляд и, должно быть, выглядела в этот момент устрашающе: он умолк и поник. Зато внутри меня что-то надломилось и рассыпалось. Я потеряла самообладание.

— Да к Таншаю все, — выплюнула я и вылезла под дождь. Он встретил меня прохладой и принялся с силой бить по лицу. Не успела я и нескольких шагов пройти, как одежда промокла насквозь.

— Куда ты?

— Да хоть снова в Тоначи, лишь бы не выслушивать твои упреки!

— А ну вернитесь оба, вы! — прокричал Кисей, и я обернулась. Торей тоже выбрался из укрытия и шел ко мне. Я запрокинула голову к небу и зло выдохнула. Меня переполняли чувства, и я не могла больше их сдерживать.

— Вернись под плащи, Ава! Не глупи!

Я сорвалась с места и побежала что было сил. Мне хотелось оказаться как можно дальше от него, от любой живой души. Побыть одной — все, что мне было нужно.

Но далеко я не убежала.

— Да оставь ты меня в покое! — Я развернулась, когда Торей подошел ближе, и хлопнула его по протянутой руке. — Хватит мне приказывать! И трогать, и возвращать с того света снова и снова! И говорить, как будет правильно, — ты сам не знаешь, как нужно! Ты, Кисей, Тонар и все остальные, вы тоже впервые живете! И никто не знает, как лучше. Ты дал мне голос, так вот теперь слушай! Я знала, знала, что будет, и все равно воспользовалась Каргашем. Думаешь, я сожалею? Нет! Я спасла тебя и сделала бы это еще раз. И сейчас я хочу того же. Я понимаю, твоя душа горит из-за предательства брата, но не тебя, а меня судьба связала с камнями. Если я останусь, что со мной станется? Я не ожившая покойница, я все та же душа, но из плоти. Торей, мое сердце, — я коснулась груди, — не бьется. А тело тлеет в родной земле. Мне быть здесь не положено, это неправильно, неестественно. Мне кажется, сам мир пытается меня прогнать, понимаешь?

Мы оба промокли, но казалось, что это уже нас не беспокоило. Торей стоял в нескольких шагах от меня. Волосы он небрежно зачесал в сторону, чтобы не прикрывали глаза. Светлая рубаха стала почти прозрачной от влаги и прилипала к телу. Я часто дышала от бега и крика. В боку и груди кололо, руки дрожали, но не от холода. Я больше не могла выносить то, что лежало на душе. Страх. Счастье. Обида. Покой. Злоба. Радость. Вина. Я хотела наказать себя за все чувства, что испытывала.

— Мне нравилось убивать.

И вот то, что я хранила как страшную тайну, в чем не могла признаться даже сама себе, наконец прозвучало. Дождь все бил нас, не переставая, но мне хотелось стоять под ним, пока леса не сгорят и земли не сгниют. Хотелось остаться здесь, в поле, и никогда больше не слышать собственного голоса.

Я устала, мама. Я так устала.

Торей молчал, но и не уходил. Чего он ждал, я не понимала. Я только что поведала самую страшную тайну, так почему же он молчал?

Одежда отяжелела от воды. Мы точно сляжем с простудой, если доберемся до замка.

— И когда была ойме, и когда вернулась во плоти. Мне снилось, будто я перебила всех твоих друзей. Я едва не схватила нож Вария, чтобы перерезать ему горло. А тот хруст, с которым разрубается человеческое тело, — я поднесла палец к уху, — я все еще его слышу. Торей, мне страшно. Что, если я убью кого-то снова?

— Значит, я запру тебя вместе с собой в темнице, — таков был его ответ.

Я думала, что произнесу это и избавлю его от страха за мою жизнь, что он озлобится, но нет. Торей был готов пойти за мной куда угодно. Чем я заслужила такую верность? Его слова вызывали только улыбку и светлую печаль на душе. Ведь что бы он ни предложил, какие бы грехи мне ни простил, а только я могла разобраться с проклятьем Каргаша.

— Тебе придется отпустить меня еще раз, — тихо выдохнула я, но шум дождя вряд ли позволил Торею меня услышать. Мы смотрели друг на друга, будто уже прощались. Мы не были влюблены, но стали близки друг другу. Словно два осколка разбитой чаши или… души? Как два человека, чьи судьбы сложились не так, как им хотелось, но на этом изломанном пути они нашли опору друг в друге. Хотя бы один человек заплачет обо мне нынешней, когда я уйду.

Из-за спины Торея показался недовольный Кисей. Он обогнул друга и шагнул ко мне, на ходу расправляя плащ и накрывая им меня с головой.

— Ну вы, — цокнул он громко, — два божедурья!

Второй плащ полетел в Торея.

— Раз вы теперь промокли, и я вместе с вами, предлагаю уже ехать в замок. Ава, если он тебе надоел, можешь поехать со мной, — Кисей широко улыбнулся мне, и трудно было не ответить ему тем же. Нас с ним не связывали такие крепкие узы, как с Тореем, а потому ему было легче понять меня. Он тоже всеми силами старался защитить его.

Мы выехали вскоре после разговора и гнали лошадей до самого трактира, где ночевали по пути к Чиндяю. Ночь прошла спокойно, без неожиданных гостей, без стука или стычек с мятежниками. Но мы все равно оставались настороже, и потому, пока Торей спал, Кисей караулил его сон. Я то составляла ему компанию и развлекала разговорами о том, как мы с Варием спускались в нору к вирьсе за нашим горе-княжичем, то засыпала, прямо сидя на скамье, и просыпалась от тихого смеха воеводы.

Дождь все не прекращался, и наутро мы вновь промокли, но пережидать не стали — небезопасно. К концу третьего дня мы наконец-то увидели валгомский замок.

— Это еще что? — вгляделся вперед Кисей.

Сперва я думала, что это горели деревья, но нет — у стены замка пылал огонь.

19. Непрощенные

Горели деревянные ворота, ведущие во двор. Несколько человек пытались их потушить: кто-то таскал ведра с водой, кто-то закидывал пламя землей. Издали все выглядело куда хуже, чем на деле, но все же это не казалось случайностью. Кто бы стал разводить огонь подле деревянных ворот, если только это не было последствием нападения? Торей скомандовал объехать ворота и заехать во двор со стороны моря. Там был небольшой спуск, на котором я тогда и загадала желание Журавлю. Кони быстро доставили нас во внутренний двор замка. Здесь тоже были люди: суетились, собирали остатки стрел и разбросанных досок.

Кисей на валгомском спросил у одного из слуг, что случилось. Но тот не успел ответить. Из замка вышел Юрей. Он всегда молчал и почти никак не проявлял чувств, а потому порой я забывала о его существовании. Но на этот раз он устремился к Торею и так же стремительно схватил его за грудки и прижал к каменному ограждению.

— Ты сдурел? — выкрикнул Кисей басом, но тот не обратил внимания на крик. Он даже чуть приподнял Торея над землей, хотя были они примерно одного роста и веса.

— Как ты мог!

Голос Юрея был с хрипотцой, должно быть, из-за молчания. Он смотрел на Торея вызывающе, словно готовый ударить, если тот не ответит. Воевода было бросился на выручку, но Торей махнул ему ладонью, мол, стой, а затем положил ее же на один из кулаков Юрея.

— О чем ты?

— Тонар жив. И ты знал!

Ах вот оно что. Вести долетели и до Овтая. Из замка показались Варий и Наяна. Завидев друзей, они бросились к ним.

— Юрей! — тревожно окликнула его девушка, и только тогда Юрей разжал кулаки и отпустил Торея. Княжич коротко выдохнул и окинул их взглядом:

— Откуда знаете?

— Так ведь вы все веселье пропустили, — хихикнул Варий, но тут же прокашлялся, сбивая веселость. — На замок напали. Немного людей, но с горящими стрелами. Обстреляли нас, ворота подожгли. Но не успели мы дать отпор, как прискакала дружина не пойми откуда, побила всех и объявила мятежниками, связала и свела в подвал. А возглавлял ее вернувшийся с того света Тонар. Вот так и узнали.

— А потом он сказал, что вы трое уже давно знаете, — подхватила Наяна. Она с обидой смотрела на Торея и Кисея, но не на меня. Меня она по-прежнему старательно не замечала.

— Это я попросил, — враз сказали воевода и княжич и переглянулись.

— Это я попросил, — настоял Торей. — Простите. Сперва я хотел сам понять, что происходит. Не хотел понапрасну вас тревожить.

— Но теперь-то можешь объяснить? — Варий глянул по сторонам — не подслушивает ли кто лишний — и шагнул ближе к княжичу. — Тонар живой и уже женат на шиньянской княжне? И все, чтобы извести мятежников, так?

— Это он рассказал? Если так, то все верно.

Юрей продолжал с обидой глядеть на Торея, и я боялась, как бы он снова не схватил его за грудки.

— А вы нашли камень? — И тут Наяна взглянула на меня.

— Нашли, — кивнул Торей. — Но об этом тоже пока никому ни слова. Где сейчас Тонар?

— Был в зале советов вместе с Дагаром.

Он кивнул и повернулся к Кисею.

— Я туда.

— Понял. Ну а вы, — он грозно взглянул на остальных, — за мной.

— Ава, — позвал Торей и махнул мне рукой. Мы шли по темному коридору. Было слышно, как вода с промокших одежд падала на камень. Замок словно пустовал: ни единой души вокруг.

— Послушай меня очень внимательно, хорошо? — начал он, глядя вперед. Я, плетясь рядом, согласно промычала.

— Не говори о камне. Мы ничего не нашли. Поняла?

— Торей…

— Ты поняла? — сверкнул он глазами. Я остановилась, и он, пройдя еще несколько шагов, сделал то же.

— Это никогда не закончится.

— Я придумаю другой способ.

— Но Ируна сказала…

— Она не единственная ведунья на свете!

Ответить я не успела, потому что в другом конце коридора раздалась валгомская речь. Эти голоса я уже слышала и знала, кому они принадлежат.

— О, вы вернулись! — лучезарно улыбнулся Тонар. Рядом с ним шел Дагар и, как обычно, вел себя так, будто был главным человеком в замке, а может, и во всем Овтае. Завидев Торея, он поклонился ему, на меня же не обратил ни малейшего внимания.

— Я велел всем в замке привыкать к разговорам на давигорском, — радостно сообщил старший княжич. — Ни Ракса, ни Ава нашего языка не знают, так что я обо всем позаботился.

Выглядел он невероятно счастливым. Неужто рад был вернуться домой?

— Не правда ли, забавно, братец? Теперь в замке будут сразу две шиньянки…

Торей смачно ударил его кулаком в челюсть. И я, и Дагар отскочили в стороны, я еще и взвизгнула. Тонар уперся рукой в стену, а другой ладонью прикоснулся к губе. На пальцах осталась кровь.

— Горящие стрелы? — прошипел Торей. — Хотел сделать свое возвращение незабываемым?

Тот улыбнулся, но не как врагу, а как родному человеку, который видел его душу.

Так то были не мятежники?

— Хотел показать народу в замке, что они под моей защитой. Не рассказывать же им, что я переметнулся на сторону врага, чтобы выжечь его нутро.

Торей покачал головой:

— Поверить не могу, кем ты стал. Заставил тех, кто доверился тебе, прийти сюда по доброй воле и попасть под удар?

Тонар облизнул губы и растер кровь между пальцами, а затем выпрямился и поправил волосы.

— Я не привел сюда мятежников! Это были дружинники Пуреза. По моему указу их вывели через подвал с другой стороны замка, и они уже должны отправиться в Западный лагерь. А все мятежники давно едут в деревню на границе Лесов и Равнин. Я ведь сказал, — подчеркнул он, — все закончилось, земли в безопасности. Мы с Дагаром как раз обсудили обмен припасами между княжествами. Со дня на день доставят еду с Равнин. Нам нужно устроить все, Торей! Брат. Я вернулся. Теперь все будет в порядке.

Но все уже давно разрушилось, только Тонар этого не понимал. Он жил своими взглядами и не соглашался с другими, не видел того, как сам оттолкнул от себя Торея. Если он рассказал, если бы позвал с собой, тот бы пошел, я уверена! И не перенес бы столько боли, столько терзаний. И меня бы никто не призвал, и тогда не засиял бы Журавль. Ничего бы не было, скажи Тонар все сразу.

— Ты навсегда потерял мое доверие.

В глазах Тонара мелькнуло что-то, напоминающее растерянность, но виду он не подал.

— Что же, — он приподнял подбородок выше, — ты этого не видишь, но все и для твоего блага. В том числе и брак.

Торей коротко взглянул на меня и кивнул, мол, идем отсюда. Я быстро юркнула в его сторону, и вот мы уже шли прочь.

— А где Викай? — прокричал Тонар следом. В голосе слышалось недовольство, что с ним не считались, но наверняка он понимал, что заставлять брата не стоило. Знакомое имя отозвалось болью в груди, и я посмотрела на Торея. Он сделался глухим к вопросам старшего княжича.

Через два дня до нас дошла еще одна весть: Мирослава, чье настоящее имя мы так и не узнали, казнили на рассвете по приказу Тонара. Не было ни зрелища в назидание всем, кто попытается свергнуть законного правителя с трона, ни праведных речей о том, что зло должно быть наказано. Но Тонар не велел выбросить или сжечь тело: он поручил дружинникам похоронить Мирослава на шиньянской земле, зажечь по нему погребальный огонь. Были ли они друзьями или же княжича просто мучила совесть, никто не знал, но его решение не оспаривал.

Жизнь в замке вроде бы была такой же, как и до возвращения Тонара. Просто один князь сменил другого — так мне казалось. По крайней мере, слуги ничем не выдавали свою радость или недовольство, а просто готовились к скорому торжеству, на котором Тонар примет княжение и пообещает славно править долгие годы. Вскоре пришла первая повозка с едой Равнин: мука, пшеница, несколько ящиков брюквы и капусты, а взамен туда отправили рыбу и мясо. Немного, но Тонар был уверен, что лучшие дни еще наступят.

Что до Тола, то мы так и хранили молчание.

— Мы отправим гонцов во все стороны и попросим каждого искать камень, — объявил он на одном из советов. Торей же на мои уговоры лишь отмахивался.

— Так нельзя, понимаешь? — негодовала я, когда он рассказал о словах Тонара. — Мы ведь можем все это закончить.

Мы были во дворе, где когда-то младший княжич и лжецарь Иирдании устроили состязания в стрельбе из лука. Солнце ярко светило и заставляло щуриться, поэтому я прикрывала глаза ладонью. Торей же стоял у ограждения и смотрел на море. В Овтае с каждым днем становилось труднее дышать, и страшно было подумать, что будет с миром к зиме. Сколько бы я ни твердила, а Торей оставался глух и к моим словам. Казалось, он сам поверил, что камень мы не нашли, а значит, и поделать с проклятьем Каргаша ничего не могли. Да только это была неправда.

Торей уперся в дерево локтями и подпер ими подбородок.

— Ава, подойди, пожалуйста.

Я шумно вздохнула.

— Ты не отвечаешь на мои слова. Я тоже не стану выполнять твои просьбы!

Он только засмеялся и повернулся ко мне вполоборота. Ветер трепал его кудри и ворот рубахи.

— Чего ты злишься? Погожий день.

— Торей, отпусти меня.

Эта просьба лежала камнем на груди. Он не хотел расставаться, и я тоже, но каждому из нас было отведено свое время, и мое давным-давно закончилось. Как бы он ни старался, как бы ни старались другие помочь мне прижиться на валгомской земле, никогда Овтаю не стать моим домом. Душа моя неустанно тянулась к родному порогу, и пусть никто меня там давно не ждал, я закрывала глаза и поднималась по деревянным ступеням, открывала тяжелую дверь и входила в избу, чувствовала запах теста, которое замесила мать, слышала стук отцовского молотка, доносившегося со двора. Я видела лицо Тифея. Но стоило лишь немного насладиться грезами, как милые сердцу воспоминания сменялись другими. Вот я вонзаю стрелу в шею парнишки в безымянном лесу, а вот пронзаю снова и снова тело какого-то дружинника, что ранил Викая. А вот я смотрю на руку старика, которую жует Калмоланго. И каждый раз, открывая глаза, я видела, как горят леса. Я мечтала со всем покончить. И как бы со мной ни любезничали, в какие бы дорогие ткани ни одевали, я не смогу простить себе те ужасы, которые совершила.

— Прошу, — сорвалась тихая мольба с моих губ. Торей тяжело вздохнул и отвернулся, а когда я увидела его лицо вновь, оно покраснело.

Злишься.

— Я не верю, что на свете нет еще одного человека, который коснулся бы Журавля и выжил. Или мы найдем другой способ погасить огонь! Мы еще толком не искали!

— Мы можем и не найти его, а меж тем люди начнут умирать от гари или земля на Равнинах совсем перестанет родить.

— Тогда давай уедем, — нашелся он. — Если я увезу тебя туда, где ты позабудешь обо всем?

— Ты можешь спрятать меня от всего света, но от самой себя мне не скрыться. — Я улыбнулась ему и подошла ближе. — Ты же сам в душе все понимаешь…

— Ты не знаешь, что у меня на душе, раз просишь о таком, — протянул он сквозь зубы. — Прошу, подумай еще раз.

— Я…

— Прошу. Ава, подумай еще раз. Хотя бы до утра. Ладно?

И спорить с ним было без толку, так же как и ждать, что он сможет принять мое решение. Торей будет искать другой исход, объедет весь мир в поисках того, кто подскажет, как снять проклятье Каргаша, даже если ради этого придется принести в жертву людей обоих земель, даже если на это уйдут зимы, он не остановится. А меж тем он может так и не отыскать ответ. Я не знала, почему мне не было страшно исполнить задуманное, но знала, кто мог бы мне помочь.

Мы условились, что утром я дам ответ, но я понимала: Торей не смирится с отказом, а когда он зол, то может что-нибудь сотворить. Уже и луна полнела на небе, так что его нрав был куда хуже обычного.

Тонар, как всегда, был расчетлив, и потому приезд Раксы ожидали только через семиднев. Должно быть, не хотел пугать ее криками и превращением Торея. Оставалось гадать, взаправду ли он рассказал жене о том, какое проклятье постигнет их дитя, как только ему исполнится пять зим. Знала ли княгиня Великих лесов об этом? Но если князь Торай хотел потомства, чтобы отдалить от себя обращение в медведя, то Тонар словно стремился спасти младшего брата.

И он тоже.

Кисей, Викай, Тонар, Варий, Наяна, Юрей и… я. Мы все хотели уберечь Торея, каждый по-своему.

Я тихо шла по коридору, ведущему к покоям воеводы. На дворе давно была ночь, и в замке все спали. Или же нет, но никого из людей я не встретила. Повезло, что днем ранее Торей решил переговорить с воеводой, и потому мы зашли в его покои. Кисей не удержался и пошутил над тем, что мы даже не связанными всюду ходили вместе. А мне было даже страшно подумать остаться среди всех этих людей без Торея! Потому и следовала за ним, хоть и была свободна.

Стук получился негромким, и сначала я решила, что никто за дверью меня не услышит, но раздались приглушенные шаги, и вот на пороге возник растрепанный Кисей. Я впервые увидела его с распущенными волосами — они спадали на лицо и почти касались плеч, — в рубашке нараспашку, которую он старательно запахнул, увидев меня.

— Ава, — удивился он и посмотрел мне за плечо.

— Я одна. Войду?

Он сжал губы, но кивнул и отступил. Я проскользнула и очутилась в небольшой комнате, примерно вполовину меньше покоев Торея. Здесь горели несколько лучин, тускло освещая пустые стены.

— Что-то с Тореем?

То, с какой готовностью Кисей бросался на помощь другу, всегда меня восхищало. Эта готовность должна помочь мне и теперь. Я покачала головой. Он прикрыл дверь, но оставил зазор между ней и стеной.

— Тогда что?

— Отдай мне Тол.

Я не собиралась вести долгих бесед и придумывать верные слова. Кисей свел брови, но молчал, видимо, ждал, что скажу дальше.

— Если ветер еще может ненадолго прогнать гарь, то Равнины не спасет ничего. Земля гниет, вода умирает, а мы можем этому помешать. Я могу. Если ты отдашь мне камень…

— Как ты до сих пор не можешь понять? — с недоумением выдохнул он. — Ты просишь не камень, ты просишь нас выбрать между другом и миром.

Другом? Я — друг?

Слово обожгло душу приятным теплом. Весь путь с ними я считала, что лишь Торею я была близка, а остальные говорили со мной только из-за него. Должно быть, на моем лице отразилось изумление после его слов, потому что Кисей усмехнулся и качнул головой.

— Неужели он тебе не сказал? Торей собирает отряд, с которым отправится на поиски ответа, как еще можно остановить огонь. Говорят, в Иирдании живут мудрецы, чьи знания послали сами боги.

— Но сколько времени…

— Ава. — Кисей шагнул ко мне и улыбнулся. — Да неважно это. Представь, что камень мы никогда не находили. Что бы мы тогда делали? Искали бы другие ответы. Ветер очистит воздух, а земля переродится, но Торей никогда не пожертвует дорогим человеком. — Он чуть приподнял голову. — Я бы сильно удивился, если бы было иначе.

Я опустила плечи. Стало ясно: никто не отдаст мне камень. И это злило, ведь что бы я ни говорила, какие бы причины ни называла, а у этих двоих был свой замысел. Но при мысли о том, что люди будут страдать, пока мы ищем ответы, душа сжималась.

Еще несколько дней я бродила по замку подобно ойме: казалось, все знали о Толе и безмолвно спрашивали меня, почему же я позволяю миру полыхать в огне и гнить заживо, а сама преспокойно ем, сплю и прогуливаюсь по окрестностям. И как бы ни улыбался мне Торей, как бы ни старался унять волнение разговорами и даже предложением вернуться к урокам, я угасала: тяжесть на душе тянула вниз.

— Как это понимать?!

Два дружинника скрутили Кисею руки за спиной и прижали к стене. Я, он, Варий и Наяна были в учебной хоромине, когда туда вошли эти незнакомцы. Хотя нет, одного из них я признала. Это был тот высокий, что вел нас с Тореем в темницу после возвращения из лагеря. Он же бесцеремонно принялся обхлопывать Кисея от ног до плеч, тщательно проверяя складки на одежде. Воевода стиснул зубы в негодовании, но не отбивался. Мы же трое и вовсе не понимали, что происходит.

Рука Высокого юркнула под ворот воеводы и вытянула тот мешочек, что дал ему Чиндяй. Кисей всюду носил его с собой, я знала: видела, как иногда из-под рубахи выглядывала знакомая ткань. Дружинник снял нить, и вот в его ладони лежало то, что воевода и Торей так старательно скрывали.

Как?..

— Ну и ну, — низким голосом протянул Высокий и покрутил мешочек. — Как странно, что люди, бьющиеся за мир, так легко готовы позволить ему сгинуть.

Они прознали! Что теперь будет? Дружинники так скрутили воеводу по поручению Тонара, не иначе! Выходит, ему доложили?

Высокий велел всем нам следовать за ним по доброй воле, пока не стало худо, и вот нас завели в просторную хоромину с круглыми окнами под самым потолком на каждой стене. Место напомнило мне дно колодца. У одной из стен находился расписной деревянный стул, высокий и широкий, с подставками под руки, напоминающими лапы зверя, слева от него располагались лавки, напротив которых был стол. А за столом стояли старший и младший княжичи. Видеть их вместе было такой же редкостью, как и камень, который Высокий держал в руке. Торей выглядел удивленным, а вот Тонар на миг позволил себе грустную улыбку.

— Нашли?

Высокий протянул ему находку и поклонился. Тонар взял мешочек в руки и, немного сдвинув ткань, заглянул в него. Его глаза распахнулись, завороженно глядя на камень. Взгляд Торея перебегал с Кисея на меня, на Наяну и Вария и возвращался ко мне. В глазах читался вопрос: «Ты ему рассказала?»

Нет, не я. За все дни я и не подумала бы говорить правителю Великих лесов, что его приказа ослушались!

— Значит, пока мы размышляем, как нам остановить огонь, воевода Западного лагеря скрывает столь ценную вещь, — холодно произнес Тонар, не отрывая взгляда от Тола.

— По моей просьбе, — тут же вступился Торей и встал перед братом. — Я велел ему…

— Замолчи! У него своя голова на плечах есть, ты ему не князь. — Тонар сжал камень и испепеляюще посмотрел на него. — А впрочем — обоих в темнице запереть!

Что?

Торей не собирался противиться и покорно позволил Высокому взять себя под локоть, чтобы увеcти.

— Как ты прознал? — бросил напоследок Торей. Тонар не сразу ответил, сначала вглядываясь в лицо брата и размышляя, надо ли говорить.

— Кому-то судьба Овтая не столь безразлична, как вам. Через слуг мне доставили клочок пергамента. Увести!

— Стойте!

Я подалась вперед, и тело задрожало. Взгляд старшего княжича пугал, я еще не видела его таким озлобленным, даже когда Торей ударил его в коридоре. Но теперь и ему, и Кисею грозила темница, а если Тонар потеряет рассудок, то и казнь… Высокий и впрямь замер, задержавшись вместе с младшим княжичем возле Тонара.

— Они из-за меня его прятали.

Лучше от моих слов явно никому не становилось, и потому я продолжила:

— Журавль засиял, потому что я его коснулась. Я не умерла, потому что была ойме, а потому он не смог вытянуть из меня душу — я уже ею была. Я — тот дух-хранитель, которого призвал Торей на свою защиту. Тол бесполезен, если не в руках того, чье желание Каргаш исполнил. Он уничтожит огонь, но взамен испепелит меня. Так сказал хранитель.

— Замолчи, — выдохнул Торей так тихо, что я не сразу поняла. Тонар подошел ко мне, но я не решалась поднять взгляд и разглядывала его сапоги — из черной кожи, начищенные, с загнутыми носками. Я не могла оказаться с ним лицом к лицу, ведь он — почти нареченный валгомский князь, а я всегда была и останусь простолюдинкой, случайно погибшей в лесу и задержавшейся по глупой ошибке в этом мире. Мирская язва — вот кем я была.

— И ты готова взять его?

Голос Тонара менялся с удивительной быстротой. То он был злобным, теперь же звучал мягко и слегка удивленно.

Торей знал, что, если обман раскроется, его могут казнить? Знал, что понесет наказание за непослушание?

Я подняла взгляд на Тонара и кивнула. Он молчал, пожалуй, слишком долго. Мир словно застыл в ожидании того, что неминуемо должно случиться, от чего все эти дни убегали мы трое, из-за чего я кричала на Торея, того, о чем он будет вспоминать снова и снова, пока не закончит свой путь.

— Откуда ты, Ава? Где твой дом? — вдруг спросил он.

Моим домом когда-то было чудесное место, расположившееся посреди Равнин. Там было поле и речка, и множество цветов в округе. Там пели песни вечерами, гуляли всей деревней свадьбы и рождения, жгли костры и танцевали на Очижи. Ветер обнимал березы, и те смущенно шумели, а солнце всегда светило ярко. Эта деревня появилась задолго до моего рождения, простоит много зим и после смерти. Но где бы я ни оказалась, как бы меня ни прогоняли, душа моя всегда будет тянуться туда, где шумели березы.

— Радога, что на Великих равнинах.

— И у тебя, верно, есть семья?

— Была. Они похоронили меня.

— Я хотел бы позаботиться о них. В благодарность за то, что ты прикоснешься к Толу.

— Ты что, не слышал ее? Она умрет! — рявкнул Торей. Он дернул плечом, скидывая руку, и подошел к нам, заслонив меня собой. — Мы найдем другой способ погасить огонь. Он наверняка есть!

— Ты знаешь, что нет.

И это, должно быть, худшее, что он мог услышать от меня в этот миг. Торей обернулся и обреченно посмотрел на меня. Он знал: больше не осталось выбора. Теперь Тонар знал о Толе, и, если не исполнить его волю, и Торей, и Кисей могут погибнуть. На себя ему еще могло быть наплевать, но вот на жизнь друга — нет. Торей должен был выбрать, но он не мог. Поэтому, кем бы ни был тот, кто рассказал про камень, я была ему благодарна. Он медленно покачал головой, когда я положила руку ему на плечо и улыбнулась.

— Во мне тоже есть храбрость, помнишь?

Он судорожно втянул воздух и сжал губы.

— Будь же и ты храбрым ради меня.

Торей сжал мою ладонь и зажмурился, будто хотел, чтобы все вокруг исчезли, оставив только нас двоих. Мы еще о стольком не успели поговорить, столько рассказать друг другу. Он так и не знал, как я нашла его, какие слова напевала мне Ируна, а мне никогда не увидеть, как он живет. Зато умирать ему не будет страшно, ведь там его буду ждать я, верный друг, когда-то считавшийся врагом.

Я протянула свободную ладонь к Тонару. Он медлил, размышлял, но затем желание все закончить взяло верх, и он перевернул мешочек над моей рукой. На нее вынырнул прозрачно-огненный камень. Торей нехотя отпустил меня, и я отошла в сторону. В прошлый раз Каргаш сиял так ярко, что болели глаза. Интересно, как засветится Тол?

«Если тебе повезет, Тол просто сожжет тебя», — вспомнились слова Чиндяя. Я чувствовала, что вот-вот передумаю. Поднеся камень к губам, я прошептала:

— Спаси Овтай и Келазь.

Стоило мне договорить, камень вдруг стал горячим. Пламя внутри него закрутилось, забилось о края, а затем вырвалось наружу, кольцом прокатившись по хоромине и вылетев восвояси через стены. Ноги подкосились, и я присела на пол. Камень выпал из ладоней.

Как жаль, что с Тифеем не свиделась.

Раздались тяжелые шаги. Торей пнул от меня Тол и присел рядом, взяв за плечи, заглядывая мне в лицо.

— Ава.

Его голос звучал взволнованно, но все равно успокаивал меня.

— Мне не больно, — отозвалась я. Я и вправду не чувствовала боли. Тонар кивнул Высокому:

— Проверьте, что с лесами.

Тот вмиг скрылся в проходе. Кисей, Наяна и Варий глядели испуганно, но молчали, будто не решаясь заговорить. Торей помог мне подняться, но когда я подала ему руку, то ахнула: пальцы начинали чернеть.

20. Звезды на потолке

Стало невероятно холодно, будто я оказалась зимой посреди поля, и лютый ветер пронизывал до костей. Тело задрожало. Тепло покидало меня.

Я сжала ладони, желая спрятать их черноту ото всех, но Торей все видел. Он ухватил меня за запястье, так аккуратно, словно я была хрупкой драгоценностью, и повернул руку сначала одной, затем другой стороной. Пальцы были обуглены, как полено, выпавшее из печи. Казалось, если на них дунуть, то с кончиков сорвутся искры.

Высокий вбежал в хоромину, вид у него был изумленный.

— Княжич. Исчезло пламя!

Получилось.

На душе вмиг стало спокойно, и я расслабила плечи. Оставалось надеяться, что и на Равнинах гниль прекратила распространяться, а то и вовсе исчезла. Дремота подступала, и веки потяжелели.

— Ава.

Я улыбнулась этому голосу и приоткрыла глаза.

— Что-то я устала.

Он не плакал, но на его лице была такая смиренная печаль, что стало больно. Вдруг она никогда не сойдет?

— Иди сюда.

С этими словами я почувствовала, что воспарила над землей: Торей взял меня на руки, словно дитя. Я бы и хотела возмутиться, но стало так приятно, и вся усталость прошла, оставляя после себя слабость и желание уже больше никуда не спешить. Я словно что-то упускала из виду…

Я прикрыла глаза, и мне померещился родительский двор. Ярко светило солнце, и день выдался погожим. Ветер приглаживал траву и шуршал ею, разнося в воздухе вкусный запах маминой стряпни. Мои волосы растрепались, щекотали кожу, и я стояла у забора, глядя на крыльцо. Вот бы подняться на него, зайти в избу…

— Что нам делать? — тихо спросил Кисей.

Ему никто не ответил. Моего плеча коснулась чья-то рука. Кисей склонил голову.

— Ты всегда была смелой, Ава, — улыбнулся он, и его голос дрогнул. «Нет, не печалься, прошу», — хотела сказать я, но силы покидали с каждым вздохом. Варий оставался на месте, но когда Торей развернулся лицом к нему и Наяне, то поклонился.

Наяна почему-то заплакала. По кому она печалилась? По мне? Вот уж и впрямь диво.

— Прости меня, Торей, — едва слышно выдохнула она.

Она тоже склонила голову, а затем и вовсе поклонилась всем телом. Так они и стояли, пока Торей не вынес меня из хоромины.

Он нес меня куда-то, но я не смотрела по сторонам. В его руках было так спокойно, будто весь мир исчез, и осталось лишь это место, рядом с ним. Он был тем, кого я боялась. Он стал тем, кто подарил мне покой.

— Хочется спать.

— Побудь со мной еще немного, прошу.

Я ощутила под собой что-то мягкое и открыла глаза. Мы были в его покоях, и в закатных лучах солнца на потолке мерцали звезды. Торей опустился рядом, натягивая на меня покрывало.

— Так лучше?

Я кивнула. Веки тяжелели, но я силилась не закрывать их. Так хотелось посмотреть на него еще немного.

— Я ни о чем не жалею.

— Да замолчи, — зажмурился он и хотел было отойти, но я ухватила его за рукав.

— Останешься рядом, пока я не усну?

Торей резко отвернулся и запрокинул голову.

Нет, не стыдись своих слез. Они говорят, что тебе не все равно.

Глаза закрывались.

— Торей.

— Я здесь, — быстро сказал он хриплым голосом и сел ближе, перехватывая мою ладонь и прижимая к груди. — Я буду рядом. Конечно, я буду.

Позабыв о стыде, я положила голову ему на грудь, а он обнял меня свободной рукой. Какое-то время мы молчали, и это было так здорово — находиться в тишине с дорогим сердцу человеком. Я так и не полюбила его как мужчину, мне было всего дороже то, что родилось между нами: верность друг другу, несмотря на происхождение и разногласия. Мы не пытались менять друг друга, но поддерживали решения каждого, и пусть эти решения вели нас к ошибкам, мы смело встречали их вместе. Я свободно дышала рядом с ним, а он, я надеялась, стал немного счастливее. Быть может, весь путь и не был пройден зря?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что неправильно прочитал заклинание и позволил мне стать собой. Та жизнь в Радоге… я любила ее, но жизнь рядом с тобой, хоть и короткая… была счастливой.

Он молчал, но я знала, что внутри него бушевали чувства. Я слишком хорошо его знала.

— Не такой уж ты и страшный.

Его грудь задрожала, но у меня уже не было сил поднять взгляд. Он крепче прижал меня к себе и прильнул губами к макушке. Дрожащее дыхание обжигало, и это было самым приятным ощущением.

Я моргнула и с силой открыла глаза. Мне хотелось побыть с ним еще немного, взять клятву жить счастливо, отправиться в путь по миру, встретить женщину, которую он полюбит, но он и так знал, чего я желала ему. Жизни. Пусть и с невзгодами, но жизни. И прожить ее нужно несмотря ни на что.

Я моргнула еще раз, и звезды на потолке погасли.

21. Зажги по мне огонь

Торей ненавидел себя за то, что не сдержал слез. Будто это он обращался пеплом с каждым вздохом, будто ему было страшно. Да, так и было. Ему было страшно смотреть, как угасала Ава, но вот она сама не боялась. Ей был чужд страх, с самой первой встречи чужд. Он еще тогда удивился, как в таком крошечном теле умещается столько силы: и ночью рискнула душить его, и при всех воеводах, и не побоялась разделить проклятье, и хранила тайну, думая, что предает свой народ. Ава была сильной и тем пленила его. Рядом с ней и он должен был становиться смелее.

— Спасибо, что стала моей храбростью.

Она ничего не ответила, и тогда Торей опустил взгляд. Вокруг Авы лежал черный пепел. Он сыпался с нее, как снег теплой зимой. Пеплом обернулись и одежда, и волосы, и все тело. Ее рука лежала в его ладони, и он больше не чувствовал ее.

Ее больше нет. Эта мысль пронзила сердце, и Торей уже не сдерживал слез. Он разрыдался, как маленький ребенок, заплутавший в лесу. Она так и не услышала его благодарность? Он слишком долго молчал?

— Ава? — позвал он, но никто ему не ответил. Она и вправду ушла. И от этой мысли на душе стало невыносимо тяжело. Боль рвалась наружу похлеще зверя, что жил внутри. Она разрывала душу, сердце, горло, не давала вдохнуть, душила. Он не знал, как унять ее, да и не хотел. Пусть душит, пусть разорвет его сердце!

— Жди меня в Тонаши. Обещаю, что найду тебя там.

Он коснулся губами ее лба, и тот от прикосновения рассыпался, а вслед за ним и все тело Авы. В руках Торея остался лишь пепел.

Никто за ним не пришел, потому что никто не решался потревожить его. А он не решался выйти и сказать, что Ава умерла. Исчезла. Все, что осталось, — прах, который он соберет и отвезет на Равнины… или же?.. Нет, на Равнинах покоится девочка из Радоги, а эта девушка не принадлежала ни к одному народу. Она была только своя собственная, ее уже не тяготили ни принадлежность к народу, ни устои семьи, ни обещания, которые с нее брали силой. Он еще подумает, какое бы место могло стать достойным, чтобы хранить покой души, слишком задержавшейся в этом мире.

Он так и уснул в постели, полной пепла, и спал на удивление крепко и спокойно. Ему не мерещилось дурное, и даже проклятье будто впервые за столько зим сжалилось и на время отступило. А на рассвете, когда комнату залило лучами солнца, в покои ворвался свежий ветер. Торей с ужасом понял, что сейчас весь пепел разлетится во все стороны, и вскочил с кровати. Пепел дотлевал в лучах солнца.

Торей бродил по замку, не понимая, куда ведут его ноги. Вчерашним утром он был полон желания жить и действовать, а сегодня не хотел ни говорить, ни есть, ни дышать.

В замке, разумеется, царила суматоха: леса перестали гореть! Теперь можно жить спокойно, готовиться к торжеству по случаю возвращения наследного княжича, да еще и скоро новая княгиня Великих лесов подарит валгомцам будущего правителя! Что им всем до смерти простолюдинки, спасшей мир…

Он спустился к выходу из замка и хотел отправиться к морю, но не успел: на него налетел слуга. Имени Торей не мог вспомнить, все смешалось в голове. Слуга извинился, что отвлекал от дел (это каких же?), но в замок приехал мужчина с Великих равнин и просит встречи с младшим княжичем и его спутницей.

— С Авой? — удивился Торей, и слуга закивал.

Его спутницей. Вот как ее воспринимали.

— Да, да, с ней! Сказал, с позволения князя Пуреза прибыл и просит встречи.

— А сам назвался?

Торей видел, как поглядывали на Аву в хоромах Пуреза, и уже было решил, что кто-то дерзнул приехать свататься, но…

— Тифеем звать. Служит в дружине, сказал. Так что передать велите?

Торей не помнил, как мчал к выходу, где слуга оставил гостя. Заходить в замок он отказался — мол, не по государственному же, а по личному делу приехал, — а потому ждал во дворе.

Это был мужчина ниже Торея на голову. Светлые кудри были растрепаны с недавней дороги, голубые глаза оглядывали двор. Он был худоват для того, кто служил в дружине, но с ровной осанкой и крепкими руками.

Завидев Торея, Тифей поклонился.

— Прости, что дерзнул приехать незваным, княжич Торей! Мое имя Тифей, я…

— Я знаю, кто ты, — выдохнул он. — Она рассказывала.

Его брови дернулись, и лицо исказило волнение.

— Так это правда? Ава, она… жива?

Меньше всего Торею сейчас хотелось утешать несостоявшегося жениха. Самому бы чувства обуздать. И слова в голову не лезли, будто совсем ни одного не знал. Да и что он скажет? Как начнет?

— Если она не захочет меня видеть, я пойму. Но все же… все же прошу, тогда скажите ей, что я приезжал и хотел с ней свидеться! Я говорил с ее родителями, знаю, что они сочли ее кулостямой, но я… я не сочту! Слышал о таком колдовстве, не сочту!

— А ты видел когда-нибудь море? — вдруг спросил Торей, и гость от удивления забыл, о чем говорил.

Тифей опешил и покачал головой, явно не понимая, к чему такой вопрос.

— Пройдемся вдоль него. И я расскажу тебе все.

И Торей улыбнулся незнакомцу, хотя таким ли уж незнакомцем был Тифей? Он знал его по рассказам Авы, и пусть в них ее жених представлялся ему глупым юнцом, он все же прибыл сюда и пока не сказал ни одного дурного слова. А если скажет, Торей вмиг выкинет его вон. Но пока они шли вдоль моря, и вода шумела, пока ветер трепал волосы, и ему думалось, что это душа Авы удивлялась тому, с кем Торей сейчас говорил, — пока ему думалось, что она наконец-то обрела свободу, ему и самому дышалось легко.

От автора

Мое знакомство с мифологией народов Мордовии началось со случайной встречи во время работы журналистом, и с тех пор я влюбилась в эту культуру. Книга в ваших руках — итог моих исследований, щепотка фантазии и нежность к чужому, ставшему родным. Для меня было важно заинтересовать этой культурой, при этом не переврав ее. Поэтому я не использую в книге настоящие названия народов или богов, но моя история вдохновлена ими.

Прототипами двух народов в книге стали существующие народы Мордовии — мокша и эрзя. Упоминания о них есть еще в источниках XII века. И на основании анализа археологических культур существует два мнения: 1) была древняя общемордовская народность, которая в середине первого тысячелетия н. э. разделилась на мокшу и эрзю; 2) мокша и эрзя были разделены изначально, и общая культура никогда не существовала, но народы дружили до прихода Золотой орды в XIII веке. Версии представлены в научной статье кандидата исторических наук Национального исследовательского Мордовского государственного университета О. В. Абрамовой «К вопросу о структуре мордовского этноса».

Я объединила две версии, и получилось это: «Единый народ из-за внешнего врага распался на два враждующих субэтноса».

Упрямство и чувство гордости — так охарактеризовал эти народы историк из краеведческого музея Алтайского края, когда я приходила на лекцию о народах, проживающих в моем родном регионе. Мои валгомцы и шиньянцы тверды в своих убеждениях и чтят традиции, гордятся своими корнями. Они верны в первую очередь себе, и я надеюсь, что правильно прочувствовала характеры прототипов своих героев.

Мифология народов Мордовии тоже одна из моих любимых тем. В книге упоминается несколько богов, а прототипами стали те, которым в реальности поклонялись или поклоняются до сих пор.

Верховный бог Кшай

Прототип: Шкай (мокш.) / Нишкепаз (эрз.) — высший бог, создатель всего.

По мокшанской легенде о сотворении мира, Шкай жил на камне в первобытном океане. Однажды он плюнул в воду, и из его плевка родилась птица. Велел ей Шкай достать со дна океана землю. Птица покорилась, но утаила немного земли во рту. Шкай же велел земле разрастись по поверхности океана, и тогда земля начала расти и во рту птицы, разрывая ее изнутри. Выплюнула птица землю, и стала та горами. Шкай прогнал птицу, но та хотела навредить его творениям и послала тучи на небо. Обернул их Шкай дождем, что пролился на землю и оживил ее. В этой истории птица представляет злое начало, которое когда-то было создано богом.

Бог царства мертвых Таншай

Прототип: Шайтан (мокш.) / Идемевсь (эрз.) — злой дух, противостоящий Шкаю и другим богам пантеона.

Покровительница шиньянцев Светава

Прототип: Мастор-ава (мокш.) / Масторава (эрз.) (от эрз., мокш. мастор — «земля») — богиня плодородия в мифологии народов Мордовии. Ей молились в надежде на хороший урожай, деторождение и женское здоровье. В древние времена была покровительницей мира и покоя. Часто ее представляли темноволосой красавицей, бродящей по полям.

Покровительница валгомцев Видава

Прототип: Ведь-ава (мокш.) / Ведява (эрз.) (от эрз., мокш. ведь — «вода») — богиня воды. Считалось, что она заботится о здоровье и любви, а еще помогает в родах. Ее образ неоднозначен, в одних источниках Ведяве поклонялись, в других — ее страшились. Чтобы задобрить богиню, люди во время молений бросали в реки лепешки и яйца. Представала в образе женщины со светлыми волосами, после принятия христианства — русалки.

Богиня леса Верава

Прототип: Вирь-ава (мокш.) / Вирява (эрз.) (от эрз., мокш. вирь — «лес») — лесная богиня, которая могла вывести заплутавших путников на нужную тропу или же оставить их в своих владениях. Имеет вид обнаженной женщины, часто одноногой, с грудями, переброшенными через плечи. Такой жуткий образ объясняется страхом перед лесной чащей. Часто в сказках лес противостоит человеку как злой дух.

И конечно же, у народов Мордовии есть множество легенд. Меня покорила история о несчастной девушке, которую выдали замуж за медведя. Как бы она ни плакала и ни молила, родители ее не слышали. И вот она стала женой зверя. Да только зверь умел обращаться человеком и в общем-то оказался неплохим мужем. Увел он ее в лес, под присмотр своей хозяйки, лесной богини Вирявы, и жили они хорошо. От союза девушки и медведя родился мальчик, чьей силе не было равных среди людей.

В романе я объединила эту легенду и культ луны народов эрзя и мокша. Торей обращался именно после полнолуния, так как в древности убыль луны приравнивалась к ее смерти, и Торей каждый раз, испытывая боль, будто умирал и возрождался медведем, как возрождалась луна, а затем снова умирал, чтобы стать человеком.

Благодарности

Эта книга вряд ли была бы написана, если бы не одно поворотное обстоятельство. Оно привело в мою жизнь новых людей, а еще показало, какие у меня потрясающие близкие. И я хочу сказать спасибо тем, кто помог мне прийти в себя и написать эту историю.

Моей маме Тамаре. Спасибо, что ты лучшая.

Моей сестре Лене. Спасибо, что всегда рядом.

Моему папе Андрею. Спасибо, что у меня твой характер.

Моей семье. Спасибо, что вы верите в меня даже больше, чем я сама. Мне действительно повезло, что у меня есть вы.

Моей подруге Насте. Спасибо, что в самое темное для меня время ты осталась рядом.

Моей бете Тосе. Спасибо за дружбу и за то, что вычитывала «Журавля» сотню раз.

Моим близким подругам Любе, Наташе, Вике, Ане и Владе. Спасибо, что заставляли есть булочки с корицей, вытаскивали на прогулки и предлагали жевать гудрон во дворе. За то, что идете со мной одной дорогой уже много лет.

Моему мужу. Спасибо, что учил имена персонажей и поддерживал меня.

Моему ответственному редактору Арине Ерешко за тепло, поддержку, крутые идеи и невероятный мэтч.

Моей команде издательства МИФ. Какие же вы все крутые!

Моему литагенту Уне Харт. Спасибо, что поверила в эту историю, а потом поверила снова.

Команде бюро «Литагенты существуют». Спасибо за то, что делаете.

Писательнице Мари Воробьи. Твой восторг от истории зажигал меня снова и снова.

Чатику «Соавторы». Спасибо за всю поддержку и за каждого из вас.

И мне. Спасибо, что не подвела себя.

Увидимся на страницах новой истории ♥

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Арина Ерешко

Литературный редактор Мария Самохина

Арт-директор Галина Ересина

Иллюстрации на обложке, нахзаце, оформление блока Вероника Переясловская (centaurea)

Иллюстрация на форзаце пихта

Леттеринг Юлия Кузнецова

Корректоры Евлалия Тросницкая, Дарья Журавлева, Римма Болдинова, Юлия Молокова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Валгомцы — от эрз., мокш. ши валгома шире — «запад».

2

Покай — праздничное платье народов Мордовии, украшалось традиционными орнаментами.

3

Шиньянцы — от мокш., эрз. шинь стяма шире — «восток».

4

Душа (мокш.).

5

Знак (эрз.).

6

Медведь (мокш.).

7

Название рун.

8

Кудо — дом (эрз.). По мифологии романа домовой.

9

Вирь — лес (эрз., мокш.). По мифологии романа злой лесной дух.

10

Лисица (эрз.).

11

Праздник Великого дня, Пасха (мокш.). В этот день устраивалось поминовение предков.

12

Журавль (мокш.).

13

Огонь (эрз., мокш.).

14

Пасха (эрз.).

15

«Пиво предков». Медовуха.

16

Скрипки и волынки (эрз.). Одни из национальных музыкальных инструментов.

17

Кладбище, могильник (эрз.). По мифологии романа — хранитель кладбища.

18

Ков — луна (эрз., мокш.). Здесь — богиня луны.

19

Нож для готовки.

20

Восставшей покойницей, от «куло» (эрз.) — покойник, «стямс» (мокш.) — вставать, подниматься.

21

Герои сказок народов Мордовии.

22

Душа (мокш.).

23

От эрз., мокш. якшама шире — «север».

24

Журавлиная тропа (эрз. Каргонь ки) — так называли Млечный Путь.

25

Деревянные кружки без ручек.

Content

Лидия Платнер
Когда засияет Журавль

Информация от издательства

Восходит на западе мгла

1. Пламенник на вражеской стене

2. Мертвая невеста на привязи

3. Обещание

4. Военный совет

5. Ночь

6. Три — с востока, два — с запада

7. Притворись, что мы заодно

8. Проклятый Овтай

9. Уже не сказка

10. Лагерь

11. Души маленькой деревушки

12. Больше, чем ты думаешь

13. Мой последний сон

14. В лесу покоились двое

15. За решеткой

16. Каргаш

17. Репа, бунт и ворон

18. Покорись

19. Стрела и случай

20. Очижи

21. Свет перед закатом

22. К тебе с последним словом

23. Я выбираю свою смерть

24. Когда засияет Журавль

25. Тебе пора идти

Грядет с востока ветер

1. Настойка полыни в кармане

2. Мой далекий свет

3. Зола для гостей

4. Их было трое

5. Глупо

6. И пусть меня никто не отыщет

7. Там, где наши пути разойдутся

8. На Равнинах

9. Кулостяма

10. Через горящий лес

11. В гостях у вирьси

12. По ту сторону решетки

13. На пути в Келазь

14. В плену твоих желаний

15. Девочка из Радоги

16. Журавлиная тропа

17. Каргаш и Тол

18. Обо мне заплачет небо

19. Непрощенные

20. Звезды на потолке

21. Зажги по мне огонь

От автора

Благодарности

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания