Гардемарин ее величества. Сатисфакция

Глава 1

— Нет, ну ты посмотри!

Поплавский без особого стеснения заехал мне локтем под ребра. Вроде бы в шутку, но с такой силой, что я от неожиданности выпустил из рук здоровенный чемодан. Который тут же скользнул пузатым боком по заднему бамперу «Икса» и ткнулся углом в асфальт. Из его недр тут же донеслось характерное позвякивание.

— Осторожнее, ваша светлость! — прошипел Поплавский. — Вообще-то там гостинцы. Для уважаемых людей.

Судя по колоссальному весу чемодана, который даже я еле смог поднять, и самих гостинцев, и запланированных визитов к уважаемым людям у Поплавского имелось предостаточно. Да и себя любимого он, разумеется, тоже не забыл.

— Чего ты там такое увидел? — проворчал я, потирая ушибленные ребра.

— А ты сам как думаешь? — Поплавский вытянулся, приложил руки к глазам, изображая, будто разглядывает что-то в бинокль что-то у меня за спиной, и громогласно объявил: — Докладываю, ваша светлость: торпедные катера прямо по курсу! Наблюдаю корму интересной конструкции… Две кормы!

Я с недоумением развернулся и тут же снова чуть не уронил чемодан — на этот раз от смеха. Судя по тому, куда были обращены импровизированные окуляры, корма — точнее, обе кормы — действительно имелись. И двигались не то чтобы прямо по курсу, но все еще в зоне прямого наблюдения — шагах этак в двадцати по тротуару.

Одна в тесной черной юбке, вторая — в джинсовых шортах символической длины. Услышав голос Поплавского, девушки обернулись и тут же принялись улыбаться и махать изящными ручками.

— Ну, что стоите, господа унтер-офицеры? — уже заметно тише поинтересовался тот. — Я уже и так, можно сказать, сделал всю работу… Какого якоря вам еще надо?

— Да ну тебя, — лениво отозвался Камбулат. — Уезжать пора, а ты все… исполняешь.

— Я пас. — Я пожал плечами. — Будущему гардемарину положено думать о службе.

— Ага, знаем мы твою службу… Княжна, рыжая, глазастая, роста вот примерно такого. — Поплавский коснулся пальцами чуть ниже плеча. И тут же развернулся к Корфу. — Антоша, родное сердце, ну хоть ты?..

Его благородие барон несколько мгновений стоял, но потом все-таки собрался с силами и чуть ли не бегом рванул догонять девчонок. И дела у него, похоже, пошли неплохо: Корф не мог похвастать ни брутальной физиономией и мускулатурой Камбулата, ни раздолбайским обаянием Поплавского, но зато был учтив и, пожалуй, даже очаровательно мил в своей неуклюжести.

Да и школу прошел неплохую.

— Горжусь, — прошептал Поплавский, утирая ладонью несуществующую слезу на щеке. — Наш мальчик, наконец, становится мужчиной.

— Мужчиной Корфа сделает мичманский чин. — Я снова подхватил чемодан и, наконец, затолкал его в багажник. — За дело господа.

— Пффф, тоже мне дела. — Камбулат двумя точными бросками отправил на заднее сиденье «Икса» спортивные сумки. — Сесть да доехать. Семьсот километров в два водителя.

— В одного. — Поплавский жестом фокусника выудил из багажника запотевшую бутылку и с негромким хлопком открутил пробку. — Лично я собираюсь напиться еще до того, как мы выберемся за КАД.

— И, разумеется, будешь, — вздохнул Камбулат. — Высосешь два литра, а мне потом останавливай каждые десять минут.

— Ну зачем же? Просто нажимаешь кнопочку, стекло опускается…

— Виталик, блин!

В конце концов даже я не выдержал и заржал, и остатки погрузочных работ прошли под дружный гогот трех унтер-офицерских глоток. Я мог только догадываться, зачем и для кого они набрали столько барахла, но лишних вопросов задавать, конечно же, не стал.

А может, стальное брюхо «Икса» так тянуло к земле совсем другое — груз ответственности. И тех задач, которые я повесил на хрупкие… ладно, не такие уж и хрупкие плечи товарищей.

— Постарайтесь не забыть, — вполголоса проговорил я, когда Камбулат забрался на место водителя. — Я понимаю, что будет непросто, но…

— Сделаем. Будет исполнено, ваша светлость, — отозвался Поплавский.

На этот раз без тени улыбки на лице. Когда доходило до дела, он умел перевоплощаться моментально, разом превращаясь из весельчака и балагура в кого-то другого. Внимательного, собранного и взрослого. Уже не мальчишку, а настоящего дворянина и офицера, которому я мог доверить и свою тайну, и вещи куда серьезнее.

Из двоих моих то ли разведчиков, то ли посыльных главным был именно Поплавский — хоть в Ставропольской губернии слово старшего из князей Камбулатовых стоило немногим меньше, чем воля почти всемогущего Совета — в столице. Один мой товарищ отправлялся домой, на юг.

Второй — в Москву. Поболтаться по городу, навестить родню и друзей семьи. Послушать, о чем шепчутся во дворцах, на загородных дачах и в заведениях, которые редко открывают свои двери для простых смертных. Прощупать столичную публику… и заодно хотя бы попытаться задействовать возможности, об истинных пределах которых я пока мог только догадываться.

Пожалуй, у Поплавского было немногим меньше тайн, чем у меня самого.

Жизнь в очередной раз описала лихой оборот, с размаху забрасывая события на очередной виток спирали. Но если в девяносто третьем году моих будущих союзников собирали генералы, высшие чины государства и главы древнейших столичных родов, то сегодня я по настоящему мог рассчитывать только на соседей по блоку.

Три унтер-офицера Морского корпуса, едва закончившие второй курс. Мой новый Совет безопасности. Моя крохотная гвардия — против матерых вояк, у каждого из которых за плечами опыт в десятилетия. Политиков, интриганов, сыскарей, Одаренных и еще бог знает кого. Безумная, безнадежная затея.

Впрочем, именно такие мне всегда и удавались.

Поплавский устроился рядом с Камбулатом, и тот тронулся. Проехал пару метров, опустил стекло и пижонски вывалил на дверь свободную руку. Якобы от жары, хотя могучая система климат-контроля «Икса» наверняка справилась бы куда лучше легкого ветерка с Невы. Из салона послышался раскатистый бит, и хриплый мужской голос возвестил, что нас учили жить, нас учили лишнего не брать.

Никогда не любил отечественный якобы-бандитский хип-хоп, но в этом определенно что-то было. Как минимум — способность буквально с половины куплета превратить двоих водоплавающих унтеров в самых обычных девятнадцатилетних шалопаев, ухвативших от жизни солнце, крутую тачку с музыкой, пол-багажника пива и целых семьсот километров дороги.

«Икс» без особой спешки развернулся на перекрестке, прокатился еще несколько метров и вдруг рявкнул двигателем, приподнял капот и рванул по набережной на все триста с лишним лошадиных сил, унося моих товарищей по горячему асфальту куда-то в лето.

А я остался. Шестидесятилетний старикан, обосновавшийся в крепком юном теле, прежний обладатель которого наверняка отдал бы все на свете, чтобы сейчас сидеть на заднем сидении удаляющейся черном машины в окружении сумок и приятно позвякивающих пакетов. Я лишь на мгновение ощутил отголосок того, что каким-то чудом смогло дотянуться оттуда, где мне навсегда осталось неполных двадцать.

Дотянулось — и снова исчезло за черной пеленой, разделившей светлейшего князя генерала-фельдмаршала Владимира Градова и Владимира Острогорского.

— Ну, как успехи? — поинтересовался я у вернувшегося с амурных подвигов Корфа.

— Лена и Оксана, — важно отозвался тот, лихим жестом матерого ловеласа прокручивая в пальцах телефон. — Плюс два номерка в копилку, ваша светлость.

— Ага. — Я развернулся и неторопливо зашагал обратно к дверям Корпуса. — А кому писать будешь — Лене или Оксане? На свидание позовешь?

— Я… Я не знаю, — замялся Корф. — Оксане… А может, Лене?..

Как и следовало ожидать, его благородие барон в уроках обольщения прекрасного пока не продвинулся дальше знакомства. И не только не знал, что в таких случаях положено делать дальше, но и, похоже, даже не запомнил, кто из девчонок Лена, а кто… как ее там?.. Вторая.

А великого гуру, способного пролить свет на очередную премудрость амурных дел, как назло, только что увезли куда-то в сторону Благовещенского моста.

Так что нам оставалось только вернуться в штаб-квартиру на третьем этаже и продолжить… в общем, продолжить?

— Как улов? — негромко поинтересовался я, когда мы с Корфом миновали проходную. — Если что — я сейчас не про девчонок.

— Улов… улова нет. Я уже поднял все, что было в открытом доступе — да и в закрытом тоже… Вовка, ну сам понимаешь — я ведь не аналитический отдел СК! — Корф вдруг заговорил быстрее, будто оправдываясь. — И в одиночку такую работу…

— Нет, ты не отдел СК. — Я шагнул на лестницу. — Ты намного круче. И уже делал то, с чем не справились аналитики. Можно сказать, как раз в одиночку. Так что… В общем, не переживай. — Я хлопнул Корфа по плечу. — Если уж даже ты не смог, значит, и правда — глубоко собака зарыта.

— Еще как! Про кого бы там ни говорил Распутин — ребята серьезные.

— И опасные, — кивнул я.

— Раз уж Келлер их не сдал — опаснее некуда, — продолжил Корф. — Морозов ему наверняка чем только не грозился — а молчит, как рыба об лед.

— Ну… Может, он не потому молчит. — Я пожал плечами. — А просто никого в глаза не видел, кроме мелкоты. Не забывай, Антоша, Келлер — фигура чисто номинальная. Говорящая голова — прямо как твой любимый блогер в маске.

— Не любимый, — буркнул Корф. — Он мне вообще даже не нравится.

— Неважно. — Я махнул рукой. — Так или иначе, очень многое было завязано на Распутина. И не него и повесили всех собак. Насколько мне известно, следователи решили назначить виноватым во всем именно их с сыном.

— А ты как думаешь?

— Я думаю — чушь собачья. Заговор такого масштаба старику не по зубам. — Я достал из кармана ключ и отпер дверь, ведущую в штаб-квартиру. — Так что тут скорее уж сработает классический принцип: ищи, кому выгодно.

Корф тут же принялся пожирать меня глазами. На него иногда накатывали такие вот приступы — то ли восхищения, то ли любопытства, то ли слепого почитания, то ли всего сразу и по чуть-чуть. Иногда мне даже казалось, что парень и правда видит на месте ровесника меня-настоящего — убеленного сединами Серого Генерала. С полным комплектов орденов и знаков отличия.

— И кому же выгодно? — разве что не с придыханием спросил он?

— Иберийцам, — вздохнул я. — И прочим хмырям, которые притащили сюда Георга… Кстати, ты смог что-нибудь про него накопать?

— По нулям. Абсолютно безупречная биография. — Корф плюхнулся на диван и достал из кармана телефон. — Завел страницы в соцсетях. Подписчиков уже…

— Как у меня? — усмехнулся я.

— Побольше. Раза в четыре.

Чего и следовало ожидать. Его светлость герцог Брауншвейгский и раньше весьма удачно обзаводился союзниками и почитателями, а уж после подвигов на буксире его акции и вовсе взлетели до небес. И, в отличие от меня, он ничуть не стеснялся сниматься для обложек журналов, светиться на телеканалах. Интервью, пресс-релизы или по меньшей мере коротенькие записи в соцсетях появлялись чуть ли не каждый день.

Однако никаких притязаний Георг еще не заявил. Обходился даже без намеков… пока что. Но я почему-то ничуть не сомневался, что затишье было лишь временным и непременно принесет за собой бурю.

Как бы не похлеще той, что разразилась в девяносто третьем.

— Слушай… — Корф на мгновение оторвался от телефона. — А тебе разве не сегодня к Морозову надо?

— Куда?.. Блин! — Я едва не заехал себя ладонью по лбу. — Сколько сейчас времени⁈

Глава 2

Прохладное питерское лето и общая умиротворяющая обстановка так активно воздействовали на юный организм, что я едва не забыл про сегодняшнюю аудиенцию у Морозова. Хотя, скорее это будет разбор полетов с обязательными вопросами и претензиями — как и в прошлый раз.

И в позапрошлый, и во все предыдущие.

Однако, как бы мне ни хотелось, проигнорировать его было попросту невозможно. Так что я быстро привел себя в порядок, оделся, и, схватив ключи от машины, пулей бросился на стоянку.

Правда, умиротворяющей обстановка была только в нашем блоке. В городе все оставалось без изменений: блокпостов стало меньше, но вооруженные патрули встречались едва ли не на каждом шагу. Преимущественно — гвардейские. Особую роту загнали в расположение и особо ни к чему не привлекали. Кажется, Морозову очень не нравилось само по себе наличие мощной и достаточно своенравной силы, и, дай ему волю, он бы вообще расформировал гардемарин.

Но, несмотря на всю полноту взваленной на себя власти, сделать этого он не мог. В Совете пока еще хватало тех, кому все происходящее активно не нравилось, а обострять ситуацию еще сильнее не хотел уже Морозов. Кажется, репрессии, перешедшие из острой стадии в хроническую, утомили его самого, но остановиться сейчас было попросту невозможно. Взять власть оказалось неожиданно легко, а вот удержать — заметно сложнее.

И ослабить поводок сейчас означало эту самую власть из рук выпустить. И уж чего-чего, а этого Морозов делать точно не собирался. Продержаться ему оставалось всего чуть-чуть — по факту, до официальной церемонии венчания его сына с Елизаветой, которая должна была состояться уже на следующей неделе.

По крайней мере, так наверняка думал он сам.

Лихо подкатить к парадному крыльцу Зимнего не вышло: Дворцовая площадь все так же оставалась перекрытой, антитеррористические меры никто не отменял. Так что пришлось оставить автомобиль и прогуляться пешком.

После того, как я предъявил удостоверение, дежурный гвардеец слегка изменился в лице, сверился с планшетом, а потом неожиданно взял под козырек. Я кивнул, и прошел дальше, когда мне в спину вдруг раздалось вежливое покашливание.

— Владимир, простите, — послышался голос.

Я развернулся.

— Не могли бы вы… — Кажется, гвардеец даже чуть покраснел. — Не могли бы вы расписаться на память? — Он достал из подсумка блокнот и ручку. — Для младшей сестренки. Она ваша фанатка.

Мои брови полезли вверх. Чего-о-о?

— Если вас, конечно, не затруднит…

Я выдохнул, снова глубоко вдохнул и кивнул.

— Да, конечно. Давайте. Как зовут сестру?

— Татьяна. Таня.

— Угу.

Я быстро вывел простенькую надпись и вернул блокнот.

— Спасибо!

— Да не за что.

Я покачал головой и медленно двинулся ко входу. Кажется, у меня только что возникло несколько вопросиков к его благородию барону Корфу, ведущему мои соцсети «с целью формирования положительного имиджа», как он выразился.

Вот ведь… Нужно обязательно посмотреть, чего он там сформировал. Потому что к такому меня жизнь определенно не готовила.

В общем, в итоге я едва не опоздал к Морозову. Пришлось даже пробежаться, когда никто не видел. Злить председателя Совета сейчас было совершенно ни к чему.

В кабинете он внезапно оказался не один. И уж кого, а дядю я там увидеть никак не ожидал. Еще и в новенькой парадной форме.

Это чего происходит-то? Старик вернулся на службу?

Но узнать это прямо сейчас возможным не представлялось. Потому как Морозов начал, едва поздоровавшись. Правда, как-то устало, без огонька. Похоже, последние события изрядно «укатали» его сиятельство, и даже ждать дежурного разноса пришлось значительно дольше, чем обычно.

…— то есть, хочешь сказать, что второй подряд Распутин погибает, когда ты находишься рядом — и это не более, чем нелепое совпадение, да?

Постепенно Морозов втянулс, и сейчас сверкал глазами так, что будь на моем месте настоящий курсант Володя Острогорский, он точно не знал бы, что делать: стоять вытянувшись по струнке, или съежиться и забиться в самый дальний угол. Но меня начальственный гнев, конечно же, ничуть не пугал.

Разве что причинял временные неудобства.

— При всем уважении, ваше сиятельство, в моменте смерти Распутина-старшего я находился отнюдь не рядом с ним, а вовсе даже наоборот, — вставил я, когда Морозов сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуха.

Дядя от такой дерзости аж вздрогнул, а глаза напротив налились кровью.

— Да, конечно. Именно так. Ты в этот момент управлял лучом смерти с захваченного буксира, покрошив перед этим из автомата почти два десятка головорезов, — мрачно кивнул Морозов.

А вот при этих словах дядя приосанился и даже, кажется, улыбнулся. Что ни говори, а подвиги племянника старика… Ну, не то чтобы радовали, но по меньшей мере заставляли гордиться.

Всегда приятно, когда у тебя в семье герой.

— Я ничем не управлял, — не задумываясь соврал я.

— Ага, и Свечка сама ударила по даче на Крестовском, да? Совершенно случайно?

— Никак нет! — Я смотрел на Морозова честно и искренне. — Ваше сиятельство, я много думал об этом. У меня есть теория, что вышедший из-под контроля мутант сохранил остатки сознания и просто решил таким образом отомстить своему обидчику перед смертью.

Морозов втянул воздух. Я нес полную дичь, но, тем не менее, дичь, имеющую право на существование. Кроме того, никого из тех, кто мог бы опровергнуть мою версию событий, в живых не осталось. Кроме Камбулата.

Но он этого делать, конечно же не станет. И вообще, всегда может сказать, что стоял спиной, управляя судном, и ничего не видел. А Георга с Поплавским я предусмотрительно отправил вниз. Виталик, конечно, догадывался, что произошло на самом деле, но его такой расклад полностью устраивал. Единственное, что ему могло не понравиться в том эпизоде — что я так и не дал сделать селфи с мутантом. А в остальном…

В остальном — сто процентов понимания, ноль процентов осуждения.

— Почему ты не доложил, как только нашел буксир? Почему никого не поставил в известность и полез сам?

— Вообще, все это подробно отражено в моем рапорте, который я подал на следующий же день после всех событий. Но, если ваше сиятельство изволит — я повторю.

Я уже начал уставать от этого фарса и принялся откровенно дерзить. Впрочем, такая манера на Морозова почему-то обычно действовала успокаивающе.

Так что почему бы не продолжить пользоваться проверенным средством?

— В момент обнаружения буксира до контрольного срока, назначенного Распутиным, оставалось слишком мало времени, чтобы предпринимать какие-то другие меры. Оценив обстановку, я начал действовать сообразно ей…

— Прихватив с собой герцога Брауншвейгского, — ехидно ввернул Морозов.

— А вот тут я уже совершенно не при чем! — Тут уж я возмутился абсолютно искренне. — Он сам явился. Что мне его было, связывать?

Что характерно, претензий к тому, что я этого самого герцога подверг смертельной опасности, не последовало. Полагаю, Морозов не сильно бы расстроился, поймай Георг случайную пулю, героически обезвреживая террористов. Это, конечно, породило бы целую гору проблем государственного масштаба, но изрядную часть и решило бы.

Ну простите, ваше сиятельство. Возитесь с этим сами. Пока что.

— И на машину оперштаба Особой роты ты, конечно же, наткнулся абсолютно случайно, да? Знаешь, я иногда перестаю понимать, кто именно командует гардемаринской ротой, капитан Гагарин или прапорщик Острогорский… Ладно. Вольно! — Морозов махнул рукой и опустился в кресло. — Что с тебя взять… Везде, где ты появляешься, тут же начинают бушевать хаос и разрушение. И везет тебе исключительно потому, что ты каким-то образом умеешь направлять их в нужное русло. Садись.

Его сиятельство показал на кресло рядом, и я понял, что опасность миновала. Благодарно кивнув, я уселся на самый краешек, и замер, поедая начальство преданным взглядом.

— Прекрати паясничать, — буркнул Морозов. — Детский сад какой-то. Я решительно не понимаю, почему четверо сопливых курсантов уже в который раз делают то, что оказывается не под силу лейб-гвардии, полиции или гардемаринской роте…

— Просто мы очень талантливые, ваше сиятельство, — не сдержался я.

— Талантливые, не отнять, — пробухтел он. — Выпороть бы вас… Таланты… А придется награждать, видимо. Молодцы. Даже полгорода на этот раз не разнесли в процессе.

— Да мы и в прошлый раз…

Мне хотелось сказать, что весь список прегрешений, который нам реально можно было вменить, заканчивался отдельно взятым броневиком, разнесшим двери одного отдельно взятого заведения. И что так этому заведению и надо, судя по музыкальному репертуару, который там в последнее время звучал.

Но Морозов хлопнул ладонью по столу.

— Прекратить, я сказал! — рявкнул он.

И я сообразил, что и правда зашел далековато. Да, я герой. И по факту, и, стараниями Корфа — в глазах общественности, так что осуждать или наказывать меня сейчас — все равно, что стрелять себе в ногу.

Но нельзя бесконечно дразнить дракона.

— Дядю поздравь, — неожиданно буркнул Морозов.

— С чем именно? — поинтересовался я.

Этот вопрос вертелся на языке уже давно. Примерно с того момента, как я увидел родственника в парадной форме.

— С вступлением в ряды Совета имперской безопасности.

Я чуть ли не присвистнул. Вот это новости! В кои-то веки — действительно хорошие. Наверное… Хотя нет, точно хорошие. Дядя был в сильно лучших отношениях с обоими Морозовыми, чем мне хотелось бы, но соображать все же умел. И, кажется, ему и самому не слишком-то нравилось происходящее в столице.

Правда, он наверняка считает, что все успокоится, едва младший Морозов станет венчанным супругом Елизаветы, но с этим мы разберемся позже.

Надо как-нибудь заскочить к дяде вечерком. Отметить успехи, а заодно прозондировать почву и понемногу начать направлять его в нужную мне сторону.

Вряд ли это будет так уж трудно.

— Поздравляю, — вполне искренне проговорил я.

— Так что имей в виду! — вскинулся Морозов. — Теперь твои выходки будут бросать тень не только на тебя, но и на всю фамилию Острогорских — а значит, и на Совет! И это совсем не то, к чему следует стремиться. Так что, надеюсь, хотя бы это тебя немного остудит. Ты уж побеседуй с ним, Константин Иванович, — неожиданно чуть ли не взмолился Морозов, повернувшись к дяде. — Совсем же неуправляемый.

— Обязательно побеседую, — прогудел дядя, глядя на меня взглядом, не сулящим ничего хорошего.

Я только усмехнулся про себя. В каком же Морозов отчаянии, раз заговорил так. Кажется, некоторое время и правда лучше вести себя потише.

Ну, хотя бы постараться.

— Какие планы на лето, прапорщик? — спросил вдруг Морозов.

И я тут же понял, что в его вопросе и содержится ответ. Так что не стал говорить, что за лето планирую собрать вокруг себя как можно больше сторонников, чтобы, когда придет время, действовать с более солидной поддержкой, нежели три унтер-офицера из Морского корпуса. Вместо этого я выдал то, что, как мне казалось, Морозов и хотел услышать.

— Тренироваться с особой ротой, учиться, готовиться ко второму курсу…

— Первый-то как закончил? — с искренним интересом спросил он.

Я лишь пожал плечами:

— С отличием, конечно.

— Эх, молодость… — Морозова окончательно отпустило. — И когда только успеваете все? В общем, готовься сам и готовь друзей. Награда найдет героев. Но лично тебя я в последний… Слышишь, Острогорский, в последний раз предупреждаю! Еще одна несогласованная выходка, и…

Говорить, что именно «и», Морозов не стал. И так было ясно, что на мою голову обрушатся все смертные кары, только придуманные человечеством.

Я вскочил с кресла, вытянулся по стойке «смирно» и рявкнул:

— Так точно, ваше сиятельство!

Морозов окинул меня подозрительным взглядом, будто пытаясь понять, дурачусь я, или на этот раз наконец серьезен. Я остался невозмутим — хоть и не без труда.

— Вольно! И имей в виду — я не шучу!

— Так точно, ваше сиятельство — не шутите. — Я почувствовал, что визит подошел к концу, и решил его не затягивать. — Разрешите идти?

— Свободен, — вздохнул Морозов.

И я тут же двинулся к выходу, поймав напоследок осуждающий и строгий, но довольный взгляд дяди.

Закрыв за собой дверь, я перевел дух.

Все-таки пронесло — как и всегда. Но надо бы и правда залечь на дно хотя бы на некоторое время. Морозов действительно зол не на шутку. Если бы я своим самовольничанием не подыграл ему, а наоборот, нарушил планы, мало бы мне точно не показалось.

Ну, что ж. Видимо, таков путь…

В кармане завибрировал телефон, я достал его, разблокировал и удивленно замер, глядя на высветившееся уведомление.

Привет. Знаю, ты сейчас во дворце. Нужно встретиться. Как можно скорее. Сбеги от прислуги. Найдешь меня там, где нас награждали осенью.

Никакой подписи, конечно же, не было, но я и так знал, кому вдруг понадобилось меня лицезреть, да еще и в такой спешке. Последний раз контакт выходил на связь… давно. Так, что я уже успел подзабыть.

Сообщение оказалось от Оли.

Глава 3

— Пожалуй, здесь я вас покину.

Высокий и тощий камер-юнкер, шагавший чуть впереди, замедлил шаг. А потом и вовсе остановился, замерев, как статуя. И только после этого принялся поворачиваться — не головой, а как бы всем телом, настолько неуклюже и неторопливо, что казалось, еще немного, и я услышу натужный скрип.

Примерно с таким же звуком сейчас должны были крутиться и шестеренки в головах у придворного: гость его сиятельства главы Совета Безопасности, какой-то там гардемаринский прапорщик, которого следовало сопроводить к выходу, вдруг решил нарушить церемониал. Да еще и отправиться самостоятельно разгуливать по Зимнему дворцу.

Разумеется, я не имел на это никаких прав, и меня остановил бы первый же попавшийся патруль, агент в штатском или офицер, но камер-юнкера, похоже, смутила сама моя наглость и неуместность просьбы. Однако никаких инструкций на подобный случай у него наверняка не имелось, так что бедняге оставалось только стоять, хлопать глазами и смотреть на меня взглядом, в котором отчетливо читалось что-то вроде «Критическая ошибка. Устройству требуется перезагрузка».

Ну, значит, перезагрузим.

— Поверьте, ваше высокородие, я знаю, чего прошу. И у меня есть все соответствующие полномочия. — Я достал из кармана подаренный Елизаветой перстень. — Вам известно, что это такое.

Застывшее от недоумения лицо камер-юнкера оживилось — теперь на нем отражалась напряженная внутренняя борьба. Рефлексы придворного отчаянно сражались с нежеланием вляпаться в неприятности, нарушив прямое распоряжение Морозова… И все-таки победили — придворные чины испокон веков натаскивали на то, что во дворце слово человека с фамилией Романов неизмеримо значимее любых других приказов.

А перстень и был этим самым словом, заключенным в золото.

— Разумеется, господин прапорщик. — Камер-юнкер чуть склонил голову. — Можете идти. Но, если пожелаете, я сопровожу вас. Или…

— Благодарю, ваше высокородие, в этому нет нужды, — отозвался я. — Мне и так известно, куда следует идти. К тому же меня уже ждут — так что, с вашего позволения, поспешу.

— Как пожелаете. Доброго дня.

Тощая фигура в коротком темно-зеленом кителе с золотым шитьем на груди снова согнулась в поклоне и, стоило мне развернуться, тут же помчалась куда-то — скорее всего, докладывать кому положено.

Я только усмехнулся. Пока добежит, пока сможет донести скачущие мысли до дежурного офицера. Пока тот помчится к начальству и получит резолюцию добраться до комнаты, куда выводятся изображения с камер по всему дворцу… Зная местных, на это уйдет достаточно времени, чтобы я успел добраться до места.

Раз этак десять.

Поднявшись по лестнице обратно, я скользнул наискосок через Аванзал в галерею, чтобы обойти Николаевский и Концертный. Она просматривалась со всех сторон, зато народу здесь обычно было немного: навстречу мне попались трое придворных, статский советник с эмблемой министерства путей сообщения на кителе и еще несколько человек в гражданской одежде. Никто из них не обратил на меня внимания: военная форма, пусть даже и с унтер-офицерскими лычками, по нынешнем временам определяла принадлежность гостя к высшей столичной касте. Спешащий куда-то быстрым шагом курсант запросто мог оказаться посыльным Совета, и штатские предпочли не задавать лишних вопросов. А офицеров мне, к счастью, не попалось — ни в галерее, ни на входе в Арапскую столовую, хотя обычно где-то здесь размещались постовые.

Однако у Малахитовой гостиной мое везение закончилось: по обеим сторонам от двери стояли рослые фигуры в темно-красных мундирах с золотыми пуговицами. Уже хорошо знакомый мне Иван и второй — тоже штабс-капитан.

Крыло с императорскими покоями охраняли самые сильные Одаренные во всей гардемаринской роте — не считая Гагарина. Разумеется, это могло оказаться и обычным совпадением… И все же я почему-то не сомневался, что никаких случайностей здесь нет и быть не может: Морозов… оба Морозова намертво вцепились в свой главный актив, и сколько я ни искал хотя бы теоретическую возможность разжать эту хватку — пока еще не смог найти.

И сообщение от Оли — после нескольких месяцев тишины — было так или иначе связано с грядущей помолвкой. Я не мог знать этого наверняка, но почему-то почти не сомневался. Совет закрутил гайки до упора, однако полностью избавиться от инакомыслящих им все же оказалось не под силу.

И Морозов не мог этого не замечать — поэтому и стелил соломку везде, до куда дотягивался. Только этого, похоже, все равно оказывалось недостаточно. Прямо у него под носом в Зимнем дворце, похоже, назревал… нет, еще не заговор — но что-то подозрительно на него похожее. Интриги Мещерского порой оставались за гранью моего понимания, но мы уже не раз… скажем так, работали вместе — и результат так или иначе устраивал обоих. Ведь враг моего врага мне… Ну, допустим, союзник.

Хоть наверняка и временный.

Когда я приблизился, гардемарины у двери чуть подались вперед. Иван кивнул, приветствуя меня, а второй штабс на мгновение напрягся, но тут же выдохнул — узнал.

— Здравия желаю!

Я коснулся кончиками пальцами околыша фуражки, судорожно соображая, что такого можно сказать, чтобы меня без лишних разговоров пропустили в святая святых Зимнего дворца — императорские покои. Одного лишь знакомства с обоими стражами и формальной принадлежности к личному составу гардемаринской роты было явно недостаточно.

И я уже приготовился ляпнуть наугад что-нибудь про срочные новости для Елизаветы или снова достать перстень, когда дверь за спиной Ивана чуть приоткрылась, и оттуда послышался негромкий голос.

— Господа офицеры, прошу, пропустите его. Ее высочество Елизавета Александровна ждет.

На сосредоточенные лица на миг легла тень сомнения, но гардемарины все же расступились, и через мгновение я взялся за ручку и шагнул через порог Малахитовой гостиной.

— Здравствуй, Владимир.

Оля чуть отошла назад — то ли освободить дорогу, то ли чтобы ненароком не оказаться слишком близко. И между нами тут же выросла стена. Невидимая, но будто сделанная из холодного и очень твердого льда. Конечно, я догадывался о ее существовании и раньше, еще до того, как увидел свою бывшую пассию под ручку с Ходкевичем, но почувствовал только теперь.

Точнее — не почувствовал. Вообще ничего.

— Здравствуй. — Я чуть склонил голову. — Ты хотела меня видеть?

— Не я.

Оля явно не случайно говорила, едва приоткрыв рот, чуть ли не сквозь зубы — так ее голос звучал жестко, подчеркнуто-вежливо и, пожалуй, даже ядовито. Впрочем, ей хватило такта не ерничать и воздержаться от дурацких вопросов вроде «Как здоровье ее сиятельства Алены Юрьевны?»

А может, просто не было времени.

— Не я, — зачем-то повторила она, разворачиваясь. — Пойдем. Не стоит заставлять ее высочество ждать.

На этот раз льдом между нами можно было бы заморозить весь Зимний, но меня уже беспокоила исключительно грядущая встреча с Елизаветой. Если уж дорогая племянница решила втайне обратиться ко мне, да еще и фактически напрямую, значит…

Что-то да значит.

— Прошу, Владимир.

Оля нарочно чуть ускорила шаг, чтобы самой открыть дверь. Наверное, я при этом должен был почувствовать себя неотесанным мужланом, однако вместо этого лишь коротко кивнул, изображая учтивость, и прошел в соседнюю комнату.

Тоже гостиную, только примерно вдвое меньше — в самый раз для тайной встречи наедине… Или не совсем. Елизавета сидела под огромной шпалерой у невысокого столика, количество стульев рядом с которым могло означать беседу как с глазу на глаз, так и втроем.

Но, похоже, все-таки первое.

— Оленька, милая, — негромко проговорила Елизавета, — ты не оставишь нас ненадолго?

— Как пожелаете, ваше высочество.

Процокали каблуки, и ее благородие титулярный советник какого-то-там ведомства исчезла за дверью. И стоило шагам стихнуть, как что-то неуловимо изменилось. Великая княжна, наследница рода Романовых, а может, и короны, вдруг поникла, разом превратившись в самую обычную девчонку на полтора года младше меня нынешнего.

И я вдруг подумал, что само ее облачение — легкий брючный костюм, надетый на блузку с расстегнутой верхней пуговицей, был не намеком на неформальную беседу без особых церемоний, а следствием самой обычной небрежности. Вызванной то ли спешкой, то ли высшей степенью расстройства.

Подойдя поближе — еще до того, как сесть — я разглядел чуть красноватые усталые глаза. Ее высочество выглядела так, будто или не спала целую ночь, или примерно столько же плакала без перерыва. Чуть припухшие веки и нос явно указывали на второе, и вместе с дрожащими руками, напряженной позой и взглядом загнанной дичи вместе означали только одно.

Елизавета в отчаянии.

— Наконец-то вы пришли! — проговорила она, хватая меня за руку. — Господь милосердный, наконец-то… Я могу доверять только вам!

— Хм-м-м… Полагаю, не только, ваше высочество. — Я осторожно улыбнулся. — Но мне, конечно же, вы можете доверять целиком и полностью.

— И только вам! — Елизавета понизила голос, почти переходя на шепот. — Его люди повсюду!

— Чьи?

— Морозова, конечно же! Вам известно, что он уже назначил дату венчания?

Ах, ты, старый сукин…

Впрочем, чего-то такого и следовало ожидать. Незамысловатый, и все же изящный в своей простоте ход: сначала обвенчать наследницу рода Романовых со своим непутевым отпрыском в церкви, потом короновать, насильно приведя под присягу всех несогласных… И только после совершеннолетия Елизаветы, наконец, устроить официальную церемонию бракосочетания и поставить в каком-нибудь из залов Зимнего дворца сдвоенный трон.

Венчание уже лет этак сто не считалось официальной юридической процедурой, так что на право Елизаветы унаследовать престол не влияло никоим образом. Однако и для местной знати, и для всей Европы значит ничуть не меньше, чем брак, зарегистрированный по всем правилам и буквам закона.

Иными словами, после поездки в церковь моя несчастная племянница станет собственностью младшего Морозова и инкубатором для его чертовых наследников!

— Мне угрожают со всех сторон, — вполголоса продолжила Елизавета. — Если я откажусь, Совет посадит меня под замок до конца дней. Или сделает что-то еще похуже! А если соглашусь и обвенчаюсь — меня уберут иберийцы.

— Не думаю, что этого стоит бояться. — Я покачал головой. — Такое непросто провернуть — Зимний дворец охраняют, как никогда раньше.

— Морозов слишком занят борьбой со своими врагами внутри страны, — вздохнула Елизавета. — И они будут пробовать снова и снова, пока, наконец, у них это не получится!

А ведь в чем-то она права. Ситуация, фактически, патовая: венчание станет той самой точкой, в которой не самая важная фигура в одно мгновение станет ценнейшей для одних и помехой — для других. Морозов не примет отказа, а иберийцы вряд ли захотят видеть на троне хоть кого-то кроме своего ручного герцога Брауншвейгского. И единственный способ спасти Елизавете жизнь — не допустить венчания.

— Что ж… Позвольте подумать, ваше высочество. — Я нахмурился и чуть подался вперед. — Я не слишком искушен в подобных делах, однако…

— Не нужно ничего думать. У нас уже есть план — простой и надежный! — Елизавета вдруг вскочила с кресла и схватила меня за обе руки. — Женитесь на мне!

Глава 4

От неожиданности я едва не подпрыгнул. Потрудись Елизавета велеть кому-нибудь из прислуги принести чай, я наверняка выплюнул бы его прямо на царственную блузку или туфельки. Степень моего удивления взвилась до каких-то абсолютно немыслимых пределов и разом достигла таких значений, что разум в принципе отказывался даже пытаться обработать услышанное.

Отозвалось даже тело — запертые в нем Конструкты, похоже, посчитали, что их хозяин и владыка в опасности и тут же отреагировали: выбросили в кровь столько абсолютно ненужного адреналина, что сердечный приступ едва не навестил меня лет этак на пятьдесят-шестьдесят раньше положенного.

— Ваше высочество… Господь милосердный! — Я откашлялся и похлопал себя по груди. — Ну нельзя же так с живым человеком в самом-то деле!

— Думаете, я шучу? — Ноздри Елизаветы на мгновение раздулись от гнева, но она тут же взяла себя в руки. — Поверьте, Владимир, мне никогда не пришло бы в голову потешаться над героем, тем более — таким образом. Но я совершенно, полностью серьезна!

— В таком случае, потрудитесь объяснить, в чем ваш замысел, — кое-как выдавил я, все еще пытаясь отдышаться. — И какое отношение он может иметь к…

— Самое прямое, друг мой! — воскликнула Елизавета. — Вы уже спасали мне жизнь, может, и не один раз — и можете сделать это снова. Только теперь никому не придется рисковать головой. Достаточно лишь одного вашего согласия — и все случится сегодня же!

— Ч… что случится?

Я отчаянно пытался сообразить, что задумала дорогая племянница, но голова упрямо отказывалась работать, выдавая вместо умозаключений какие-то невнятные сигналы. Главным образом предлоги, междометия и то, что ни в коем случае не следовало говорить вслух — особенно при девушке императорских кровей.

— Сегодня в полночь! — решительно продолжила Елизавета. — Все уже готово: меня выведут из дворца, а потом мы отправимся в Сестрорецк и там тайно обвенчаемся в церкви Святых Петра и Павла. Священник не знает, кто я такая, но зато сможет подтвердить, что проводил церемонию. И тогда даже Морозов ничего не сможет сделать!

— Откуда такая уверенность? — усмехнулся я.

— Перед людьми и богом я уже буду вашей женой. И совершенно неважно, что поставить штампы в паспорте мы сможем не раньше, чем мне исполнится восемнадцать! — Елизавета, понемногу успокаиваясь, уселась обратно в кресло и заговорил еще тише. — Аристократы и здесь, и в Европе всегда уважали традиции. Для них венчание означает ничуть не меньше, чем законный брак. И с этим не посмеет спорить даже Совет безопасности.

— Может, и так. Однако разве к такому вам следует стремиться? Вы — великая княжна императорского рода. Я — курсант в чине гардемаринского прапорщика. Ни богатства, ни древней фамилии, ни даже самого завалящего титула, — усмехнулся я. — По всем международным нормам подобный брак будет считаться морганатическим, то есть — неравным. И вы потеряете всякую надежду когда-либо занять место вашего отца на троне.

— И пусть! — Елизавета сверкнула глазами. — Зато сохраню жизнь и честь. Морозов не посмеет меня тронуть, а иберийцам вряд ли будет интересна та, кто по своей воле выбывает из грызни за этот чертов трон. Моих личных средств вполне хватит, чтобы я смогла прожить всю жизнь в качестве госпожи Острогорской.

— Всю жизнь? — переспросил я.

— Достаточно, чтобы от меня отстали. — Елизавета вдруг густо покраснела. — Но если вам будет угодно, мы расторгнем брак через год… несколько лет. И я сделаю все, чтобы ваша военная карьера продолжалась с тем же головокружительным успехом, что и ранее. Но даже если этого не случиться, вы не останетесь без награды. Суммы на моих счетах вполне хватит…

— Господь милосердный, ваше высочество — прекратите немедленно! — Я махнул рукой. — Я вовсе не имел в виду ничего подобного. Суммы и счета интересуют меня в последнюю очередь.

— А я сама? Понимаю, что все это несколько неожиданно, и мы едва знаем друг друга, но порой судьбе виднее, не так ли?.. Скажите, Владимир — неужели я вам совсем не нравлюсь?

Елизавета чуть подалась вперед и улыбнулась. Явно через силу, вымученно — но вполне искренне. Будто ей вдруг отчаянно захотелось выглядеть в моих глазах обворожительной.

Она что — меня?.. Нет, на «соблазняет» это, пожалуй, пока еще не тянуло, но намек был яснее некуда. Девчонка неполных семнадцати лет — и моя, между прочим, племянница! — старательно изображала увлеченность и интерес, изрядно выходящий за рамки того, что необходим для брака по расчету.

А может, и не изображала. Елизавета пребывала как раз в том ужасном и благословенном возрасте, когда в теле девчонки взрывается гормональная бомба, способная не только за год-два превратить ее в женщину, но и напрочь сорвать голову. Даже зрелые дамы не так уж часто бывают разумны в своем выбора, а уж подростки…

Когда для девушки приходит время влюбиться в первый раз, судьба задорно крутит стрелочку, сама не догадываясь, на кого та укажет. Под удар бестолковой страсти попадают все без исключения — одноклассники, друзья семьи, знакомые, популярные певцы, актеры и даже киногерои. А иногда и родственники. Будущему герою девичьих грез достаточно просто оказаться в нужном месте в нужное время…

Или в ненужное — смотря как посмотреть.

Похоже, я оказался. И к тому же еще и проявил себя, в одночасье превратившись из какого-то там курсанта и сомнительного ухажера подруги и наперсницы в отважного спасителя, способного чуть ли не в одиночку одолеть полчища врагов. А сразу после этого — в весьма заметную в масс-медиа персону. Этакого самого популярного мальчика в классе, который, как выяснилось, может еще и поддержать улыбкой и не по годам мудрыми словами.

Мда… Кажется, у Елизаветы попросту не было шансов.

Разум кое-как «проглотил» происходящее и даже со скрипом прокрутил какие-никакие мысли и выводы. Но удивление все еще было велико настолько, что дар речи — связной, во всяком случае — я временно потерял.

— Нравитесь⁈ Нет! То есть, да… То есть… Господь милосердный! — простонал я, откидываясь на спинку кресла. — Неужели вы не понимаете, что все это не изменит ровным счетом ничего?

Елизавета снова вспыхнула. Только на этот раз не теплом внезапного интереса, а куда горячее. Царственные очи полыхнули недобрым огнем, в котором гнева великой княжны и отвергнутой женщины было примерно поровну.

Полыхнули — и тут же погасли.

— Не изменит ничего? — повторила Елизавета — надо сказать, весьма прохладным тоном. — И почему же вы так в этом уверены?

— Хотя бы потому, что не так уж плохо знаю всех тех, о ком вы говорите. Все они — страшные и беспощадные люди. — Я сложил руки на груди и выдохнул, понемногу успокаиваясь и приводя скачущие мысли в порядок. — А младший Морозов к тому же глуп, жесток и мстителен. Отказ — даже в такой форме — непременно приведет его в бешенство. И одному богу известно, что он способен натворить.

— Вы так его боитесь? — фыркнула Елизавета. — Я была о вас лучшего мнения!

— Его — ничуть, — невозмутимо ответил я. — Однако не следует забывать, что на стороне рода Морозовых сейчас гвардия, армейские части, полиция и, фактически, все спецслужбы. Не говоря уже о Совете безопасности, в который входят две с лишним сотни сильнейших Одаренных в стране. Ради вас я, конечно же, готов вступить в схватку хоть со всеми сразу. — Я пожал плечами. — Только, боюсь, она будет недолгой.

— Вы… вы слишком сгущаете краски.

Елизавета возразила — но не слишком уверенно. Не знаю, насколько близко они были знакомы с младшим Морозовым, и как именно происходили ухаживания — репутация его сиятельства нередко говорила сама за себя. Драгоценный отпрыск главы Совета безопасности не отличался легким нравом и не слишком-то утруждал себя манерами. И даже погром в цыганском квартале Красного Села для столичных аристократов наверняка стал явлением хоть и необычным, однако ничуть не удивительным.

Елизавета боялась младшего Морозова куда сильнее, чем старшего. И — чего уж там — имела на то все основания. А мои слова лишь подлили масла в огонь.

— Сгущаю краски? Может быть, — негромко отозвался я. — Но опасностей и без того предостаточно. Вы можете выйти замуж, сменить фамилию и даже навсегда уехать из Петербурга. Однако все равно останетесь той, кто вы есть — единственной наследницей дома Романовых, пусть и без титула великой княжны. И кто-то может посчитать, что такого человека слишком опасно оставлять в живых. — Я на мгновение задумался. — Полагаю, от вас в любом случае попытаются избавиться — до того, как вы родите ребенка, который однажды может заявить свои права на престол.

— Избавиться⁈

— Устранить физически, ваше высочество. — Я уже не пытался подбирать слова помягче — для пущей убедительности. — То есть — убить. И заодно меня… точнее, любого, кто станет вашим супругом. Наши враги и так не раз пытались это сделать, но сейчас вас хотя бы защищает Совет, гардемарины, гвардия и положение великой княжны… А кто защитит госпожу Острогорскую?

— Верный и любящий муж! — Елизавета не удержалась и все-таки начал язвить. Но тут же снова взяла себя в руки. — Но этого явно будет недостаточно, ведь так?

— Именно, ваше высочество, — кивнул я. — Так что даже если у вас или ваших друзей есть план, даже если кто-то действительно смог отыскать священника, который отважится обвенчать пару при столь загадочных обстоятельствах — это все равно не поможет. Ваша жизнь все так же будет в опасности, и ничуть не меньше, чем сейчас.

— Господи… — Елизавета достала платок и промокнула глаза. — И что же мне делать?

— Взять себя в руки, ваше высочество. — Я чуть подался вперед. — И смириться с тем, что такой план не сработает… Он в принципе не может сработать — и если вы считаете иначе, следует задуматься — кому выгодно, чтобы вы считали именно так?

Елизавета ответила, не задумываясь, однако я успел заметить, как она бросила взгляд на дверь, за которой несколько минут назад исчезла Оля.

Удивления я почему-то совсем не почувствовал, зато в голове тут же начали роиться мысли. Их было так много, что ухватить нужную никак не получалось. Она буквально дергалась передо мной дразнилась — но упрямо не давалась в руки.

Усилием воли я прогнал их все. Меня наверняка уже ищут, и отведенное на тайную встречу время заканчивается — а значит, не стоит тратить его на раздумья.

— Я уже говорил, — продолжил я, — и повторю это снова: вы нужны нам, и нужны как никогда раньше. Именно вы станете тем знаменем, которое объединит всех, кто еще верен короне, своей стране и народу.

— Но… но что я могу сделать?

— Многое, ваше высочество. И многое вы сделать должны! — Я чуть возвысил голос. — Взять на себя ответственность и принять наследие вашего рода. И вернуть то, что принадлежит вам по праву. Своей нерушимой императорской волей, а если придется — и силой, как это однажды сделала Елизавета Петровна — ваша великая тезка.

— Я знаю историю, Владимир, — отозвался негромкий печальный голос. — У нее были верные люди, была гвардия… А что есть у меня?

— Я. А это, поверьте, не так уж и мало, ваше высочество, — усмехнулся я. — Уже скоро вы удивитесь, как много людей готовы служить не Морозову, не какому-то там герцогу Брауншвейгскому, а именно вам — истинной наследнице российского престола… Но для начала нам нужно не допустить венчания.

— И как же вы… как мы собираемся это сделать? — недоверчиво спросила Елизавета.

— Очень просто, ваше высочество. — Я протянул руку и кончиками пальцев стер слезинку с царственной щечки. — Мы вас украдем.

Глава 5

Все последующие дни я валялся на кровати в располаге, глядя в потолок, много думал и никак не мог отделаться от мысли, что погорячился.

План выглядел красиво — лихо, дерзко, нагло. Выкрасть невесту прямо из-под венца, буквально у всех на глазах, превратить торжественную церемонию в фарс, в хаос, в беспрецедентный скандал. Казалось бы, именно так и нужно действовать — резко, безумно, непредсказуемо. Но чем дольше я обдумывал детали, тем явственнее осознавал: выполнить задуманное практически невозможно.

Не в моей ситуации. Не с моими ресурсами.

Если бы Камбулат и Поплавский были в городе, у меня хотя бы была команда. Люди, на которых можно положиться, и которые не задают лишних вопросов. Но сейчас они далеко — один катается по своей вотчине, другой болтается в Москве. Так что остается один Корф… Компьютерный гений, инженер, конфигуратор, пресс-атташе и просто хороший парень — но уж точно не самая серьезная боевая единица. Да и нужен он в этом деле совсем для другого — думать головой. А мне очень не помешали бы лишние… нет, совсем, совсем не лишние руки.

Желательно — сразу несколько пар.

И всё же… возможно, именно потому, что план казался безумием, он и мог сработать. И именно потому, что ни у кого даже в голове не уложится, что кто-то решится на такое, никто и не будет готов.

Наверняка вокруг места венчания все будет оцеплено: куча блокпостов, гости по спискам, снайперы на крышах и прочее, прочее, прочее… Но ждать будут покушения, а не похищения.

А это совсем другие меры безопасности. В общем, если правильно сработать — может и выгореть. К тому же, я, кажется, догадывался, где можно поискать помощь.

Но думать об этом пока рано. Всё ещё слишком много переменных, слишком мало фактов. Нужны союзники, информация, подготовка…

Из размышлений меня выдернул завибрировавший в кармане телефон.

— Острогорский, — буркнул я, не глядя на экран.

— Как дела, прапорщик? — раздался в трубке веселый голос младшего Гагарина.

Я даже приосанился поневоле. Непосредственный начальник, как никак.

— Спасибо, ваше сиятельство. Неплохо, — Я тут же насторожился. Интересно, для чего бы я мог ему понадобиться? — Чем обязан?

— Ты в городе? Есть на сегодня какие-нибудь планы?

— Так точно, в городе, — отозвался я, продолжая недоумевать. — Никак нет, планов не намечено.

— Вот и славно. — Кажется, Гагарин на том конце провода улыбнулся. — Тогда давай, собирайся и дуй на полигон. Сбор через полтора часа. Тактическая тренировка в составе роты. Постарайся не опоздать.

— Тренировка? — Я приподнял бровь. — Что-то особенное?

— Скажем так… тебе может понравиться. Не будем портить сюрприз, — усмехнулся Гагарин. — Короче, прыгай в свою консервную банку и дуй к нам.

Я коротко хмыкнул. Он, разумеется, имел в виду мою «Волгу» — старую, добрую, надежную и, по мнению его сиятельства, катастрофически устаревшую. Особенно по сравнению с его «Монтесумой».

— Так точно, — бросил я. — Разрешите выполнять?

— Приступай. До встречи.

Ну что ж… Раз уж гениальные планы всё равно пока что не шли дальше стенок моей черепной коробки, почему бы действительно не развеяться? В конце концов, я и Морозову обещал усердно тренироваться. Отвлекусь, поработаю руками, а не головой, может чего полезного и придумается.

Я поднялся и бросил взгляд на часы — успеваю, но впритык. Оглядев себя в зеркале, я кивнул, схватил ключи, перекинул через плечо сумку с полевой формой и направился к выходу.

* * *

Припарковавшись на стоянке у полигона, я выбрался из машины, забрал сумку из багажника и, сделав шаг к проходной, нахмурился.

Прямо у шлагбаума стояли двое. Один с камерой, явно не случайно нацеленной в мою сторону, второй — с беспроводным микрофоном, с нетерпением ожидающий момента, когда я подойду ближе.

Ну замечательно. Это еще что за новости? Какого якоря им тут надо?

Поняв, что я не спешу навстречу, неизвестные сами двинулись ко мне.

— Здравствуйте, Владимир, — широко улыбнувшись, поздоровался тип с микрофоном — смазливый пижон с зализанными гелем волосами и притворно-радушным видом. — Канал «Петербургские тайны». Ответите на пару вопросов для наших подписчиков?

Я тяжело вздохнул и бросил взгляд на проходную. Меня отделял от нее какой-то десяток метров, но зализанный будто бы невзначай встал так, что, чтобы пройти мимо я мог лишь оттолкнув его. А делать этого при включенной камере мне, разумеется, не хотелось.

Скрипнув зубами, я нацепил вежливую улыбку и облокотился на машину.

— Смотря какие вопросы. Вы ведь огласите их — для начала?

— О, ну конечно же! — Блогер, кажется, сам не ожидал от меня такой реакции, и вцепился в представившуюся возможность, будто собака в кость. — Прежде всего, не могли бы вы рассказать нашим подписчикам о том, что чувствовали во время событий на буксире?

Я даже не вздохнул. О времена, о нравы… То, что в мое время стало бы операцией под грифом «Секретно», нынче самая модная тема для сетевых ресурсов. Недорабатывает Морозов, ох не дорабатывает… И гайки не там закручивает.

Я бы начал с другого.

— Гордость за товарищей, — коротко ответил я.

— Конечно, конечно! — зализанный закивал. — А правда, что вы в одиночку уничтожили целую группу противников?

— Вы же сами знаете, что это не так. — Я пожал плечами. — без моих друзей, и, конечно же, содействия его светлось герцога Брауншвейгского у меня бы абсолютно ничего не получилось.

— Вы сейчас скромничаете или и правда не считаете себя героем?

Я закатил глаза.

— А я, по-вашему, участвовал в спектакле, чтобы теперь раздавать оценки?

— Ну, наши подписчики уверены, что…

— Следующий вопрос, — буркнул я.

— Конечно! — Блогер нервно кашлянул. — Тогда, быть может, вы проясните нам, какие отношения связывают вас с Аленой Гагариной?

…Что?

Я моргнул и непроизвольно сжал кулак.

— В каком смысле?

— Ну, поговаривают, что… — Блогер запнулся, кажется, понимая, что сейчас у него имеется неиллюзорная вероятность отхватить по рабочему инструменту, но все же решил не сдаваться. — Вас сфотографировали в ее автомобиле, а на несостоявшийся Весенний бал, закончившийся событиями, которые только благодаря вашей отваге не стали трагическими, вы прибыли также вместе…

Я закрыл глаза и сосчитал до трёх.

Убью Корфа. Вот на сто процентов уверен, что это его рук дело!

— Э-э-э… — не дождавшись ответа, начал было зализанный.

— Интервью окончено, — Я шагнул вперед, но наглый блогер заступил мне дорогу.

Он что, всерьез себя бессмертным считает, что ли?

— Так вы ответите на вопрос?

— Любезный, вы, кажется, не расслышали. — послышался голос за его спиной. — Интервью окончено. И я бы настоятельно рекомендовал вам не задерживаться у проходной.

Гагарин. Еще никогда настолько не был рад видеть капитана.

Блогер развернулся на голос, и, увидев новую цель, просиял, тут же бросившись вперед.

— Ваше сиятельство, скажите, как вы расцениваете действия прапорщика Острогорского во время захвата буксира с террористами?

— Блестяще, — Гагарин улыбнулся во все тридцать два зуба, на мгновение став очень похожим на своего отца. — А как вы оцениваете перспективу отправиться на пятнадцать суток за попытку съемки режимного объекта?

— Попытка съемки? Но мы просто берем интервью… — начал было зализанный.

Но Гагарин тут же его оборвал:

— Я уверен, что вы все уже взяли. А теперь — брысь отсюда! Быстро!

Дальше горе-журналисты решили судьбу не искушать.

— Господин прапорщик, прошу вас, — Гагарин кивком указал мне на проходную.

Я без возражений шагнул вперед, размышляя о том, что случится с Корфом, если он не снизит активность.

Миновав шлагбаум, мы двинулись к казармам. Гагарин шагал рядом, закинув руки за спину, и с довольной ухмылкой поглядывал на меня.

— Ну что, Острогорский, каково это — быть звездой? — протянул он, наклоняя голову набок.

Я лишь вздохнул. И этот туда же…

— Давай, не томи! Молоденькие мадемуазели автографы уже просят? Или ты, как и положено настоящему национальному герою, ставишь только личные печати на воске?

Я вспомнил гвардейца у Зимнего, которому расписался в блокноте для младшей сестры, и вздохнул еще тяжелее.

Гагарин, внимательно вглядывающийся в мое лицо, удивлённо вскинул брови.

— Да ладно⁈ — Он остановился и уставился на меня. — Серьёзно? А что дальше? Пресс-конференции? Фотосессии? Может, интервью на ведущих каналах?

— Ваше сиятельство… — умоляюще протянул я.

Но тот не унимался. Кажется, сегодня Гагарин пребывал в исключительно превосходном расположении духа. Интересно, почему?

— Ты не думал завести личного секретаря? Чтобы отвечал за приём граждан, рассматривал петиции и вручал подписанные тобой портреты?

— Ваше сиятельство, скажите — вам что, платят за то, чтобы вы подкалывали своих бойцов?

— Да нет, — ухмыльнулся Гагарин, — но, знаешь, это приятный бонус.

Я фыркнул, решив просто проигнорировать дальнейшие выпады. И вместо разговора сосредоточился на дороге под ногами.

Тренировочная площадка уже была совсем рядом. Небольшой полигон, застроенный имитацией городской среды: узкие улицы, бетонные блоки, старые автомобили и даже пара полусгнивших автобусных остановок. Всё это использовалось для тактических учений, а иногда — и для соревнований. Периодически инженерный взвод менял конфигурацию, чтобы создать эффект новизны, и, судя по всему, строители потрудились тут и на этот раз: расположение элементов казалось мне незнакомым.

Ну и отлично. Будет, что разнести очередью-другой или ударом Молота. А мне этого сейчас ой, как хотелось

Но не успели мы дойти до казармы, как позади послышался шум моторов, и на территорию полигона въехало несколько микроавтобусов. Я напрягся.

— О, начинается! — с довольным видом произнес Гагарин.

Двери распахнулись, и наружу посыпались люди. Быстрые, организованные, в тактическом снаряжении и с шевронами, которые я узнал бы даже в кромешной тьме.

Иберийцы.

Я сузил глаза. А эти-то тут чего забыли?

А потом из одного из микроавтобусов показался Георг. Я даже хмыкнул, оглядывая его светлость. М-да, таким его видеть было непривычно.

Черный тактический костюм, тяжелые, но явно удобные ботинки с высоким берцем, перчатки без пальцев, гарнитура в ухе, безупречная выправка… Встретившись со мной взглядом, Георг приветливо кивнул. Я ответил тем же и перевел взгляд на Гагарина.

— Ваше сиятельство, не поясните ли, что здесь происходит?

Тот лишь усмехнулся.

— Ну, я же говорил, что тебе будет интересно?

— А конкретнее?

— Конкретнее? Да пожалуйста: его светлость герцог Брауншвейгский изъявил желание провести совместную тренировку с элитным подразделением, дабы выяснить, кто из нас круче: его телохранители или Особая рота. — Гагарин хищно заулыбался. — Так что вот и сюрприз, который я тебе обещал, прапорщик.

— Серьезно? — Я скептически покосился на Георга. — Зачем ему это?

— Серьезнее некуда. И вообще-то я рассчитывал, что на этот вопрос ответишь мне ты. Это же твой боевой соратник, — снова ухмыльнулся Гагарин. — Я-то его так, пару раз издали видел. Он, к слову, практически настаивал, чтобы ты участвовал в тренировке. Так что — тебе явно виднее.

Я хотел было пояснить Гагарину, что намерения герцога для меня сокрыты тайной точно так же, как и для него…

И вдруг понял, что это не так. И заодно — зачем Георгу понадобилось это представление.

Тогда, на буксире, он видел меня в действии. И помнил, что я видел его. Неуверенность, растерянность… и страх. И теперь его светлость, видимо, решил поквитаться. Показать, что он тоже вояка, каких поискать, и тоже способен на многое.

Кажется, я невольно задел самолюбие Георга, и он прибыл брать реванш. Не удивлюсь, если по окончанию тренировки из воздуха материализуются журналисты, перед которыми герой, уже мысленно победивший всю гардемаринскую роту и Владимира Острогорского в том числе, толкнет напыщенную и бравурную речь…

Ну-ну…

— Так что ты думаешь по этому поводу? — снова спросил Гагарин.

— Да а что тут думать? — усмехнулся я и легонько хлопнул капитана по плечу. — Думать тут нечего. Пойдем и покажем этим выскочкам их настоящее место в пищевой цепочке.

И иберийцам, и Георгу — всем.

Глава 6

Переодевшись и экипировавшись, мы выстроились на плацу друг напротив друга. С одной стороны — гардемарины Особой роты, с другой — бойцы иберийского спецназа с Георгом во главе. Иберийцы вели себя спокойно и собранно, но по их лицам нет-нет, да и проскакивали то насмешливые ухмылки, то едва скрываемое высокомерие. Будто они уже выиграли, еще не начав.

Ну-ну, ребята… Недооценивать противника — последнее дело и верный путь к поражению. Я бы на их месте был посерьезнее. Особенно после того, как доблестные спецназовцы в Выборге прошляпили опекаемую персону.

Гардемарины же вели себя как обычно. Идеальная выправка, каменные лица — сжатая пружина внутри, готовая распрямиться, как только последует команда. Пожалуй, по сравнению с иберийцами, наши смотрелись поубедительнее. Несмотря на все модные шмотки, обвес, гаджеты и прочие заграничные игрушки.

Гагарин вышел в центр плаца, окинул взглядом всех присутствующих и кивком поздоровался.

— Здравия желаю, господа! — Его голос прозвучал отчетливо и громко. — Сегодня у нас совместные учения с нашими зарубежными коллегами. Благодарим его светлость герцога Брауншвейгского за возможность обменяться опытом.

Гагарин бросил быстрый взгляд на Георга, и тот легонько кивнул в ответ и обвел всех взглядом, слегка прищурившись.

— Легенда тренировки следующая: эвакуация вип-персоны из зоны боевых действий. Одна группа должна провести объект — гражданское лицо, неспособное к сопротивлению — через городской квартал к точке выхода, не допустив его захвата или гибели, — принялся объяснять Гагарин. — Задача второй группы — перехватить или ликвидировать эвакуируемого. Этап заканчивается, когда все бойцы противника или вип-персона ликвидированы. Работаем пятерками. Начинает Особая рота.

Я заметил, как у некоторых иберийцев на лицах промелькнуло что-то вроде недовольства. Они рассчитывали, что право «первого хода» отдадут им — видимо, хотели сразу показать себя во всей красе.

— Первая пятерка — Корнилов, Белов, Савельев, Чесноков, Острогорский.

Мы синхронно шагнули вперед. Корниловым оказался уже хорошо знакомый мне штабс-капитан Иван — я почему-то так и не смог запомнить его фамилию.

Это хорошо, с ним мы уже работали. С остальными тоже, но именно со Иваном у нас уже сложилось некое взаимопонимание, а главное — парень куда лучше других знал, на что я на самом деле способен. Так что, если он будет командовать группой, работать будет сильно проще.

— Вип-персона — Астафьев. Разоблачайся, снимай все, оставляй только броник. Командир группы…

Пауза.

Гагарин медленно обернулся, явно смакуя этот момент.

— Острогорский.

Я моргнул.

Где-то рядом раздался короткий смешок, кто-то присвистнул. А я повернулся к Гагарину, стараясь не выдать удивления.

Ах ты ж…

Я понял, что он делает!

Это же форменное издевательство — поставить командиром группы какого-то там прапорщика. Не штабс-капитана, даже не кого-то из младших офицеров, а меня. Гардемарина наполовинку, едва закончившего первый курс. Демонстративно — чтобы наглядно показать герцогу Брауншвейгскому и иберийцам, что их здесь вообще не воспринимают всерьез.

Я скользнул взглядом по лицу Георга. Тот нахмурился, но ничего не сказал. На его губах играла натянутая улыбка.

— Не возражаешь, Острогорский? — лениво осведомился Гагарин.

— Да какие могут быть возражения, ваше сиятельство? — Я хмыкнул. — Спасибо за оказанное доверие.

Краем глаза я заметил, как Иван заулыбался и незаметно толкнул локтем кого-то из товарищей.

Гагарин кивнул и, будто ничего необычного не произошло, продолжил:

— Группа Острогорского будет эвакуировать вип-персону. Ваша задача — довести Астафьева до эвакуационной точки в целости и сохранности. Цель вам укажут перед началом.

Он перевел взгляд на Георга.

— А группа его светлости будет перехватывать. Работаем в полный контакт, патроны — травматические, Дар использовать с умом, в полсилы. Нам ведь не нужны здесь жертвы, верно?

— Так точно! — дружно гаркнули мы.

— Вот и хорошо. Работаем, господа! По позициям!

Мы развернулись и направились в сторону тактического городка, оставив за спиной иберийцев. Которые почему-то больше не улыбались.

* * *

Надо отдать должное инженерному взводу — потрудились они на славу. Узкие улочки, разбитые машины, бетонные блоки, облупившиеся стены — всё это было тщательно продумано для тренировок и моделирования работы в городской застройке. Мы будто действительно переместились на полуразрушенную улочку в самом сердце затяжных боевых действий. Атмосферно, ничего не скажешь. Через считанные минуты из-за любого угла, за любым окном или на крыше могут появиться противники, и все превратится в настоящий хаос.

А нам в этом хаосе нужно не только выжить, но и одержать демонстративную, показательную победу.

По легенде наш вертолет разбился где-то на окраине полигона. Вертолет, конечно, был условный — просто точка старта, но суть оставалась той же: небольшая группа бойцов, а за спиной у нас вип-персона, которую необходимо провести через застройку территорию к точке эвакуации.

Над полигоном взлетела зеленая ракета: тренировка началась. Поехали!

— Белов! — Я повернулся к снайперу. — Найди себе гнездышко. Контроль и наблюдение. Обо всем подозрительном сообщаешь незамедлительно, цели себе выбираешь сам, работаешь по обстановке.

Тот кивнул и потрусил к трехэтажному домику с обвалившимся балконом: пожалуй, самой высокой точке на полигоне. Конечно, я несколько рисковал, разделяя и без того небольшую группу, но толку от снайпера в этих узких трущобах мало, а без наблюдения и прикрытия — плохо. Так что лучше так. Вчетвером отобьемся. Не впервой.

— Астафьев — в центр группы, — продолжил я. — Имей в виду: ты, хоть и гражданский, но будешь подставляться — нажалуюсь Гагарину. Загоняет. Лишний раз не высовывайся.

Белобрысая и лопоухая «вип-персона» усмехнулась и кивнула.

— Савельев, правый фланг! — Я на всякий случай продублировал команду жестом. — Чесноков — левый, Корнилов — замыкаешь. Я веду группу. Все, вперед!

Убедившись, что все поняли свои роли, я вжал приклад в плечо, и, водя стволом, быстрым шагом повел свой маленький отряд вперед, в узкую улочку, тянущуюся к противоположному концу полигона.

Мы прошли не больше ста метров, когда в наушнике послышался голос Белова.

— Движение на двенадцать часов. Работать не могу.

— Принял.

Я нахмурился, припадая к прицелу. Махнув рукой, отдал команду, и отряд сместился в сторону, прижимаясь к стене дома справа. Все чувства обострились донельзя — казалось, я слышал каждый камешек, хрустнувший у меня под подошвой.

Шаг… Еще шаг… Проклятье!

Впереди, за парой гнилых малолитражек, перегородивших улицу, я засек движение, но не успел его идентифицировать, как через машины уже полетели серые цилиндры. Гранаты!

— В здание! — рявкнул я, хватая Астафьева за шиворот и буквально зашвыривая его в двери очень кстати подвернувшегося магазинчика.

Я едва успел нырнуть следом, и в тот же момент с крыши по нам ударил автомат.

— Я минус, — раздался в наушнике голос Савельева.

Я выругался под нос. Отлично начали, ничего не скажешь!

Где-то в отдалении хлопнула снайперская винтовка, и спокойный голос Белова возвестил:

— Минус автоматчик на крыше.

— Корнилов, Чесноков, в укрытие!

Улицу заволокли густые темные клубы: гранаты оказались дымовыми. Я лихорадочно оглядывался в поисках выхода. Вот только его не было. Нас загнали в западню, и сейчас передушат, как слепых котят. В прямом и переносном смысле. Нужно действовать… Вот только, кажется, уже поздно.

В магазин ввалились чудом уцелевшие товарищи, и тут же по витрине магазинчика ударили пули. Стекло обрушилось на пол грохочущим ливнем, и тут же сквозь проем полетели новые гранаты — на этот раз зеленого цвета, имитирующие боевые.

— К черту! Уходим отсюда!

Отскочив от витрины, я щедро зачерпнул Дар из резерва и Молотом размером с легковой автомобиль вынес часть противоположной стены, открывая проход. Схватил Астафьева за эвакуационную петлю на бронежилете, и, прикрывая его собой, вывалился наружу. Над головой мелькнула тень: Иван мощным прыжком покинул здание, приземлившись на руки, перекатился через голову и тут же занял позицию. Позади грохнуло, и послышалась ругань Чеснокова.

— Я триста, — прохрипел наушник его голосом. — Перевязываюсь.

— Принял, — хмуро буркнул я. — Держи вход. Иван прикроет. Астафьев, мать твою, хватит разлеживаться, пошли!

Снова ухватив за шкирку нашего несчастного «випа», который, кажется, был уже ничуть не рад той роли, что ему назначили, я поволок беднягу за собой, продолжая рваться к цели. Мы не прошли еще и половины полигона, а уже потеряли одного бойца, а второй получил ранение.

Гагарин определенно будет не в восторге.

Я бежал вдоль стены дома на полусогнутых, приникнув к прицелу и водя стволом в поисках цели, а Астафьев семенил за мной. Слева, в проходе между домами, мелькнула тень, и я тут же резко развернулся и утопил спуск. Две короткие очереди хлестнули по фигуре в черном костюме, и я радостно осклабился: два-один!

Главное теперь не потерять преимущество.

Справа показался подъезд, и я, не раздумывая, втолкнул Астафьева в него.

— Корнилов, Чесноков, веду «випа» до точки сам, — Я привалился лопатками к стене. — Ваша задача — связать иберийцев боем.

— Уверен? — послышался в наушнике слегка удивленный голос Ивана.

— Так точно! Выполнять!

Я стремглав взлетел по ступеням, ударом ноги вынес дверь и вбежал в квартиру. Пересек ее, выбил прикладом хлипкое окно вместе с рамой, и, высунувшись, бегло оценил обстановку.

Никого. А вон за тем грузовиком можно укрыться. Отлично.

— Я иду первым, ты — за мной по сигналу, — распорядился я, повернувшись к Астафьеву.

Тот кивнул, и я сиганул в окно. Земля ударила в ноги, я перекатился, гася энергию падения, и стремглав метнулся к грузовику. Присел за ним, выставив автомат, убедился, что путь свободен, и махнул Астафьеву.

А с другой стороны дома уже грохотали автоматы и рвались гранаты. Кажется, наш маневр остался незамеченным, и иберийцы продолжали воевать с оставшейся двойкой, свято веря, что мы с «випом» тоже где-то рядом.

Что ж, не будем их в этом разубеждать.

Пробираясь от укрытия к укрытию, мы двигались вперед. До точки эвакуации оставалось не больше полусотни метров, когда наушник голосом Чеснокова пожаловался, что он «минус», а Иван доложил, что целей больше не наблюдает.

Я бегло прикинул в уме. Одного иберийца снял Белов, одного — я, третьего срезал Иван. Оставалось двое. Вдалеке хлопнула винтовка, внося коррективы в мои подсчеты.

— Минус один, — доложил Белов.

Красавчик! Итого — четверо условно «двухсотых». Остался один. Интересно… Где же он засел, собака такая?

Впереди показалась точка эвакуации: раздолбанная заправка с парой видавших виды наливников. Слева на дороге стоял желтый автобус с выбитыми стеклами, окончательно загромождая обзор. Я выругался под нос. Идеальное место для засады. Если последний оставшийся в живых ибериец разгадал точку…

— Стой, — прошептал я, останавливая Астафьева. — Снимай броник!

— Чего? — возмутился тот. — Это зачем?

— Снимай, говорю! Быстро!

Я сбросил собственный бронежилет, куртку, и нацепил их на Астафьева. Водрузил ему на голову шлем, скрывая приметные белые волосы, а свой подшлемник закатал шапочкой. Последним штрихом стал автомат, который я повесил «випу» на плечо.

— Э, я же гражданское лицо! — снова не понял тот.

— Нормально. Считай, я тебя мобилизовал, — буркнул я. — Давай, пошел вперед! Открывать огонь нельзя, но веди себя так, будто «вип» — я, а ты сопровождаешь. Понял?

— Так точно.

— Ну и молодец.

Себе я оставил только пистолет, который сунул под жилет. Астафьев, вскинув автомат и вглядываясь в прицел, пошел вперед, а я двинулся следом за ним, пригибаясь и держась в отдалении. Если где-то среди руин засел снайпер, мой маскарад роли не сыграет: без разницы, кого он выберет в качестве цели — игра будет проиграна. Но я подозревал, что здесь будет нечто другое…

И не просчитался.

Едва мы ступили на территорию заправки, как справа от меня послышался едва различимый шорох. Будто кто-то наступил то ли на пластиковый стаканчик, то ли на сигаретную пачку. Я на голых инстинктах отпрыгнул в сторону, и пространство за моей спиной тут же разрубила Сабля. Тренировочная версия — физического ущерба элемент причинить бы не смог, но вот конец тренировке положил бы с гарантией.

Вот только меня уже не было на месте.

Георг, прятавшийся все это время за наливником, зарычал от злости и вскинул пистолет. Я сместился в сторону и рубанул ребром ладони по руке, выбивая оружие. Его светлость округлил глаза, увидев, что «условно-гражданский» сопротивляется, но потом сообразил и тут же бросился вперед. Я едва успел повернуть голову, пропуская мощный удар по касательной, и атаковал в ответ.

Бил в полсилы, рассчитывая, что этого герцогу Брауншвейгскому окажется достаточно, однако не тут-то было: Георг внезапно взорвался целой серией быстрых, хлестких ударов, чтобы парировать которые мне пришлось отступить. Прямой в голову, обманный финт и сразу за ними — выверенная серия.

Не бокс и не АРБ — скорее что-то восточное, вроде каратэ. Несколько секунд я молча отбивался, анализируя манеру боя противника и удивляясь остервенению, с которым он на меня наседал. А потом улучил момент, когда Георг провалился слишком глубоко вперед, поймал его руку в захват, и, провернувшись, швырнул его светлость через плечо, нисколько не пытаясь смягчить падение.

Георг тяжело рухнул на землю, а я рванул из-за пояса пистолет и направил ему в лицо.

— Пиф-паф, ваша светлость, вы убиты. Минус пять, тренировка завершена.

Георг запоздало дернулся, явно примериваясь, как бы свести схватку хотя бы вничью, однако вовремя вообразил, что ловить тут уже нечего. И не стоит добавлять к полученным тумакам еще несколько резиновых пуль по ребрам.

— Прекрасно, Владимир. Просто прекрасно, — сквозь зубы выдавил он. — Ты в очередной раз сумел меня удивить.

— Ты меня тоже.

Я убрал пистолет обратно за пояс, уважительно поклонился и протянул руку. Георг секунду колебался, но все же принял помощь и с негромким сопением поднялся. Я же запустил ладонь в подсумок, достал оттуда дымовую шашку, и, рванув чеку, поднял ее над головой. Та зашипела, и пространство вокруг окуталось вонючим зеленым дымом.

— Владимир, — послышался за спиной голос Георга.

— Да?

— Знаешь… Ты действительно хорош. Мне очень понадобятся такие люди, когда… Когда я получу то, что принадлежит мне по праву. И я хотел бы в дальнейшем еще вернуться к этому разговору. — Георг улыбнулся одними уголками рта. — Думаю, у меня найдется для тебя очень, очень интересное предложение.

Вот так гусь! Нет, я, конечно, догадывался, что его светлость не слишком разборчив в методах завоевания новых друзей, но такого все-таки не ожидал. Мне стоило большого труда сохранить каменное выражение лица.

Я смерил Георга взглядом, а потом, вздохнув, произнес:

— Знаешь, друг мой… В нашем языке есть поговорка: Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Так вот. — Я сделал многозначительную паузу и закончил: — Ты не то, что не перепрыгнул, ты еще даже не разбежался для прыжка.

Пару секунд понаслаждавшись ошарашенным лицом Георга, я развернулся и медленно пошел к зданию заправки, где меня ждал привалившийся к стене Астафьев.

Глава 7

— Доброго дня, Владимир. — Алена учтиво склонила голову. И едва слышно добавила: — Привет…

— Привет! — улыбнулся я.

И тут же принялся оглядываться по сторонам — на всякий случай. Но, похоже, нас никто не подслушивал… да и вообще не слышал — хоть народу в холле и собралось предостаточно. Я насчитал внизу и на лестнице чуть ли не дюжину дам и господ, а всего гостей наверняка было втрое или вчетверо больше. И это при том, что Гагарин даже не думал устраивать прием. «Просто небольшая встреча старых друзей» — так передала Алена.

И меня на эту встречу почему-то пригласили.

Я сбросил пальто на руки кому-то из прислуги и огляделся по сторонам. Похоже, мне уже приходилось бывать здесь в прошлой жизни… А может, и нет — все богатые дома на Мойке выглядели похоже: три-четыре этажа, каменные лестницы, куча комнат… Называться дворцами они не могли разве что из-за наличия еще более крутых соседей и простоты внутреннего убранства. Конечно же, относительной — в здешних интерьерах хватало и паркета, и мрамора, и картин, и лепнины под потолком и еще бог знает чего.

Его сиятельство Юрий Алексеевич наверняка выбрал из всех своих владений в Петербурге именно это не просто так. Самый центр города, много места, но при этом без кричащей роскоши внутри и снаружи. Старые и преданные слуги в количестве нескольких штук — такие вряд ли станут болтать, даже если к хозяину заглянут не вполне обычные гости.

И даже если этих самых гостей наберется несколько десятков.

Знакомые и незнакомые мне аристократы неторопливо стягивались в главный зал со всех концов дома, болтая между собой настолько непринужденно, что я сразу понял: конспирация тут не то, что на высшем уровне, а такая, что все шпики Морозова наверняка даже не догадываются, кто и зачем собрался сегодня под этой крышей. Все выглядело так, будто столь масштабное сборище было событием абсолютно обыденным. И даже случайным — как если бы каждый из гостей просто решил почтить хозяина визитом, проезжая мимо.

— Пойдем. — Алена ненавязчиво, но уверенно потянула меня к лестнице. — Ты голодный?

— Не слишком. — Я пожал плечами. — Но тебе компанию, конечно же, составлю.

Зеленые глаза на мгновение вспыхнули озорными огоньками, и мы все так же под руку поднялись наверх — туда, где прислуга организовала для почтенной публики импровизированный фуршет. Сервировка уж точно не тянула на официальный прием, зато количество канапе, бутербродов и шампанского впечатляло.

Никаких срочных дел, похоже, не намечалось, так что я принялся угощаться. Алена ела мало и почти не разговаривала — впрочем, хватало и взгляда. Она явно успела соскучиться… да и я, пожалуй, тоже.

С того дня, как мы с товарищами разнесли буксир Распутина, мы виделись всего раз или два — и то урывками, когда она приезжала навестить брата на службе. На выручку приходил один только мессенджер, и в последние пару недель количество сердечек и целующихся желтых рожиц-смайликов в переписке росло в геометрической прогрессии. Алена явно не стеснялась.

Куда удивительнее, что вскоре втянулся и я сам, хоть поначалу и ограничивался разве что дежурными скобочками в конце сообщения. Потом как-то раз ненароком ткнул в «эмодзи»… и не заметил, как привык. И на досуге даже размышлял, когда успел так размякнуть.

Видимо, этот мир решил чему-то научить меня на старости лет. К примеру, что иногда нет никакого смысла отказываться от всякой приятной ерунды. Или что в переписке всегда найдется место сердечку или анимированному рыжему тигру с влюбленными глазами. Даже когда весь мир трещит по швам.

Особенно — когда трещит.

— Как ты? — тихо спросила Алена.

— С переменным успехом, — отозвался я, цепляя с блюда очередной бутерброд. — Полагаю, если я до сих пор не свернул себе шею — это уже неплохо.

— Это отлично. — Алена поставила на стол недопитый бокал с шампанским. — Все спасаешь мир?

— Вроде того. И заодно пытаюсь понять, зачем твой отец желал видеть меня сегодня. — Я огляделся по сторонам. — Слишком уж серьезная компания для простого курсанта.

Кое-кого из присутствующих вокруг я знал еще в прошлой жизни. Кого-то — видел чуть ли не впервые. С кем-то познакомился уже в этой… и не где-нибудь, а на складе в Шушарах, где старший Гагарин изящно вытолкал меня произносить речь перед целой толпой аристократов. Тогда он решил почтить присутствием тайную сходку Морозова.

А сегодня почему-то устраивал собственную.

— Простого курсанта? — улыбнулась Алена. — А как насчет гардемарина?.. Кстати Сережа передает привет.

Сам мой командир отсутствовал — видимо, даже скучные рутинные задачи, которые последние недели доставались особой роте в каком-то запредельном количестве, непременно требовали его присутствия на службе. Впрочем, на встрече вроде сегодняшней вполне хватало и старшего Гагарина.

Только появиться он почему-то не спешил. Я с самого начала трапезы выискивал его взглядом среди гостей, но его сиятельство то ли еще не оделся для выхода, то ли уже успел отправиться в кабинет… То ли нашел еще какую-то причину отсутствовать.

Старик Гагарин ничего не делал просто так.

— Ищешь папу? — Алена перехватила мой рыскающий взгляд и улыбнулась. — Он тебя вообще-то уже ждет.

— Почему раньше не сказала? — буркнул я.

— Ну… так хоть немножко посмотрю на тебя.

Разумеется, я не имел ничего против, однако уже через несколько минут мы уже покинули большой зал и удались в коридор. Все так же вместе, рука об руку. Для местной публики это наверняка означало… Что-то — и я почти не сомневался, что уже к вечеру в высшем свете Петербурга поползут слухи о романе наследницы рода Гагариных с выскочкой-Острогорским. Столичные желтые журналы уже и так успели обвенчать нас раза этак четыре, но в последнее время подуспокоились.

Видимо, оттого, что материала для сомнительных статеек и так хватало выше крыши. Примерно половина изданий и на бумаге, и в сети писали про грядущее венчание великой княжны Елизаветы и Матвея Морозова. Вторая половина — про то, каким отважным, благородным, мудрым и во всех смыслах прекрасным человеком является Георг из рода Вельфов, герцог Брауншвейгский. А про нашу бравую четверку из Морского корпуса все, кажется, уже успели забыть.

К счастью.

— Папа в кабинете. — Алена огляделась по сторонам и, приподнявшись на цыпочках, чмокнула меня в щеку. — Возвращайся скорее, ладно?

Я молча кивнул, взялся за ручку и открыл дверь. Глаза не сразу привыкли к полумраку — поначалу я разглядел только силуэты мебели. Диван у стены, изрядных размеров стол, кожаное кресло с подлокотниками, пара шкафов и полки с книгами. Все аккуратное и лаконичное, однако наверняка запредельно дорогое. Интерьер кабинета непостижимым образом буквально воплощал в себе синтез классики и чего-то ультрасовременного.

Как и сам его хозяин, который до сих пор стоял лицом к окну, хоть наверняка и слышал, как я вошел.

— Доброго дня, ваше сиятельство. — Я без спешки сделал пару шагов вперед, мягко ступая по ковру. — Вы желали меня видеть?

— Как и любого в этом доме сегодня. Впрочем, нет. — Гагарин с привычной легкостью развернулся на каблуках ботинок. — Вас я все же рад видеть несколько сильнее, чем остальных.

Судя по голосу, старик улыбался. Радушно… а может и с каким-то особенным хитрым удовольствием — прямо как тогда, на складе. Теперь, когда он стоял спиной к окну, я видел лишь черты лица, но не взгляд — наверняка и это было задумано специально.

— Благодарю. — Я склонил голову. — И за приглашение — тоже.

— Право же, не стоит, друг мой… Желаете виски? — Гагарин неторопливо прошагал к ближайшей полке. — Или, может быть, коньяк?

— Пожалуй, откажусь. Если ваше сиятельство позволит. Для важных разговоров я предпочитаю сохранять трезвую голову, — усмехнулся я. — А вы не тот человек, что стал бы назначать встречу по пустякам.

— Это верно. Разговор и правда предстоит серьезный. И вряд ли он будет коротким. — Гагарин занял свой трон за столом и указал на кресло напротив. — Так что устраивайтесь поудобнее, Владимир Федорович.

В его возрасте старик вполне мог называть меня и просто по имени, не боясь оскорбить или нарушить какие-то там правила приличия. Однако зачем-то предпочел полную форму. Разговаривал учтиво, но без излишних витиеватостей. Как равный с равным — и в его голосе не было даже намека на издевку или едва заметную иронию, с которой он встречал меня на Крестовском — в тот самый день, когда сказался больным и всю беседу просидел в махровом домашнем халате.

Прощупывал: и тогда, и сейчас — изменился только метод.

На этот раз его сиятельство облачился в строгий черный костюм. Чуть приталенный по фигуре, с белоснежной рубашкой и запонками, но все же без галстука — видимо, вольная натура никак не желала терпеть удавку на шее. И изволила хоть таким образом похулиганить, нарушая железобетонный официоз всего происходящего.

— Могу ли я поинтересоваться — насколько вы осведомлены о том, что сейчас происходит в столице? — негромко проговорил Гагарин. — И каково ваше отношение к происходящему?

— Полагаю, осведомлен я куда хуже вашего сиятельства. — Я пожал плечами. — Однако только слепой не заметит, что мы на пороге событий, которые могут вылиться в гражданскую войну в считанные недели.

К счастью, Гагарин не стал требовать объяснений или задавать наводящие вопросы про то, как со всем этим связано появление герцога Брауншвейгского. В обсуждении подобной ерунды он, похоже, не нуждался.

Как и я сам.

— А что до моего отношения, — продолжил я. — Тут все еще проще. Как и любой здравомыслящий человек, я от происходящего не в восторге. Хотя бы потому, что любой из двух наиболее вероятных исходов не несет стране ничего хорошего.

— Боюсь, на этом месте я попрошу уточнить, — улыбнулся Гагарин, — что именно вы имеете в виду, Владимир Федорович?

— Если Георг заявит свои претензии на престол — Морозов попытается от него избавиться. Если же свои претензии на престол первой заявит Елизавета, против подобного решения так или иначе выступит вся Европа. Вряд ли даже Иберийское Содружество посмеет напасть сейчас, однако если младший Морозов станет не только мужем правящей императрицы, но и главой Совета безопасности… боюсь, нас ждут не самые простые времена, ваше сиятельство.

— Даже не знаю, что импонирует мне больше, — усмехнулся Гагарин. — Ваша предусмотрительность — или ваше желание говорить обо всем этом прямо, без словесной эквилибристики.

— Я бы сказал — абсолютно ненужной словесной эквилибристики. И более того — даже неуместной. — Я пожал плечами. — У нас слишком мало времени, чтобы тратить его на эзопов язык и прочие выкрутасы. Уж вы, во всяком случае, именно тот человек, с кем можно не бояться говорить честно и прямо.

— Рад это слышать, друг мой… Рад, хоть вы и все еще не до конца откровенны. Впрочем, это можно понять — ситуация, мягко говоря, необычная. — Гагарин едва слышно рассмеялся. — И все же я должен настаивать. Для тех дел, что нам обоим так или иначе предстоят, нужно полное, абсолютное доверие. И чтобы установить его, осталось сделать всего один крохотный шажок, друг мой.

— В таком случае, перестаньте говорить загадками, ваше сиятельство, — проворчал я. — На этот раз я вас не понимаю.

— Полагаю, все же понимаете. В конце концов, вы всегда были и, похоже, остаетесь одним из умнейших людей, которых я когда либо знал. И наверняка уже подготовились и к подобной… скажем так, ситуации. — Гагарин облокотился на столешницу, подался вперед и заглянул мне прямо в глаза. — Разве не так, ваша светлость?

Глава 8

Я почему-то сразу понял, что отпираться или изображать непонимание не стоит — бессмысленно. Да и, пожалуй, глупо. Даже если старик не заметил в полумраке кабинета, как я дернулся, даже если не видел зрачки глаз, которые наверняка на мгновение стали размером с золотой юбилейный империал — он уже и так все знал.

И окончательно убедился, вероятно, еще в тот день, когда сам же вытолкал меня на импровизированную сцену на складе в Шушарах, заставив толкать речь перед столичными аристократами.

Впрочем, ничего удивительного: если мою тайну «раскололи» покойные Распутины, подробности плана десятилетней давности уже всплывали и подобрались слишком близко к поверхности. А значит, их вполне мог разглядеть любой желающий — при наличии внимательности, ума и умения сопоставить… скажем так, некоторые факты.

У Гагарина этого всего имелось в избытке. И сейчас он не раскручивал меня на нужное ему признание, не закидывал удочку наугад, а наоборот — сам желал сообщить, что игры кончились, а маски больше не нужны.

Можно сказать, констатировал факт.

— Давно догадался? — тихо спросил я, разом переходя на «ты».

— Догадался — давно. — Гагарин пожал плечами. — Уверен… Уверен, пожалуй, с того самого дня… Хотя и так все знаешь — ума тебе не занимать.

— Занимать, не занимать — а, похоже, маловато будет, — проворчал я. — Раз уж толком спрятаться не смог. Нет бы тихо сидеть — так все вылезал, вылезал… Вот и вылез.

— Ну, а чего ты хотел, Владимир Федорович?.. Надо ж, даже отчество такое же, — едва слышно усмехнулся Гагарин. — Шила в мешке не утаишь. Хоть молодой теперь, хоть старый, как я — а человека сразу видно.

— Кто сдал?

Я заерзал в кресле, перебирая в уме возможные варианты.

Свои — Корф, Камбулат или Поплавский? Исключено. Если я был уверен в чем-то в этом непростом и суетливом новом мире, так это в преданности товарищей. Слишком уж многое нас связывало, чтобы они пошли продавать меня за тридцать серебренников… И слишком мало у них было доказательств, чтобы так рисковать. Более-менее внятно привести хоть какие-то аргументы смог бы разве что умница Корф, но не стал бы, потому что…

Просто не стал бы. Все, точка!

На мгновение мне вдруг стало стыдно за крохотную тень сомнения, мелькнувшую на задворках разума. Но я тут же заставил себя прогнать ненужные мысли и снова принялся соображать.

Дядю можно исключить сразу — при всех своих достоинствах на сыщика или аналитика экстра-класса он явно не тянул.

Докопались спецслужбы, отыскалось что-то в дневниках Распутина, раскололся кто-то из тех, кого арестовали еще весной? Тоже вряд ли — иначе Морозов со свойственной ему прямолинейностью уже давно отправил бы меня на тот свет, тем или иным способом. При всем взаимном уважении и даже какой-никакой дружбе, конкурент в виде вернувшегося из небытия Серого Генерала старику явно не нужен.

Раскололся Келлер? Опять-таки — маловероятно. Его высокопревосходительство канцлер никогда не отличался ни сообразительностью, ни выдающимся характером. И наверняка запел соловьем даже раньше, чем машина с черными гвардейскими номерами доехала до Петропавловской крепости. А такую ценную информацию, как тайна истинной личности Владимира Острогорского, выдал бы сразу.

А не ждал несколько месяцев.

Так что единственным белым пятном для меня оставались таинственные сообщники Распутина. Конечно, они могли ничего не знать — в том случае, если старикашка по каким-то причинам решил не болтать лишнего. А могли просто приберечь козырь на потом. В новом положении не такая уж я и важная фигура.

Может, уже не совсем пешка, скорее офицер, но и до ферзя, которого берегут всеми силами, пока еще далеко. Так что убрать меня в доски и сложить в деревянную коробку — в случае чего — задача непростая, но более чем посильная.

Особенно для того, кто имеет достаточно ресурсов, чтобы до сих пор скрываться даже от Совета и Морозова, который буквально наводнил улицы Петербурга гвардией и агентами спецслужб.

— Думаешь — откуда я знаю? — с ухмылкой поинтересовался Гагарин.

Он несколько минут ждал, слушая, как тихонечко шуршат стальные шестеренки в моей голове, но теперь решил прервать молчание. Видимо, здраво рассудил, что думать нам обоим сейчас стоит совершенно о другом.

— Вроде того. — Я протяжно вздохнул. — Где эта самая… утечка.

— Да брось! При чем тут это? — Гагарин махнул рукой и заулыбался. — Думаешь, кто-то донес? Или я сам нанял с полсотни пинкертонов, чтобы шпионить за загадочным прапорщиком Острогорским?

— Ну… Вообще-то да. — Я пожал плечами. — Вполне разумное решение.

— Разумное. Пинкертоны, надо сказать, и правда были. А в остальном… Знаешь, теперь я вообще не понимаю, как ты не попался раньше. — Гагарин облокотился на стол. — Ведь это же очевидно! Достаточно посмотреть, как ты двигаешься. Как говоришь, что говоришь… и что делаешь. В этом городе достаточно тех, кто еще помнит его светлость генерала Градова человеком, а не живой легендой.

Достаточно — пока еще. Соратники. Подчиненные, которые за прошедшие годы успели дорасти до высших армейских и статских чинов. Немногочисленные друзья и просто знакомые. И пусть десять с лишним лет после изрядно припорошили пылью их память, я, очевидно, вернулся тем же, кем был раньше. И по-настоящему мне помогала прятаться не сомнительная конспирация, не собственная хитрость и даже не везение, а одна лишь всеобщая железобетонная уверенность, что с того света не возвращаются, а смерть — это уже насовсем.

Гагарин рискнул предположить обратное.

И вот мы здесь.

— Да какая уж теперь разница. — Я махнул рукой. — Куда интереснее, кто еще знает. Ну, или может знать… Морозов?

— Едва ли. Он неплохой вояка, но не политик. И уж тем более не сыщик. Чтобы догадаться о твоем возрождении, нужно воображение — а его у Морозова нет. — Гагарин почти слово в слово повторил мои собственные мысли. — К тому же сейчас он вряд ли видит хоть что-то, кроме полчищ врагов государства со всех сторон. И трона, на который следует как можно скорее посадить сыновью задницу.

Гагарин, как и всегда, был безупречно-манерен. Однако при этом ничуть не стеснял себя в выражениях — и при этом высказывался точнее некуда. Ему хватило всего нескольких фраз, чтобы описать то, о чем я думал… Думал уже давно.

— Трона… Обойдется, — буркнул я, складывая руки на груди. — Я бы скорее предпочел видеть на престоле герцога Брауншвейгского, чем Матвея Морозова.

— Хорошие слова. Правильные. Пожалуй, я бы даже за это выпил. — Гагарин без особой спешки поднялся из кресла. — Или и теперь откажешься?

— Нет. Теперь — не откажусь, — усмехнулся я. — Коньяк.

В полумраке раздалось едва слышное позвякивание, и на столе передо мной появился пузатый бокал с ароматной янтарной жидкостью. Я и сам кое-что смыслил в напитках, но Гагарин в таких вопросах дал бы фору любому столичному или провинциальному ценителю. Бутылка такого угощения запросто может стоить, как три моих «Волги», но наливают на пол-пальца его вовсе не поэтому.

Хороший коньяк, как и хорошая беседа, требует выдержки. И время нашей, кажется, пришло. Вряд ли Гагарин имел привычку спаивать юных курсантов у себя в кабинете, но теперь… Почему бы двум старикам, каждый из которых уже давно формально перевалил за седьмой десяток лет, не отметить знакомство?

Повторное.

Где-то с четверть часа мы почти не разговаривали. А потом просто принялись вспоминать то, что происходило давным-давно. Какие-то встречи, забавные истории из прошлой жизни… Ничего не значащие события, отпечатавшиеся безо всяких на то причин.

Гагарин вряд нуждался в каких-либо доказательствах правдивости собственной догадки, а я уж точно не намеревался их приводить, однако до важных тем мы добрались не сразу. Может, мне просто хотелось, наконец, поговорить с тем, кто не только помнил, но и знал меня-прежнего. Настоящего Серого Генерала, а не сбежавшую из небытия тень, прописавшуюся в юном теле курсанта Морского корпуса.

Нет, Гагарин не был мне другом, хоть мы и были знакомы чуть ли не полвека. Тогда, в девяносто третьем, я поначалу не считал его даже союзником. Он до самого конца оставался одним из тех, кто не спешил примкнуть к моей стремительно растущей армии. Однако и поддерживать дядю Николая тоже не стал, хотя возможностей для того имел предостаточно: влияние рода и его главы в столице в те времена было просто запредельным.

И даже шагая к воротам Зимнего между сгоревших танков, я никак не мог отделаться от ощущения, что делаю это лишь потому, что Гагарин одобрил мое решение — хоть и не спешил заявить об этом вслух. А теперь…

Теперь история, похоже, отчаянно желала повториться — только в новых декорациях.

— Да уж… Занятная сказка вышла. Хоть книгу пиши. — Гагарин протянул руку и плеснул мне еще немного коньяка. — А этот твой метод?..

— Больше не сработает. Уж извини, Юрий Алексеевич. Распутин отправился… вот туда. — Я ткнул пальцем в потолок. — А без него дверка закрылась. И боюсь, теперь уже насовсем.

— Да понимаю. — Гагарин тоскливо вздохнул. — Так, поинтересовался просто — вдруг?.. Но два раза так не везет.

— Так себе везение. — Я пожал плечами. — И еще неизвестно, когда именно оно закончится. Пока расклад, мягко говоря, на троечку. С минусом.

— Полностью согласен, Владимир Федорович. — Гагарин отсалютовал мне бокалом. — И мне не терпится услышать, что именно вы намерены делать со всем этим.

— Короновать племянницу. Навести порядок. Подрезать крылышки Морозову. Если придется — под самый корень. Вышвырнуть из столицы Георга, черт бы его побрал — вместе со всей европейской шушерой. — Я ответил, почти не задумываясь. — И, наконец, расформировать Совет безопасности. Кажется, теперь от властных старикашек вроде нас с тобой куда больше вреда, чем пользы.

— Слова не мальчика, но мужа! — Гагарин все-таки не смог удержаться и принялся язвить в своей фирменной манере. — Но хотелось бы узнать, как ты все это сделаешь, Владимир Федорович.

— С твоей помощью, разумеется. И ты согласишься. — Я посмотрел Гагарину прямо в глаза. — Хотя бы потому, что иначе не стал бы звать меня сегодня. И уж тем более не стал бы собирать здесь столько людей, ведь так?

— Генерал Градов… Сразу к делу — как и всегда. — Гагарин рассмеялся и протянул руку. — С чего начнем?

— С венчания Елизаветы и Матвея Морозова, — ответил я. — Полагаю, на данный момент это самая большая наша проблема.

— Пожалуй. Надеюсь, ты уже придумал, как ее решить.

— В общих чертах. Но если мы не выступим против Совета, любой, даже самый блестящий план закончится пшиком. — Я на всякий чуть понизил голос и оглянулся на дверь. — Кому из этих людей ты по настоящему можешь доверять?

— Как и всегда — никому, — усмехнулся Гагарин. — Но придется попробовать… Тебе понадобится помощь с венчанием?

— Не думаю. Просто собери всех, кого сможешь. Стариков, молодых, тех, кто в отставке… И тряхни старые связи в армии и на флоте. — Я уперся ладонями в подлокотники кресла и встал. — А Елизавету мы берем на себя.

Глава 9

День «Икс» — то есть, воскресенье в начале июля, когда ее высочество Елизавета Александрова должна была обвенчаться с Матвеем Морозовым — подошел незаметно. И, пожалуй, даже обыденно: за последнее время я так вымотался, составляя план, утрясая детали, проверяя и перепроверяя каждую мелочь, что понял: если я не отпущу ситуацию, то просто сойду с ума.

И отпустил. Последние два дня я провел, просто лежа на кровати в блоке и глядя в потолок. И лишь вчера вечером списался со всеми действующими лицами, убедился, что все в порядке, принял душ и завалился спать.

И вот сегодня я стоял в длинной очереди избранных, получивших право попасть на церемонию, и аккуратно осматривался.

В целом все было именно так, как я и предполагал. Морозов подстраховался абсолютно везде, где только можно было. Площадь перед собором оцеплена гвардией, снайперы на крышах, со стороны Невы кружит пара вертолетов… Движение перекрыто, на мостах — блокпосты.

Вход в собор — строго по спискам, через рамку металлодетектора. Вряд ли благородным дамам и господам из высшего сословия это понравилось, но все понимали, что такие меры приняты не на пустом месте.

Морозов — точнее, оба Морозова — в каком-то смысле шли ва-банк, и попросту не могли позволить себе ошибиться и не подстелить соломки.

Наступила моя очередь проходить через металлодетектор. Я выложил на тумбочку ключи от машины и телефон, одновременно нажимая на кнопку «Отправить», и шагнул сквозь рамку, стараясь не показать охватившего меня напряжения.

Но нет, Корф сработал на «отлично»: сержант с шевроном Преображенского полка, стоящий у рамки, даже не заметил, как лампочка питания погасла ровно на секунду, достаточную, чтобы я прошел — и загорелась вновь. Кивнув гвардейцам, я забрал телефон и пошел к парадному входу, все так же глядя по сторонам.

Кажется, Морозов совсем наплевал на то, как все это выглядит, и врубил паранойю на все двести. По крайней мере, два броневика, стоящие прямо у входа, говорили именно об этом: видимо, старик твердо решил защитить свой главный актив во что бы то ни стало и предусмотрел абсолютно все, вплоть до силового нападения на церемонию.

Ну, по крайней мере, ему так казалось.

Вытянув практически невидимую ниточку гарнитуры из-под воротника, я вставил в ухо крохотную «капельку». Корф заморочился на славу, и сейчас у нас было оборудование, которому позавидовали бы даже некоторые спецслужбы.

Не чета беспроводной гарнитуре и голосовому чату, которые мы использовали в своей первой операции.

— Птичка в клетке, — прозвучало в наушнике голосом Корфа. — Все прошло идеально.

— Принял, — пробормотал я тихонько.

Что ж. Первая часть плана реализована. Осталось реализовать вторую. Которую назвать простой язык не поворачивался… Впрочем, какая теперь разница? Назад сдавать все равно уже поздно, так что надо просто довести дело до конца.

Я вошел внутрь собора и на секунду замер на пороге.

Величественное все же сооружение. И невероятно красивое. Меня сложно было назвать истово верующим и в прошлой жизни, и уж тем более в этой, но в Исаакие меня всегда охватывал некий трепет. Я скользнул взглядом по витражам под сводами, усмехнулся по понятному только мне одному поводу и двинулся дальше.

Внутри уже собралось немало народа. Ко мне тут же подлетел церемониймейстер, вежливо поздоровался и приказал кому-то из младших распорядителей отвести меня, куда положено.

Тут тоже все было тщательно распланировано, каждому гостю полагалось свое место за канатами вдоль красной ковровой дорожки, отведенное сообразно его статусу и положению в обществе. Мое внезапно оказалось прямо у прохода, метрах в десяти от алтаря.

Неплохо, неплохо… Кажется, акции Владимира Острогорского, несмотря на его многочисленные выходки, осуждаемые Морозовым, все еще держатся достаточно высоко. Это хорошо. Это мне подходит.

Зал постепенно заполнялся. Осматриваясь, я подмечал все больше знакомых лиц. По сути, здесь собрался весь высший свет Петербурга. Не попасть на венчание великой княжны — значит публично продемонстрировать свою несостоятельность. Так что, полагаю, аристократия Петербурга, по той или иной причине не получившая именные открытки, из кожи вон лезла, чтобы попасть на церемонию.

Хоть тушкой, хоть чучелком. Например, гордо продефилировавшая на свое место баронесса Фогель явно задействовала все имеющиеся связи — вряд ли ее пригласили лично. А в условиях беспрецедентных мер безопасности, предпринятых Советом, это была воистину титаническая работа.

Невозмутимый Гагарин, прошедший к первому ряду перед алтарем с неизменной тросточкой под мышкой, кивнул мне, здороваясь, и я склонил голову в ответ. Его сиятельство, облаченный в угольно-черный костюм-тройку с галстуком, вел себя на красной ковровой дорожке с той же непосредственностью, что и в собственной библиотеке, кутаясь в домашний халат.

Мне бы его самообладание.

Я никогда не был особо впечатлительным, но сейчас юное тело одаривало меня таким котейлем гормонов, что удерживать на лице отстраненное или хотя бы спокойное выражение стоило немалых усилий.

Впрочем, Гагарину проще: он знает о том, что совсем скоро произойдет только в общих чертах. Я же эту операцию разрабатывал лично до мельчайшей деталей. А еще мне предстоит стать в ней одним из главных действующих лиц. И то, что первая часть операции прошла без сучка и задоринки отнюдь не означает, что дальше все не пойдет вразнос. Более того: помня о своем запредельном везении в последнее время, я был склонен полагать, что все сюрпризы еще впереди.

Наконец зал заполнился. Гвардейцы закрыли массивные створки, а через несколько секунд прозвучали трубы.

— Его сиятельство, князь Матвей Николаевич! — прогремел усиленный динамиками голос под сводами собора.

Что ж. Начинается.

Младший Морозов шел по ковровой дорожке спокойно и непринужденно, как будто на кухню собственного особняка. Кажется, он уже чувствовал себя хозяином. И не только здесь, но и во всем Петербурге… Да и во всей Империи, если уж на то пошло.

И, надо сказать, небезосновательно. Прекрасно сшитый дорогущий смокинг сидел на крепкой фигуре идеально, а небольшой рост его сиятельство с лихвой компенсировал мощью харизмы и обаяния, расточая налево и направо широкие белозубые улыбки и нисколько не морщась при вспышках фотокамер, неистово застрекотавших при его появлении. Не доходя до притвора, Морозов вдруг замер, потупив взор.

И тогда трубы грянули во второй раз.

— Ее высочество великая княжна Елизавета Александровна!

Конферансье немного переборщил с эмоциями, и мне показалось, что его сейчас разорвет от восторга. Невысокая фигурка в белоснежном платье шла медленно, слегка опустив голову. Лицо скрывала вуаль: настолько плотная, что черты было практически невозможно рассмотреть. В какой-то момент невеста вспомнила, что на нее сейчас смотрят сотни глаз, выпрямилась и приосанилась, горделиво расправив хрупкие плечи.

Поравнявшись с Морозовым, невеста остановилась, стоя с ним на одной линии — но все же чуть в стороне.

На сцене появилось новое действующее лицо: священник шел к паре медленно и степенно, неся на подносе кольца. Насколько я помнил, согласно ритуалу, венчающиеся сейчас должны обменяться ими три раза, после чего грянет божественная литургия, свидетели будут держать над головами Морозова и его невесты венцы, а потом…

Впрочем, никакого «потом» по нашему плану произойти не должно. А вместо божественной литургии под сводами этого храма сегодня прозвучит нечто другое.

— Начали, — выдохнул я в наушник и приготовился.

Священнику оставалось сделать последний шаг, когда на улице взвыли сирены гражданской обороны. Дикий рев ударил по ушам, а металлический голос из репродукторов, убеждавший граждан сохранять спокойствие, никоим образом этому самому спокойствию не способствовал.

То ли дурачась, то ли решив еще усилить панику, Корф подключился к динамикам внутреннего вещания, и через миг вой сирен и лай громкоговорителей зазвучал и в самом соборе. Ничего не понимающий Морозов, кажется, первый раз на моей памяти растерялся, гвардейцы рванулись вперед…

А потом под сводом раздались характерные хлопки, и откуда-то сверху прямо на ковровую дорожку посыпались усеченные конусы дымовых гранат. Помещение тут же наполнилось едким вонючим дымом.

Понеслась. Сейчас — или никогда!

— Террористы! — заорал я не своим голосом.

И сиганул через канаты, одновременно выдергивая из-под смокинга две дымовые шашки. Одна, вторая… Есть! Меня окутало плотными клубами, и я метнулся вперед. Туда, где совсем рядом с ошарашенным Морозовым стояла его почти состоявшаяся супруга.

— Маркиз, давай! — буркнул я в наушник.

В захлестнувшей заполненный клубами дыма зал панике никто не увидел, как сверху упал прочный стальной трос с прикрепленным к нему электрическим жумаром. На ходу сбросив смокинг, я пристегнул жумар к карабину на бронежилете, до поры скрывавшемуся под одеждой, разогнался и изо всей силы врезался в Морозова плечом. Не ожидавший этого жених отлетел в сторону, падая на ковровую дорожке, а я обхватил обеими руками невесту и вдавил кнопку подъемного устройства.

Не знаю, где Корф раздобыл этот девайс, но, кажется, предназначен он был для транспортировки слонов. Нас дернуло вверх с такой силой и скоростью, что меня на мгновение замутило. Впрочем, концентрироваться на этом состоянии было некогда. Мы оказались под сводом собора, окруженные витражами, и темная фигура в армейском комбинезоне и балаклаве уже дернула хитрую систему тросов, подтаскивая нас к одному из окон.

— Есть! — выдохнул знакомый голос. — Ну-ка, поддам огня! Глаза и уши!

Я прикрыл глаза и заткнул уши ладонями, и Поплавский, дернув из-за спины револьверный гранатомет, снова открыл огонь, осыпая пространство внизу металлическими цилиндриками.

На этот раз — светошумовыми.

Едва почувствовав под ногами карниз, я рванул из кобуры под мышкой пистолет и несколько раз выстрелил по соседнему витражу, мысленно прося прощения у его создателей. Курочить произведение искусства было неприятно, но других вариантов у нас не было.

— Пошли, быстро! — гаркнул я.

Поплавский кивнул, вытащил из подсумка несколько новых гранат, запихал их в барабан и снова отстрелялся. На этот раз — наружу, устанавливая плотную дымовую завесу на пути нашего бегства.

— За мной! — скомандовал я, выпрыгивая на крышу и за руку втягивая свою спутницу. Пригнувшись, мы ринулись сквозь дым. Судя по топоту за спиной, Поплавский не отставал.

С момента начала переполоха не прошло и минуты. Снаружи все так же бесновались сирены, и, даже готовые ко всему на свете гвардейцы наверняка еще не успели понять, что происходит. Второй этап прошел, как по нотам…

Почти прошел. Оставалось самое трудное: спуститься вниз и пересечь открытое пространство, не попавшись бойцам из оцепления.

И тут произошло нечто, что в мои планы совершенно не входило.

Над крышами вдалеке раздался хлопок, и что-то выбило цементную крошку из балюстрады, совсем немного разминувшись с моей головой. Потом последовал еще один выстрел. И еще один. Снайперы работали на поражение… И совсем не считались с тем, что могли задеть великую княжну!

Они там что, вообще с ума посходили⁈

— Щиты! — гаркнул я, спешно закрываясь от пуль. Впрочем, Поплавский тоже успел сообразить, чем пахнет дело: тут же пристроился с другой стороны от нашей ведомой.

— Какого хрена они творят? — прокричал он на бегу.

— Понятия не имею! — откликнулся я. — Давай, еще дыма!

— Есть!

И гранатомет захлопал снова. Я же подскочил к краю крыши, пинком сбросил вниз бухту с тросом и щелкнул карабином.

— Я пошел! — бросил я через плечо, снова крепко обхватывая фигуру в белом платье.

— Давай, я за тобой! — послышалось нам вслед.

Новая пуля звонко щелкнула в опасной близости, а я задержал дыхание и шагнул в пропасть.

Хочется верить, внизу нас еще не встречают…

Глава 10

Время все еще работало на нас. Снаружи мало кто успел что-то понять — но это явно ненадолго. А значит, нужно убраться отсюда, как можно скорее. На словах звучит легко. На деле же…

Асфальт мягко ткнулся в подошвы ботинок, и я тут же отщелкнул карабин и дернул за трос. Тот с жужжанием умчался вверх, а я выхватил пистолет и присел на колено, водя стволом из стороны в сторону.

Густой дым все еще скрывал нас от чужих глаз, но сейчас серьезным преимуществом это не являлось: раз начали работать снайперы, значит, информация уже ушла по цепочке, и в любую секунду можно ожидать горячую встречу.

Ну где там Поплавский?

Словно в ответ на мои мысли зажужжала «машинка», и через секунду рядом приземлился высокий худой силуэт. Едва дождавшись, пока он отстегнется от троса, я вскочил на ноги, дергая за собой похищенную невесту, и скомандовал:

— Вперед!

Захлопал гранатомет: Поплавский продолжал сеять хаос и ставить дымовую завесу. Вот только сейчас она уже нас не спасала.

— Не стрелять! — прогремел мегафон, пытаясь перекрыть вой сирен и лай громкоговорителей, которые все еще не успели отключить. — Брать живыми! Это приказ!

Брать живыми — это хорошо. Работающие на поражение снайперы были чем-то из ряда вон выходящим. Видимо, не разобрались в суматохе… Или наоборот — разобрались.

Ладно. Не важно. То, что по нам не станут стрелять без разговоров, это, конечно, радует, вот только и я совсем не хотел бить насмерть. Гвардейцы — не враги, и отправлять их на тот свет только потому, что они выполняют свою работу — пожалуй, чересчур. Даже для меня.

Так что — максимум по конечностям. И то в случае крайней необходимости.

Едва я перепрыгнул через невысокий заборчик, ограждающий собор от площади, как прямо на нас из дыма выскочили две плечистые фигуры в армейских комбинезонах. Правда, они, увидев меня, кажется, удивились гораздо сильнее, так что отреагировать я успел.

Первого гвардейца я ударил в челюсть рукоятью пистолета, моментально срубив его, словно молодой дуб. Второго пришлось свалить «Молотом» — вполсилы, чтобы не покалечить, но беднягу все равно отбросило и протащило по земле. Бросив взгляд назад, я убедился, что Поплавский и моя спутница перебрались через забор, и снова рванул вперед…

Чтобы уже через секунду едва не закончить свой бег.

Приклад автомата вылетел из дыма настолько неожиданно, что я едва успел его заметить. В последний момент поднырнув под удар, я распрямился пружиной, снова используя пистолет в качестве кастета. Когда рукоять соприкоснулась с подбородком, я даже услышал, как клацнули челюсти.

Надеюсь, страховка Преображенского полка покрывает услуги стоматолога — здесь они явно понадобятся.

Следующего гвардейца я просто бросил через себя, уйдя ему в ноги и резко разогнувшись — других вариантов не оставалось. Впрочем, судя по глухому удару за спиной, Поплавский не растерялся и сыграл в футбол тактическим шлемом, так что нападения сзади можно было уже не опасаться.

Сто метров, которые нам нужно было преодолеть от собора до ближайшего здания, показались самой длинной полосой препятствий, через которую я когда-либо проходил. Когда стена наконец, вынырнула из дыма, я с трудом сдержал торжествующий вопль, вскинул пистолет и несколькими выстрелами высадил стекло в подвальном помещении. Не останавливаясь, рыбкой нырнул внутрь, перекатом уходя вглубь помещения, тут же вскочил и бросился вперед, слыша, как за спиной Поплавский помогает проникнуть внутрь похищенной невесте. Взбежав по короткой лесенке, я пнул дверь, оказался в парадной и стремглав бросился к дверям, ведущим во двор. Они, как и следовало ожидать, оказались не заперты.

Над выбором транспорта для побега при планировании операции мы особенно не заморачивались. В условиях, когда все основные магистрали и мосты перекрыты, а тебе предстоит пробираться по узким улочкам и преодолевать нестандартные препятствия, ничего лучше мотоцикла представить попросту невозможно.

Мы и не представляли.

Выскочив во двор, я огляделся, не заметил ничего подозрительного и тут же ринулся к припаркованным в сторонке байкам. Мне очень не хотелось использовать для этой операции своего «самурая», прекрасно понимая, что для нас с ним это будет, скорее всего, последний танец, но времени, чтобы приобрести и обкатать что-то подходящее, уже не оставалось. В своем мотоцикле я хотя бы был уверен на все сто. Поплавский же притащил себе откуда-то красно-черного итальянского монстра «Дукати».

Я его выбор, конечно, оценил, но и удивил он меня немало: на мгновение снова возникло ощущение, будто мы собираемся не отрываться от погони, в результате которой, скорее всего, расстанемся со своими стальными конями навсегда, а едем на байк-фестиваль — исключительно повыпендриваться.

Впрочем, Поплавскому виднее. Видимо, может себе позволить. Главное — чтоб водил нормально… В чем я практически не сомневался. Мой сосед по блоку оказался полон скрытых талантов, и рано или поздно я все же поинтересуюсь, где и в каких условиях он их развивал.

Запрыгнув на байк, я бросил взгляд на часы. С момента начала операции прошло каких-то три безумных минуты — а казалось, что мы бежим уже целую вечность. Сирены все еще надрывались, а вот громкоговорители, кажется, сумели заткнуть. Еще немного — и все окончательно очнутся и начнут действовать организованно.

И лучше бы нам за это время убраться куда подальше.

Мотоцикл отозвался на кнопку стартера гулким рычанием. А через секунду в сопровождении Поплавского подоспел и наш особо ценный груз. Я поморщился. Ездить на мотоцикле в свадебном платье — не лучшая идея, но времени на то, чтобы переодеться у нас не было совершенно.

По крайней мере, на этом этапе.

— Садись! — скомандовал я. — Держись крепче, но не впивайся. И главное — ничего не бойся. Все будет хорошо.

— Готов!

Сзади послышался басовитый рык «Дукати» Поплавского. Я кивнул, и, бросив взгляд через плечо, крикнул:

— Делай, как я!

И тут же до упора выкрутил газ.

«Самурай» сорвался с места, как бешеный пес с цепи, одним прыжком пересек двор и нырнул под арку, вылетая на улицу. Я вжал тормоз, выставил ногу, поворачивая байк на месте, и снова крутанул газ, оставляя за спиной блокпост, перекрывающий подъезд к собору. Гвардейцы еще пытались сообразить, что за два ревущих монстра выскочили прямо на них, а мы уже проскочили короткий промежуток дороги и свернули с Вознесенского проспекта на Конногвардейский бульвар.

Пролетев до пересечения с переулком, я оттормозился до протестующего визга резины, и, с трудом удержав мотоцикл, вывернул по направлению к Мойке. «Самурай» рвался из-под меня, будто норовистый конь. Такие дистанции для него расстоянием не считались, он не успевал толком разогнаться и словно нервничал, когда я сбрасывал обороты могучего мотора — тот сразу же на начинал сердито тарахтеть и вздрагивать, отдавая в руль сердитой пульсацией.

Однако развить столь любимые японским зверем «двести плюс» пока было негде. Вся надежда только и была на вот такие резкие броски с резкой сменой направления. По крайней мере, пока не подоспели вертолеты.

Когда подоспеют — станет однозначно сложнее. А значит — нам нужно уйти до того момента, как они покажутся в поле зрения.

Снова резкий поворот, на этот раз — на Большую Морскую. Снова рывок — и снова торможение до скрипа колодок и истеричного стрекота системы АБС. Все автомобильные мосты были перекрыты мощными блокпостами, сквозь которые только на танке прорываться, а вот пешеходные, как я и ожидал, охранялись лишь пешими патрулями гвардейцев.

Чем мы и воспользовались: пролетели через Почтамтский мост, едва не снеся двух автоматчиков… И тут наше везение кончилось.

Послышался вой сирен, а через секунду совсем неподалеку от нас на набережную Мойки выскочило несколько полицейских машин. Я бросил взгляд в небо: так и есть. Один из вертолетов поднялся выше и завис, явно координируя действия силовиков на земле. А значит, нужно торопиться, пока кордоны не начали ставить прямо на пути нашего движения.

Впрочем, траектория побега настолько безумна и непредсказуема, что вряд ли у них это получится.

Поддав газу, я бросил мотоцикл вперед, чувствуя, как впивается в меня спутница. Ладно, главное, чтоб не свалилась и не поймала пулю, а остальное я как-нибудь переживу. Бросив взгляд назад, я заметил, как Виталик, удерживая руль одной рукой, развернулся и садит из гранатомета по проезжей части, создавая непроницаемую завесу между нами и преследователями.

А ведь и не скажешь с виду, что в этом тощем теле столько силы — садить из револьверного «Бульдога» с одной руки, да еще и на ходу…

Когда мы внаглую пролетали перед носом гвардейцев, перекрывающих Фонарный мост, к погоне присоединилась еще пара машин. Громкоговорители надрывались, требуя от нас остановиться, но я только усмехался в ответ.

Ребята, вы что, действительно считаете, что я зашел настолько далеко, чтобы сейчас просто сдаться? Ну, тогда вы просто идиоты, честное слово!

Сзади застучал автомат, и моя спутница взвизгнула.

Твою ж… Они опять стреляют? Совсем с ума сошли, что ли? Ох, чувствую, кого-то приложат за такую инициативу — да так, что мало не покажется.

В течение нескольких последующих секунд стрельба не то, что не стихла, а только стала интенсивнее. И я, заложив вираж, бросил байк в левый поворот. Маршрут планировался немного другой, но упрямые болваны за спиной внесли в него коррективы — так что пришлось импровизировать. Пролетев через какой-то переулок, мы снова пересекли Вознесенский проспект, и я снова свернул, завиляв по узким улочкам. Поплавский держался сзади, как приклеенный.

Так, теперь главное чтобы не подвела память…

— Штаб, прием, что с поездом? — прокричал я в гарнитуру, надеясь, что сквозь рев двигателей и шум ветра мои слова можно разобрать хотя бы наполовину.

— Поезд в пути, расчетное время подачи — три минуты, — бесстрастным голосом отозвался Корф.

Я выругался. Мало. Стоит только где-то задержаться — и все. Кто на поезд не успел, к бабушке уже не едет. Долбанный вертолет!

Канал Грибоедова появился передо мной так неожиданно, что я едва успел оттормозиться. Короткая секунда, чтобы сориентироваться на местности…

Ага, есть! Я вывернул руль вправо и крутанул газ.

Здесь уже не было ни патрулей, ни блокпостов… Зато были прохожие, разбегавшиеся от грозно ревущего мотоцикла во все стороны. Сбросив газ, я направил «самурая» на Сенной мост. Поморщился, услышав, как рама внизу со стуком цепляется за ступени, но все же скатился вниз и тут же снова выжал акселератор.

— Две тридцать! — послышалось в наушнике.

— Успеем! — сжав зубы, прошипел я — скорее самому себе, чем Корфу.

Вдали снова завыли сирены, но было уже поздно — мы почти добрались до места.

Свернув с набережной Грибоедова прямо на тротуар, я отправил «самурая» в последний бросок — и, скорее всего, последний не только на пути следования, но и вообще. Уже скоро нам с верным байком предстояло расстаться, и что-то мне подсказывало — вряд ли мы увидимся снова…

Что ж. Принцесса стоит смерти, а ее похищение — мотоцикла… и даже двух. Других вариантов у нас определенно не имелось.

Пролетев по тротуару, я сбросил скорость и нырнул прямиком в подземку. Под колесами застучали ступени третьего спуска на Садовую, а за спиной, перекрывая разносящийся на всю станцию рев моторов, радостно завопил Поплавский.

Не удивлюсь, если спуститься в метро на мотоцикле всегда было его заветной мечтой.

Людей в метро не было — и тут снова подсуетился умничка Корф. Полчаса назад в полицию поступило сразу несколько анонимных сообщений о странных предметах, обнаруженных в разных закоулках станции. Времени остановить движение поездов и вывести из метрополитена людей у полиции хватило, а вот нагнать сюда личного состава — уже нет. Все специальные службы города и так работали на пределе возможностей, практически парализованные обеспечением безопасности церемонии, так что сообщение о минировании оказалось той соломинкой, что переломила хребет верблюду.

Пролетев мимо пары полицейских, явно обалдевших от такой картины, я ударил по тормозам и остановил байк.

— Слезай! — скомандовал я.

Едва пассажирка выполнила мою команду, я соскочил с мотоцикла, хлопнул его на прощание по баку и бросился к дверям.

— Закрыто! — послышалось за спиной. — Метро закрыто!

— У нас спецобслуживание! — хохотнул Поплавский.

И то ли дурачась, то ли действительно увидев в полицейских какую-то опасность, пальнул им навстречу из «Бульдога». Послышался надсадный кашель, а мы уже мчались вперед, оставив незадачливых стражей порядка за спиной наслаждаться клубами дыма.

— Куда! Нельзя!

Навстречу нам выскочила пара охранников, но увидев у меня в руках пистолет, а у Поплавского — гранатомет, парни благоразумно вернулась на исходную.

Ну и правильно. Вы не гардемарины и не лейб-гвардия, а в метрополитене столько не платят.

Перемахнув через турникет, я помог перебраться спутнице, схватил ее за руку и ринулся вниз по ступенькам. Всегда поражался глубине питерского метрополитена, но серьезным препятствием она стала для меня впервые — потому что счет шел уже на секунды.

— Минута! — проговорил наушник голосом Корфа.

— Мчим, Антоша, мчим братское сердце! — я молчал, потому отозвался Поплавский. — Не боись, успеем!

Охрана внизу эскалатора оказалась более смелой — пришлось шарахнуть по стеклянному «стакану» Саблей, чтоб они осознали всю серьезность наших намерений. А вот полицейским, старательно обыскивающим станцию в поисках «подозрительных предметов» — которых, конечно же, в реальности не существовало — эта демонстрация внушительной не показалась. Ну, или наоборот, показалась чересчур внушительной — они, ничтоже сумняшеся, выхватили табельное и открыли пальбу в нашу сторону.

— Да что они все по нам сегодня стреляют? — искренне возмутился Поплавский. — Можно подумать, мы им что-то плохое сделали!

Действительно.

Высунувшись из-за колонны, он отправил навстречу полицейским пару светошумовых. Я зажмурился, а когда открыл глаза, у перрона уже останавливался поезд.

— Вперед! — выкрикнул я, едва двери открылись.

Мы запрыгнули внутрь, и состав тут же сорвался с места, закрывая двери уже на ходу.

— Я же говорил, что у нас спецобслуживание! — хохотнул Поплавский. — А они не верили!

Я предпочел промолчать. Теперь главное убраться подальше, чтоб нам тут электричество не отрубили…

Через несколько минут поезд остановился прямо в тоннеле. Двери открылись, и я, не мешкая, спрыгнул вниз. Повернулся, поймал сбежавшую невесту' и тут же прижался к стене. Едва Поплавский оказался рядом, как поезд с шипением и ревом умчал в темноту. Сунув руку в карман, я достал фонарик, включил его и осмотрелся.

— Ага. Вот оно, — отыскав металлическую дверь технического коридора, я кивнул. — Виталик, открывай!

Пока Поплавский возился с замком, я достал из кармана телефон и отбил Корфу сообщение:

Второй этап завершен. Все в порядке. Бросай все и уходи.

Убедившись, что абонент получил сообщение, я присел, старательно расколотил телефон о рельсу, размахнулся и забросил обломки в темноту.

Скрипнули давно не смазанные петли, дверь открылась, и Поплавский довольно объявил:

— Готово, дамы и господа! Добро пожаловать на экскурсию по подземному Петербургу. Готов ручаться: такого вы еще не видели!

— Надеюсь, что больше и не увидим, — пробурчал я, протискиваясь мимо товарища.

И это мое желание было как никогда искренним.

Глава 11

— Чисто, — провозгласил Поплавский, распахнул двери шире и вышел на свет божий. Я пропустил спутницу и последовал за ними.

Выбравшись из подвала, мы оказались в типичном питерском дворе-колодце. Несмотря на то, что время поджимало, я остановился и какое-то время смотрел в бесконечную синь над головой, чувствуя, как постепенно поднимается настроение. Никогда не страдал боязнью закрытых пространств, но под открытым небом было как-то приятнее.

Не знаю, где Корф сумел раздобыть план катакомб, по которым мы сначала выбрались в систему древних бомбоубежищ, а оттуда — в этот подвал, но блуждали мы по ним не меньше часа. Добавить туда еще почти полчаса, что мы потратили на переодевание и маскировку, и можно суммировать, что на сегодня свой лимит подземных приключений я выбрал до конца.

Опустив голову, я осмотрел своих спутников. Да, сейчас никто не признает в Поплавском курсанта Морского корпуса. Оно и раньше частенько непросто было, а сейчас — и подавно. Широченные джинсовые штаны с накладными карманами, оверсайз-футболка с надписью «Нормально делай — нормально будет» на груди и логотипом какой-то музыкальной группы на спине, поверх — не то рубашка, не то куртка, такого же кроя… Учитывая, что все это висело на Виталике, как на вешалке… Хорошая маскировка, в общем. А когда он напялил на голову бейсболку с прямым козырьком и нацепил здоровенные очки-авиаторы, даже я на какую-то секунду перестал понимать, кто стоит передо мной.

Наша похищенная тоже выглядела на себя непохожей. Ну, точнее, не так. Лично я такой Елизавету видел: в загородном ресторане, куда она прибыла инкогнито для встречи со мной и Олей. Безразмерная толстовка с капюшоном, надвинутым на глаза, видавшая виды торба с логотипом известной питереской панк-группы, спортивные штаны и ботинки на толстой подошве. Так что опасаться, что в девушке узнают великую княжну не стоило.

Сам я был одет чуть скромнее, но тоже под стать остальным: потертые джинсы с разрезом на коленях, белоснежные кроссовки, футболка с каким-то приколом из интернета и клетчатая рубашка с закатанными по локоть рукавами. На голову я тоже натянул бейсболку, только, в отличие от Поплавского я предпочитал классический дизайн. Надпись «66,6 FM» над козырьком, правда, несколько не соответствовала моим предпочтениям, но на что только не пойдешь ради маскировки.

Умница Корф, кажется, предусмотрел абсолютно все. Сунув в карман древний кнопочный телефон, я забросил за спину опустевший рюкзак и подмигнул спутникам.

— Ну что, двинули?

— Момент. Последний штрих! — Поплавский сунул руку в сумку, болтающуюся на ремне на уровне тощего зада, извлек оттуда бутылку портвейна и, моментально скрутив пробку, приложился к горлышку.

— Ты совсем охренел, что ли? — зашипел я. — Виталик, ты чего творишь?

— А что я творю? — невинно поинтересовался Поплавский. Но только после того, как уменьшил уровень жидкости в бутылке не меньше, чем на треть. — Между прочим — придаю нашей маскировке последние штрихи. Без которых она потеряет всю свою убедительность.

Я лишь головой качнул — ладно. В чем-то он прав. Да и разве его удержишь?

В итоге, когда мы вывалились на Невский, в глазах прохожих наша троица ничем не отличалась от такой же «модной» молодежи, в любое время дня и ночи праздно шатающейся по центру. Поплавский, нагло держа бутылку за горлышко, повернулся ко мне и картинно обнял.

— Все, брат, на созвоне! — громогласно возвестил он всю улицу, хлопнул по плечу, и, развернувшись, двинулся в сторону Аничкова моста.

Мы же пошли в противоположную сторону — к Московскому вокзалу.

— Как ты? — поинтересовался я у спутницы.

— Нормально, — раздалось из-под капюшона. — Было немного страшно… Но ты же сказал, что все будет хорошо. А ты, как я успела убедиться, всегда держишь свое слово.

Я не нашелся, что ответить на такое признание, и остаток пути мы проделали молча. Как бы ни хотелось мне посадить девушку прямо в вагон, делать я этого не стал: вокзал есть вокзал. Куча камер, бдительные стражи порядка и прочие… сложности.

Не стоит дергать судьбу за усы без крайней на то необходимости. Когда-нибудь она может и обидеться.

— Все на месте? Телефон, деньги, билеты? — спросил я, когда мы добрались до входа. — Все, что нужно, помнишь?

— Помню, не переживай. — Из рукава толстовки показалось изящное запястье с часами. — Время. Все, я побежала. Целоваться не будем. А то камеры везде, — девушка усмехнулась, и, увернувшись от моих неловких объятий, взбежала по ступенькам.

А я задумчиво посмотрел ей вслед, сунул руки в карманы, и, глядя под ноги, неспешно двинулся своей дорогой — туда, где примекрно в полукилометре отсюда меня ждал автомобиль.

Желтая «Лада» с наклейкой такси, стоящая у обочины на Гончарной улице, явно знавала и лучшие времена: краска облупленная, левый стоп-сигнал держится на скотче, саморезе и честном слове, а стекла не нужно даже тонировать — таким слоем засохшей грязи они были покрыты.

В общем — то, что нужно.

Честный городской трудяга, на которого никто не обратит внимания ни в потоке, ни на парковке. Лучшую машину для моих целей и представить сложно. Поравнявшись с водительской дверью, я потянул за ручку уселся внутрь. Пару секунд сидел молча, переводя дыхание, а потом поднял голову, поймал в зеркале заднего вида испуганный взгляд девичьих глаз, улыбнулся и проговорил:

— Ну, с здравствуйте, ваше высочество.

— Господь милосердный, я думала, вы уже никогда не придете!

Кажется, Елизавета хотела броситься мне на шею. Но вовремя взяла себя в руки — ограничилась восторженным взглядом и улыбкой, в которой радости и тревоги было примерно поровну.

И то, и другое я разделял в полной мере. Самоубийственный и невозможный план, на подготовку которого я угробил две с лишним недели, осуществился. Целиком и полностью, от и до, несмотря на все шероховатости. Мы не поймали пулю, не свернули шеи, прорываясь на байках сквозь гвардейские кордоны и, кажется, даже не угробили никого из порядочных и честных вояк.

А зубы и ребра в таких случаях вполне допустимо списать в графу «сопутствующий ущерб».

Алена благополучно укатила на поезде в сторону Великого Новгорода, и за нее я почти не переживал: даже когда аналитики спецслужб доберутся до записей с камер и разберут весь сегодняшний день по кадрам — а это, как ни крути, случится уже совсем скоро — они все равно будут искать вовсе не сиятельную княжну Гагарину. А неизвестную девушку с «липовым» паспортом, облаченную в безразмерную толстовку с капюшоном, надвинутым по самое не балуй. Фальшивую невесту и наследницу рода Романовых. А настоящая…

Настоящая ждала меня здесь, в автомобиле, припаркованном на Гончарной улице. Уже целый час, если не больше.

Древняя, как сам мир, схема: многоходовый план с красочным представлением с одной стороны и бесшумным изящным финтом — с другой. Отвлекающий маневр — и само действие, одновременно простое и совершенное в своей эффективности.

Выдернуть из самой середины мчащегося по выделенной полосе кортежа лимузин, чтобы через мгновение подменить его точно такой же машиной. С водителем, охраной и девушкой в точной копии платья невесты.

Невозможно?

А вот и нет. Пожалуй, даже легко — особенно когда у тебя под рукой почти неограниченные ресурсы рода Гагариных, полдюжины отчаянных офицеров особой гардемаринской роты, напрочь лишенный страха курсант Морского корпуса, два мощных байка, револьверный гранатомет…

И, конечно же, ловкие пальцы и блестящий мозг, способный не только переключить сигналы светофора, расписать каждое движение всех действующих лиц с точностью до десятой доли секунды или вырубить все камеры в центре города примерно на полминуты, но и просчитать хитрую многоходовку такого уровня, что об нее наверняка сломают голову даже самые крутые из столичных сыскарей.

Я лишь задал идее тон. Вбросил мелькнувшую где-то на задворках сознания мысль закрутить план еще на один оборот, добавить замыслу второй слой. Указал направление — но по-настоящему отполировать все грани этого стратегического бриллианта мог только суперкомпьютер модели «Антон Корф». Самому мне бы точно не хватило… нет, не фантазии, конечно же — с этим все как раз было в порядке. Однако одного чутья для столь амбициозной задачи маловато — нужен расчет.

Не просто правильный, а безупречный, выверенный до совершенства и учитывающий все, от направления ветра до мельчайшей трещинки на асфальте под колесами автомобилей в кортеже великой княжны.

Заводя мотор, я еще раз мысленно поблагодарил богов всех известных мне религий за тот день, когда размазал соус от шавермы по кителю тогда еще незнакомого пухляша-второкурсника.

— Ну… Как все прошло? — осторожно поинтересовалась Елизавета.

Действительно — как? Шагая по Гончарной, я буквально лопался от удовольствия пьянящего ощущения собственной непревзойденности, однако теперь, когда восторг схлынул, на первый план снова полезли сомнения.

И вопросы, которые некому было задать — хотя очень хотелось.

Почему снайперы работали на поражение? Морозов и воротилы из Совета наверняка рассадили на соседние крыши целый взвод, не меньше, и один из бойцов с оптикой вполне мог ошибиться: дернулась рука, и палец ненароком надавил на спуск…

Ага. Раз этак десять. Причем все подразделение разом. И никому, похоже, даже не пришла в голову мысль, что с расстояния в сотню с лишним метров проще простого слегка просчитаться и всадить пулю не в страшного изменника и террориста, а в ее высочество великую княжну.

Мог ли Морозов знать о подмене? Едва ли — в такие детали я посвятил лишь тех, без кого хитрый финт с лимузинами в принципе был бы невозможен. Отдавать тайный приказ избавиться от невесты — в случае чего — старик не стал бы тем более. А значит…

А значит… что-то. На этом месте ход моих мыслей намертво упирался в кирпичную стену, и пробить ее пока не получалось никак. Тело все еще слегка лихорадило от погони со стрельбой, да и рассудок не спешил работать, предпочитая вместо толкового анализа бестолково перескакивать с идеи на идею.

Нет, так дело не пойдет. Нужен еще один мозг — и, желательно, потолковее моего.

И поспокойнее.

Я выудил из внутреннего кармана запасной телефон. Разумеется, тоже древний, кнопочный, с незасвеченным номером и дважды перепрошитый лично Корфом. Хотя сейчас такие меры предосторожности, пожалуй, были уже ни к чему: пеленговать и прослушивать все до единого аппараты хотя бы в центре Петербурга не смогли бы ни полиция, ни спецслужбы, ни уж тем более гвардия.

— На связи!

Голос в динамике звучал слегка приглушенно, будто его благородие барон то ли разговаривал сквозь какую-то тряпку, то ли по каким-то причинам держал телефон далеко от уха и рта… И от прочих частей лица, пожалуй, тоже.

И только вслушавшись я, наконец, сообразил, в чем дело: Корф изволил отобедать. Точнее, прямо сейчас активно жевал, отправляя в желудок или бургер, или столь любимую им «двойную в лаваше». И, судя по шуму на заднем плане, делал это не забившись в угол на одной из полудюжины специально арендованных под операцию конспиративных квартир, а в каком-то заведении.

— Ты что? — Я зашипел и даже зачему-то принялся оглядываться по сторонам, словно кто-то мог услышать меня или даже увидеть. — Жрешь⁈

— Ну… да. — Корф отозвался сквозь звуки отчетливого чавканья. — Как будто что-то плохое…

— Антоша, братское сердце — нас сейчас ищут по всему городу! — выдохнул я в трубку. — Ты с ума сошел?

— Нас? Сильно сомневаюсь. Сейчас все подразделения по городу получили ориентировки на великую княжну, — невозмутимо отозвался Корф. — Остальных будут искать позже… Если вообще будут. Не такие уж мы и важные птицы.

Я тихонько выдохнул. Пожалуй, так и есть: сейчас Морозову в первую очередь нужно отыскать сбежавшую из-под венца невесту. И пусть даже силком доставить ее обратно в собор — желательно до того, как разойдутся гости, а седобородый батюшка устало пожмет плечами, пробурчит себе под нос что-то вроде «Ну, на все воля Господня» и отправится снимать золоченую праздничную рясу.

Если еще не отправился.

А мы… Мы заинтересуем полицию, гвардейцев и спецслужбы куда позже. Наверное.

— А ты уверен? — на всякий случай поинтересовался я. — Откуда знаешь?

— Знаю. — Корф, судя по голосу, снова принялся жевать. — Подключился к сети Третьего отделения. Ты же мне сам пароль дал.

Точно. Соболев. Его высокородие все-таки поучаствовал в подготовке похищения невесты, хоть и сам об этом, разумеется, не догадывался. Я еще весной вытребовал у него полный доступ к служебной системе, и сегодня Корф, похоже, нашел ему достойное применение.

— А еще что-нибудь интересное там есть? — вздохнул я. И, скосившись на Елизавету, все-таки спросил: — Ты знаешь, что снайпера работали на поражение? Кто отдал приказ?

— Знаю… То есть, про снайперов. Но постараюсь выяснить хоть что-нибудь… Слушай, Вовка, по-моему тут что-то нечисто. Не просто ошибка.

Уж точно — не просто. Кому-то надо было убить нас. Меня, Поплавского и даже Елизавету. Не остановить, не задержать и уж точно не просто напугать — убить.

Уничтожить. И этот кто-то имел достаточно влияния, чтобы целое подразделение снайперов принялось стрелять на поражение, наплевав и на прямой приказ армейского руководства, и на все возможные последствия.

— Я не знаю, что там случилось, Вовка. — Корф будто прочитал мои мысли. — Но разбор полетов уже наверняка идет вовсю, и Третье отделение подключится к расследованию. Значит, примерно к вечеру виноватых найдут. Но до этого времени постарайся не высовываться, ладно?

— Постарайся? — усмехнулся я. — Я собирался не высовываться примерно неделю. Хотя бы.

Когда в динамике телефона послышались короткие гудки, я… нет, не то чтобы успокоился, но хотя бы смог выдохнуть. Если уж даже Корф пока не смог раздобыть даже крупицу полезной информации, мне можно даже не пытаться. Слишком мало данных для полноценного анализа, зато догадок — слишком много. И верной может оказаться любая. Так что самое время отложить вопрос на потом и просто убраться подальше от вокзала — на тот случай, если какой-нибудь умник из сыскарей уже успел «срисовать» меня на записях с камер на вокзале.

— Ваше высочество, — Я воткнул передачу, тронулся и без особой спешки покатился по Гончарной. — Кто-нибудь еще знал о плане похищения? Вы… вы говорили?

— Нет! — воскликнула Елизавета. И тут же задумалась. — Разве… разве что в общих чертах. У меня тоже есть люди которым я доверяю.

Имена я спрашивать, конечно же, не стал — догадок и предположений хватало и без этого. Где-то на задворках сознания понемногу проступал второй слой картины прошедших событий, однако разглядеть его целиком я пока еще не мог. Так что просто не торопясь ехал по улицам в сторону Обводного канала, потом свернул на набережную и где-то через полкилометра остановился.

— Выходите, ваше высочество. — Я заглушил мотор. — Вряд ли эту машину будут искать в ближайшее время, но… В общем, лучше пройдемся пешком.

Елизавета не стала спорить, и через несколько мгновений мы уже шагали по тротуару, куда глаза глядят. Не великая княжна и юный гардемарин, а просто двое молодых людей, вдвоем урвавших солнечный денек. Высокий худой парень в модных джинсах и бейсболке и девчонка в здоровенных ботинках, клетчатой юбке, а ля школьница из японских мультиков и волосами, выкрашенными в розовый копеечным баллончиком. То ли брат с сестрой, то ли робкие возлюбленные на первом свидании.

Ничего подозрительного.

— Ходила бы так и ходила. — Елизавета взяла меня за руку. — И не надо ни трона, ни дворцов… вообще ничего не надо! Неужели мне нельзя быть просто обычной девушкой?

— Боюсь, что нет, ваше высочество, — вздохнул я. — Вы родились дочерью императора, и теперь с этим уже ничего не поделаешь. Этот путь придется пройти до самого…

— Знаю! Вы сто раз говорили. — Елизавета едва слышно всхлипнула. — Но я все равно не хочу!

— Тише, ваше высочество. — Я огляделся по сторонам. — Умоляю вас — тише!

— Зачем? Все равно у меня ничего не получится! Вся жизнь к черту! — Елизавета запустила руку за ворот футболки и рывком вытащила золотую цепочку. — С того самого дня, как я взяла эту штуку!

Глава 12

Я замер. Потом осторожно подался вперед и, кажется, даже чуть приподнялся на цыпочках, хоть в этом и не было никакой необходимости. Почему-то захотелось даже принюхаться — и это несмотря на то, что никаким особенным запахом драгоценная побрякушка на шее Елизаветы, конечно же, не обладала.

Да и рассматривать ее было, в общем-то, и незачем: я и так узнал кулон с первого взгляда. Тонкая цепочка — позолоченная, а на самом деле выполненная из крепкой стали, как и сам… Как и сам корпус — никак иначе назвать продолговатую штуковину, лишенную каких-либо эстетических изысков, попросту не получалось. Прочность, надежность и утилитарность — вот те свойства, которые нужны прибору или рабочему инструменту, чей единственной задачей является…

Ну, скажем так — уж точно не украшать чью-то изящную шейку, спускаясь на цепочке через ключицы в зону декольте. У кулона, который я когда-то вручил покойному императору, имелось лишь одно назначение. Конкретное, понятное и запредельно важное.

Вытащить меня с того света.

И он справился. Отработал свое в сентябре прошлого года и превратился в бесполезный кусок металла и ошметки схем Конструктов, которые прогнали схему в один конец, попутно разрушив и спалив целый океан энергии Дара, вложенной Конфигураторами. Я и представить себе не мог, что Елизавета хранила его все это время. Да еще и, похоже, зачем-то носила на шее, хоть кулон и был ничуть не эстетичен или хотя бы изящен.

Да чего уж там — он был просто уродлив.

Особенно теперь. Единственным украшением побрякушки мог бы считаться красного цвета ограненный кристалл по центру овала, похожий на рубин, но теперь от него остались только крохотные острые осколки по краям отверстия. Я почему-то сразу представил себе, как изящный пальчик Елизаветы давит на искусственный камешек…

Наверняка у нее получилось не с первого раза — покрытие было сделано таким образом, чтобы выдержать и легкий удар, и какую-никакую нагрузку. Взрослый мужчина справился бы с ним без труда, однако шестнадцатилетней девчонке пришлось постараться. Она попробовала снова, потом еще раз, еще… Полимерная «стекляшка» с хрустом поддалась.

И в далеком Пятигорске, примерно в двух тысячах километров к югу отсюда открыл глаза паренек, пролежавший на системе жизнеобеспечения долгих десять лет.

Такая вот «красная кнопка» — можно сказать, в прямом смысле. Разумеется, Конструкт вполне мог обойтись и без механического запуска, и даже без физического воплощения системы, этакого «стартера», способного запустить машину смерти в обратный ход. Достаточно было бы и легкого касания Даром — в нужном месте и в нужное время.

Или вообще ничего — знаний Конфигураторов и еще полугода исследований наверняка хватило бы, чтобы сделать процесс полностью самодостаточным и автономным. Засыпает Градов — просыпается Острогорский. Проще некуда. Пожалуй, так и следовало поступить…

Но тогда мне почему-то отчаянно захотелось заполучить драгоценный артефакт. Ту самую смерть Кощея на кончике иглы. И торжественно, хоть и безо всяких там церемоний вручить ее величеству императору. Не просто брату, а другу, ближайшему сподвижнику, соратнику, боевому товарищу — пожалуй, единственному человеку во всем мире, которому я мог доверять.

Думал, что мог.

Конечно, делиться подробностями эксперимента я не стал даже с ним. Александр так ни разу и не полез с расспросами, даже не поинтересовался, что именно я задумал… Хотя наверняка догадывался. Поэтому и отложил бесценную позолоченную железку на целых десять лет. И вспомнил, только когда все окончательно пошло вразнос.

Слишком, слишком поздно.

— Скажите, ваше высочество… — осторожно начал я. — Вам известно, что это такое? И как оно работает?

— Нет. Отец отдал мне кулон прямо перед смертью. И велел сломать кристалл, если что-то пойдет не так. И я сломала! Сразу после… После того, как… — Елизавета всхлипнула. — Только он не работает! Потому что дальше все стало еще хуже! Если бы не вы, меня уже давно не было бы в живых!

Нет, девочка. Еще как работает — иначе я не стоял бы тут здесь в новом теле втрое крепче и моложе прежнего. Но проинструктировать тебя покойный отец, похоже, не потрудился — а может, просто не успел. И только поэтому явившийся буквально из ниоткуда супергерой-курсант кажется чудом, самым настоящим посланником судьбы, прямым и явным доказательством божественного вмешательства — а вовсе не любимым дядюшкой Владимиром Федоровичем.

— Полагаю, нам не стоит здесь задерживаться. — Я осторожно взял Елизавету под руку. — И уж тем более не стоит лить слезы у всех на виду. Вряд ли гвардейцы станут искать ваше высочество здесь, однако лишнее внимание нам ни к чему.

Наверняка даже сам Морозов сейчас не узнал бы в двух разодетых и раскрашенных под новомодное «аниме» подростках беглую великую княжну и прапорщика гардемаринской роты, однако плачущая прямо посреди улицы девчонка вполне могла бы заинтересовать неравнодушных граждан… или даже проезжающий мимо патруль. Никакого плана действий у меня пока не было, однако задерживаться на месте не стоило в любом случае.

Так что я ненавязчиво оттащил Елизавету на другую сторону дороги, и уже оттуда — вниз по ступенькам в подвал, прямо под цветастую вывеску с четырехлистным клевером.

В баре никому до нас дела не было. Зареванная девчонка и высокий худой парень с пирсингом — типичные неформалы. Местный персонал наверняка видел и не такое. И тут же определил нас как третьесортных клиентов: официант с равнодушной миной сопроводил меня и Елизавету в самый темный угол, с равнодушной миной шлепнул на стол пожеванное по краям меню и тут же молча удалился.

Я не стал его разочаровывать, и заказ сделал копеечный: тарелку картошки-фри, бокал самого дешевого разливного лагера для себя и лимонад — Елизавете.

— Располагайтесь, ваше высочество. — Я достал телефон и мельком взглянул на экран. — Полагаю, здесь нам придется задержаться.

— Может, уже перейдем на «ты»? — улыбнулась Елизавета. — Если нам осталось жить каких-то пару часов, не хотелось бы умирать со всеми этими титулами.

Я молча покачал головой. Племянница еще определенно не успела прийти в себя, и все же понемногу успокаивалась. И как будто даже пыталась флиртовать — но уже без напора, а скорее из чистого любопытства. Впрочем, ее кокетство больше напоминало детские шалости, чем что-то серьезное или хотя бы осмысленное: посидев две или три минуты, Елизавета вдруг подтянула к себе мой бокал с пивом и осторожно отхлебнула.

— Вам… Тебе еще нет восемнадцати, — напомнил я. — Нарушаем?

— Значит, я достаточно взрослая, чтобы править целой страной, но не могу выпить пару глотков?

— Именно так. — Я пожал плечами. — Государь сам по себе гарант порядка и важнейший пример для народа.

— Ты прямо как мой дядя… Помнишь?..

— Его светлость генерала-фельдмаршала Владимира Федоровича Градова? — усмехнулся я. — Поверь, я немало о нем знаю. Может, даже больше, чем ты. И не сомневаюсь: будь он здесь — уж точно не одобрил бы, что будущая императрица нарушает закон.

— Тогда я поменяю закон. — Елизавета показала мне язык. — С сегодняшнего дня совершеннолетие наступает в семнадцать. И я могу делать все, что хочу.

На это возразить было нечего, так что я просто молча отобрал у племянницы бокал и на всякий случай осушил его в четыре глотка, принявшись скучающе высматривать за стойкой того, кто принесет следующий. Пить почти не хотелось, однако я почему-то испытывал острое желание занять себя хоть чем-то.

То ли руки, то ли голову — чтобы не думала лишнего.

— И что мы будем делать теперь? — поинтересовалась Елизавета, отправляя в рот очередную длинную «картофелину».

— Как и всегда. — Я облокотился на столешницу и подпер голову ладонью. — Постараемся победить.

— Кого — Георга? Или иберийцев?.. Морозова?

— Всех, — вздохнул я. — Но для начала ты должна заявить, что готова принять корону.

— Заявить я могу хоть сейчас. — Елизавета невесело улыбнулась. — Но кто станет меня слушать?

— Народ. Армия. Знать. Вся страна — так или иначе. — Я на всякий случай чуть понизил голос. — Мои… наши люди. Мы ведь не просто так затеяли это похищение.

— И каков же ваш план? — Елизавета рукавом джинсовки вытерла остатки слез. — Что дальше?

— Дальше ты выступишь с публичным заявлением. Вряд ли это случится сегодня или завтра, однако ждать придется недолго, — отозвался я. — И уже через месяц все высшие чины в армии и министерствах будут готовы присягнуть тебе на верность. Достаточно лишь немного склонить чашу весов в нужную сторону — и число наших сторонников в одночасье станет куда больше, чем у Георга или кого-либо еще.

— Присягнут на верность? Мне? — Елизавета забавно и как-то совсем по-детски наморщила лоб. — А как же Морозов?

— Полагаю, и он тоже. — Я пожал плечами. — Его амбиции велики, но, пожалуй, все же не настолько, чтобы развязать гражданскую войну. Если ему придется выбирать, он вряд ли станет жертвовать положением и целой страной ради желаний сына.

— Положением? — переспросила Елизавета. — То есть, ты хочешь сказать?..

— Нам… То есть, тебе придется пойти на компромисс. Хотя бы временный. — Я чуть склонил голову. — Я и сам не в восторге от подобного расклада, но, боюсь, выхода нет: Морозова придется оставить главой Совета хотя бы еще на несколько лет. Если ты предложишь ему сохранить не только достоинство и честь, но и изрядный кусок власти — он присягнет тебе вместе со всеми гвардейскими полками. В конце концов, старик в первую очередь патриот, и лишь во вторую — зарвавшийся солдафон, который…

— Я не верю! — Глаза Елизаветы вспыхнули недобрыми огоньками. — Морозов опасен!

— Уж точно не опаснее двуличных болтунов из Государственной думы, — усмехнулся я. — Или Георга с иберийцами. Более того, я почти уверен…

— Эй! Эй, брат!

Меня прервали самым что ни на есть бесцеремонным образом. Подвыпившая компания за соседним столиком дружно развернулась в нашу сторону, и самый плечистый и рослый из них — стриженый под ноль здоровяк в клетчатой рубашке — вдруг принялся размахивать руками и звать…

Но не меня. Ладонь уже успела скользнуть под куртку и нащупать ребристую рукоять пистолета, но я все же сообразил, что мы с Елизаветой парням ничуть не интересны. Бугай подзывал официанта. И, как ни странно, вовсе не для того, чтобы потребовать еще пива.

— Братан, а поднавали-ка звука, — продолжил пьяный голос. — Там никак вести. Срочный выпуск на…

Не знаю, слышал ли его хоть кто-нибудь, кроме нас, но динамик висевшего в углу под потолком телевизора загремел вдвое громче. Заиграла знакомая тревожная музыка, и на экране мелькнул логотип службы новостей одного из центральных каналов, который тут же сменился слегка растрепанной девушкой с микрофоном в руке.

— … прямой репортаж из здания, где проходило внеплановое заседание Государственной думы, — проговорила она, глядя прямо в камеру. — Свои комментарии по поводу события любезно согласился дать Иван Петрович Мещерский.

Глава 13

Когда на экране появилось знакомое лицо, я едва не раздавил в руке бокал с пивом. Мещерский, как и всегда, буквально воплощал собой уверенность, спокойствие и благообразие. Светлый костюм-тройка, белоснежная рубашка, очки в золотой оправе и аккуратно уложенные седые волосы — самая настоящая икона стиля столичных аристократов.

Бунтарь вроде Гагарина непременно бы «забыл» надеть галстук или дополнил солидный облик какой-нибудь тяжелой бляхой на ремне, кроссовками или мелкой деталью, позаимствованной из молодежной моды. Мещерский же сделал ставку на нестареющую классику — и, похоже не прогадал: камера будто сама держала его на прицеле, добавляя изящной высокой фигуре его сиятельства стати и убедительности.

— Доброго дня, сударыня. — Мещерский поприветствовал девушку-репортера, чуть склонив голову. — Для меня будет большой честью ответить на все интересующие вас вопросы. По ряду причин господа заседатели Государственной думы не имели возможности подготовить пресс-конференцию заранее, однако, полагаю, я смогу осветить итоги сегодняшней встречи.

Сможет. Еще как сможет. Если память мне не изменяла, Мещерский удалился от дел несколько лет назад, и с тех пор посещал собрания Думы разве что в качестве почетного гостя — и в исключительных случаях. И если уж чинуши и титулованные князья и графы из числа заседателей изволили, чтобы именно он подвел итоги для прессы, значит…

Значит, это уж точно неспроста.

— Буду очень признательна, ваше сиятельство. И меня, и — не сомневаюсь! — всех и каждого из наших зрителей, — репортер бросила быстрый взгляд в сторону камеры, — в первую очередь интересует причина, почему высший орган законодательной власти собрался на внеплановое заседание, и к тому же в такой спешке. Вам известно, что сегодня было на повестке дня?

— Разумеется. Иначе я бы не стоял сейчас здесь перед вами, не так ли? — Мещерский улыбнулся и театральным жестом поправил и без того безупречно сидящие на носу очки. — Основной темой заседания стало назначение нового канцлера. Ведь, как мы все знаем, его высокопревосходительство Алексей Келлер в настоящее время находится под следствием по делу о государственной измене.

— Его уже обвинили в чем-то? — тут же отреагировала репортер. — Или вы считаете?..

— Я считаю, что не следует вмешиваться в дела правосудия. Ни мне, ни кому-либо еще. — Мещерский перебил девушку с микрофоном мягко и ненавязчиво. Но так, что никаких шансов задать второй вопрос до конца у нее, можно сказать, и не было. — Я не имею никакой возможности сделать выводы о вине Келлера, равно как и его участии… возможном участии в заговоре против короны и народа Российской Империи. Однако мы с коллегами и товарищами по Думе все же можем оценить дальнейшие перспективы.

— И каковы же они?

— Печальны. Должен сказать — к моему глубочайшему сожалению. — Мещерский старательно изобразил глубокий и протяжный вздох. — Я знал его высокопревосходительство еще совсем мальчишкой, и он подавал большие надежды. Нельзя не оценить вклад, который Келлер внес в развитие нашей страны — и особенно в области отношений с союзными европейскими державами… И можно только догадываться, кто или что сбило такого человека с пути служения народу и отечеству — и действительно ли это случилось. Однако мы все должны признать, — Мещерский склонил голову, — даже если обвинения так и не будут выдвинуты, даже если стороне защиты удасться доказать, что Алексей Данилович не совершал преступлений, о которых заявляет Совет безопасности — его карьера… Поистине головокружительная и блестящая, надо сказать — окончена. И уже в самое ближайшее время его высокопревосходительство будет вынужден просить об отставке.

— Но кто сможет назначить нового канцлера? — спросила репортер. — Если мне не изменяет память, подобными полномочиями обладает только правящий монарх, однако в данный момент…

— Правящий монарх жалует титул. — Мещерский чуть сдвинул брови. — И лично назначает председателя Государственной думы. Однако в исключительных случаях выбор главы правительства может осуществляться и силами министров, глав родов и высшего армейского руководства. То есть, теми людьми, что сейчас остаются за этими дверьми. — Мещерский развернулся и указал на здание у себя за спиной. — И они приняли решение. Хоть, должен признать, оно вовсе не было легким.

— То есть, вам уже известно, кто возглавит Думу? — уточнили репортер. — Вы назовете имя?

— Вот сволочь… — Я вдруг почувствовал острое желание запустить бокалом в экран телевизора. — Только попробуй…

Последние кусочки мозаики становились на свои места, и картина прояснялась. Пожалуй, теперь я видел ее всю и целиком. И даже имел все основания отругать себя за скудоумие и наивность, но почему-то не мог даже этого. Разум изо всех упирался, подсовывая вместо уже почти очевидных выводов дурацкие предположения и фантазии. Надежду, черт бы ее побрал!

Которой, конечно же, не суждено было стать правдой.

— Разумеется. — Мещерский поправил галстук. — Полагаю, выбор почтенных заседателей удивит ваших зрителей, однако я все же скажу: новым канцлером думы стану я — ваш покорный слуга.

— Да уж… — Репортер на мгновение отшатнулась, раскрыла рот и как-то совсем непрофессионально захлопала длиннющими ресницами. — Это… это весьма неожиданно.

— Должен признаться, такое решение стало неожиданностью и для меня самого. Но когда Государственная дума чуть ли не единогласно обратилась с просьбой, я, конечно же, не смог отказать. — Мещерский заулыбался и снова склонил голову, изображая покорность. — Господа заседатели посчитали, что сейчас на посту канцлера нужен человек, который обладает особым, уникальным опытом, однако при этом сам не является политиком. Всем прекрасно известно, что мой род долгие годы как бы стоял особняком в таких вопросах… Однако, возможно, настала пора изменить это.

— Ваше сиятельство планирует вернуться на государственную службу?

— Полагаю, без этого я попросту не смогу принять новую должность. — Мещерский улыбнулся в камеру. — Нам всем предстоит много работы, однако я целиком и полностью уверен в успехе. Может, я уже не так молод, зато имею достаточно жизненного опыта. И самое главное — желание навести порядок и в столице, и во всей стране. В Петербурге достаточно военных, но сейчас ему куда нужнее те, кто умеет решать проблемы силой слова, а не оружия.

В огород Морозова и Совета безопасности полетел не то, что камешек — целый валун. Не знаю, что там насчет решения проблем, однако словом Мещерский владел лучше некуда. Всего за каких-то несколько минут он сумел не только внятно объяснить причину столь необычного выбора заседателей Думы и обозначить грядущий политический курс, но и заодно изящно поддеть столичных силовиков.

И к тому же сделал это так, что публика за экранами телевизоров наверняка придет в восторг. Уже чего-чего, а арестов и гвардейских патрулей на улицах всем хватило с избытком. И во всех кругах уже давно накопилось достаточное количество усталых и отчаянных людей, готовых пойти за кем угодно — лишь бы все это, наконец, прекратилось.

— Что ж… Полагаю, самое время задать следующий вопрос, — продолжила репортер после небольшой паузы. — Кто, по вашему мнению, должен унаследовать российский престол? В данный момент в столице пользуется популярностью мнение…

— Не думаю, что вам, сударыня, стоит рассуждать о подобном. — В мурлыкающем тоне Мещерского на мгновение прорезалась стал. Но он тут же снова заулыбался. — Да и мне, пожалуй, тоже. Сейчас в любой случае слишком рано выступать с заявлениями или делать прогнозы. Пока я готов сказать, что в первую очередь нам следует соблюдать закон — и соблюдать неукоснительно. Ведь сейчас за событиями в Петербурге пристально следит весь мир. И всех интересует лишь одно — готова ли Россия стать полноправным членом сообщества европейских наций? — Мещерский поправил узел на галстуке. — Или мы поведем себя подобно варварам, которые уважают лишь право силы.

Старикашка снова изящно выкрутился: не заявил о намерении прямо, зато сослался на закон, изобразив себя осторожным и мудрым дипломатом. Этаким поборником справедливости, разумным и беспристрастным.

— Впрочем, пока не время думать об этом, — закончил он. — Сейчас все наши силы должны быть брошены на поиски ее высочества Елизаветы Александровны.

— Разумеется, ваше сиятельство, — кивнула репортер. — И что же известно на данный момент? Кто-нибудь взял на себя ответственность за похищение?

— Нет. Разумеется. Однако у полиции и Третьего отделения уже есть главный… Точнее, единственный подозреваемый. — Мещерский усмехнулся. — Прапорщик гардемаринской роты Владимир Острогорский.

Репортер выпучила глаза и отшатнулась. Настолько старательно и картинно, что я вдруг понял — все это вовсе не было случайностью или даже блестящей импровизацией старого хитрого интригана. А именно спектаклем, который как по нотам разыгрывали специально для зрителей федерального канала и всей столичной публики.

И сценарий этого спектакля готовили явно не сегодня. И, пожалуй, даже не вчера.

— Как такое может быть? — Репортер, наконец, нашла в себе силы продолжить беседу. — Весь Петербург считает прапорщика Острогорского героем.

— Возможно, так оно и было, сударыня, — вздохнул Мещерский. — Я могу только догадываться, что могло заставить этого, вне всяких сомнений, блестящего юношу предать доверие Елизаветы Александровны, подвергнуть ее жизнь опасности и сорвать церемонию столь ужасающим способом.

— Любовь… или безумие, — осторожно предположила репортер. — Или Острогорский уже выдвинул какие-то требования?

— Нет. И, полагаю, не выдвинет.

Мещерский едва заметно поморщился — похоже, что-то пошло не по сценарию. Предпоследняя фраза девушки с микрофоном отлично смотрелась бы в мелодраме, но для интервью с без пяти минут канцлером Империи явно не годилась.

— И пока мы не имеем даже малейшего представления, чего от него можно ждать, — спешно продолжил Мещерский. — Но одно очевидно — это страшный человек. На счету Острогорского десятки, если не сотни жизней. Под маской добропорядочности и отваги все это время скрывался хладнокровный убийца. Какие бы цели он ни преследовал, сейчас я с уверенность скажу одно: Владимир Острогорский — самый опасный преступник во всей Империи. И на его поиски и освобождение великой княжны будут брошены все наши силы. Это я вам обещаю.

Мещерский произнес последнюю фразу жестко и весомо — разве что не по слогам. Чуть сдвинул брови и снова посмотрел в камеру. Видимо, для пущей убедительности — чтобы все поняли, что перед ними человек, который не бросает слов на ветер.

— Ваше… ваше сиятельство! Позвольте спросить, — снова защебетала репортер. — Как вы считаете — Острогорский мог действовать один? Ходят слухи, что за ним стоят куда более могущественные силы.

— Я бы не стал исключать и такое, — отозвался Мещерский. — Однако сейчас у меня куда больше вопросов не к этим силам или таинственным заговорщикам, которых может и не быть вовсе. А к столичным силовикам и спецслужбам, которые не смогли предотвратить трагедию, хоть и располагали фактически неограниченными ресурсами.

— Ваше сиятельство говорит о введенном в столице чрезвычайном положении?

— И об прочих крайних мерах. — Мещерский нахмурился и склонил голову. — Которые были приняты, однако так и не продемонстрировали особой эффективности. Совету имперской безопасности пора, наконец, понять, что мы живем уже не в то время, когда любую проблему можно решить танками или парой гвардейских полков. И нужного результата возможно достичь лишь объединив усилия.

— Значит ли это, что вы собираетесь проводить какие-либо реформы? — тут же оживилась репортер. — Или реорганизовать силовые структуры, когда займете пост канцлера?

— Пожалуй, тут я воздержусь от комментариев. Пока еще слишком рано говорить о реформах силовых структур… да и о реформах вообще. Однако можете не сомневаться, — Мещерский снова посмотрел прямо в камеру, — нас всех ждут большие перемены.

Глава 14

— Лживая тварь!

Я вздрогнул, но сделать ничего уже не успел. Полыхнула вспышка, колыхнулся отзвук высвобожденного Дара, и телевизор, разрубленный пополам Саблей, с грохотом рухнул на пол. Вскочившая на ноги Елизавета раскраснелась, а ее глаза метали молнии. Кажется, она сама не ожидала от себя такого, и сейчас несколько… Скажем так, смутилась.

Все присутствующие в зале развернулись в нашу сторону и смотрели с немым изумлением… Впрочем нет — не все. В некоторых взглядах изумления не было. Зато был самый, что ни на есть, профессиональный интерес. И принадлежали эти взгляды гвардейскому патрулю, очень не вовремя решившему зарулить именно в это заведение и сейчас замершему в дверях.

Я почувствовал, как меня рассматривают с головы до ног, и тут же интерес в глазах гвардейцев сменился целой гаммой чувств. Узнавание, решимость… И страх. Ну да, еще бы. Самый опасный преступник Империи и похититель принцесс прапорщик особой гардемаринской роты Владимир Острогорский собственной персоной.

Черт, ребята, ну какая нелегкая вас занесла сюда именно сейчас?

Взметнулись вверх стволы автоматов, приклады вжались в плечи, тройка гвардейцев разошлась в стороны, блокируя выход, и взяла меня на прицел.

— Стоять, не двигаться, руки за голову! — рявкнул один из них — похоже, старший по званию.

— На колени, быстро! — заорал второй.

Я криво ухмыльнулся, пытаясь хоть немного протянуть время.

— Так не двигаться или на колени становиться? Вы бы определились, господа… А то непонятно же!

— Три шага в сторону! Отойти от ее высочества! — снова подал голос первый.

Третий, тем временем, что-то лихорадочно вещал в рацию. Наверняка подкрепление вызывает — значит, уже через пару минут тут может стать жарко… Нужно уходить. Только сначала сместиться слегка, потому что с этих дуболомов станется покрошить весь набившийся в бар народ, когда я начну действовать…

— Ее высочество? — Парень, кажется, тот самый, что требовал у официанта сделать телевизор погромче, удивленно посмотрел в нашу сторону. — А ведь, кажись, и правда… А это че, тот самый Острогорский, получается? Тот, что ее похитил?

— Никто меня не похищал! — звонко выкрикнула Елизавета, розовея — то ли от гнева, то ли от смущения.

— Ее высочество! — заорал кто-то из посетителей и вскочил с места. За ним последовали остальные. — Елизавета Александровна!

Бар моментально потонул в гвалте голосов, в котором вязли и тонули команды заметно нервничающих гвардейцев.

— На пол! Все на пол, живо! — орали бойцы.

Вот только их никто не слушал.

— Слышь, ты! — прорычал вдруг тот самый здоровяк в клетчатой рубашке, обращаясь к гвардейцу. Зал тут же затих. — А ты чего тут стволом машешь да глотку дерешь, а?

Гвардейцы опешили, а я оглядел посетителей бара внимательнее.

Бритые затылки, клетчатые рубахи из грубой ткани, засаленные джинсы, крепкие ботинки со стальными носами… То ли футбольные хулиганы, то ли работяги: докеры, грузчики или строители — типаж самый что ни на есть подходящий. Соль земли. Пашут с утра до вечера, после смены заходят опрокинуть пару кружек пива, прежде чем отправиться домой к опостылевшей жене…

И очень не любят силовиков всех мастей.

— Ты прежде чем орать тут, у людей разрешения спроси, — продолжил здоровяк, опуская руку к столу и крепко хватая пивную кружку за ручку двумя пальцами. Явно не для того, чтобы сделать глоток. — Здесь тебе не казарма, служивый!

Я с трудом сдержал усмешку. Здоровяк, тем временем, повернулся к нам. Выражение его лица тотчас же изменилось. Как и интонации.

— Ваше высочество, это действительно вы? — спросил он, внимательно разглядывая Елизавету.

Та молча потянулась к резинке, стягивающей прическу в «конский хвост», сняла ее и тряхнула головой, рассыпая волосы по плечам и придавая себе максимальное сходство с портретами в масс-медиа. Которое не мог убить даже грязно-розовый цвет шевелюры.

Здоровяк кивнул.

— А ты, стало быть, Острогорский?

Я молча стянул бейсболку и замер, поочередно разглядывая то работяг, то гвардейцев, замерших с оружием наизготовку.

— Мой пацан — твой фанат, — прогудел здоровяк — и развернулся к Елизавете. — Ваше высочество, он действительно вас похитил? Хотите уйти с солдатами?

— Нет!

— Ну на нет и суда нет, — Здоровяк моментально потерял к нам всякий интерес — и снова уставился на гвардейцев. — Слышали, вы? Ее высочество с вами идти не желает. Так что валите-ка отсюда, подобру-поздорову!

Его поддержал дружный гул голосов. Работяги сомкнули строй, закрывая нас от стволов автоматов, и я ухмыльнулся.

Вот она, народная любовь в действии. Все, беру свои слова назад, никаких карательных санкций по отношению к Корфу. Наоборот, спасибо скажу, как увижу. Ох и задолбал же Морозов народ своими репрессиями, если уж простые работяги готовы броситься на на вооруженных до зубов «преображенцев»…

— Все на пол! — Гвардеец шагнул вперед и рванул затвор автомата.

М-да. Кажется, он явно не понимает, что здесь происходит. Я бы на его месте таких опрометчивых поступков не совершал.

— А то что? — Здоровяк нехорошо усмехнулся, взвешивая кружку в руке, явно примеряясь к броску. — Стрелять будешь?

И в этот момент большие окна по периметру заведения, как по команде лопнули, взрываясь брызгами осколков, а в проемах появились фигуры в темных комбинезонах со знакомыми шевронами. К гвардейцам все-таки подоспело подкрепление!

— Ваше высочество, бегите! — заорал здоровяк, запуская кружку в ближайшего бойца и хватая табурет. — Мы их задержим!

Нам особого приглашения не требовалось: не успели еще рухнуть на пол последние осколки, как я, крепко ухватив Елизавету за руку, рванулся к ближайшему проему. Ухнул в воздухе «Молот», гвардейца, впрыгивающего в проем, будто приложило гигантской дубиной, выбивая обратно, а мы перепрыгнули подоконник и оказались на улице.

— Стой, стрелять буду! — крикнул кто-то.

Я, не разбираясь, просто подцепил Даром мусорный бак, стоящий у стены, и отправил его на звук. Послышался гулкий металлический звон, чей-то вскрик, но я даже не смотрел на результаты своего удара. Некогда! Гвардейцы внутри пока не разобрались в ситуации, вступив в ожесточенное противостояние с рабочим классом, но вдалеке уже слышались сирены.

Через минуту или две сюда со всего Питера съедется полиция, гвардейцы и бог знает кто еще. А значит — нужно делать ноги, и как можно быстрее.

Дернув Елизавету за собой, я выскочил прямо на проезжую часть и вскинул руку, пытаясь остановить проезжающее такси. Не тут-то было. Водитель, завидев странную парочку, разбитые витражи и непонятную драку в баре, отчаянно вильнул, объезжая нас, и поддал газу.

Вот же собака! Ну ладно!

Следующую машину я останавливал уже, как положено. То есть встав посреди дороги, и целясь в лобовое стекло из пистолета. Таксист не стал играть с судьбой в пятнашки и затормозил. Елизавета тут же распахнула дверь и забралась на заднее сиденье. Я, продолжая держать водителя на мушке, уселся рядом.

— Гони! — скомандовал я, ткнув дуло в коротко стриженый чернявый затылок.

— К-куда? — заикаясь, спросил дрожащий голос.

— Без разницы! Куда-нибудь подальше отсюда, для начала! — рявкнул я.

Таксист послушался, и мы покатили вперед, стремительно набирая скорость.

— Ну вот, — проговорил я, наклонившись к Елизавете. — А ты спрашивала, кто нас поддержит. Народ — на нашей стороне, как мы сейчас оба могли убедиться. Вот только для этого было совсем необязательно разваливать телевизор и привлекать к себе столько внимания.

— Можно подумать, вы бы поступили по-другому! — фыркнула Елизавета. С непривычки снова сбиваясь на «вы». — Я согласна!

— Согласна на что? — не понял я.

— Я согласна заявить свои права на престол!

Водитель при этом покосился на нас в зеркало, и пришлось ткнуть ему в затылок стволом, чтоб не отвлекался.

— Я сделаю все, чтобы эти люди заплатили! — продолжала, между тем, Елизавета. — За смерть моих родителей, за все эти покушения, за все унижения, которым мне пришлось подвергнуться. И я не остановлюсь ни перед чем!

Я кивнул. Такой настрой мне определенно нравился. Вот только сначала не мешало бы все-таки выбраться из этой передряги… Ох, не надо было мне тащить племянницу в город, совсем не надо… Ну что уж теперь. После драки кулаками не машут.

Проводив взглядом сразу несколько полицейских машин, пронесшихся мимо нас, я залез в карман и достал телефон. Кажется, придется нарушить режим радиомолчания.

По памяти набрав номер, я прижал трубку к уху. Ответили буквально через пару гудков.

— Мы же договаривались, что ты станешь звонить только в случае крайней необходимости, — послышался не очень-то довольный голос Гагарина-старшего.

— Ну, вот такой случай и наступил, — в тон ему ответил я.

— Слушаю тебя.

— Нужно место, где можно спокойно пересидеть, — ответил я, недовольно косясь на таксиста.

Не хочется, чтоб он слушал такие разговоры… Да что уж там.

— Ты же говорил, что у тебя все схвачено.

Гагарин, кажется, усмехнулся. Ну еще бы! У его светлости Владимира Градова, легендарного Серого Генерала, что-то пошло не так!

Говорить ему, что все идет не так с того самого момента, как я очнулся в этом теле, пожалуй, не стоит.

— Место не подходит. Слишком людное, — не вдаваясь в подробности, ответил я.

Нельзя же при таксисте объяснять, что мы совершенно случайно всполошили осиное гнездо, и добраться до заблаговременно снятых на подставных лиц квартир стало, мягко говоря, проблематично.

— Город не подходит?

— Совершенно верно.

— Место есть, — подумав, проговорил Гагарин. — Только выезды все перекрыты. Тебе понадобится машина, которую не станут останавливать.

Я лишь усмехнулся.

— Пока в моем распоряжении только машина такси.

— Ясно. Тогда слушай сюда…

Гагарин принялся объяснять, что мне предстоит сделать — на удивление спокойно, обстоятельно и почти без раздумий. Видимо, старик на всякий случай разработал свой собственный план «Б» — и теперь не мог отказать себе в удовольствии хоть несколько минут побыть самым умным и предусмотрительным.

Я терпеливо выслушал его, кивнул и отключился. А потом нагнулся к водителю и проговорил:

— Вот здесь сверни.

— Прямо сейчас? — тот испуганно покосился в зеркало.

— Да, — буркнул я.

Машина сбавила скорость, повернула и через минуту остановилась в неприметной подворотне.

— Мотор заглуши, — скомандовал я.

Водитель побледнел.

— Смилуйтесь, сударь, — залепетал он. — Жена, двое детишек…

Я поморщился. Твою ж…

— Заглуши, я сказал! И не трясись, ничего с тобой не случится… Смертельного, — на всякий случай уточнил я.

А в следующий миг коротко ударил рукоятью пистолета бедняге по голове, целясь за ухо. Таксист дернулся и обмяк. Ругаясь под нос, я выбрался из машины, огляделся, и, убедившись, что меня никто не видит, принялся рыться в багажнике. Ага, хорошо. Кажется, все, что нужно — имеется.

Через пять минут надежно связанный по рукам и ногам и с кляпом во рту таксист уже лежал, скрючившись, рядом с запасным колесом в вышеупомянутом багажнике. Подумав, я достал из кармана несколько крупных купюр и сунул их ему в нагрудный карман на рубашке. Все же парень не виноват, что оказался на нашем пути, да и вывез нас. Так что поблагодарить не помешает.

— Четыре счетчика, шеф, — пробормотал я себе под нос. Захлопнув багажник, открыл заднюю дверцу.

— Пожалуйте на выход, ваше высочество.

Елизавета выбралась из машины, бросила испуганный взгляд на багажник и повернулась ко мне.

— И куда мы теперь?

— Теперь мы туда, где вас ожидает транспорт, гораздо более соответствующий нашему нынешнему статусу, — усмехнулся я. И, не удержавшись, добавил: — Вы главное, больше технику по дороге не ломайте. А то так ни рабочих, ни таксистов не напасешься.

Елизавета шутку приняла и неожиданно улыбнулась. А я вздохнул с неким облегчением.

Что ж. Решение принято, слова сказаны, и дело осталось за малым — реализовать все задуманное. То есть публично заявить претензии на трон, и, что самое главное — взять его.

Тоже мне задача, подумаешь. Один раз я такое уже проделывал, для братца — так что какой-никакой опыт имеется.

Вот только на этот раз хотелось бы сделать это с меньшим шумом. Впрочем… Чего-чего, а шума мы навели уже порядочно. Так что, как получится, так получится.

Я отставил руку, Елизавета взяла меня под локоть, и мы медленно и степенно углубились в лабиринт проходных дворов, оставляя за спиной машину с несчастным таксистом в багажнике.

Глава 15

— Ты… ты уверен, что это здесь? — Елизавета с явным сомнением оглядела видавшее виды двухэтажное деревянное здание. — Выглядит так, будто сюда никто не заходил уже лет сто.

— Точно. Именно так оно и должно выглядеть. И поэтому мы наверняка не ошиблись. — Я шагнул вперед и указал себе под ноги. — Смотри.

Елизавета опустила голову и несколько мгновений разглядывала укатанную и влажную грунтовую дорогу. Потом присела на корточки и, казалось, даже хотела потыкать пальцем в грязь — и только в самый последний момент передумала.

— Не вижу, — жалобно проговорила она. — А что?..

— Следы шин. Свежие. — Я прошелся по дороге чуть дальше. — И от нескольких разных автомобилей. Вряд ли кто-то решил покататься в такой глуши просто так.

По крайней мере, сам бы я точно не стал. Дорога до Приморска на электричке заняла несколько часов, а дальше нам пришлось добираться и вовсе чуть ли не пешком. В целях конспирации Гагарин не потрудился оставить даже более-менее внятные координаты, а адреса у затерянного посреди великого северного нигде имения, кажется, никогда и не было вовсе.

Так что мне пришлось ограничиться не самыми точными описаниями, логикой и интуицией, которая в конце концов привел нас на место немногим медленнее встроенного в любой современный смартфон навигатора.

Как Елизавета верно подметила, усадьба — наверняка родом еще из позапрошлого века — выглядела так, будто ее не посещали уже лет сто, если не больше. По сравнению с ней даже фамильная развалюха Острогорских в Ростове показалась бы новеньким дорогущим коттеджем где-нибудь в Курорте или на московской Рублевке.

Прогнувшаяся под собственным весом ржавая крыша, облупившаяся краска, крыльцо, о которого остались одни воспоминания. И, конечно же, заколоченные крест-накрест окна, в которых уже давно не хватало примерно половины стекол. Дом зарос травой, кустарником и молодыми деревцами по самый второй этаж и будто во всеуслышание заявлял, что рука, нога или какая-либо еще часть человека не касалась его, можно сказать, никогда — да и не очень-то и хотелось.

Отличное убежище для заговорщиков. Лучше и не придумаешь.

— А вот и вход. — Я указал на примятую траву чуть в стороне. — Определенно не парадный.

С дороги можно было пройти прямо к полусгнившему крыльцу, но Гагарин сотоварищи выбрал маршрут подлиннее — в обход здания через заросли. Скорее всего, к задней двери, которая когда-то давно вела во двор, а теперь… Нет, даже садом я бы это уже не назвал — скорее уж лесом. Деревья вокруг усадьбы еще не успели вымахать в полный рост, зато кустов, лопухов и прочей зелени было столько, что тайная «тропа» казалась вовсе не тайной.

И через минуту примятая трава и сломанные ветки привели нас — прямо как я и ожидал — к двери с ржавыми петлями. Никакого замка не имелось, и открылась она почти без усилия и неожиданно тихо.

— Тук-тук… — проговорил я, вглядываясь в полумрак коридора. — Кто-кто в теремочке живет?..

И будто в ответ на мои слова в нескольких шагах впереди вспыхнул свет. Не огонь, не лампа и даже не тактический фонарь, а что-то другое — белое и пульсирующее, как электрическая дуга. Атакующий элемент: то ли Разряд, то ли что-то посерьезнее, из арсенала «двоек» и «единиц».

Но не успел я прикрыть собой Елизавету и потянуться за пистолетом, как свечение погасло, и перед нами появилась знакомая фигура.

— Ваше высочество, Владимир Федорович… прошу меня извинить. — Гагарин отступил на шаг. — Обычная мера предосторожности.

— Ничего удивительного, — отозвался я. — Вряд ли сыскари уже прознали про это место, но сейчас следует ожидать чего угодно… Ваше сиятельство здесь один?

— Можно сказать и так, — уклончиво ответил Гагарин. — Не уверен, что мои гости готовы прямо сейчас поприветствовать вас. И даже ее высочество Елизавету Александровну — хоть это и не слишком-то учтиво с их стороны.

Я молча кивнул. Разумеется, в первую очередь — конспирация. Причем в обе стороны: кем бы ни были наши сподвижники, как бы сильно ни доверял им Гагарин — риск есть всегда. И чем меньше народу знает, что сбежавшая из-под венца великая княжна вовсе не укатила на поезде в сторону Новогорода, а вдруг оказалась под вечер в полузаброшенной усадьбе под Приморском — тем лучше.

— Полагаю, вашему высочеству следует отдохнуть. — Я указал на силуэт дивана, стоявшего у стены в гостиной. — А мы с его сиятельством Юрием Алексеевичем… Пожалуй, мы перекинемся парой слов наедине, не так ли?

— Разумеется, Владимир Федорович. Пожалуйте за мной.

Лестница скрипела так, что наверняка заглушала любую речь, однако заговорил Гагарин, только когда мы поднялись наверх.

— Коньяк предлагать не буду, — едва слышно усмехнулся он. — Раз уж такие дела пошли — голова нам нужна ясная.

— Полностью, блин, согласен, — вздохнул я. — И прости за вторжение. Знаю, план был другой, и я не должен…

— Нет, именно это ты и должен. — Гагарин явно хотел сказать что-то еще — но, похоже, передумал, и сразу перешел к делу: — Если это имеет значение — я тоже видел прямой эфир. Так что объяснять ничего не нужно.

— Да я, в общем, и не собирался.

Мещерский раскрыл карты — и любому, кто хоть что-то смыслил в политике, расклад стал… Нет, не то чтобы очевиден, но по меньшей мере понятен. Гагарин уже наверняка давно сообразил, что к чему.

А мне следовало сообразить еще раньше — может, еще в тот самый день, когда старик ни с того ни с сего нагрянул в Корпус, чтобы попросить какого-то там курсанта-первогодку присмотреть за великой княжной на осеннем балу.

Оля, просьба отыскать Распутина, предложение Елизаветы тайком жениться на ней, которое явно вложил в ее юную головку кто-то другой… Вечные интриги, которые старый и хитрющий жук вроде Мещерского уж точно не стал бы плести из одной лишь любви к отечеству и желания вставить палки в колеса Морозову и Совету безопасности.

У меня было достаточно кусочков, чтобы сложить мозаику целиком и догадаться — но вместо этого я почему-то выискивал загадочных невидимых злодеев, которые…

— Полагаю, старик стоял и за Распутиными, и за всем остальным. — Я не без усилия заставил себя «вернуться» из размышлений. — А мы с тобой могли бы и догадаться… Неужели и правда стареем?

— Уж ты-то точно нет, — усмехнулся Гагарин. — И ничего удивительного — кто бы мог подумать, что иберийцы купили Мещерского с потрохами. Старик и так богат, как сам черт… Никак не пойму, зачем он вообще во все это ввязался. Так хочет на трон?

— О нет. Вряд ли. — Я шагнул вперед и уселся на пыльный подоконник. — Его сиятельство всегда был убежденным сторонником парламентаризма. Не знаю, что там насчет власти, но корона определенно интересует его в последнюю очередь. Иначе бы он вряд ли стал поддерживать Георга и играть против Морозова.

— Против Морозова… — эхом повторил Гагарин. — Черт бы побрал этих иберийцев со своим герцогом. Уж кого, а Мещерского я предпочел бы видеть союзником, а не предателем.

— Не ты один. Но — увы… Еще недавно я говорил, что мы находимся на пороге гражданской войны. — Я посмотрел на улицу сквозь треснувшее стекло но, конечно же, не увидел ничего интересного. — А сейчас она, фактически, уже началась.

— Думаешь, Морозов нападет? — Гагарин поежился. — Вломится прямо на заседание Думы и попытается арестовать и нового канцлера тоже?

— Едва ли. — Я пожал плечами. — Это совсем не то же самое, что посадить под замок Келлера и еще с дюжину чинуш. Мещерские — древний род, они так или иначе связаны с половиной влиятельных фамилий Петербурга. Иными словами, без вменяемых доказательств измены старик практически неуязвим… К тому же на его стороне иберийцы и все, кто будет рад увидеть на троне Георга.

— Факт, — вздохнул Гагарин. — И что мы будем делать? Просто сидеть, ждать и смотреть, кто победит — Морозов или Мещерский?

— Ну… Лично я ждать не собираюсь. Мы уже и так зашли слишком далеко, а значит — самое время действовать. — Я соскочил с подоконника и прошелся в сторону двери. — Особенно когда у нас на руках такой козырь, как великая княжна.

— Козырь… Кхм, козырь изрядный, спору нет. — Гагарина явно впечатлило, как я высказался о собственной племяннице. — Однако без остальных карт от него немного толку. Так что я бы с удовольствием послушал и вторую часть плана. А также третью, четвертую…

— Сколько угодно, — улыбнулся я. — Впрочем, ты будешь разочарован: мой план — проще некуда. Убедить Елизавету заявить свои права. Подвести к присяге сначала гардемаринскую роту, потом военных и гражданские чины. Потом…

— И как ты собираешься этого добиться?

— Пока не придумал, — честно признался я. — Но не без оснований рассчитываю, что добиваться ничего и не придется — люди сами пойдут за Елизаветой. У Георга почти нет союзников среди военных, а Морозова слишком боятся и свои, и чужие. В то время как наследница рода Романовых устроила бы всех… так или иначе. И не только тех, кто сейчас сомневается, на чью сторону встать, но и любого, кто убежден, что пока еще можно придумать что-то получше полноценной гражданской войны.

— Пожалуй… Но, как ни крути, такие дела редко решаются без крови. — Гагарин осторожно прикрыл дверь. — То, о чем ты говоришь — фактически, является государственным переворотом.

— Пусть так. Мне не впервой. — Я рассмеялся и развел руками. — В девяносто третьем мы справились не так уж плохо — справимся и теперь.

— Ну… Как скажешь. Я с вами до конца, генерал. — Гагарин шутливо приложил два пальца к несуществующей фуражке. — Но что именно мы будем делать?.. Избавимся от Георга — для начала?

— Так сделал бы Морозов. Не удивлюсь, если он хотя бы попытается, — отозвался я. — Но нам следует действовать изящнее — хотя бы для того, чтобы ненароком не ввязаться в войну с Иберией и половиной Европы.

— Верно… Но тогда — что?

— Посмотрим, что будет делать Георг. И какой ответный ход придумает Морозов. — Я сложил руки на груди. — Но в первую очередь — организуем обращение наследницы престола к армии, знати и всем гражданам страны.

— Собираешься захватить здание федерального канала? — Гагарин недоверчиво прищурился. — Нет, не похоже… Однако я почему-то не сомневаюсь, что ты уже все придумал.

— Пока не все, — усмехнулся я. — Только самое главное… Скажи — ты ведь сможешь раздобыть мне с полдюжины неприметных автомобилей?

Глава 16

— Кажется, здесь… — пробормотал Поплавский, подняв взгляд от навигатора и выглядывая в окно. Я притормозил и огляделся.

— Уверен?

— Не то чтобы, но адрес Корф скинул именно этот.

Голос товарища звучал как никогда задумчиво, и я его, кажется, понимал: пейзаж за окнами автомобиля простирался самый что ни на есть типичный. По крайней мере, для этого района. Замерший каменными изваяниями многоэтажный недострой, заросшие грязью улицы, подозрительные темные фигуры у подъездов, при виде автомобиля норовящие шмыгнуть за угол… Неприметный «Фольксваген», выделенный нам Гагариным, тенью скользил по дороге, проплывая мимо силуэтов припаркованных вдоль дороги машин и мусорных баков.

— Ну и дыра, — протянул Поплавский. — По-моему даже для Жмурино это перебор.

— Не могу не согласиться. — Я кивнул. — Хотя как по мне, для нашего пассажира — место как нельзя более подходящее. Где еще жить крысе, если не на помойке?

Поплавский только хмыкнул. Кажется, он был очень рад и даже немного гордился, что я взял с собой именно его. Обычно в подобных вылазках компанию мне составлял Камбулат — как самый крепкий, хладнокровный и предсказуемый из всей троицы соседей по блоку, но сейчас выбора не было: он еще не вернулся из Ставрополья…

Да сейчас ему этого делать и не стоило — дома он находится под защитой семьи, влияние которой в тех краях, пожалуй, даже посильнее, чем у Совета Безопасности, а здесь его быстро возьмут в оборот, невзирая на стопроцентное алиби, имеющееся у Камбулата на момент дерзкого побега Елизаветы из-под венца.

Морозов рвал и метал, Мещерский объявил меня врагом государства номер один, и для того, чтобы обвинить заодно и Камбулата во всех смертных грехах, им вполне достаточно будет самого факта дружбы со мной.

Так что пусть пока погуляет дома. А мы здесь как-нибудь справимся и сами.

— Вон тот дом.

Поплавский ткнул пальцем в монструозный силуэт «человейника», возвышающийся посреди пустыря. Я присмотрелся и нахмурился.

— Точно?

Ну, что ж. Поглядим.

Остановив машину, мы пару минут наблюдали за домом.

— Корф точно не ошибся?

Поплавский смотрел на здание с большим скепсисом — и я его понимал. Ведь и сам ожидал увидеть практически что угодно, но только не заброшенный недострой. Но в том, что никакой ошибки нет, я не сомневался. Наш юный гений вообще ошибается крайне редко.

Если точнее — вообще никогда.

— Полагаю, если бы нам дали неправильный адрес, охраны перед входом бы не было, — проговорил я, указав рукой на микроавтобус с тонированными окнами, замерший у ближайшего подъезда.

— Думаешь? — неуверенно отозвался Поплавский, рассматривая машину.

— Нет, ну возможен, конечно, вариант, что это новые жильцы вселяются, но мне кажется, рановато, — хмыкнул я. — Нужно бы как-то пройти мимо них. Есть идеи?

— А то! — Поплавский радостно улыбнулся во все тридцать два зуба. — Смотри, сейчас такого исполним…

* * *

Я не знаю, заканчивал ли Поплавский театральное училище перед тем, как поступить в Морской корпус, или родился на свет с талантом, который достается одному из миллиона горланящих младенцев, но, чем больше я его узнавал, тем чаще думал, что эстрада потерял в его лице великого лицедея.

Ну, или цирк, что куда более вероятно.

Выйдя из машины, Поплавский подобрал валяющуюся неподалеку пустую бутылку и, моментально изменив походку, покачиваясь направился к микроавтобусу. Не беседуй я с ним полминуты назад лично, был бы на все сто процентов уверен в том, что его благородие унтер-офицер мертвецки пьян. Развязным жестом «отхлебнув» из подобранной бутылки, он шагнул к микроавтобусу.

— Господа! — протяжно провозгласил Поплавский.

И, чтобы у господ не осталось никаких сомнений по поводу того, к кому именно обращаются, постучал горлышком бутылки по стеклу с водительской стороны.

— Господа, как вы смеете?

Пару секунд ничего не происходило, и тогда Поплавский постучал сильнее. Так, что у меня даже возникли опасения по поводу дальнейшей судьбы несчастного автомобиля

— Господа, вы что, не слышите?

Стекло медленно поехало вниз, и в тусклом свете уличного фонаря я разглядел лицо с квадратной челюстью и короткой уставной стрижкой, которая лучше любых знаков различия кричала о принадлежности владельца.

Гвардейцы. Преображенский полк — а может, гренадеры или «семеновцы». Ну хоть форму сняли, конспираторы хреновы…

— Чего тебе надо? — лениво и чуть угрожающе спросил водитель.

— Мне надо, господа, чтобы вы вернули моего котенка! — качнувшись, заявил Поплавский. И обличающе ткнул пальцем чуть ли не прямо в не раз ломаный нос, высунувшийся из двери. — Или вы считаете, никто не знает, чем вы занимаетесь?

Несколько секунд водитель молчал, и даже с моего места была видна напряженная работа мысли, отразившаяся на простом лице матерого солдафона.

— Парень, шел бы ты отсюда! — проговорил, наконец, он. — Никаких котов здесь нет.

— Не кот. Котенок, — уточнил Поплавский. — Я точно знаю: он у вас в фургоне! Отпустите его! Он не заслужил такой судьбы!

— Парень, ты дурак? — кажется, водитель окончательно перестал что-либо понимать. — Вали отсюда!

— Я не хочу, чтобы из моего котенка сделали шаверму! Живодеры проклятые! — с этими словами Поплавский ловко перехватил бутылку за горлышко и со всего маху обрушил ее на зеркало на двери, выворачивая его с мясом.

— Да ты…

Раздался щелчок замка, и распахнувшаяся дверь едва не снесла Поплавского. Впрочем, ему только этого и было надо: отскочив в сторону, он подхватил с земли обломок кирпича и с грохотом влепил в стенку фургона.

— Свободу маленьким котятам! — заорал Поплавский, что было мочи. — Нет шаверме из домашних питомцев!

— А ну стоять! — окончательно потеряв самообладание, водитель выскочил из машины, пытаясь догнать неожиданно прыткий тощий силуэт.

— Держи его!

Хлопнула вторая дверь, и через миг оба гвардейца рванули за стремительно удаляющимся Поплавским, продолжающим во всю глотку нести отборную дичь про несчастных котят, которых скармливают доверчивым горожанам под видом двойной сырной в лаваше. Я лишь покачал головой, выждал с полминуты и неспешно двинулся ко входу.

Понять не могу — зачем Поплавскому вообще нужен алкоголь, если у него и на трезвую собственной дури выше крыши?

Войдя в подъезд, я сунул руку в карман, достал фонарик, и, подсвечивая себе под ноги, принялся подниматься по лестнице. Пятно красного светофильтра не мешало ночному зрению и не было заметно с улицы, вместе с тем, позволяя мне свободно ориентироваться в темноте. Луч метался по подъезду, выхватывая то размашистые граффити на стенах, то плоды жизнедеятельности местных на ступенях.

Ну, да, искать здесь то, что нужно мне, никому бы даже в голову не пришло. Я и сам снова засомневался, не ошиблось ли наше юное дарование, но решил все же убедиться в этом лично.

Когда я миновал площадку третьего этажа, в одном из дверных проемов послышалось какое-то шевеление. Пистолет сам прыгнул в ладонь, я резко развернулся, вскидывая оружие, и выругался под нос. Желтые глаза сверкнули в свете фонаря, и облезлая кошка фыркнула, одарила меня презрительным взглядом и скрылась в темноте, утаскивая за собой тушку придушенной крысы.

М-да. Веселое место.

Снизу послышались осторожные шаги, и я поспешил погасить фонарь и шагнуть в сторону, укрываясь в тени. Перехватил пистолет удобнее, взял на прицел лестничную клетку…

— Свои, — послышался тихий голос.

Убрав пистолет, я шагнул обратно.

— Шаверма? Котенок? Серьезно? — глядя на товарища, вполголоса поинтересовался я.

— Ну прокатило же, — Поплавский развел руками. — Чем отборнее дичь, тем лучше работает.

— Ну ты даешь… Что с гвардейцами?

— Понятия не имею. Бегают где-то по строительным котлованам, полагаю… Плохо у них с подготовкой: сразу видно, что на физкультуре у них не Медведь за главного. Медленные.

Я только хмыкнул.

— Ладно. Давай двигать дальше, пока до них не дошло, что произошло на самом деле.

— Да что до них дойти может?.. Дуболомы, — фыркнул Поплавский.

Достал пистолет и кивнул мне — мол, давай, иди первым. Я снова включил фонарь, и двинулся по ступеням. Мы прошли еще несколько этажей, и с каждой ступенькой я все больше убеждался, что Корф все-таки ошибся. Нет здесь никого. Только ветер гуляет, да крысы по углам пищат…

Или нет?

— Смотри! — прошипел Поплавский, пихая меня в плечо.

Впрочем, я уже и сам видел: этажом выше на лестничной клетке горел свет. Тусклый, желтый, но все-таки свет. А значит, здесь было электричество. Которое в недостроенные дома проводят в последнюю очередь. Учитывая же, что конкретный отдельно взятый остов давно заброшен, наличие проводки могло означать только одно.

Я нашел то, что искал.

Медленно, контролируя пространство впереди себя стволами пистолетов, мы поднялись на пролет, и я удовлетворенно кивнул. Да, есть: проход преграждала массивная металлическая дверь, над которой горела тусклая лампочка, забранная металлической сеткой. А чуть в стороне висела вполне современная видеокамера, бесстрастно взирающая на лестничную клетку. Я поднял руку, махнул назад, командуя Поплавскому отойти, и вскинул оружие.

Выстрел с глушителем прозвучал не громче хлопка в ладоши. Удовлетворенно кивнув, я поднялся выше и устроился сбоку от двери.

— Ну давай — твой выход, — прошептал я Поплавскому.

Тому не нужно было повторять два раза. Встав чуть в стороне от глазка, он выдохнул, а потом заколотил по двери рукоятью пистолета.

— Господа! Господа! — заголосил Поплавский с уже знакомыми пьяными интонациями. — Вы не видели моего Барсика?

Несмотря на всю серьезность ситуации, я прыснул со смеху. Кажется котенку в двойной сырной предстоит стать легендой. Как минимум, среди нашего маленького коллектива.

— Господа! Господа! — продолжал вопить Поплавский. — Барсик! Маленький такой, рыжий! С зелеными глазами… В ошейничке!

Кажется, он оказался прав: чем отборнее дичь, тем лучше она работает. Потому что за дверью грохнул засов, и она начала медленно открываться.

— Какого?.. — послышалось из щели.

Но договорить тому, кто был с той стороны, я не дал — ухватился за дверь и изо всей силы дернул ее на себя, буквально выбрасывая на лестницу плечистую фигуру. Беднягу тут же принял Виталик. Взмах, удар ребристой рукоятью по затылку — и бесчувственное тело тяжело рухнуло на бетон.

Я же в этот момент уже ворвался внутрь, слегка щурясь от яркого света.

Кто-то рванулся ко мне, и я, не разбираясь, шарахнул Молотом. Отлетевшее в сторону тело врезалось в стойку с какой-то техникой, с грохотом завалило ее, получило по голове увесистым ящиком и затихло. Мы же замерли посреди большой комнаты, стоя плечом к плечу и водя по сторонам стволами пистолетов.

Да. Корф не ошибся. Это было именно то самое место.

Большая квартира была под завязку набита техникой. У одной из стен гудели системные блоки, вдоль другой тянулся длинный стол, уставленный мониторами и ноутбуками, за которыми удивленно замерли молодые люди неформальной наружности.

В глубине — большой экран и весьма профессионально выставленное освещение: лампы, разноцветный контровой, или как он там правильно называется, свет… Посреди всего этого, прямо напротив камеры за столом с открытым ноутбуком сидела знакомая фигура. Опешившая и удивленная, как и остальные присутствующие.

Я еще раз напоследок огляделся, убедился, что никого, кто мог бы нам угрожать, в помещении больше не осталось, шагнул вперед, и, отпихнув перепуганного оператора, уселся на стул напротив. Положил пистолет на колени, хрустнул шеей, разминаясь.

И пристально посмотрел на блогера, которого до этого видел только на экране телефона или компьютера.

Первые несколько секунд парень за столом сидел, глядя на нас, как кролик на удава, а потом ужас узнавания, возникший в его глазах, стал заметен даже сквозь прорези белой маски с тонкими усиками, закрывающей лицо.

— В-в-владимир… Остро… Острогорский? — заикаясь, пробормотал он, наконец.

— Ага, — наслаждаясь ситуацией, кивнул я. — Ох и непросто тебя было найти, дружище… Здравствуй, что ли. Слушай, у меня товарищ — твой фанат. Дашь автограф?

Глава 17

Держался Маска на удивление хорошо. Если сначала наше появление произвело на него воистину неизгладимое впечатление, то уже через минуту он взял себя в руки и откинулся на спинку стула.

— Всенепременнейше, господа унтер-офицеры. Но только в обмен на совместное фото с вами. Господин Поплавский, если не ошибаюсь? — Маска посмотрел на моего товарища с изрядным интересом. — Чем обязан визиту судари?

— Ценю деловой подход, — усмехнулся я. — Есть предложение.

— Внимательно вас слушаю, — кивнул блогер. — Правда, не очень понимаю, что вы можете мне предложить. И почему для него вам понадобилось устраивать настолько эффектное появление.

Судя по манере изъясняться, когда-то Маска вращался в высших кругах столичного общества… Пожалуй, я бы даже поставил на то, что именно образ простого парня из сети, этакого правдоруба из народа как раз-таки и был придуманным.

Вероятно — кем-то другим.

— Ну, с появлением у нас особых вариантов не было, — хмыкнул я. — Вряд ли столь осведомленный о происходящем в столице человек может не знать, что просто так позвонить и назначить встречу у нас возможности не было. Учитывая, что мы уже вторую неделю в общегосударственном розыске.

— Совершенно верно, — кивнул Маска. — Тем сильнее я удивляюсь, что могло заставить вас пренебречь грозящей опасностью и заявиться ко мне. Как вы меня нашли — я уж интересоваться не стану. Полагаю, к этому приложил руку барон Корф. Кстати, где он? Ожидает в машине?

Поплавский вздохнул, сделал три размашистых шага вперед и коротко саданул блогера по лицу стволом пистолета. От удара голова его дернулась, а маска слетела на пол, и перед нами предстал белобрысый худой парень со впалыми щеками и глубоко посаженными глазами, по возрасту — примерно наш ровесник, плюс-минус год.

Знакомое… почти знакомое лицо. При желании я, пожалуй, даже вспомнил бы, кому именно из Совета имперской безопасности Маска мог приходиться родственником.

— Продолжишь тянуть время — получишь еще раз, — жестко проговорил Поплавский. — Через сколько будет кавалерия?

Блогер схватился за щеку и испуганно вжал голову в плечи.

— Ну! — рявкнул Виталик и снова замахнулся пистолетом.

Таким я своего соседа по блоку еще не видел.

— Я не знаю… — пробормотал Маска. — Но они уже в пути…

Ожидаемо.

— Так. — Я поднялся. — Выбирай: либо ты идешь с нами добровольно, либо мы тебя вынесем в бессознательном состоянии.

— Куда?

— За своей минутой славы.

— То есть, вы полагаете, у меня ее не будет, когда я выложу эксклюзивную видеозапись задержания самых опасных в Империи преступников? — хмыкнул Маска. Да, пожалуй, с самообладанием у парня действительно все в порядке. Просто не очень привык, чтоб его били. Что даже странно, учитывая тематику его блога… Впрочем — нет. Анонимность в сети уже давно стала чем-то самим собой разумеющимся, и такие вот интернет-рыцари успели к ней привыкнуть.

Ничего не мешало мне действительно долбануть умника по голове, взвалить на плечо и уволочь, не разводя политесов, но тут было сразу несколько нюансов.

Во-первых — я хотел, чтобы он публично признал, на кого работал все это время. А сделать это можно только по доброй воле. Во-вторых — нужно, чтоб задуманное мной не выглядело вымученным представлением под дулом пистолета. Ну а в-третьих мне, в конце-то концов очень не хотелось бегать по темным лестничным маршам с бессознательным телом на плече. Да еще воевать при этом с гвардейцами.

— Такой — не будет, — уверенно ответил я. — То, что предлагаю тебе я, не предложит никто. И при умелом использовании, эту минуту можно будет превратить в вечность. Так что решай.

— И что же именно вы мне предлагаете? — на лице Маски был написан неприкрытый скепсис.

— Эксклюзивное интервью с будущей Императрицей, Елизаветой Романовой. В ходе которого все те сенсации, что ты выдавал до этого, покажутся твоим подписчикам вчерашними новостями с общегородского портала. Такого твои покровители тебе не обеспечат, уж поверь.

Темные глаза Маски широко распахнулись. Несколько секунд на его лице отражалась мучительная борьба непомерных амбиций с осторожностью, однако потом он встал и порывисто кивнул.

— Хорошо. Я поеду с вами.

— То есть, вот так легко ты решил кинуть тех, кто тебя столько лет кормил с рук? — гаденько усмехнулся Поплавский.

— Ваш товарищ очень верно заметил, — Маска невозмутимо пожал плечами. — То, что вы мне предлагаете — не предложит никто. Ветер перемен уже вовсю носится над столицей, и я предпочитаю держать нос в направлении его движения.

Я хмыкнул.

— Вперед.

Изобразив пистолетом галантный жест, я указал Маске на дверь. Но тот качнул головой.

— Мне понадобится оборудование и группа. Вы же не думаете, что шоу такого уровня я снимаю на смартфон и в одиночку?

— Я думаю, что если ты продолжишь тянуть время — опять получишь по морде, — Поплавский лучезарно улыбнулся. — Так что…

— Да вы сами его тянете! — возмутился Маска. — Да или нет?

— Да, черт с тобой, — буркнул я. — Только быстро!

— Быстрее, чем вы можете ожидать, ваше благородие. — Андрей, Марина, на выход! Быстро!

Уж не знаю, сколько платил своей команде Маска, но слушались они его беспрекословно — куда там моей троице головорезов из Морского корпуса. Оператор, который до сих пор ошарашенно сидел на полу, вскочил и метнулся к шкафу. Следом за ним рванула татуированная рыжеволосая девица.

Я было напрягся, ожидая, что это какая-то условная фраза, и там окажется оружие — но нет: на свет появились три туго набитых — наверняка заранее упакованных рюкзака, два из которых которых на себя напялили оператор с девицей. Третий схватил сам Маска. Сразу же сунул руку в боковой карман, вытащил оттуда экшен-камеру с креплением и сноровисто закрепил ее на голове. То же самое повторили и его патлатый с татуированной. И сейчас выглядело так, будто уже они подгоняли нас, а не мы — их.

— Ну, чего стоим, кого ждем? Или вы и правда решили дождаться гвардейцев?

— Это зачем? — я указал на камеру.

— Это образ жизни, — хмыкнул блогер. — Давайте, за мной, быстрее!

Мы с Поплавским лишь переглянулись и синхронно пожали плечами.

— Называть-то тебя как? — на ходу спросил я. — Явно ведь не по титулу?

Маска замешкался, и нехотя проговорил:

— Тимофей.

Я кивнул. Для великосветских расшаркиваний времени не было.

К моему удивлению, Тимофей направился не к той двери, в которую мы вошли, а зачем-то побежал в дальний конец студии, где виднелась еще одна, такая же. Быстро набрав короткий код на двери, он рванул ее в сторону, и махнул рукой — за мной.

Нам ничего не оставалось, кроме как последовать следом. Захлопнув двери, мы пробежали по короткому коридору, оказались в соседней квартире, а потом сквозь пролом в стене выскочили в подъезд.

— Итак, дамы и господа, судари и сударыни, сейчас вы видите редчайшие кадры, — уверенным, хорошо поставленным голосом на бегу заговорил Тимофей. — Ветры перемен, реющие над столицей, оказались настолько переменчивы, что сейчас я вынужден эвакуироваться из собственной студии, спасаясь от гвардейцев, которых направили за мной те, кто сейчас взял власть в городе и всей Империи. А все почему? Потому что я стал обладателем информации, которой одновременно со мной владеют хорошо, если пара десятков человек во всей стране. А вскоре будете владеть и вы, друзья мои! Потому что я попросту не могу оставаться в стороне, трусливо молчать и отсиживаться под лавкой, когда происходят такие события. И я готов рискнуть своей головой, пытаясь донести эту информацию до вас, но ни капельки об этом не жалею. Потому что НАРОД ДОЛЖЕН ЗНАТЬ ПРАВДУ! — Тимофей возвысил голос. — Если вы видите эту запись — значит, мне удалось скрыться. То, что вы сейчас услышите, раз и навсегда перевернет для вас представление об окружающем мире. И это сделаю для вас я, рискуя здоровьем и собственной жизнью! Так что не переключайтесь, будет интересно!

— Какого хрена ты делаешь? — поинтересовался я, когда Тимофей заткнулся.

— Записываю вступление для будущего интервью, — невозмутимо ответил тот, перепрыгивая разом через две ступеньки. — Я же сказал — у меня шоу высочайшего класса!

— Охотно верю, — усмехнулся я.

Что ж. Кажется, я не ошибся в своем выборе средства донесения слов Елизаветы до широкой публики. Главное потом отсмотреть запись. А то с этого типа станется смонтировать ее так, что до конца жизни не отмоемся.

Откуда-то с улицы донесся рев двигателей, и я выругался. А вот и кавалерия. Проклятье, машину надо было подальше оставить. Найдут же, как пить дать! А на чем нам тогда сваливать?

Стараниями предусмотрительного Тимофея, мы оказались в соседнем подъезде, запутав следы таким нехитрым способом. Но что-то подсказывало: так легко отделаться не удастся.

И я, черт побери, оказался прав.

Этажом ниже послышался грохот ботинок, и на лестнице показалась группа гвардейцев в «брониках» и тактических шлемах, топырящая автоматы во все стороны. На раздумья времени не оставалось — и я начал действовать. Схватившись за перила, я перемахнул через них и ринулся вниз. А наверху гулким эхом разносился по недострою голос Тимофея.

— Сейчас вы видите перед собой Владимира Острогорского. Человека, что еще недавно был назван самым опасным преступником в стране. Но что, если я скажу вам, что это не так? Что сейчас он рискует собственной жизнью, чтобы спасти мою и дать вам шанс узнать правду, которую просто жаждут похоронить?

Ударив в полете ногами одного из бойцов, я сбил его на пол и пружинисто приземлился прямо в центре штурмовой группы. Прежде, чем гвардейцы поняли, что вообще происходит, я схватил ближайшего ко мне за ремни разгрузки, и, щедро зачерпнув силы из Дара, швырнул беднягу на остальных.

Бойцы кубарем покатились вниз по лестнице, а я развернулся, ушел от летящего мне в голову приклада и ударил атакующего в грудь. Гвардейца оторвало от земли и бросило к Поплавскому, который тут же от души пнул его носком ботинка прямо по шлему. Потеряв интерес к происходящему выше, я снова развернулся и сиганул через несколько ступенек, ускоряясь и на ходу заряжая новый Молот — посильнее предыдущего.

Рухнув на бойцов пикирующим бомбардировщиком, я ударил перед собой, приземлился на плечо и перекатился, вскакивая на ноги. Бросил быстрый взгляд назад: гвардейцы признаков жизни не подавали.

Надеюсь, все-таки вырубил, а не убил. Оставлять за собой кровавый след, становясь опасным маньяком, образ которого так старательно культивировал Мещерский, у меня не было никакого желания.

— А ничего себе ты переобуваешься в воздухе, — хохотнул Поплавский, обращаясь к Тимофею.

— Работа такая, — хмыкнул тот.

— А если ты окажешься неправ, и мы на самом деле безумные маньяки и террористы, похитившие княжну? Что тогда?

Кажется, на этот раз Поплавский даже не ёрничал — ему и в самом деле было интересно.

— Тогда я перемонтирую и переозвучу видео. И расскажу, как меня похитил безумный Острогорский с подельниками, — невозмутимо ответил Тимофей.

— А ты хорош! — Поплавский восхитился — вполне искренне. — Нет, правда хорош!

— Хватит болтать, — буркнул я, выглядывая между пролетами.

Никого, но надолго ли это? Основная группа наверняка пошла другим путем, но что будет, когда эта не выйдет на связь, и станет ясно, как именно мы ушли?

— Шевелитесь. — Я зашагал вниз по ступенькам. — Нам надо еще придумать, как отсюда без тачки выбираться будем.

— Предоставьте это мне, господа унтер-офицеры! — Судя по голосу, Тимофей улыбался. — Неужели вы думаете, что я так безоговорочно доверял своим партнерам и не подготовился к тому, что меня захотят слить?

Как ни странно, но этот парень с каждой минутой нравился мне все больше.

Мы скатились еще на несколько этажей ниже, когда Тимофей метнулся к дверям квартиры слева и распахнул ее.

— Сюда!

Я, не раздумывая, бросился за ним. Мы пробежали квартиру насквозь, через очередной пролом в стене, прикрытый фанерой, выскочили уже в третий по счету подъезд и снова бросились вниз.

— Стоп! — негромко скомандовал Тимофей, когда мы достигли первого этажа. — Сюда!

Он подскочил к шахте лифта, присел и вдруг скрылся из вида. Я нагнулся и подсветил фонарем. Вниз вела приставная деревянная лестница.

— Куда ты собрался?

— На парковку, куда еще? Сам же сказал, что машина нужна! — донеслось снизу.

Я лишь головой качнул и тоже скатился в темноту.

Спустя минуту вся наша компания, тяжело дыша, стояла на бетоне подземной парковки, а в паре десятков метров от нас маячил силуэт хлебного фургона.

— А вот и наш транспорт! — картинно воздев руку, провозгласил Тимофей. — Прошу, господа унтер-офицеры!

Два раза нас приглашать не пришлось. Мы бросились к фургону, а сзади доносилось:

… таким образом, только благодаря отваге и дерзости Владимира Острогорского, а также, конечно же, исключительной предусмотрительности вашего покорного слуги, мы смогли оторваться от гвардей… Хотя, какие они, к дьяволу, гвардейцы? Только благодаря этому мы смогли оторваться от карателей, этих цепных псов на службе у Совета безопасности, и сейчас…

Я прыгнул за руль. Ключ оказался в зажигании. Поворот — и под капотом взревел двигатель — Неожиданно бодро для хлебного фургона. Рядом на сиденье плюхнулся Поплавский, уложив на колени реквизированный у кого-то из гвардейцев автомат. Остальные набились сзади.

— … и сейчас мы спешим туда, где я, наконец, смогу рассказать вам то, что от нас скрывали все эти долгие месяцы! Подписывайтесь на канал, дамы и господа, ставьте «нравится» и попробуйте угадать в комментариях, какую страшную тайну я сумел откопать на этот раз. Не переключайтесь, будет интересно!

Под бубнеж Тимофея машина резво выскочила из подземной парковки, я вильнул рулем и направил фургон вглубь пустыря, к дороге, за которой мирным светом горели окна готовящегося ко сну города.

Да уж. Действительно, интересный вечер получился.

Глава 18

— Ваше… ваше высокопревосходительство.

Человека княжеского рода следует титуловать «сиятельством», однако секретарь то ли перенервничал, то ли нарочно ошибся, пытаясь подчеркнуть высочайший статус нового обладателя кабинета.

Иван Петрович вздохнул — уж что-что, а бестолковое и тем более демонстративное чинопоклонство ему было ни к чему. Семейная традиция Мещерских в принципе не подразумевала серьезной политической карьеры, и в любой другой ситуации он скорее предпочел бы остаться в тени.

Но… Но случаи, как известно, бывают всякие, и порой даже самым разумным и осторожным людям приходится идти на риск. Особенно когда игра стоит свеч, а других вариантов, по сути, и не остается вовсе. Восставший из небытия легендарный генерал Градов не только не утратил хватку, но и, похоже, освоил пару новых фокусов. И даже с до смешного скромными ресурсами продолжал действовать напористо и в меру прямолинейно. Однако при этом с невиданным прежде коварством и изобретательностью.

И, черт возьми, эффективно! Настолько, что Иван Петрович не успел заметить, как перестал водить за нос изворотливого мальчишку и наоборот — сам теперь был вынужден в спешке придумывать ответные ходы на очередной безумный, но неизменно рабочий план. Да чего уж там — даже назначение на пост канцлера оказалось…

Скажем так, несколько несвоевременно.

— Ваше высокопревосходительство! — повторил секретарь. — К вам Ольга Николаевна. Без записи, но говорит — срочно.

— Ну, раз срочно, пусть проходит. — Иван Петрович махнул рукой. — Что ж я — родную внучку не приму?

Фигура в темном костюме молча поклонилась и исчезла за дверью кабинета. Из-за которой буквально через мгновение ощутимо полыхнуло… нет, даже не Даром, а знакомым фирменным коктейлем из молодости, нетерпения и, кажется, гнева — похоже, внучка спешила к дедушке с не самыми приятными новостями.

И только потом появилась сама Ольга. В строгом темно-сером костюме с юбкой-карандашом, но все же слегка всклокоченная и без намека на косметику на лице — явно собиралась в спешке. Наверняка не успела даже толком умыться — прыгнула в свою «зажигалку» и летела на «красный», чтобы поскорее добраться до Зимнего.

Значит, новость еще и срочная.

— Ну здравствуй. — Иван Петрович жестом велел внучке прикрыть за собой дверь — на всякий случай. — Проходи, располагайся…

— Некогда располагаться! — рявкнула Ольга. — Ты интервью видел⁈

Иван Петрович на мгновение замер, судорожно пытаясь сообразить какое именно из бесконечного числа видео на федеральных каналах или в сети могло оказаться настолько важным, чтобы ради него устраивать… вот это. Ольга даже не взглянула на диван и кресла напротив, а рванула через весь кабинет и тут же оказалась рядом, одной рукой облокотившись на столешницу, а другой — выуживая из сумочки телефон.

— Вот это! — прошипела она. — Смотри!

Из динамика донеслась тревожная музыка, и через мгновение на экране полыхнул огонь, из которого в сиянии появился пятиугольник, который тут же превратился в белую маску с длинными тонкими усами.

— Мы говорим правду! — возвестил электронный хор голосов.

— Опять эти ваши… обзорщики, — вздохнул Иван Петрович. — А можно вот без этого? Давай сразу к главному.

Ольга сердито сверкнула глазами. Будто хотела сказать — тут «главное» все, и даже в коротенькой заставке есть смысл — пусть ему, старику, пока еще и непонятный. Но спорить не стала, послушалась. Ткнула пальчиком с алым ноготком в экран и перетащила слайдер, проматывая видео чуть вперед.

— … однако сегодня у нас, можно сказать, беспрецедентный формат! — Худощавый парень в темном балахоне и белой маске из заставки ролика сделал театральную паузу и продолжил. — Ведь гостьей нашего канала сегодня милостиво согласилась стать сама наследница рода Романовых, ее высочество великая княжна…

— Дальше! Бога ради, отдай сюда!

Иван Петрович выхватил у Ольги телефон, но дрожащие пальцы никак не хотели нащупать крохотные значки на экране, и ролик несколько раз «отскочил» в начало, потом вдруг замер на паузе где-то в середине, и лишь с пятой или шестой попытки выдал на экран крупный план со знакомым лицом.

Девчонка все-таки уцелела. И более того — не пыталась выехать из страны. И даже не сбежала из города, как в один голос утверждали идиоты из Следственного комитета и Третьего отделения. А явно пребывала в добром здравии, трезвом уме.

И заодно — в твердом намерении пустить под откос все, чего Иван Петрович так старательно добивался уже десять с лишним лет.

— … и у меня не было иного выхода, как сбежать с собственного венчания, — с улыбкой произнесла Елизавета. — Так что уверяю вас, друг мой — никто меня не похищал. И даже более того — преданные отечеству и народу России люди действовали по моему замыслу и прямому указанию. И каждый, в ком есть хоть самая малая капля разума и чести, сейчас называет их героями, а не предателями и террористами.

— Люди? Признаться, я… как наверняка и почти все наши дорогие подписчики, — Парень в маске будто бы невзначай взглянул прямо в камеру, — был убежден, что ваш побег организовал один единственный человек.

— Одному человеку такое не под силу — даже если его зовут Владимир Острогорский, — отозвалась Елизавета. — Однако именно благодаря ему я узнала, что в столице еще остались люди, которые верны долгу и своей стране. Число моих сторонников велико — и растет с каждым днем. И теперь я не боюсь во всеуслышание заявить — что бы ни писали во второсортных газетенках и на порталах в сети — я вовсе не желала свадьбы с Матвеем Морозовым. Напротив — его сиятельство давил на меня всеми мыслимыми и немыслимыми способами. И если бы не отвага и изобретательность прапорщика Острогорского и его друзей… Одному богу известно, что бы сейчас со мной стало. — Елизавета демонстративно промокнула уголки глаз платком. — Матвей Морозов — страшный человек. Чудовище!

— Похоже, вы действительно его боитесь… боялись, — тут же поправился Маска. — Однако трудно воздержаться от подозрений, что за сыном стоит фигура отца. Уверен, многие связывают столь желанную для Матвея Николаевича помолвку с амбициями главы Совета имперской безопасности.

— Не знаю, вправе ли я говорить о подобном… даже сейчас. — Елизавета едва заметно пожала плечами. — И уж тем более я не стану обвинять героя, мужчину, офицера и дворянина с безупречной репутацией в том, что он мог так или иначе поощрять насилие над слабой женщиной. Скорее уж Николай Ильич и вовсе не ведал, что творит его безумный отпрыск.

Иван Петрович поморщился. И, не сдержав раздражения, ткнул пальцем в экран и поставил видео на паузу.

— Хитрая дрянь, — едва слышно прошептала Ольга. — Ты слышал? Она ведь…

Да, Елизавета действительно изящно выкрутилась, ответив на каверзный вопрос — если вообще допустить, что все интервью от начала и до конца не было срежиссировано заранее. И если гневные комментарии по поводу личности младшего Морозова вполне могли оказаться ее собственными мыслями, то осторожный реверанс в сторону старшего… нет, такое мог придумать только другой человек — проживший целую жизнь, матерый, опытный политик.

Светлейший князь генерал-фельдмаршал Владимир Градов, черт бы забрал его обратно на тот свет!

Иван Петрович вздохнул и снова запустил видео. И дальше смотрел уже почти без эмоций, просто переваривая информацию — в конце концов, все самое паршивое уже прозвучало, а остальное…

Остальное оказалось вполне предсказуемым.

— … и вы собираетесь бороться за трон? — поинтересовался Маска?

— Бороться? — Елизавета картинно приподняла бровь. — Я собираюсь его занять. В соответствии с правом единственной в роду Романовых. Это наследие моего отца, деда и великих предков вплоть до Петра Великого. И мой долг, если хотите. И поступить иначе я просто не могу.

— А как же акт о престолонаследии? Полагаю, многим из моих подписчиков уже известно, — Маска снова посмотрел в камеру, — что закон, принятый еще при Павле Первом в конце восемнадцатого века, до сих пор сохраняет силу. И даже в современной трактовке подразумевает преимущество наследников мужского пола. Иными словами…

— Иными словами, это означает, что любой европейский дворянин, будь он даже младенцем или слепым стариком сотни лет от роду, не знающим ни слова по русски, все равно окажется в списке наследования выше меня. — Елизавета пожала плечами и улыбнулась. — Но это, очевидно, указывает на одно лишь только несовершенство закона. Любой, кто хоть что-то смыслит в политике, поймет, что править страной может только человек, который вырос здесь. Который сам является частью народа и аристократом по праву не только рождения, но и должного воспитания. А что касается каких-то там древних законов, — Елизавета взглянула в камеру, — все они были написаны людьми. И должны служить людям — а никак не наоборот.

Иван Петрович выругался. Не вслух, конечно же — одними губами. Вернувшийся с того света генерал неплохо натаскал племянницу. И даже придумал, что следует ответить на очередной каверзный вопрос. Вряд ли такие разговоры удовлетворят европейских монархов, но по эту сторону границы речам великой княжны будут аплодировать стоя.

Тем временем Елизавета на экране телефона сменилась лицом, которое Иван Петрович разве что не видел во снах. В отличие от царственной племянницы, возрожденный Серый Генерал, кажется, вообще не готовился ни к какому интервью. Напротив, выглядел так, будто только что пришел в студию прямо с поля боя: ворот расстегнут, прямо на рубашку надет легкий бронежилет. Волосы растрепаны, а на щеке — едва заметная ссадина.

То ли настоящая, то ли вовсе нарисованная хитроумными гримерами исключительно для того, чтобы наделить облик юного вояки совсем уж запредельной харизмой. Хотя она и без того зашкаливала — одной только бесшабашной белозубой улыбки на молодом лице хватило бы, чтобы за Елизаветой пошла вся женская половина столичной знати.

От Ивана Петровича не ускользнуло, как Ольга едва слышно вздохнула. Видимо, короткая связь с юным курсантом для нее все-таки оказалось куда большим, чем работой на благо рода Мещерских. И пусть сейчас влюбленность сменилась ревностью и злобой — все равно… нехорошо. Чувства — опасная штука.

Опасная и ненужная.

— Доброй ночи, столица. — Острогорский на экране улыбнулся во всю ширь. — Полагаю, вам всем прекрасно известно, кто я. Так что не будем тянуть и перейдем сразу к делу. Ее высочество Елизавета Александровна уже сказала все, что нужно, и я могу добавить совсем немного. Лишь то, о чем следует говорить солдату, а не той, кто уже совсем скоро станет правящей императрицей.

Скрытый в теле мальчишки Градов говорил так, будто все это уже случилось. Ни в его позе, ни во взгляде не сквозило даже тени сомнения, что великая княжна получит корону.

— Нам не будет править какой-то там герцог из Брауншвейга, — продолжил он. — Нами не будут править иберийцы, Матвей Морозов или какой-нибудь солдафон, хоть бы и наделенный всеми мыслимыми полномочиями и титулами. Мой город и моя страна, как и я сам, склонится только перед истинной наследницей короны и рода Романовых — великой княжной Елизаветой Александровной. — Острогорский сложил руки на груди. — И мы восстановим справедливость любой ценой. И сегодня на ее защиту должен встать каждый, кто считает себя офицером, дворянином или просто гражданином Империи. Мне и моим друзьям уже не раз случалось побеждать там, где, казалось, победить невозможно — и во имя ее высочества я готов делать это снова и снова. И если кто-то считает, что сможет нас остановить, — Острогорский взглянул в камеру и уже без тени улыбки на лице закончил: — то подумайте еще.

Изображение на экране сменилось анимацией с логотипом студии Маски и замерло. Ролик подошел к концу, а Иван Петрович все так же сидел без движения. И только через минуту или две нашел в себе силы поблагодарить Ольгу.

— Видео снесли через десять минут, — вздохнула та. — Канал Маски заблокировали через пятнадцать. Но за это время…

Иван Петрович молча кивнул. В свои семьдесят с лишним лет он достаточно соображал в современных технологиях, чтобы понимать: для всезнающей и ничего не забывающей сети даже минута — это целая вечность. А за четверть часа ролик наверняка успел разлететься по всем соцсетям и, что куда опаснее, осесть на жестких дисках сотен и тысяч людей. И можно сколько угодно «чистить» копии — они все равно будут появляться быстрее, чем физически смогут работать штатные цензоры Морозова, Третьего отделения, полиции, пресс-службы Зимнего и еще черт знает кого. Выпущенный Градовым джинн покинул бутылку, и чтобы запихнуть его обратно, потребовалось бы повернуть вспять само время.

А это, как известно, невозможно.

Когда дверь за Ольгой закрылась, мысли, наконец, начали приходить в порядок. Сначала замедлили бег, потом кое-как остановились и, наконец, сами расползлись по полочкам, заняв положенные места.

Ничего смертельного не произошло… пока. Градов сделал свой ход. Дерзкий и опасный, пожалуй, даже непредсказуемый, однако уж точно не из тех, что способны поставить в тупик того, кто целых десять лет готовился занять свое место.

Не на троне, конечно же — рядом, в уютной и почти безопасной тени чужого величия.

Девчонка сбежала из-под венца и, что еще хуже, при этом уцелела. Окончательно поверила в себя и заявила, что готова унаследовать корону. А значит… Значит, пора ускорить кое-какие события.

Но для начала — разобраться с текущими проблемами.

Иван Петрович выдвинул ящик стола и нажал на спрятанную над ним потайную кнопку. И не прошло и минуты, как дверь — не та, которая несколько минут назад закрылась за Ольгой, распахнулась, и в кабинет шагнула фигура в черном костюме.

Настолько огромная, что еще немного, и ее уже невозможно было бы назвать человеческой. Даже над самыми рослыми из гвардейских полков или особой гардемаринской роты гость возвышался бы примерно на голову, а шириной плеч — превосходил любого профессионального атлета. Толстенная бычья шея, огромные мускулистые ручищи, ноги, больше похожие на стволы вековых сосен — во всем Петербурге вряд ли нашелся хоть один подходящий по размеру комплект готовой одежды, и все, от пиджака до исподнего наверняка пришлось шить на заказ.

Коротко стриженые белоснежные волосы и поблескивающие в полумраке алым глаза дополняли и без того внушительный облик, и Иван Петрович против воли поежился. Хоть и знал почтенного Павла Карловича еще в те времена, когда тот выглядел, как самый обычный человек.

Немец с незамысловатой фамилией Шмидт служил роду Мещерских чуть ли не самого рождения. Официально его должность именовалось «начальник службы безопасности», но куда лучше подошло бы «цепной пес». Сложнейшие и могучие Конструкты полностью перекроили тело, Дар и даже сознание Павла Карловича, превратив щуплого тридцатилетнего мужчину в гору человеческой плоти, однако лишь закрепили ту фанатичную преданность, которую тот испытывал к Ивану Петровичу.

Такому человеку всегда можно было доверить любую работу — даже самую страшную и грязную. Павел Карлович никогда не задавал лишних вопросов и один работал куда эффективнее, чем целая армия нечистых на руку офицеров и штатских бездарей из спецслужб, привыкших каждый месяц получать на счета изрядные суммы.

— Вы уже видели интервью великой княжны? — поинтересовался Иван Петрович.

Павел Карлович лишь склонил голову. То ли с возрастом стал особенно немногословен, то ли Конструкты каким-то образом смогли повредить голосовые связки — в последнее время великан редко произносил больше нескольких фраз подряд.

— Что ж, полагаю, тогда мне не понадобится объяснять, что произошло. — Иван Петрович откинулся на спинку кресла. — Разберите видео по кадрам. Ищите любые зацепки. Подключите всех наших людей, на всех уровнях. Не жалейте средств. И мне плевать, как вы этого добьетесь — девчонка должна исчезнуть. Раз и навсегда.

— А Острогорский?

На этот раз Павел Карлович соизволил заговорить. Негромко, но весомо и гулко, будто в его груди с рокотом перекатывались здоровенные валуны. От голоса стекла в окнах задрожали, а стационарный телефон подпрыгнул и неторопливо пополз к краю стола.

— Не задавайте глупых вопросов! — Иван Петрович раздраженно накрыл ладонью убегающий аппарат. — Найдите их всех. И избавьтесь.

Глава 19

Уже в который раз за последнее время я наблюдал, как меняется город, отзываясь на воздействие… скажем так, внешних факторов.

Сначала — вернувшись из небытия и пробираясь сквозь пробки на верном «Самурае» — я смотрел, как столица изменилась за десять лет моего отсутствия, сравнивая ее с той, что помнил ранее. Тогда город предстал передо мной еще величественнее и прекраснее, чем раньше.

Во второй раз я отслеживал изменения после череды терактов. Петербург будто съежился, сжался в комок, подобно испуганному дикому зверю, ждущему удара. Потом были репрессии Морозова, блокпосты и кордоны на каждом перекрестке, пустынные улицы и сурово-угловатые фигуры вооруженных гвардейцев, маячащие на каждом шагу.

Сейчас… Сейчас я бы сказал, что город отдан в самоуправление. Если не сказать — брошен на произвол судьбы. После интервью Елизаветы Маске и моего блестящего бенефиса, Мещерский с Морозовым явно растерялись. Основные силы гвардейцев и полиции оттянули к объектам государственной важности, бросив дела в большей части города на самотек.

И политически активная часть населения не преминула этим воспользоваться.

Надписи на стенах появлялись уже и в центре, буквально в паре шагов от Зимнего. «Долой диктатуру!», «Нет хунте!», «Совет в отставку!» и тому подобные лозунги встречались едва ли не каждые сто метров.

Дальше — больше. Судя по всему, здесь веселились студенты, традиционно составляющие ядро любых реакционных масс. Возле одной из надписей я даже задержался, не отказав себе в удовольствии сфотографировать ее и скинуть в общий чат. «Скажем 'нет» заморскому импорту!«, 'Докторская» вкуснее «Брауншвейгской!». И рядом, буквально в метре — «Георг, гоу хоум!».

Уличному музыканту, играющему на электрогитаре рок-версию революционной песни из моего времени я даже купюру бросил. Судя по немаленькой толпе, которую он собрал вокруг себя, подобное творчество нынче пользовалось успехом.

Ох и кашу мы заварили! Расхлебать бы теперь все это…

После всех перформансов, устроенных нашим дружным коллективом за последнее время, куда разумнее было бы сидеть под Приморском на полузаброшенной даче у Гагарина — и не отсвечивать без крайней необходимости. Мы и так слишком давно и настойчиво нарывались на неприятности, и рано или поздно они просто обязаны были нас настигнуть.

Однако вариантов не оставалось: не все можно доверить Сети, и не все вопросы можно обсуждать даже в секретных чатах защищенных мессенджеров, пусть даже Корф давал стопроцентную гарантию их безопасности. Так что пришлось снова напяливать фальшивую личину и отправляться в город. Мне позарез нужно было встретиться с младшим Гагариным, чтобы согласовать дальнейшие действия и окончательно выяснить, на чьей стороне выступит Особая рота.

У меня не было ни малейшего сомнения в преданности гардемарин короне. Особенно учитывая, что чуть ли не половина личного состава уже влипла в наши дела, что называется, по самые уши. Зато у второй вполне могли иметься свои взгляды на то, кто именно должен примерить эту самую корону.

Со всеми вытекающими.

Впрочем, сегодня мои опасения, похоже, оказались напрасными: и полиция, и гвардейцы, и регулярные армейские части, которые волею Совета ввели в город еще пару недель назад, без необходимости не высовывались. Даже патрульные силовики по большей части толклись вокруг расположений, стараясь не мозолить глаза честным гражданам — чтобы не провоцировать.

И правильно, как по мне, делали. Вряд ли это кому-то поможет, когда наступит время «икс», но даже если неприятностей не избежать — их уж точно не следует приближать. Я спокойно прогуливался по городу, смотрел по сторонам, и никто не торопился не то, что арестовать меня, а даже остановить для проверки личности.

Уже неплохо.

— Любуешься плодами трудов своих? — раздалось над ухом.

Я усмехнулся. Младший Гагарин явно пытался произвести эффект своим внезапным появлением, но это ему не удалось. Плечистую фигуру капитана я срисовал еще минуту назад, когда он только вырулил из подворотни, пристроился и зашагал следом, нарочно отставая примерно на десяток шагов. Меня не смогли обмануть ни потертые джинсы, ни кожаная куртка, ни большие очки, закрывающие половину лица.

Даже несмотря на то, что до этого своего командира я видел исключительно в форме или строгом костюме-тройке.

— Вроде того, — хмыкнул я.

— Понимаю. — Гагарин огляделся по сторонам. — Грех не полюбоваться. Дел вы наворотили качественно.

— Не без помощи вашего сиятельства.

— Да а что я? Так, сбоку постоял…

— Как вам будет угодно.

Некоторое время мы шли молча, вдыхая прохладный ветерок со стороны Невы и глядя по сторонам. Вряд ли двое молодых парней в штатском могли вызвать подозрения: на Петербургскую набережную ближе к вечеру выбрались прогуляться многие из горожан. Правда, кажется, большую часть прогуливающихся составляли разного рода сомнительные личности, отправившиеся на поиски приключений.

Нарваться на которые в городе, оставленном силами правопорядка, труда не составляло.

— Что, как настроение в роте? — поинтересовался я.

— Боевое и нетерпеливое. — Гагарин широко улыбнулся. — Парни бьют копытом и мечтают о настоящем деле. Особенно те, кто семейные.

Я улыбнулся в ответ. Решив, что держать пару сотен Одаренных, опытных и не слишком-то лояльных Совету и министерству бойцов на базе, в непосредственной близости от оружия, снаряжения и техники, как минимум, неосмотрительно, Морозов, разогнал гардемарин по домам до особого распоряжения. К немалой радости жен и детишек, настолько истосковавшихся по мужьям, что сейчас парни готовы были не то, что штурмовать Зимний, а отправиться хоть к самому черту на рога, лишь бы удрать подальше от ставших уже непривычными ласки и заботы.

— Вы в них уверены?

Я не мог не задать этот вопрос. На Особую роту у меня были большие планы, и даже один человек, струсивший, или, не дай бог, предавший в ответственный момент, мог похоронить операцию, которую я тщательно разрабатывал уже несколько недель.

— Тех, в ком не уверен — просто не позову, — Гагарин пожал плечами. — Конечно, это в полной мере не гарантирует… В общем, сам понимаешь.

Я лишь кивнул. В конце концов, капитан, прежде чем встать во главе гардемарин, прошел карьерный путь с самого низа, не один пуд соли съел с парнями и точно знал, кто чем дышит.

— Ух ты, смотри!

Гагарин вдруг остановился, как вкопанный. Я проследил за его взглядом и вдруг понял, что означает выражение «глаза на лоб лезут». Прямо на борту крейсера «Варяг», навеки замершего на почетном посту у набережной неподалеку от Сампсониевского моста, была нарисована, причем весьма художественно…

Картина, не побоюсь этого слова. Я не мог даже представить, как именно художникам удалось изобразить это в таком необычном и непривычном месте, но произведение впечатляло.

На переднем плане, вольготно расположившись на троне, восседала Елизавета. Царственный вид, корона, скипетр, платье из тяжелого бархата, ниспадающее к мраморному подножию… Если неведомые художники и погрешили против истины, то совсем чуть-чуть, добавив племяннице пару-тройку лет возраста. А по правую руку от нее, слегка сместившись за трон, стоял не кто иной, как ваш покорный слуга. В полной экипировке, с автоматом у груди, и со взглядом, не сулившим ничего хорошего тому, кто мог бы задумать недоброе против ее высочества.

Точнее, величества — судя по количеству регалий, неизвестные художники Елизавету уже «короновали».

— Вот это ничего себе, — хмыкнул Гагарин. — Сильно. Ничего не скажешь. Я бы на твоем месте нашел тех, кто это сделал. И попросил повторить. В ту же величину, только на холсте.

По тону капитана было сложно понять, серьезно он говорит, или издевается. Я лишь усмехнулся. Картина была действительно хороша, но жить ей оставалось недолго: матросы на борту уже прилаживали шторм-трапы, тащили щетки и ведра, чтобы навеки похоронить под слоями суровой «шаровой» краски произведение неведомых мастеров.

Впрочем, судя по количеству людей со смартфонами на набережной, оно уже было увековечено — как минимум, в сети. Фотографии и видеозаписи разлетались по социальным сетям и мессенджерам, оседали в памяти гаджетов и облачных хранилищ, и стереть эту память у всех одновременно уже не получится.

Хм. Да и с борта прославленного крейсера, кажется, тоже просто так не сотрешь.

— Смотрите! Смотрите, дамы и господа, и не говорите, что не видели! — послышался звонкий голос. — Вот она, власть диктатора во всей красе! Эти люди так боятся за свое место, что готовы уничтожить любое напоминание о том, что присвоили ее незаконно! Они настолько жаждут власти, что готовы плевать на светлую память государя-императора, объявили охоту на его дочь и ее спасителя! Острогорский — народный герой!

Гагарин, ощерившись, покосился на меня, а я нахмурился. Не знаю, как ему, но мне голос показался знакомым.

А ну-ка…

Я неспешно пошел на звук. Вокруг оратора, тем временем, уже собиралась толпа, из которой то и дело слышались одобрительные возгласы. Тот же, увидев благодарных слушателей, продолжал драть глотку.

— Настает то время, когда нам всем придется сделать выбор, на чьей мы стороне. Кого мы поддержим: плоть от плоти и кровь от крови Романовых, или того, кто едва знает русский язык!

В толпе послышались свист и крики, а невидимый оратор, ощущая поддержку, взобрался на припаркованный автомобиль. Сейчас я мог рассмотреть его во всей, так сказать, красе.

И, рассмотрев, выругался.

На капоте машины стоял тот, кому сейчас полагалось сидеть тише воды и ниже травы на загородной даче Гагарина, а не вести агитацию среди населения.

Убью дурака.

— Нам не нужны иберийские ставленники! Нам не нужны западные марионетки! Мы здесь власть! — все больше распалялся Поплавский. — Долой Брауншвейг!

— Мы здесь власть! — вторил ему многоголосый хор. — Долой Брауншвейг!

И в этот момент прямо в толпу прилетела пустая бутылка из-под пива. Ударившись о плечо одного из зевак, она упала на землю и со звоном разбилась. На миг на пятачке перед «Варягом» воцарилась тишина. В которой достаточно громко прозвучал чей-то развязный, нагловатый голос.

— Кого там долой? А ну, повтори-ка, дружок!

К стихийному митингу приближалась компания из пятнадцати-двадцати человек. Все, как один в недешевой одежде, с модными прическами и надменно-горделивым выражением лиц.

Я внимательно оглядел вновь прибывших. Студенты, как пить дать. Причем далеко не из последних семей. «Золотая» молодежь еще в мои время традиционно была нацелена в сторону Европы, и прошедшие годы мало что изменили.

Избалованные мальчишки. Из тех, которым что угодно, лишь бы не родное. Дескать, и булки там слаще, и мамзели красивее.

И вообще — ци-ви-ли-за-ци-я. Именно так, с почтительным придыханием и ударением на каждый слог.

— Какой позор, — подхватил кто-то из компании говорившего. — Они бабу на трон готовы посадить, лишь бы в их болотце не менялось ничего… Пейзане.

— Что ты сказал? — в сторону студента повернулся плечистый мужик в джинсах и грубом армейском свитере. — Ты кого тут быдлом назвал?

Повторить малознакомое слово здоровяк не решился, но суть уловил точнее некуда. И, похоже, не он один: толпа негодующе загудела.

— Мочи иберийских прихвостней! — чуть ли не срываясь на визг, заорал Поплавский с капота, выудил откуда-то из-за пазухи бутылку портвейна, допил ее в два глотка и запустил в студентов.

И в тот же миг толпа сорвалась с места.

Мы с Гагариным не успели даже отскочить, как нас подхватило этой волной и швырнуло в самую гущу свалки. У самого носа мелькнул крепкий кулак, чье-то колено ощутимо врезалось в ребра, а дальше…

Видит бог, я этого не хотел, но если уж так получилось…

Мощным хуком справа я уложил ближайшего противника, и тут же нырнул в образовавшийся просвет. Отклонился назад от свистнувшей в воздухе пряжки, перехватил ремень и дернул на себя, впечатывая лоб в переносицу излишне поверившего в себя студиозуса.

Справа гулко ухнул Гагарин, выдавая четкую «двоечку» в подбородок, и некто с модной прической рухнул, как подрубленный. Все это было, мягко говоря, неспортивно, я совсем не собирался врываться в свалку, но раз уж меня в нее затащили, было бы глупо отхватывать по лицу только по той причине, что дворянину и офицеру не положено лупить гражданских направо и налево.

И тем не менее я старался сдерживаться, ведь моей основной — да и, пожалуй, единственной целью было пробиться к Поплавскому, выволочь его, надавать подзатыльников и утащить подальше от событий, пока сюда не нагрянула полиция.

Однако добраться до него я не успел. Коротко взвыла сирена, и над набережной прогремел голос, усиленный громкоговорителями.

— Это полиция! Всем немедленно разойтись! Повторяю: немедленно разойтись! В противном случае мы будем вынуждены применить силу!

Этого еще не хватало…

Выдав хитрый апперкот, я сбил с ног налетевшего на меня громилу, который, видимо, принял нас с Гагариным за студентов, одним прыжком преодолел отделявшее меня от Поплавского расстояние, и, ухватив его за рубашку, рывком выдернул из гущи сражения. Ровно в тот момент, когда толпа, на миг превратившись из смертельных врагов во временных союзников, взревев, бросилась на полицию.

— Вовка? — кажется, Поплавский был удивлен моим появлением.

— Нет, тень отца Гамлета! — рявкнул я. — Валим отсюда, быстро! Еще не хватало в кутузку загреметь.

— Совершенно с вами согласен, господин прапорщик! — хохотнул Поплавский.

И со всех ног рванул по набережной. Я бросил взгляд назад, убедился, что Гагарин также сумел выбраться, и припустил следом, на бегу ругаясь сквозь зубы.

Отлично мы соблюдаем конспирацию, ничего не скажешь!

Остановились мы только спустя несколько кварталов. Неожиданная свалка и последовавший за ней спринт, вкупе с всплеском адреналина, долбанули даже по молодому, тренированному организму, усиленному конструктами, и мы, все трое, успели изрядно запыхаться. Гагарин пришел в себя первым, и сейчас стоял, привалившись плечом к ограде, и с иронией глядя на нас. Первое же, что сделал я, разогнувщись — шагнул вперед и отвесил Поплавскому, уткнувшемус ладонями в колени, ощутимый подзатыльник. Так, что его даже качнуло. Не сгруппируйся он — и воткнулся бы носом в асфальт.

— Э! Ты чего? — искренне возмутился Поплавский.

— Чего? — я аж задохнулся. — Ты сейчас серьезно?

— Ну да! — Виталик захлопал глазами. Сама невинность.

— Скажи, Виталик, — вкрадчиво начал я. — Что ты сейчас должен делать?

— Сидеть на сырой даче, умирать от скуки, источать уныние, — протянул Поплавский.

— А что ты делал вместо этого?

— Работал с народными массами, повышал политическую грамотность, формировал нужное нам настроение, — Поплавский приосанился и расправил плечи.

Я вздохнул.

— Ты понимаешь, что ты своими выходками…

— Господа, — прервал нас Гагарин. — Простите, что вмешиваюсь, но мне кажется, что вам стоит перенести диалог на более удобное время. Кажется, у нас возник более насущный вопрос.

Я повернулся к капитану, проследил за его взглядом и замер.

— Это еще что за… — пробормотал я, глядя на монструозную фигуру, возвышающуюся на противоположной стороне улицы.

Кажется, Гагарин оказался немного не прав. Этчо не вопрос. Это проблема. И ее придется решать.

Пока она не решила нас

Глава 20

— А это что еще за чучело? — поинтересовался Поплавский.

Вроде бы своим обыденно-насмешливым тоном, но я вдруг почувствовал в голосе товарища то, чего никогда не слышал прежде. Не страх, конечно, но какую-то… пожалуй, тревогу. Будто гигантская фигура в костюме одним своим появлением смогла внушить опасение тому, кто неизменно скалился в улыбке даже под пулями.

И я его, черт возьми, понимал: громадина на той стороне дороги выглядела увеличенной раза этак в полтора пародией на человека. Будто кому-то сумасшедшему ученому вдруг захотелось перенести одного из супермутантов со страниц американских комиксов прямиком в реальную жизнь, сохранив при этом все — от облика до уродливо-монструозных пропорций, бросающих вызов самим законам природы.

Коротко стриженые волосы великана были даже не седыми, а белыми, как снег. Как и лицо под ними: лето уже неумолимо приближалось к середине, но на коже не было и следа загара — только нездоровый румянец, будто прикосновение лучей почему-то причиняло ей боль. На фоне могучих плеч голова смотрелась крохотной, но я все равно без труда разглядел глаза — не обычного цвета, а алого, будто налитые кровью.

— Вот урод… — неуверенно прошипел Поплавский. — Это же чертов долбаный, мать его, альбинос.

— Так точно. — Гагарин зачем-то отступил на шаг и принял позу, в которой безошибочно читалась готовность рвануть из-под куртки пистолет. Или зарядить с двух рук Молотом, способным разорвать надвое грузовик. — И должен сказать, он мне почему-то очень не нравится… Предлагаю убраться куда подальше. И, желательно, прямо сейчас.

— Спокойно. Спокойно, судари. Представления не имею, кто этот господин и чего ему от нас нужно, но… В конце концов, нас трое, а он один.

Я вдруг будто услышал себя со стороны. Слова звучали разумно и уж точно безо всякой дрожи в голосе, но убедительности им почему-то явно не хватало. Будто я уже успел каким-то образом сообразить, что и моего Дара, который по все показателям теперь тянул на твердую «тройку», и гардемаринской выучки Гагарина, и скрытых талантов Поплавского против загадочного альбиноса может оказаться недостаточно.

— Может, просто время спросить хочет? — тоскливо вздохнул я.

Колоритный незнакомец вполне мог оказаться самым обычным полицейским, переодетым в штатское. Или рядовым агентом какой-нибудь из столичных спецслужб, количество которых в последние полгода росло чуть ли не в геометрической прогрессии. Или офицером, или просто неравнодушным гражданином… или вполне себе равнодушным.

Может же человек, пусть даже альбинос чуть ли не двух с половиной метров ростом, просто идти по своим делам? Обойти уличную драку, а потом остановиться на тротуаре, чтобы просто поглазеть на колоритную троицу парней со сбитыми костяшками. И заодно попытаться убедить их разойтись по домам и не нарушать общественный порядок.

В исключительно вежливой форме.

Но моим надеждам, конечно же, не суждено было сбыться: когда альбинос спустился с поребрика на проезжую часть, одним шагом проглотив половину расстояния до разделительной полосы на асфальте, от него вдруг хлестнуло такой мощью Дара, что на мгновение само пространство вокруг пошло волнами, искривляясь. Неторопливо катившийся по улице фургончик сердито засигналил, дернулся в сторону, однако уйти от столкновения не успел. Раздался удар, стон сминаемого железа…

Альбинос даже не покачнулся. Две с лишним тонны автомобильного металла врезались ему чуть выше колена, а он лишь замер на месте. И только потом неторопливо, будто в замедленной съемке повернулся. Не головой, а всей верхней половиной тела — шея, похоже, уже давно потеряла способность двигаться от избытка мускулатуры.

Пробитый радиатор шипел, выплевывая в воздух горячую водяную пыль вперемежку с паром из оторванных патрубков, лобовое стекло пошло трещинами — фургончик будто въехал в бетонный столб. Но для альбиноса столкновение оказалось лишь помехой — досадной, но уж точно не самой значительной. Он несколько мгновений разглядывал скорчившегося за рулем водителя, а потом уперся гигантской ладонью в капот, сминая металл, как фольгу, и одним движением отшвырнул многострадальное авто на пару десятков шагов.

— Да твою ж… — простонал Поплавский. — Их чем там кормят?

Гагарин не стал тратить времени на разговоры — рванул из кобуры под мышкой пистолет… Пожалуй, зря: если до этого альбинос просто двигался в нашем направлении, то теперь его алые глазки поймали первую цель.

И надежно зафиксировали.

Поплавский тоже схватился за оружие, но я отреагировал еще быстрее: выставил ладонь вперед, разом сжигая чуть ли не треть резерва. Вовремя — альбинос ударил первым. И не дежурным Молотом или Плетью, а сразу в полную силу. Гигантская Сабля метров этак пяти длиной на мгновение полыхнула в воздухе и рассыпалась. Стандартный Щит такой элемент наверняка вскрыл бы с одного взмаха, однако мой все-таки выдержал. Лишь чуть прогнулся и хрустнул, отдаваясь болью где-то в плече и локте, и невидимая коса соскользнула вниз, оставляя на асфальте глубокую дымящуюся отметину.

— Силен, зараза! — буркнул Поплавский.

Они с Гагариным начали стрелять одновременно. И, как и положено бывалым воякам, выпустили по магазину в считанные секунды. Их пистолеты почти одновременно смолкли, замерев с отведенными назад затворами, и вряд ли хоть одна пуля с такого расстояния прошла мимо мишени — да еще и такой огромной.

А альбинос даже не дернулся, хотя я не успел заметить, чтобы он поднимал свой Щит. Тупоносые кусочки свинца основательно прошлись ему по животу и груди, оставляя на костюме неровные отверстия, но крови я так и не увидел. То ли она сейчас струилась под темной тканью, то ли Конструкты, превратившие простого смертного в шагающую боевую машину, не только изуродовали пропорции организма, но и наделили кожу и мышцы прочностью кевлара.

Позаимствованное мною десять лет назад и улучшенное Конфигураторами тело Володи Острогорского тоже кое-что умело, однако до полной неуязвимости ему было еще далеко. Предел, до которого можно накручивать свойства обычных человеческих тканей, не так уж велик. Кожа становится прочнее, и все же превратить ее в сталь невозможно… почти невозможно.

Кто бы ни поколдовал с альбиносом, эстетика и функциональность явно интересовали его в последнюю очередь. Конструкты изменили не только структуру клеток, но и объем. Добавили толщины, уменьшили эластичность в угоду прочности, раздули мышечную броню до сверхчеловеческих пределов и попутно перекроили и кости с суставами — чтобы те хоть как-то выдерживали массу, возросшую до двух с лишним сотен килограмм.

Не удивлюсь, если у гигантского красноглазого уродца появилась еще пара-тройка органов, которым не нашлось бы названия даже в самых крутых анатомических атласах. Бегать он наверняка разучился, соображал тоже в лучшем случае на троечку, зато прочность имел немыслимую. В общем, превратился из человека в самый настоящий танк из плоти и крови. И пистолетные патроны калибром в стандартные девять миллиметров против него казались чем-то…

Чем-то, мягко говоря, неубедительным.

Но оставался еще Дар. Я ударил стандартной схемой — Молот, Копье и Плеть крест-накрест. Примерно в четверть силы, без особой надежды пробить оборону альбиноса — так, прощупать… в лучшем случае. На этот раз он поднял Щит. Здоровенный, тяжелый и такой плотный, что все мои элементы завязли в нем, как мухи в густом сиропе.

А потом по нам как из гаубицы пальнули. Поплавский выругался и плюхнулся на асфальт, Гагарин отлетел назад и лишь каким-то чудом удержался на ногах. Сравнительно без последствий обошелся только я — и то лишь потому, что вовремя сообразил, что принимать такой удар в «глухую» — почти самоубийство. Перед глазами плыли алые круги, в ушах звенело, но тело еще кое-как слушалось.

Я подцепил Даром припаркованную у тротуара легковушку и отправил ее в короткий полет, попутно запустив с левой руки еще несколько хитрых Звездочек. Еще месяц назад такой элемент был бы мне не под силу, но теперь синапсы окрепли, и я без особого труда выдал три или четыре сгустка ослепительно-белого пламени. Они тут же разошлись в разные стороны и снова устремились друг к другу, закручиваясь к цели по лихой траектории. Большую часть альбинос смог потушить еще на подлете, но одна Звездочка, дернувшись, нырнула под Щит, и через мгновение я услышал недовольное ворчание.

Попал?

Поплавский с щелчком загнал в пистолет второй магазин, а Гагарин, похоже, решил больше не полагаться на оружие и работал Даром. Без особого изыска и фантазии, которые обычно появляются только на третьем-четвертом ранге, но сноровисто. Его Разряды и Копья лихо хлестали по Щиту альбиноса, высекая искры. Я присоединился к схватке, а через несколько мгновений снова загрохотали выстрелы, и казалось, что огромная фигура вот-вот свалится под тройным натиском.

Но у альбиноса остались козыри в рукаве — и, похоже, целая колода. Приняв с полторы дюжины наших выпадов, он снова взорвался мощью Дара, и от его фигуры во все стороны разошлась волна такой силы, что мусорные баки и остатки разрубленного надвое Саблей авто со грохотом отлетели, а по вздыбившемуся асфальту побежали трещины. Он будто сам ударил снизу, отбрасывая меня на тротуар. Поплавский рухнул на колени, но каким-то чудом удержался.

Гагарину повезло меньше: его Щит принял большую часть урона, беднягу опрокинуло, протащило до самого тротуара и с хрустом приложило боком о столб. Я рванул было к нему, но альбинос ударил снова — и на этот раз так, что меня швырнуло до самой стены дома.

Резерва остались жалкие крохи, а я все так же не мог сообразить, что за создание нам противостоит. Альбинос орудовал Даром топорно и грубо, без всякой выдумки и сноровки опытного «фехтовальщика», но сила его атак тянула на твердую «двойку», если не целую «единицу». Конструкты не добавили ему умения, но синапсы раздули так, что запас мощности в огромном теле был поистине колоссальный.

— Ладно, скотина. — Я кое-как поднялся на одно колено. — А вот сейчас мы с тобой поиграем по-настоящему…

— Даже не думай! — проворчал невесть откуда взявшийся рядом Поплавский. — Он нас по стенке размажет!

Не успел я толком понять, что происходит, как товарищ нырнул мне под руку, подхватил, рванул и с неожиданным проворством потащил куда-то вдоль по улице.

— Что?.. Куда? — простонал я, пытаясь вырваться. — Там Гагарин… Нельзя оставлять!

— Льзя! — Поплавский с кряхтением перехватил меня, разве что не закидывая на плечо. — Если умрешь — ему уже ничем не поможешь!

Я только сейчас заметил, что левая штанина насквозь пропиталась кровью. Похоже, некоторые атаки альбиноса оказалась куда удачнее, чем я думал. Поплавский выглядел немногим лучше, но упрямо продолжал тащить меня куда-то — наверное, к ближайшей подворотне.

А альбинос шел следом. Не бежал, не ломился вперед, а именно шел. Без всякой спешки, медленно — но неотвратимо. В глазах стремительно темнело, но я до самого конца видел, как гигантская темная фигура шагает по тротуару, на ходу раскручивая в руке огненные хлысты. Свернутое в тугой жгут пламя вилось по асфальту, взвивалось к стене дома, высекая каменную крошку — и лишь перед самым ударом взметнулось куда-то на уровень второго этажа.

И с хищным воем устремилось вниз.

Глава 21

Темнота держала крепко. Бережно обнимала тысячей мягких черных лап, затягивала, перехватывая, и никак не хотела отпускать. И бороться с ней не хватило бы никаких сил — ни физических, ни уж тем более Дара, которого остались жалкие крохи. Но я все равно трепыхался. На чистом упрямстве.

И его, кажется, хватило: уютное и манящее ничто с явной неохотой ослабило хватку, а потом вовсе отпустило. Прожорливое чрево, способное поглотить целиком и чувства, и мысли и даже то, что обычно называют душой, осталось позади. Исчезло, растворяясь и возвращая сознание, и я вывалился обратно в непростой и сердитый реальный мир.

Только не на улицу со страшным великаном, размахивающим огненными хлыстами, а в самую обычную комнату с видавшими виды синими шторами на окнах.

— Тихо, тихо, ваша светлость, — послышался негромкий голос. — Не надо так вскакивать.

Поплавский уселся на край кровати, на которой я лежал. Помятый, со здоровенным синяком на подбородке, но с фирменной широкой улыбкой на лице. Не знаю, что именно с ним случилось после того, как я отключился, однако мы оба были здесь. Не то чтобы полностью целые и невредимые, и все же живые.

Видимо, чтобы угробить бравых курсантов Морского корпуса нужно что-то посерьезнее отмороженного Одаренного альбиноса двух с половиной метров ростом.

— Ты… ты меня вытащил? — Я попытался восстановить в памяти хоть что-то, но так и не смог. — Мы сбежали?

— Так точно, ваша светлость. — Поплавский картинно приложил два пальца к несуществующей фуражке. — Вытащил, унес в подворотню на своих хрупких плечах, забросил на заднее сиденье, перемотал ногу жгутом и привез сюда.

— Сюда — это… — Я заозирался по сторонам. — Это куда?

— На старую дачу его сиятельства Юрия Алексеевича Гагарина, — отозвался Поплавский. — Или кого-то из его многочисленных родственников. Вполне безопасное место — насколько это сейчас вообще возможно.

Значит, Приморск… Мы уже были здесь с Елизаветой, но эту комнату я видел впервые. Небольшая, но светлая и уютная — в самый раз для импровизированного лазарета. Я откинул одеяло и кое-как уселся. Левая нога все еще побаливала там, где ее зацепило то ли атакующим элементом, то ли каким-нибудь острым обломком. Ребра гудели, а перед глазами тут же поплыли алые круги, однако в целом я ощущал себя не так уж паршиво: Конструкты в моем теле уже проделали большую часть работы и явно собирались закончить оставшуюся в самое ближайшее время.

— Говорил же — не вскакивай. — Поплавский явно заметил, как сильно у меня кружится голова. — Спешить уже некуда. Никто за нами не гонится.

— А гнался… — Я поморщился, снова вспоминаю шагающую по тротуару гигантскую фигуру. — Как ты от него удрал?

— Бегом. — Поплавский пожал плечами. — С этим у нашего друга оказалось так себе. Но силища… Лупит, как рельсой — до сих пор все болит.

— Ага. У меня тоже, — усмехнулся я, сбрасывая ноги на пол. — Но разлеживаться некогда… Гагарин здесь?

— У себя в кабинете. — Поплавский шагнул к двери и, развернувшись, приложил палец к губам. — Только тихо.

— А что?..

— Тссс! Сам увидишь.

Петли едва слышно скрипнули, и мы вышли в соседнюю комнату. Почти такую же, только чуть покрупнее и с какой-никакой мебелью: два пустых книжных шкафа вдоль стены, пыльный журнальный столик, кресло и потрескавшийся кожаный диван, на котором лежа свернулась хрупкая рыжеволосая фигурка.

Алена спала. И, кажется, уснула совсем недавно и даже против собственной воли — иначе наверняка потрудилась если не раздеться, то хотя бы обзавестись одеялом или подушкой. Но она выглядела так, будто очень долго сидела здесь, ожидая чего-то, и в конце концов завалилась набок, выпустив из руки телефон, подтянула ноги к груди и задремала.

— Она так тут и сидела, — едва слышно прошептал Поплавский. — Как я тебя привез — сразу. Не спала, даже есть отказывалась… Пусть отдохнет.

— Пусть, — кивнул я. — Порадуем ее сиятельство попозже.

— Непременно. И покормим тоже. — Поплавский приоткрыл еще одну дверь и выскользнул в коридор. — Знаешь, кажется, это называется словом «любовь».

— Поговори мне тут. — Я показал товарищу кулак. — Ладно, давай веди. Мне бы еще вспомнить, где здесь этот ваш кабинет.

Секретное убежище Гагарина и его друзей не отличалось выдающимися размерами, однако внутри было куда просторнее, чем казалось с дороги. Я насчитал еще две или три двери прежде, чем мы добрались до нужной. И наверняка за каждой из них скрывался особый гость — из тех, кто не спешит афишировать свое участие в сомнительных авантюрах. Кое-кого мне уже удалось «вычислить», однако наверняка наших союзников было куда больше, чем я мог себе представить. Его сиятельство никогда не лез в пекло без надежной страховки.

И умел хранить секреты, как никто другой.

— Хвала Господу, вы очнулись. — Гагарин поднялся из-за стола. — Его благородие Виталий Николаевич уже ввел меня в курс дела, однако я бы хотел услышать… Услышать, что там случилось. И от вас тоже.

Что в переводе на русский означает — почему вы двое здесь, а мой сын остался там? — и неизвестно, что вообще с ним случилось. Разумеется, Гагарину хватило и понимания, и такта не задавать подобный вопрос вслух и уж тем более не обвинять нас с Поплавским в трусости, однако в его голосе я отчетливо слышал не только тревогу, но и недовольство.

Вполне обоснованное. Не то чтобы мы совсем наплевали на конспирацию, однако в какой-то момент и Поплавский, и младший Гагарин и даже я сам окончательно уверовали в собственную удачу и то, что столичная полиция, гвардия и спецслужбы нам уже не страшны.

Кажется, зря.

— На нас напали. — Я подпер лопатками стену — так голова кружилась чуть меньше. — Огромного роста седой человек… альбинос. Я представления не имею, на кого он работает.

— На Мещерского, — подал голос Поплавский. И тут же ехидно заулыбался. — То есть, я хотел сказать — на его высокопревосходительство канцлера Ивана Петровича.

— Откуда ты знаешь? — буркнул я.

— Ну… Скажем, у меня свои источники. И им удалось добыть не только фамилию нашего друга, но и его старые фотографии. То есть — до того, как Конфигураторы превратили беднягу в стероидную гориллу-переростка.

— Фамилию? — встрепенулся Гагарин. — Вы знаете, кто забрал Сергея?

— Некий Павел Карлович Шмидт. Этнический немец, как несложно догадаться. Поступил на службу еще к Петру Владимировичу, отцу нынешнего главы рода Мещерских. — Поплавский говорил монотонно и размеренно — будто зачитывал текст с бумажки. — Должен сказать, этот почтенный господин до самого недавнего времени не отличался выдающимся сложением. Напротив — выглядел совершенно обыденно.

Я лишь мельком взглянул на фотографию на экране телефона. Действительно, ничего интересного — мужчина самой что ни на есть обычной наружности. Шмидт был запечатлен примерно по грудь, так что я мог только догадываться, какого он роста, но тощая шея и плечи явно намекали, что прежде этот человек выглядел куда… Куда компактнее.

И определенно не был альбиносом — темную шевелюру и глаза полностью лишили пигмента именно Конструкты, когда-то превратившие Шмидта в ходячий танк.

— Наверняка покойный Распутин постарался, — вздохнул я. — С него сталось бы превратить человека в такое чудище.

— В Одаренное чудище. — Поплавский убрал телефон обратно в карман. — По данным последней аттестации у его благородия пятый ранг официально. Однако на деле там твердая «тройка». Или даже «двойка».

— Не «двойка». Фантазии маловато, работает грубо — как дубиной колотит. — Я на мгновение задумался, вспоминая столь бесславно завершившуюся для нас схватку. — Зато сил — на всю «единицу» с горкой. Вы, Юрий Алексеевич, пожалуй, и справились бы. А вот мы…

— Нас бы он раскатал в блин. — Поплавский не стал юлить и изображать угрызения совести. — Так что мы вынуждены были отступить. Возьму на себя смелость утверждать, что один пленник все-таки куда лучше, чем три бездыханных тела.

— Пленник? — переспросил Гагарин.

— Насколько мне известно. — Поплавский пожал плечами. — Мой… наш источник сообщает, что его сиятельство Сергей Юрьевич жив, и в данный момент ему ничего не угрожает.

Я поставил бы хоть целый миллион имперских рублей на то, что таинственный источник Поплавского носит фамилию Корф. Пока мы добирались до Приморска и зализывали раны, его благородие барон наверняка уже успел прошерстить всю сеть вдоль и поперек в поисках информации о загадочном альбиносе. И даже если каким-то образом не смог справиться самостоятельно — подключился к машинам Третьего отделения и выудил из служебных файлов все, что нужно.

— И где они держат моего сына? — Гагарин нетерпеливо нахмурился. Но тут же снова взял себя в руки. — Прошу меня простить, судари. Не имею ни малейшего желания, чтобы вы подумали, что я пытаюсь вас в чем-то обвинить. Уверен, вы оба сделали все, что могли.

— И еще непременно сделаем, друг мой, — отозвался я. — Я почти не сомневаюсь, что Шмидт действовал с высочайшего дозволения. А значит, Сергея Юрьевича увезли и держат в Петропавловской крепости. И клянусь — он не останется там надолго.

— Собираешься наведаться в гости? — Поплавский приподнял бровь. — Сильно. Даже для тебя.

— Собираюсь придумать очередной безумный план. Почему-то именно такие и срабатывают. Но для начала я бы озаботился тем, чтобы защитить близких. — Я повернулся к Гагарину. — Ваши родственники…

— В надежном месте. Кроме Сергея, конечно же, — отозвался тот. — Может, я и стар, но еще не выжил из ума. Все, кто хоть как-то со мной связан, или уехали из города, или готовы действовать с нами.

— Благодарю, друг мой. — Я чуть склонил голову. — И я, и ее высочество Елизавета Александровна в неоплатном долгу перед вашей семьей. И вместе мы непременно победим.

— Не сомневаюсь. Но вряд ли это будет так уж просто. — Гагарин мрачно усмехнулся. — Мещерский оказался куда сильнее, чем мы думали. Сейчас он единолично держит в руках всю Государственную думу и министерства, и у него достаточно денег, чтобы купить верность военных. А в интригах старик всегда был сильнее и Морозова и, пожалуй, даже нас с вами.

— Увы, — вздохнул я. — Сидеть на гвардейских штыках оказалось не так уж удобно. Чинуши из министерства связали вояк по рукам и ногам, и у Совета, фактически, больше нет возможности решать проблемы силой, как раньше. Морозов попросту боится высунуться, а медийная схватка… Нет, эту войну ему не выиграть.

— У Георга достаточно союзников. На его месте я бы поскорее заявил о грядущей коронации.

Поплавский явно заскучал, слушая наш разговор — и решил поучаствовать. С весьма, надо сказать, дельным замечанием: я и сам ожидал от Георга ответного хода чуть ли не с того самого дня, как мы стащили из-под венца Елизавету. Но его светлость почему-то медлил — и наверняка на то были причины.

Впрочем, они-то меня как раз интересовали мало.

— Нужно, чтобы ее высочество снова заявила о себе. Желательно до того, как утихнет шумиха по поводу интервью в сети. — Я сделал несколько шагов и уселся на подоконник. — И нужно освободить Сергея Юрьевича из Петропавловской крепости. И, желательно, сделать это не тайно, а явно. У нас есть сила — а значит, настало время ее продемонстрировать.

— Сила? — хмуро переспросил Гагарин. — Хотел бы я знать, о чем вы говорите, Владимир Федорович. Пока мы не можем быть уверены, кому можно доверять даже в гардемаринской роте. Нам понадобится больше людей. Намного больше!

— И они у нас будут. Примерно через… — Я достал из кармана телефон. — Примерно через двадцать секунд.

— Что вы хотите этим сказать⁈

Гагарин явно хотел спросить что-то еще, но его слова потонули в шуме, раздавшемся на улице. На дорогу прямо под окном, у которого я расположился, выехал огромный черный джип. За ним из-за деревьев показался хорошо знакомый «Икс», потом еще пара немецких седанов… А за ними машины потянулись вереницей.

— Кто это? — Гагарин снова сдвинул брови, и я почувствовал, как всколыхнулся его Дар, готовясь к возможной схватке. — Надеюсь…

— О нет, ваше сиятельство — не извольте беспокоиться. — Я махнул рукой. — Это друзья. И самые надежные люди во всей Империи — даю вам слово. Впрочем, уже скоро вы убедитесь в этом сами.

Дверца черного джипа распахнулась, и наружу из машины выбрался рослый и плечистый мужчина с окладистой седой бородой. А за ним — еще один. Тоже богатырского сложения, но чуть ли не вдвое моложе. Отец и сын. До этого мне приходилось видеть обоих только на фотографиях, однако я узнал бы их и так — фамильное сходство с моим товарищем бросалось глаза с первого взгляда.

— Так… Господи, да сколько же их там? — Поплавский встал рядом и даже слегка оттер меня от окна. — Только не говори, что это…

— Камбулатовы, — усмехнулся я. — Тридцать шесть представителей славного рода князей Камбулатовых. С друзьями и родственниками их было бы раз этак в десять больше, поэтому я попросил остальных провести еще неделю в Новгороде… Ну же, не стой столбом. — Я ткнул Поплавского локтем в бок и указал на знакомую фигуру у капота «Икса». — Пойдем, обнимем старого друга. Ты ведь наверняка уже успел соскучиться.

Глава 22

Некоторых жизнь ничему не учит. Некоторые, получив пару раз по носу, становятся чересчур осторожными. Начинают дуть даже на замерзшую воду, перестраховываются, готовятся к совсем уж фантастически-паршивым вариантам развития событий и в конце концов сами связывают себя по рукам и ногам, превращаясь в вечно встревоженных полубезумных параиноиков, неспособных на элементарые действия. Такие люди нечасто проигрывают — только лишь потому, что не начинают играть, заведомом отказавшись от любых призов, которые своенравная фортуна порой подбрасывает.

Но подбрасывает смелым.

Я же имел достаточно оснований считать себя одним из тех счастливчиков, кто умеет делать нужные выводы из собственных ошибок и… скажем так, не делать всех остальных. Самонадеянный просчет, который закончился пленением младшего Гагарина, заставил меня уделить побольше внимания конспирации и маршрутам в городе.

Но намертво запереть на даче под Приморском, конечно же, не смог. И когда настало время снова прогуляться в столицу, я натянул новую личину и отправился в путь.

С такой группой сопровождения, что рядовые граждане предпочитали обходить нас стороной, а полиция и гвардейцы неодобрительно качали головами, хмурились, однако даже не пытались остановить дюжину парней в кроссовках и спортивных костюмах.

Из которых я, пожалуй, был самым неубедительным и худосочным. Короткие стрижки, бороды, суровые взгляды темных, как южная ночь, глаз и сросшиеся над переносицей густые брови. Камбулат с братьями и прочей родней — лучшей охраны и по совместительству маскировки я не мог и придумать.

Со стороны это наверняка выглядело вылазкой лихих горцев на прогулку в центр столицы. И пока такие люди вели себя прилично — даже патрульные предпочитали обходить их стороной.

Тем более, что повод добраться до Дворцовой площади и поглазеть по сторонам у нас объективно имелся: новоиспеченный канцлер Мещерский решил устроить самый настоящий праздник по поводу вчерашней пресс-конференции.

На который его светлость герцог Брауншвейгский и Люнебургский Георг из рода Вельфов заявил, что после долгих раздумий и сомнений все же ощущает в себе достаточно сил и уверенности поддаться на уговоры Государственный думы и петербургской знати, которые в один голос просили… нет, пожалуй, даже требовали у него воспользоваться законным правом занять российский престол.

И короноваться, перед этим приняв православие и получив местный паспорт на имя Георгия Федоровича Романова.

Ожидаемый ход. Если я чему-то и удивлялся, то разве что тому, что иберийцы и Мещерский не провернули этот финт еще раньше. Видимо, тогда они еще желали набрать побольше союзников, попутно сделав из Георга не только суперзвезду и медийную персону, но и чуть ли не самого настоящего народного героя.

И, надо сказать, у них это получилось… почти. Глядя на нарядную толпу вокруг, я и сам на мгновение поверил, что его светлость действительно поддерживает чуть ли не весь город. На экранах телевизоров, транслирующих мероприятие на всю страну в прямом эфире, все это наверняка смотрелось еще эффектнее: полная площадь ликующих людей, автомобильные гудки, флаги Брауншвейга, то тут, то там свисающие из окон и развевающиеся на ветру…

Спектакль. Качественно подготовленный, дорогостоящий, разрекламленный, с блестящим актерским составам и срежиссированный профессионалами по высшему разряду — но все же спектакль. Я имел возможность наблюдать картину и воочию, и на параллельно — на экране телефона, который умница Корф сумел подцепить к трансляции федерального канала.

Кто-то менее искушенный, пожалуй, и не заметил бы особой разницы. Но я видел, что телевизионщики специально выбирают ракурсы, вылавливая те места на площади, где люди стояли особенно кучно. А может, даже не стеснялись монтировать в прямой эфир нарезки с помолвки Елизаветы и Матвея Морозова, которая состоялась… должна была состояться чуть меньше месяца назад.

А крупные планы, с которых зрителям у экранов улыбались красотки и молодые парни, повязавшие на плечи флаги города, наверняка и вовсе были работой профессиональных актеров примерно наполовину — если не больше. Конечно же, число почитателей и преданных сторонников Георга уже давно измерялось тысячами и даже десятками тысяч, а с сомневающимися их количество вполне могло бы достичь и миллиона…

Много? Пожалуй. Но уж точно не для города с населением чуть ли не вдесятеро больше. Я еще не успел забыть, сколько людей вышли на улицы встречать мои танки в девяносто третьем — однако их точно было побольше, чем сегодня.

Я попытался посчитать количество человек, которые сейчас собралось на Дворцовой, и оно вышло не таким уж впечатляющим. Грамотно расставленные ограждения и блокпосты смогли создать иллюзию толпы, но не больше. И чем внимательнее я всматривался в окружавшие нас лица, тем сильнее убеждался в фальшивости происходящего.

Наемные заводилы с криво натянутыми улыбками, усталые мужчины в штатском, в которых угадал бы служащих и мелких чиновников даже слепой… Некоторые бедняги явились на празденство с семьями. Их изрядно разбавляли небольшие компании по шесть-семь человек, явно специально согнанные на Дворцовую с каких-нибудь государственных предприятий. Проходя по аркой Главного штаба, я раза три натолкнулся на стайки детишек с то ли учителями, то ли воспитателями.

Бюджетники, школы, детские дома… Мещерский задействовал весь имевшийся под рукой административный ресурс, и все же картина всеобщего блага и единодушия вышла плоской и настолько блеклой, что не смогла убедить даже самых обычных граждан. Я то и дело натыкался взглядом на хмурые и встревоженные лица тех, кто явился поддержать его светлость герцога Брауншвейгского по собственной воле — и их оказалось не так уж и много. И каждый выделялся из якобы-ликующей толпы отсутствием кое-как наспех натянутой на физиономию фальшивой улыбки.

Особенно забавно оказалось наблюдать за шпиками и соглядатаями: их на площади было сколько, что они, кажется, сами уже не могли сообразить, где свои, а где — чужие. Своих людей на Дворцовую отправили и мы с Гагариным, и Морозов, и Мещерский с Георгом, и еще черт знает кто. Невзрачные мужчины в джинсах и темно-серых куртках бродили туда-сюда, и иногда казалось, что вокруг вообще нет никого, кроме них.

— Пожалуй, тут мы разделимся. — Я легонько толкнул в бок одного из старших Камбулатовых. — Побродите по площади, посмотрите, что к чему… Встретимся на этом же месте через час.

Хмурый парень с короткой черной бородкой кивнул, и через несколько мгновений примерно полдюжины наших растворились в толпе. Через десяток шагов исчезли еще трое, а к пункту досмотра мы подходили уже вдвоем с Камбулатом. На этот раз я решил обойтись без оружия — после драки с альбиносом мой Дар, кажется, стал еще сильнее, разом прыгнув через несколько степенек развития, на преодоление которых у обычного парня моего возраста ушло бы несколько лет.

Пожалуй, я уже и правда не нуждался в огнестрельных игрушках, да и в схватке Щитов и атакующих элементов со мной с гарантией справились бы разве что «единицы» и матерые «двойки» — однако расслабляться все же не стоило. Пройдя через рамку металлодетектора, я огляделся по сторонам. Но ни седоусых генералов с квадратными подбородками, ни блеклого вида потрепанных старичков с хитрыми глазами поблизости как будто не было.

А уж альбинос с его габаритами точно не смог бы подобраться незамеченным. Толпа за ограждением надежно скрывала нас с Камбулатом, но его туша возвышалась бы над головами простых смертных чуть ли не на целый метр.

Впрочем, я все то и дело продолжал осматриваться — на всякий случай.

— Ты смотри — стоят.

Из размышлений меня вырвал насмешливый голос, прозвучавший прямо над ухом. Поначалу я никак не мог понять, что именно так развеселило Камбулата, но, приподнявшись на цыпочки, все-таки сообразил.

В почетном карауле у Зимнего стояли иберийцы. Конечно, не только они: я разглядел и шевроны гвардейских полков, и кого-то из дворцовой полиции, и вояк из Брауншвейга — земляков Георга. И даже около полудюжины бойцов гардемаринской роты в парадных мундирах. И все же большую часть охраны около стен составляли заморские гости с косыми алыми Бургундскими крестами на плечах.

— Занятно. — Я ехидно ухмыльнулся. — Неужели его высокопревосходительство канцлер не доверяет своим людям?

Вопрос, разумеется, был чисто риторическим: настоящей опоры среди силовиков у Мещерского не имелось. Ему вполне хватило бы влияния и денег купить симпатии хоть половины армейских генералов и чинуш из Министерства обороны — но не их верность. Любого, чье слово хоть чего-то стоило среди силовиков, связывала с Советом или дружба, или родство, или долги, которые едва ли получилось бы заплатить любой из существующих в мире валют.

Неудивительно, что Мещерский с Георгом подстраховались.

— Позорище, — проворчал Камбулат.

Похоже, он считал чужаков в оцеплении у дворца чуть ли оскорблением мундира императорского флота — и, пожалуй, не только он один. Я только сейчас сообразил, почему местные вояки стояли у пропускных пунктах с такими постными лицами.

Ничего, парни — это ненадолго. Слово Серого Генерала.

Знакомое лицо вдруг мелькнуло совсем рядом — буквально в паре шагов. И тут же снова исчазло в толпе. Я не успел даже толком сообразить, кого именно увидел, а тело уже отреагировало само: тут же подобралось, ускорило шаг, оставляя за спиной недоумевающего Камбулата, и через несколько мгновений уже двигалось следом за невысокой фигурой в штатском.

Я не был уверен до конца, но когда расстояние между нами сократилось, понял, что все-таки не ошибся. Видимо, дела в Третьем отделении шли совсем нехорошо. После того, как Совет безопасности как следует прошерстил контору, многие потеряли чины и должности. Кое-кто даже отправился под суд, однако моему старому знакомому повезло — и не в последнюю очередь потому, что я не потрудился донести куда следует весь компромат, добытый у покойного Резникова.

В последние пару недель мой… скажем так, друг, был не слишком-то общителен. Видимо, оттого, что все его подразделение отправили работать «в поле» — то ли шпионить за конкурирующими организациями, то ли выискивать врагов отечества — мнимых или существующих. В любой другой день я, пожалуй, просто прошел бы мимо, чтобы не привлекать лишнего внимания, однако сейчас у меня в голове вдруг созрел план… Точнее, в нем появилась та самая недостающая деталь, которой так не хватало.

— Доброго дня, ваше высокородие, — негромко произнес я. — Отличная сегодня погодка, не правда ли?

— Что?.. Господь милосердный, это вы⁈

От неожиданности Соболев едва не подпрыгнул. Впрочем, неудивительно: мой облик в виде черного спортивного костюма и недельной щетины наверняка показался ему если не угрожающим, то по меньшей мере необычным, а значит — сулящим очередные неприятности.

Впрочем, как и любая из личин, которые бедняга имел сомнительное удовольствие наблюдать.

— Разумеется, это я, друг мой. — Я осторожно, но крепко взял Соболева под локоть. — А кого вы ожидали увидеть?.. Впрочем, сейчас речь не об этом. Странное дело — в последнее время вы почти перестали отвечать на мои звонки. Я начинаю подозревать…

— Я не могу… не мог. Вы должны понимать… — жалобно проблеял Соболев. — За нами всеми следят! Возможно, даже прямо сейчас они…

— Понимаю. Можно сказать, я — само понимание. — Я чуть ослабил хватку. — Но раз уж мы с вами встретились — самое время попросить еще об одной услуге. Крохотной, я бы даже сказал — незначительной.

— Господь милосердный… Уверен, я об этом еще пожалею, но… — Соболев протяжно вздохнул. — Что вам нужно?

— О, сущая безделица, — улыбнулся я. — Уверен, вам не составит передать мое послание одному человеку. Важному, но все же не настолько, чтобы вы не смогли добиться аудиенции.

— И кому же?

— Нашему дорогому председателю Совета имперской безопасности. — Я чуть нагнулся и выдохнул Соболеву прямо в ухо: — Его сиятельству генералу-фельдмаршалу Николаю Ильичу Морозову.

Глава 23

— Останови здесь.

Я поднял руку, и Камбулатовский «Икс» сбавил ход и через несколько мгновений остановился у тротуара напротив узкого пешеходного мостика, название которого я почему-то никак не мог вспомнить. Дальше я собирался прогуляться пешком, хоть это и было небезопасно.

Наверное.

— Может… Может, не надо? — Камбулат будто прочитал мои собственные мысли. — Ты слишком рискуешь.

— Знаю. — Я пожал плечами. — Есть идеи получше?

Никаких идей, конечно же, не было. Вздумай я заявиться на встречу с «группой поддержки» это непременно приняли бы за попытку обмануть. Если пойду один, обмануть могут уже меня…

Впрочем, нет. Едва ли. Пусть мое тело и окрепло, добавив синапсам пропускной способности на уровне третьего ранга, тягаться с целым генералом пока рановато. Если что-то пойдет не так, Камбулатовская родня и Гагарин примчатся за пару минут.

Правда, Морозов прикончит меня куда быстрее. И единственное, на что по-настоящему стоит рассчитывать — его благоразумие. И на то, что мое предложение все-таки окажется интереснее возможности одним высокоранговым элементом покончить с мальчишкой, которой уже чуть ли не целый год ставит палки в колеса Совету Безопасности.

И, пожалуй, еще на честь. Мы оба дали слово офицера, что придем в одиночку и покинем место встречи на своих ногах, и вряд ли старик настолько погряз в интригах и собственных амбициях, чтобы его нарушить. В конце концов, прежде всего мы были честными вояками на службе у отечества — и имели куда больше общего, чем серьезных причин ненавидеть друг друга.

Во всяком случае, в это хотелось верить.

— Мы рядом. — Камбулат легонько хлопнул меня по плечу. — Если что — примчимся.

— Забрать мой труп, — усмехнулся я. — Ну, или что там от него останется… Ладно! Держите себя в руках, господин унтер-офицер.

Так себе вышло прощание. Особенно с учетом того, что прощался я, возможно, насовсем. Однако назначенное Морозовым время неумолимо близилось, и тратить его остатки на ненужные расшаркивания определенно не стоило. Так что я перешел по мосту через канал Грибоедова и уже без особой спешки направился в сторону Спаса на Крови. Запоздало сообразив, что место для встречи мы выбрали так себе: слишком уж много туристов и местных любителей погулять шлялись по центру города, хоть знаменитые петербургские белые ночи понемногу и уступали свои права обычным. Все еще по-летнему теплым, но уже темным, а не наполненным мягким полумраком, едва ли способным скрыть лицо или фигуру.

Впрочем, волноваться было, похоже, не о чем: и стайки подгулявшей молодежи, и влюбленные парочки, и даже суровые стражи порядка ничуть не интересовались ни спешащим куда-то по своим делам парнем, ни пожилым коренастым мужчиной в забавной кепке.

Морозова я узнал сразу — метров этак за сто, не меньше. Старик стоял ко мне боком, облокотившись на чугунное ограждение над набережной около Ново-Конюшенного моста, и курил. Вдумчиво затягивался и то и дело выпускал в прохладный ночной воздух клубы густого сизого дыма. Народу вокруг Спаса было достаточно, но Морозова будто отделяла от толпы невидимая сфера диаметром примерно в десяток метров. Он изо всех сил скрывал Дар, однако люди по каким-то причинам все равно предпочитали обходить плечистую фигуру в черной куртке стороной. Так или иначе, маскировка работала отменно.

Хочешь спрятать — положи на самое видное место.

Я подошел, заложив руки в карманы.

— Сударь… Эй, сударь! — позвал я нарочито-развязным тоном — примерно так, как это наверняка сделал бы на моем месте Поплавский. — А закурить не найдется?

Морозов зашевелился. Медленно, будто разворачивал в мою сторону не голову, а башню танка тяжелого класса. Да и взгляд его сиятельства подозрительно напоминал то ли дуло пушки, то ли прицел… То ли и то, и другое одновременно.

— Не найдется, — буркнул Морозов. — Молод еще табаком баловаться.

— Молод? — Я усмехнулся, подходя еще на шаг ближе. — А я ведь постарше тебя буду. Если разобраться.

Я еще вчера решил, что все расскажу. За последние месяцы мой секрет и так стал известен слишком многим, и то, когда именно он дойдет и до Морозова, было лишь вопросом времени. Старик наверняка уже прокручивал в голове самые разные варианты происхождения необычных способностей юного прапорщика Острогорского. И если среди аналитиков Совета безопасности остался хоть кто-то с головой, они просто обязаны были предлагать в том числе и самые безумные и необычные версии. В конце концов, не один десяток лет знавший меня лично, Морозов мог догадаться и сам…

Но, кажется, так и не догадался.

Он на мгновение вспыхнул, возмутившись то ли дерзости молокососа, едва получившего офицерские погона, то ли нелепости самого утверждения. Потом гнев на лице Морозова сменился удивлением, недоумением, пониманием…

И снова удивлением. Я почти слышал, как под его кепкой с жужжанием вращаются стальные шестеренки. Морозов сгребал факты в кучу, щедро цепляя и собственные догадки, и слухи, которые наверняка уже гуляли в определенных кругах не первый месяц, и самые страшные опасения. Пожалуй, даже пытался убедить себя, что такого не бывает, что смерть — это окончательно и бесповоротно, что старые друзья и командиры остаются под могильными камнями, как и положено покойникам… Что ни в коем случае нельзя верить сказочным нелепицам о возвращении с того света.

И все-таки верил. Почти.

— Да-да. Все так и есть. И нечего пялиться, будто мертвеца увидел. — Я улыбнулся, многозначительно кивнул и, подумав, все-таки добавил: — Старый ты хрыч.

Морозов снова нахмурился, но уже скорее по инерции. На мгновение показалось, что он сейчас примется задавать вопросы, нещадно гоняя меня по датам и событиям, которые могли помнить только мы вдвоем и еще от силы десяток людей. Но он так и не стал — только в очередной раз посмотрел на меня, просвечивая взглядом насквозь, и, отвернувшись к каналу, полез в карман за куревом.

— Вон оно как, значит… — Морозов выстрелил огнем в кончик сигареты прямо из ладони. — Получается, не зря болтают.

— Кто болтает? — на всякий случай поинтересовался я.

— Да… Злые языки.

Судя по тому, как резко и нервно старик отмахнулся от закономерного в общем-то вопроса, его куда больше интересовал не источник информации, а она сама. Точнее, та загадочная методика, благодаря которой я сумел вернуться с того света и восстать из мертвых в юном и крепком теле.

— Полагаю, у тебя много вопросов. Слишком много. — Я развернулся и оперся поясницей на ограду набережной. — Так что, пожалуй, начнем с самых насущных.

— И каких же? — фыркнул Морозов. — Что, даже не потрудишься объяснить, как умерший десять лет назад генерал сумел воскреснуть в теле мальчишки, которого размололо в аварии чуть ли не в фарш?

— Значит, кое-что твои шпики все-накопали. — Я сложил руки на груди. — Кроме самого главного… Впрочем, какая разница? Мы здесь не для того, чтобы болтать.

— Ну… А почему бы, собственно, и нет? — язвительно огрызнулся Морозов. — Мог бы потратить пару минут на старого друга.

— Увы, мы с тобой уже не друзья. Если вообще когда-то были. — Я все-таки не удержался и ввернул издевку в ответ. — Но, как ни странно, интересы у нас сейчас общие.

— С тобой? После всего, что вы натворили? Не думаю.

— Значит, подумай еще, старый пень. — Я пожал плечами. — При любых других обстоятельствах я предпочел бы видеть тебя мертвым и…

— Взаимно! — ввернул Морозов.

— Не сомневаюсь. Однако позволь я продолжу. — Я опустил ладони на прохладный чугун. — Несмотря на все наши разногласия, мы оба любим этот город. Эту страну. И тех, кто в ней живет, пускай и не всех подряд. Эти камни щедро политы нашей кровью… Помнишь девяносто третий год?

— Девяносто третий… — эхом отозвался Морозов. — Такое не так уж просто забыть. Даже если хочется.

— И мы оба, как ни крути, с куда большим удовольствием увидим на троне мою племянницу Елизавету, а не эту брауншвейгскую колбасу, — закончил я. — Разве не так?

— С этим не поспоришь. Мещерский… черт бы его побрал! — Морозов произнес фамилию новоиспеченного канцлера с отвращением, будто выплюнул. — Повесить бы их всех — на одном суку.

— Именно этим я тебе и предлагаю заняться, — улыбнулся я. И на всякий случай уточнил: — Вместе.

Все-таки Морозов не успел по-настоящему перековаться из вояки в матерого политикана — иначе вряд ли бы так сильно удивился моему весьма толстому намеку. Несколько мгновений он хлопал глазами, недоверчиво хмурился — и только потом осторожно спросил:

— Ты… Ты что, прямо сейчас предлагаешь мне?..

— Союз. Хотя бы временный, — кивнул я. — Вместе у нас вполне хватит сил вышвырнуть из Петербурга и Георга, и иберийцев, и всех остальных.

— Может быть. — Морозов на мгновение задумался. — А что потом? Посадишь на троне Елизавету, а меня отправишь служить на Кавказ?

— Зачем? Я… В смысле — я нынешний. — Я ткнул себя пальцем в грудь. — Еще слишком молод, чтобы занять даже капитанскую должность, не говоря уже о положении при дворе или в министерстве. Так что ты вполне сможешь досидеть несколько лет на посту главы Совета безопасности. И уйти в почетную отставку с орденом Андрея Первозванного. К примеру.

— И ты займешь мое место? — усмехнулся Морозов.

— Не думаю. Скорее уж распущу Совет к чертовой матери, — честно признался я. — В последнее время от наших стариков куда больше вреда, чем пользы.

— Никогда бы не поверил, что Владимир Градов пожелает уничтожить собственное детище. — Морозов недоверчиво прищурился. — Кажется, что-то упало тебе на голову.

— Это называется — современность. — Я в очередной раз пожал плечами. — Прошлую жизнь я до самого конца прожил солдафоном. Эту, кажется, придется прожить политиком.

— У тебя неплохо получается. — Морозов щелчком отправил окурок вниз, в темную воду канала. — Скажем, меня ты уже почти убедил.

— Полагаю, это из-за того, что у тебя нет других вариантов… Да и у меня, пожалуй, тоже, — вздохнул я. — Так что могу только поинтересоваться, кому из своих людей ты можешь доверять. По-настоящему, а не лишь на словах.

— Очень немногим. Чинуши и генералы из министерства еще две недели назад хором заверяли меня в преданности, но теперь, когда Георг… — Морозов поморщился, будто ненавистное имя брауншвейгского герцога вызвало у него приступ зубной боли. — Теперь, когда Георг уже вовсю готовится к коронации, половина наверняка уже готова встать на его сторону. В случае чего.

— Иберийские реалы оказались интереснее обещаний? — Я снова не смог отказать себе в удовольствии поддеть старого товарища. — Неожиданно, не правда ли?.. Черт, но гвардия-то хотя бы с тобой?

— Преображенский и Семеновский полки — да. Насчет остальных…

Морозов так и не договорил, однако я и без слов понял, что и гренадеры, и егеря, и остальные столичные вояки из числа приближенных ко двору в любой непонятной ситуации постараются… Скажем так, сохранить нейтралитет.

В лучшем случае.

— Четыре тысячи штыков… Или даже пять-шасть. — Я кое-как посчитал в уме, на всякий случай прикинув с запасом. — Не так уж и плохо. С этим можно работать.

— И что ты задумал?

— Как насчет того, чтобы устроить в столице небольшую заварушку? — Я протянул руку. — Ты в деле?

— Как в старые добрые?.. Черт, а почему бы и нет? — хищно ухмыльнулся Морозов.

И изо всех сил стиснул мои пальцы крепкой широкой ладонью.

Глава 24

— Готовность — одна минута, — прошипел в наушнике голос водителя головного микроавтобуса.

Я кивнул, поправил ремни бронежилета, и оглянулся на остальных.

Внутри машины нас было шестеро. Я сам, Поплавский, со спокойным и независимым видом баюкающий на коленях дробовик, слегка напряженный Камбулат, в который раз проверяющий снаряжение, и двое бойцов Особой роты: Иван и белобрысый Астафьев, игравший на приснопамятной тренировке роль вип-персоны.

Но сегодня вип-персоной был не он. Астафьеву и Ивану предстояло охранять наше главное сокровище: Елизавету, которая даже в боевой экипировке выглядела маленькой, щуплой и беззащитной. Тем не менее, будущая императрица была полна поистине царской решительности.

Что ж, это уже неплохо. Решительность в нашем деле ой, как важна!

— Работаем аккуратно, — в который раз за сегодня напомнил я. — Только травматическое, газ и электрошок. Дар — в треть силы. Помните: это наш народ, а с нашим народом мы не воюем.

Без крайней необходимости. Впрочем, такое вслух я бы не сказал…

Уж точно не сегодня.

— Так точно! — отозвался нестройный хор.

— На месте, — буркнул наушник.

— Поехали!

Я перехватил поудобнее дробовик, и, распахнув дверь, выпрыгнул наружу.

Всё. Обратного пути больше нет: мы здесь, и если план сработает — через двадцать минут вся страна увидит, кто настоящий наследник престола.

Если не сработает… Что ж, надеюсь, вспоминать нас будут с уважением.

— Вперед, вперед, вперед! — послышалось со стороны головного микроавтобуса.

Стоило штурмовой группе оказаться снаружи, как машины зарычали моторами и рванули прочь. Нам предстояло уходить другим путем, и ждать нас не стоило.

Дробный топот двадцати пар ботинок эхом разносился по небольшой площади перед стеклянными дверями. Наглость — второе счастье, и вламывались мы прямо через парадный вход.

Темная громада Лахта-центра — «Кукурузины», как её с любовью называли петербуржцы, вечером выглядела особенно сюрреалистично: будто не здание, а лезвие кинжала, вонзившееся в небо.

Сегодня этот кинжал мы собирались вонзить в информационный поток.

— На землю! Лежать, быстро! — заревел кто-то с характерным акцентом, и пара гвардейцев, дежурящих у входа, благоразумно убрали руки с оружия и медленно опустились на асфальт.

Я выдохнул. Уже неплохо. Очень не хочется кого-то калечить или тем более убивать.

Пара бойцов — кажется, кто-то из молодых Камбулатовых, — отстали, обезоруживая и скручивая пленников. Остальная часть группы проскочила раздвижные двери и влетела в фойе.

Девушка, стоящая за стойкой администрации подняла голову на шум, натурально уронила челюсть, а вместе с ней и телефон, глухо стукнувший о полированный мрамор. Пара охранников попыталась дернуться, но полдюжины стволов, уставившихся на них, оказались красноречивее тысячи слов.

Возможно, знай они, что оружие травматические, попыталась бы оказать сопротивление, но кто ж разберет, что там прячется в коробчатых магазинах?

В общем, охрана поступила благоразумно и через минуту уже отдыхала в углу, обезоруженная и обездвиженная.

— Не стоит, милая, — Поплавский широко улыбнулся девушке, дернувшейся было к тревожной кнопке. — Такая молодая, красивая, тебе еще жить и жить. Дашь телефончик? Потом встретимся — компенсирую неудобства.

— Виталик, прекрати, блин… Забери телефон и запри ее где-нибудь, — скомандовал я, прерывая начавшийся было бенефис Поплавского. — Группа два — в серверную. Закончите там и уходите. Остальные — за мной. Быстро!

Убедившись, что мои команды выполняются, я бросился к лифтам. Иван и Астафьев отставали на пару шагов, прикрывая Елизавету, а остальные рассыпались полукольцом, страхуя тыл.

Двери лифта с мелодичным звоном распахнулись, и наружу высыпалась группа гражданских, удивленно замершая при виде нашего отряда. Я выругался под нос.

— Граждане, не стоит волноваться, — моментально нашелся успевший вернуться Поплавский. — Группа «Антитеррор», отрабатываем учебную задачу по освобождению заложников. Пожалуйста, сдайте телефоны и займите места в углу холла. Быстро!!! — моментально сменив тон, гаркнул он, да так, что я сам чуть не дернулся.

— Группа-два — в серверной, — прозвучало в наушнике. — Охрана нейтрализована, устройство — на месте.

И тут же в наушнике раздался спокойный голос снова что-то жующего Корфа.

— Я в системе. Начинаю протокол консервации. Наружные двери — заблокированы. Внутренние двери — заблокированы. Камеры — отключены. Лифты идут вниз.

— Красавчик, — не удержался я. — Глуши здесь нафиг все. И студию тоже глуши. Включишь, когда скомандую.

— Есть, ваша светлость! — дурачась, ответил Корф.

В тот же момент хором звякнули еще два динамика.

— Все лифты припаркованы и обесточены, — доложил голос в наушнике.

— Прекрасно. Вперед, пошли!

Подскочив к центральному лифту, я буркнул в рацию:

— Врубай нам третью кабину.

— Принято!

— Осторожно, двери закрываются, — не преминул сострить Поплавский, когда вся команда набилась в кабину. — Следующая остановка — всемирная известность. Поехали!

— Внимание! На этаже студии вас встречают, — возник в наушнике Корф, когда на табло лифта показалась цифра «80». — Пять человек, сразу у входа в лифт. Гвардейцы, вооружены, держат дверь на мушке.

Я выругался. Вообще, согласно плану, никаких вооруженных гвардейцев у студии быть не должно… Но либо что-то пошло не так, либо Морозов решил переиграть соглашение, либо… Да какая уже разница? Мы здесь, обратного пути нет, и нужно просто действовать.

— Щиты, — негромко бросил я, повернувшись к товарищам. — Ваше высочество — назад. Я работаю, остальные прикрывают.

На табло мигнуло «87», раздался мелодичный перезвон, и я рванул вперед, едва ли не раньше, чем открылись двери.

Рыбкой прыгнув в образовавшуюся между створок щель, я перекатился, вскочил на ноги и выдал с двух рук по Молоту, в последний момент максимально ослабив элементы. Возможно, даже перестарался, потому что сжимающих автоматы бойцов даже не вырубило, просто сбило с ног. Простучала короткая очередь, мой Щит принял на себя несколько пуль, а я резко развернулся и взмахнул дробовиком. Стрелять было бессмысленно, противник оказался облачен в тяжелую штурмовую броню, и приклад оказался куда более действенным аргументом. Я даже не понял, что хрустнуло: полиамид тактического обвеса или челюсть противника, тем не менее, цель оказалась достигнута: боец покачнулся и кулем завалился на пол. Я тут же переключился на других, но было поздно: Камбулат с Поплавским уже оттаскивали к стене бесчувственные тела.

Отлично сработали. Все живы и даже почти здоровы. Ну, ничего, в Империи хорошие хирурги, челюсть парню поправят.

— Штаб, куда дальше? — я прижал наушник и огляделся.

— Прямо по коридору, потом направо, третья дверь налево, — тут же отозвался Корф. — Все чисто. К слову, в полицию уже поступил сигнал, так что, думаю, времени осталось не так много.

— Принял, — буркнул я. — Успеем, нормально. За мной. Работаем!

Коридор студийного крыла встретил нас резкой переменой атмосферы: свет стал холоднее, приглушённее, воздух пах кондиционированной пылью и разогретым пластиком. Гул вентиляции здесь казался громче, а шаги отдавались хриплым эхом, будто само здание напряглось, почуяв неладное. Мы пронеслись мимо стеклянных дверей, за которыми прятались аппаратные, вспомогательные студии и переговорные комнаты. В некоторых замерли сотрудники, в других — кто-то пытался спрятаться.

Охрана не отсвечивала — либо ее здесь не было, либо парни благоразумно решили, что награды и медали — это хорошо, но только в том случае, когда получаешь их посмертно. Учитывая славу Владимира Острогорского, стараниями Корфа идущую впереди самого меня семимильными шагами, такой вариант был более, чем реален.

Дверь в студийное крыло открылась мягко — электронный замок щелкнул, и створки плавно разъехались в стороны. Мы вошли неторопливо, без резких движений: я первым, следом Поплавский и Камбулат, замыкали Иван с Астафьевым. Елизавета — в середине, как и положено главной фигуре всей этой операции. Остальные замерли у входа: часть бойцов контролировала коридор, часть — внутреннее пространство студии. Оружие держали расслабленно, ни на кого не направляя, но так, чтобы было видно: если кто-нибудь решит погеройствовать, в ход его пустят без лишних раздумий.

Внутри нас встретил теплый свет софитов, тихое жужжание аппаратуры и человеческое изумление, повисшее в воздухе, как запах кофе и кабельной пыли. За стойкой звукорежиссёра замерла девушка с наушниками, чуть дальше двое техников с планшетами замерли, как в сцене из плохо срежиссированного мюзикла. Оператор, поправлявший камеру, застыл, так и держась за штатив. Мужчина в деловом костюме у панели переключения каналов сдвинул брови, как будто пытался решить уравнение с двумя неизвестными: «Кто вы?» и «Что, чёрт побери, происходит?».

— Добрый вечер, судари и сударыни! — Я говорил спокойным, вежливым тоном, будто мы зашли не в студию государственного вещания, а в холл пятизвездочного отеля, в котором нас уже ожидали. — Прошу прощения за беспокойство. Нам необходимо воспользоваться вашей аппаратурой. Все под контролем и никто не пострадает… Если, конечно, не будете делать глупостей. Пожалуйста, оставайтесь на местах.

Поплавский подошёл к стойке с камерой, с усмешкой глядя на ошеломлённого техника.

— Ну что, коллега, освободишь место звёздам? — хмыкнул он и, не дожидаясь ответа, аккуратно отодвинул беднягу в сторону. — Смотри, не волнуйся. Мы приличные. Даже микрофоны не трогаем грязными руками… Хотя вот эта штука, кажется, не в фокусе. Сейчас поправим, ага?

Взявшись за камеру, Поплавский направил ее на застывшую за столом ведущую.

— Прошу прощения, сударыня, придется вас побеспокоить, — Камбулат был сама галантность. — Пожалуйста, пересядьте куда-нибудь… Желательно так, чтобы не попадать в кадр. Полагаю, на сегодня ваша смена закончена. Господа офицеры, помогите убрать мебель. Она не вписывается в тематику нашей сегодняшней передачи.

Двое гардемарин подскочили к большому столу, и, подхватив его с двух сторон, легко унесли из кадра.

— Что… Что здесь, черт возьми, происходит? — ожил, наконец, мужчина в костюме — надо полагать, директор канала, студии, или как оно у них тут называется?

— Вероятно, это может выглядеть, как захват заложников, — широко улыбнулся я, — Но на самом деле вы сейчас станете свидетелем поистине исторического события. Расслабьтесь, друг мой, и получайте удовольствие. Вы еще внукам рассказывать об этом будете.

— Да что… Что вы себе позволяете⁈

— Я позволяю себе провести трансляцию, которая однажды войдет в учебники для старших классов. Пока — только это, — перебил его я. — Но, если вы продолжите в том же духе — позволю кому-нибудь дать вам по зубам. Я понятно изъясняюсь?

— П-понятно, — побледнев, пробормотал директор.

— А если понятно — тогда вон из кадра! — рявкнул я, и, прижав наушник, обратился к Корфу. — Что там у нас?

— Все по плану. Вторая группа на подходе к Петропавловке, я готов переключить трансляцию.

— Отлично. Тогда, пожалуй, начнем. Господа, — обратился я к техникам. — Вы, кажется, собирались вывести в эфир эту милую барышню? Прошу, возвращайтесь к работе. Вот только даму в кадре я, с вашего позволения, заменю.

Ошарашенные техники несколько мгновений лишь хлопали глазами, но потом все же засуетились. Пару минут клацали переключателями и стучали клавишами, а потом один из них поднял голову и хриплым от волнения голосом проговорил:

— Готово.

— Отлично, — кивнул я. — Ваше величество, прошу сюда. Я жестом указал на место перед камерой. Елизавета кивнула, и, гордо вскинув голову, прошествовала в кадр.

— Запускай, — кивнул я технику.

от вздохнул, нажал какой-то переключатель, и подняв голову, заговорил уже ровным и даже почти сонным голосом: видимо, привычные действия помогли ему успокоиться.

— До выхода в эфир пять… четыре… три… два… В эфире!

Я ободряюще кивнул Елизавете, она тряхнула головой, поправляя сбившийся локон, и, улыбнувшись, взглянула прямо в камеру.

А я сделал шаг назад, скрестил на груди руки и облокотился на стену, наблюдая за выступлением, которому суждено стать по-настоящему историческим событием вне зависимости от достигнутого результата… Впрочем, я был склонен рассчитывать на положительный.

Инача зачем мы вообще все это затевали?

Глава 25

— Граждане Российской Империи, — начала Елизавета тихим, но решительным голосом, глядя прямо в камеру.

Ее ангельское личико, обрамленное локонами светлых волос, резко контрастировало с штурмовым комбинезоном и армейской разгрузкой — но так получилось даже лучше. Сразу было видно: в кадре не кисейная барышня, которая не может надеть платье без десятка фрейлин, а человек действия.

Эх, нужно было ей еще кобуру на пояс нацепить — тогда бы электорат вообще лег в экстазе… Впрочем, и так хорошо. Особенно учитывая, что вышло это можно сказать случайно, без гримеров, костюмеров и политтехнологов. Племянница выглядела настоящей — и ей хотелось верить.

— Граждане Российской Империи! — повторила Елизавета уже тверже. — Сегодня я обращаюсь к вам не как символ, не как воспоминание из прошлого и не как инструмент политической игры. Я обращаюсь как человек. Как наследница. Как дочь.

— Государыня. Наша…

Я так и не понял, ерничает Поплавский — или в кои то веки говорит серьезно. Камбулат, видимо, сообразил — и без лишних разговоров зарядил товарищу локтем в бок.

— Меня зовут Елизавета Александровна Романова. Я — дочь Императора. И я — единственная, кто остался в живых после трагедии, которая унесла жизнь отца и всей моей семьи.

— Аудитория — двадцать миллионов человек и растет, — прошелестел в наушнике голос Корфа.

Я улыбнулся. Ну еще бы! В прайм-тайм вышли. Люди собирались смотреть вечерние новости, а получили… Нечто гораздо более интересное. И судьбоносное.

— Те, кто сегодня именует себя вашими покровителями, строят свою власть на крови. Они не избраны. Они не защищают народ. Они сеют хаос и разрушение, — Елизавета сделала эффектную паузу и продолжила: — Они убили моего отца. Они пытались убить меня. И все это время мне приходилось молчать. Я скрывалась. Я ждала, что правда сама найдет дорогу к свету. Но сегодня я понимаю: пришла пора говорить!

Голос Елизаветы зазвенел, наливаясь силой Дара, а глаза сверкнули. Даже мне на какой-то миг стало не по себе. Сложно было даже представить, что ощущали те, кто смотрит на нее с той стороны камеры.

— Я — законный наследник престола Российской Империи. Я не прошу вашего признания. Я заявляю свое право. Я вернулась не за местью. Я вернулась за правдой. За справедливостью. За будущим, которое снова принадлежит нам!

— Сорок миллионов, трансляцию рестримят зарубежные каналы. Сорок четыре!

В голосе Корфа читался плохо скрываемый восторг. Еще бы! Оказаться причастным к событию такого масштаба… Я уже бывал в самом центре подобного, но даже у меня то и дело пробегал мороз по коже. А Елизавета, тем временем, продолжала.

— Вы уже слышали тех, кто называет себя «временными спасителями». Кто говорит, что страна устала от тревог и ищет стабильности. Кто изображает скромность, стоя по колено в крови, и обещает вам реформы, сохраняя у власти старую ложь. Они говорят: Мы не политики, мы — опыт. Я отвечаю: Вы — прошлое. Я — будущее! — Елизавета тряхнула головой, рассыпая по плечам светлые локоны. — Они говорят: Всё должно решаться тихо, за закрытыми дверями, совещаниями и компромиссами. А я говорю: Пора открыть эти двери. И впустить в страну воздух! Они спрашивают, готова ли Россия стать частью европейского сообщества, но забывают задать главный вопрос: Готова ли Россия снова стать собо?

На этом моменте я едва сдержался, готовый разразиться аплодисментами. Мы не репетировали речь, она шла от самого сердца Елизавета, это был голос ее крови. Истинное наследие Романовых, которое не смогли бы отобрать, даже лишив ее титула и остатков власти.

И я в очередной раз убедился, что сделал правильный выбор.

Не завидую Мещерскому и прочим марионеткам и кукловодам. Как говорится, мы несем добро и справедливость, и да захлебнутся кровью те, кто усомнится в нашем миролюбии, ибо милосердие наше беспощадно…

Голос Елизаветы, тем временем, уже не звенел — он гремел эхом переполняющей девушку Силы, разносясь даже по звукоизолированной студии.

— Я не позволю тем, кто прячется за масками союзников, разорвать мою страну на куски под предлогом заботы. Я не позволю подставным правителям диктовать нам курс, — продолжила Елизавета. — Ни один иностранный монарх, ни одна компромиссная фигура, согласованная в кабинетах за границей, не будет править здесь — потому что эта земля принадлежит нам. И никто не вправе указывать, кому на ней жить! Я не несу с собой войну. Я не призываю к мятежу. Но я не уступлю! Я пришла, чтобы вернуть то, что было отнято. И я это верну! — Елизавета опустила голову и закончила уже почти шепотом: — Во имя памяти моего отца. Во имя моей семьи. Во имя моего народа. Во имя всех, кто верит, что правда — ещё не забытое слово.

— Счетчики сдохли, — пробормотал Корф. — Но это уже не важно. Во всех новостях, во всех сетевых трансляциях одно и тоже. Нас смотрит весь мир!

— Что там у группы два? — поинтересовался я, возвращая товарища к реальностию

— На позициях. Ждут сигнала. Готовы к штурму.

— Хорошо. Ждите команду.

Елизавета, тем временем, сделала короткую паузу, посмотрела в камеру полными грусти глазами и заговорила снова. Уже негромко, но все так же выразительно.

— Я не питаю иллюзий. Я знаю, что мой голос опасен для тех, кто сегодня правит из тени. Для тех, кто боится правды сильнее, чем любого врага. Они называют себя хранителями порядка. Говорят о законе, о стабильности. Но их закон — это страх. Их порядок — это тюрьма. — Елизавета сдвинула брови. — Им мало убить императора. Им мало окрасить в черное мой дом, мое имя, мою судьбу. Теперь они затыкают рот каждому, кто осмелился говорить вслух, что трон пуст — и что они лишь временные узурпаторы, заполнившие вакуум власти. Они боятся. Боятся тех, кто служит не им — а Родине.

Снова эффектная театральная пауза, чтобы дать зрителям осмыслить услышанное, и тут же продолжение:

— Совсем недавно в застенки Петропавловской крепости был брошен человек. Офицер. Герой. Сергей Юрьевич Гагарин! — отчеканила Елизавета. — Капитан особой гардемаринской роты. Один из тех, кто дал присягу народу и короне и остался ей верен. Один из тех, кто посмел встать на мою сторону. Кто не предал. И знаете, в чём его преступление? Он не убивал. Не нарушал приказ. Он всего лишь… не промолчал! За это его заковали в цепи. За это его объявили преступником. За это его пытались стереть — как и многих других до него. — Елизавета посмотрела прямо в камеру. — Но я скажу это прямо: я не боюсь. Я не забуду. И я не оставлю своих. Потому что быть монархом — это не титул и не корона. Это ответственность. Это долг. Я не могу называть себя вашей императрицей, если в этот самый момент мой офицер сидит в сырой камере за то, что исполнил свой долг. И потому я готова действовать. Не словами, а делами. Не завтра, а сегодня!

— Круто! — одними губами прошептал Поплавский. — Ну круто же…

Вы спросите, насколько серьезны мои намерения? — Голос Елизаветы снова окреп, зазвенев колоколом. — Сейчас я вам это продемонстрирую!

— Группа два, пошли! — прошипел я в наушник. — Корф, картинку!

— Работаем!

Я сделал знак Елизавете и перевел взгляд на студийный монитор, дублирующий картинку в эфире. На экране появилась панорама Петропавловской крепости, снятая с высоты почти что птичьего полета.

Коптер. Зависнув над центром крепости, он медленно повернулся вокруг своей оси, взял в фокус Иоанновский мост и приблизил изображение. Когда я увидел, на чем именно он сфокусировался — чуть не поперхнулся.

В подробной разработке операции освобождения Гагарина-младшего я не участвовал: эту часть его отец взял на себя лично. Я ничуть не сомневался в его аналитических способностях, не сомневался, что он найдет достаточно людей для штурма изыщет, найдет оружие, технику, материальную базу, но…

— Танк? — выдохнул я. — Серьезно? Да где вы его, мать вашу, взяли?

Огромная туша тяжелобронированного чудовища в сопровождении отряда пехоты, тем временем, замерла у моста, повернула башню и плюнула огнем из ствола, разом окутавшись клубами дыма. А когда дым рассеялся, в проем, оставшийся на месте главных ворот, уже входила штурмовая группа, возглавляемая знакомой фигурой в пальто и с тростью под мышкой.

— Корф, смена ракурса! — пробормотал я.

Секундная заминка — и картинка изменилась. Сейчас трансляция шла с тактической камеры на шлеме одного из бойцов.

Гагарин-старший вошел во двор Петропавловской крепости, как в собственную столовую. Неспешно, вразвалку, со скучающим выражением на лице. Но я знал: именно сейчас старик играет на публику. На самом деле его поглощает ярость, и выплесни он ее — в этом адском пламени расплавятся даже древние камни бастионов.

Бронетранспортер в глубине двора шевельнул башней… и тут же отлетел в сторону, врезался в стену и замер наполовину расплющенной консервной банкой. Гагарин же, даже не сбившись с шага, продолжал движение вперед.

Откуда-то из караулки выбежали несколько бойцов, вскинули автоматы… И медленно опустили их, узнав Гагарина. После чего развернулись и вернулись в здание. Я мысленно поблагодарил их за разумное решение. Изломанные тела в прямом эфире — последнее, что нам нужно, а за то, что старик сдержится, открой бойцы по нему огонь, я бы ручаться не стал.

Пока что картинка выглядела прекрасно.

Дойдя до Петровских ворот, Гагарин сделал нетерпеливый жест рукой — и многотонная махина рассыпалась в щепки. Я лишь качнул головой: демонстрация силы выходила более, чем впечатляющая.

… Особенно если учитывать, чем она закончилась.

Видимо, кто-то внутри не стал ждать, пока историческое здание разберут по кирпичику, и принял правильное решение. Потому что за воротами Гагарина уже ждал не кто иной, как его сын в сопровождении…

Ого, аж целого коменданта крепости! Вот это красиво, как по заказу! Скажешь — и не поверят, что это не было отрежиссировано. Старший Гагарин порывисто шагнул вперед, обнял сына, а потом бросил на коменданта уничтожающий взгляд и неспешно направился к выходу.

— Корф, вырубай! — улыбнувшись, скомандовал я.

Продемонстрированного было более, чем достаточно. Бескровная, но решительная операция, капитуляция коменданта и освобождение Гагарина-младшего — все, как по нотам. Даже планируй мы все это заранее, лучше бы точно не получилось.

Все. Пора заканчивать.

Будто услышав мои мысли, в наушнике заговорил кто-то из родственников Камбулата.

— У здания машины. Выгружается спецназ. Будут штурмовать. Связать их боем?

Я лишь хмыкнул. Резиноплюи против Дара и автоматов? Я, конечно, ценю такую верность и преданность, но зачем нам напрасные жертвы?

— Нет. Отходите по условленному плану. Мы уйдем сами.

— Принято.

А в эфире, тем временем, снова раздался звонкий девичий голос.

— Вы только что видели, как мы вернули свободу человеку, несправедливо брошенному в застенки. Не в теории. Не на словах. На деле! — проговорила Елизавета. КапитанГагарин — на свободе. Он жив. И скоро будет рядом с нами. Потому что я не отрекаюсь от своих. Не торгуюсь. Не молчу… А теперь подумайте: если я готова подняться за одного, что я сделаю ради всех вас? Ради всей Империи?

— Время… — едва слышно выдал на канал Корф. — Уходите. Уходите, черт бы вас…

— Тихо! — прошипел Поплавский. — Не мешай слушать!

— Я не прошу вас идти за мной вслепую. Не требую веры. Я лишь прошу — откройте глаза. Посмотрите, кто стоит у руля сейчас. Посмотрите, кого они бросают в подземелья. Кого называют врагами. Кто на самом деле боится правды. Я — не узурпатор. Я не пришла брать чужое. Я возвращаю своё! — вещала Елизавета для десятков миллионов застывших у экранов людей. — Мою страну. Моё имя. Моих людей. Я не веду вас в хаос. Я возвращаю вам порядок, честь и достоинство. Возможно, путь будет долгим. Возможно, трудным. Но он будет — нашим! Без лжи. Без страха. Без тех, кто торгует родиной за обещание покровительства и стабильности. Я — Елизавета Александровна Романова. Дочь Императора. Та, кого пытались стереть из истории. Но история помнит. И история — жива. Я — ваша императрица! И я вернулась.

— Выключай! — скомандовал я.

Щелкнул тумблер… И через секунду студия разразилась аплодисментами.

Хлопал не только наш отряд. Хлопали все: техники, операторы, мужик в костюме и даже девушка-диктор. Елизавета зарделась и сделала шаг в сторону, уходя из-под света софитов. Только сейчас я понял, чего стоила ей эта речь. Бедняжка побледнела, на лбу выступил пот… Но она продолжала держаться. Кремень!

— Как получилось? — подойдя ко мне, тихо спросила Елизавета.

— Великолепно, ваше величество! — Я ответил ничуть не покривив душой. — Просто великолепно!

— Спецназ вошел в здание, — доложил Корф. — У вас пара минут, не больше.

— А мы уже закончили, — хмыкнул я. — Судари и сударыни, всем спасибо за сотрудничество… Господа офицеры! Полагаю, что нам пора.

С этими словами я развернулся и ударом мощного Молота вынес одну из стеклопаналей. В студию ворвался порыв ветра, взметнув со столов бумаги и уронив что-то из оборудования, а я сбросил рюкзак и вынул из него тугой сверток.

— Ваше высочество, броню и разгрузку долой, — распорядился я. — Думаю, они нам больше не понадобятся, а вот лишний вес будет помехой.

— Помехой для чего?

Елизавета, которую я намеренно не посвящал в детали отхода, хлопнула ресницами.

— Для самого захватывающего приключения в жизни… Вы когда-нибудь задумывались, отчего люди не летают как птицы? — усмехнулся я и развернул вингсьют в рабочее положение. — Нет? Что ж, тогда самое время. Потому что сейчас Санкт-Петербург увидит такой журавлиный клин, равного которому еще не было в этом небе… Бойцы! По костюмам!

Глава 26

Ветер хлестнул по лицу увесистой пощечиной — так, что шея хрустнула. Даже на высоте восьмидесятых этажей воздух все равно оставался горячим. Влажным и плотным, почти как кисель, сквозь который мне приходилось буквально пробиваться, вкручиваясь в пропахшие бензином и пылью объятия родного города.

Люди не летают, подобно птицам — но сегодня мы решили нарушить извечное правило и отрастить крылья. Вингсьют, высокотехнологичное чудо из известных разве что Корфу материалов наполнился ветром, и на мгновение показалось, что я и вовсе не падаю, а застыл на месте, едва покинув студию государственного канала. Секунды растягивались в вечность, и позади остались не только подробности операции, но и вообще все — теперь я был один на один с развернувшейся панорамой, знакомой до мельчайшей черточки далеко внизу.

Как и положено командиру, я уходил последним. В полусотне метров подо мной клином раскрывалась «стая» бойцов гардемаринской роты. Разумеется, никто так и не успел толком подготовиться к полету, но у парней хватало опыта десантных операций, и они летели красиво и ровно, почти на одинаковом удалении друг от друга — чуть ли не строем.

Две фигуры забрали левее — только у Камбулата с Поплавским хватило глупости… то есть, положенной военным морякам отваги лететь через залив в сторону Васильевского. Их страховали с воды, но я все равно еще несколько мгновений смотрел вслед товарищам, будто мое внимание каким-то образом могло защитить их от неприятностей.

Где-то позади внизу раздался сердитый треск, и в небо следом за крылатыми силуэтами потянулись огненные нити. Пулеметчик мог бы выбрать целью основную группу, но почему-то решил попытаться поймать двойку, уходящую над водой. Одна из фигур степенно и тяжеловесно нырнула вниз, уходя от трассеров, а вторая…

Вторая, длинная и тощая, лихо закрутилась и принялась выдавать хитрые фигуры, будто нарочно дразня стрелка. Тот смещал прицел, раскрывая смертельный огонь веером, но никак не мог поймать пляшущего в густой вечерней синеве крылана. Поплавский будто родился прямо в вингсьюте и летел так, будто все свои неполные двадцать лет только этим и занимался.

Убедившись, что с друзьями все в порядке, я чуть сдвинул руки, уменьшая площадь крыла и бросая тело в крутое пике — чтобы поскорее догнать летящую чуть в стороне от остальных крохотную фигурку. Наше бесценное сокровище — то, что я должен был любой ценой оберегать лично. И перед прыжком в пустоту, и после приземления и, что самое важное — все полтора десятка километров пути сквозь ветер.

Тяжелые и и крепкие гардемарины, пусть даже уже без бронежилетов и оружия, шли клином на Лисий Нос, где их уже ждали товарищи на автомобилях. Нам с Елизаветой предстояло лететь чуть ли не вдвое дальше, и какая-то часть меня до сих пор не верила, что это вообще возможно. Одаренный моего ранга вполне способен выдать достаточно энергии, чтобы удерживать облаченное в вингсьют тело в воздухе и все тридцать километров, однако племянница такого уровня пока не достигла.

Зато весила раза этак в полтора легче — и казалось, что гравитация над ней вообще не властна. Гардемаринский клин уже ушел вниз, а мы все так же мчались почти параллельно земле, потеряв всего несколько десятков метров высоты. Я почти догнал Елизавету, и пейзаж под крыльями вингсьютов мелькал так быстро, что я едва успевал его разглядеть.

Машины — крохотные, будто игрушечные — берег с пляжем, невысокие домики в Лисьем Носу и Приморское шоссе, вдоль которого тускло поблескивающей стальной змеей выгибалась железная дорога. Я инстинктивно попытался подрулить, заходя на медленно ползущий по рельсам поезд, но тут же снова спрямил траекторию. В небе нет ни встречных авто, ни светофоров, ни перекрестков, и самый короткий и быстрый путь — прямой.

Елизавета сообразила куда раньше, а теперь и я нацелился шлемом в нужную точку, чуть расслабил плечи, уменьшая площадь крыла, и помчался вперед, еще больше набирая скорость. Домики внизу сменились лесом на берегу залива, но потом начались снова. Налетевший с залива ветер чуть не забросил нас в озеро, однако мы с Елизаветой кое-как выровнялись и вернулись на курс. Прямо над шоссе и дальше вперед — туда, где на пути уже маячили силуэты немногочисленных высотных домов.

— Ваше высочество… — Я нащупал на разгрузке кнопку рации. — Парашют. Кажется, уже пора.

— Нет! — отозвался сквозь завывание ветра в ушах задорный девичий голос. — Рано! Я… я справлюсь!

Сердце будто сдавило стальными клещами, время застыло, но я мог лишь наблюдать, как крохотная крылатая фигурка мчится прямо на громадину из бетона и стекла. Елизавете не хватало совсем немного, всего каких-то десять-пятнадцать метров высоты, чтобы пролететь над крышей.

Неужели она не видит⁈

— Ваше высо… — простонал я.

— Я смогу!

Дар вспыхнул, расходясь в стороны волнами первозданной мощи, и уже готовый врезаться в стену силуэт подбросило вверх. Елизавета ловко прошмыгнула между двумя огромными антеннами и снова рухнула, теряя высоту — но теперь ей больше ничего не угрожало. Мы летели над частным сектором, и домишки в один-два этажа были не опаснее сосен, которые уже тянулись к нам зелеными ветвями.

— Левее, ваше высочество, — напомнил я. — Садиться в парк небезопасно.

— Я и не собираюсь!

Елизавета рассмеялась и, сложив крылья, завалилась в сторону залива. Пролетела еще немного и, наконец, раскрыла парашют. Дернулась и повисла на стропах, разом теряя две трети скорости, и уже совсем неторопливо поплыла дальше вниз, пролетая над верхушками сосен и подковой изгиба железной дороги в сторону песчаного пляжа.

Я тоже взялся за кольцо на плече, но буквально в нескольких десятках метров над землей передумал. Рухнул еще дальше вниз и только потом затормозил, разом выплеснув в горячий ветер половину резерва. Расправил крылья вингсьюта, выгибаясь навстречу восходящему потоку и поднял Щит.

Еще немного… Есть!

Песок врезался в подошвы берцев, но вместо того, чтобы вцепиться и переломать мне все кости, послушно расступился. Я рухнул на одно колено и проехался по пляжу, оставляя за собой глубокую борозду. На мгновение показалось, что даже силы Дара не хватит, чтобы полностью поглотить энергию удара, суставы застонали, выкручиваясь, но усиленное Конструктами тело все же выдержало.

Я приземлился, так и не раскрыв парашют.

И тут же бросился встречать падающую с небес государыню, на ходу сбрасывая ненужный уже крылатый костюм. Елизавета подогнула ноги, как я ее учил, и чуть подтянулась на стропах. Мягко опустилась на пляж, пробежала несколько шагов, но потом все же запнулась, упала и покатилась по песку, увлекаемся смятым куполом.

— Ваше высочество! — Я подскочил, рухнул рядом, рванул из чехла на боку тактический нож и несколькими быстрыми движениями откромсал натянувшиеся от ветра стропы. — Вы… ты в порядке⁈

— Живее всех живых! — Елизавета рассмеялась и крепко обняла меня за плечи. — Господь милосердный, мы это сделали… Ведь сделали⁈

— Целиком и полностью! — Я кое-как встал и протянул руку. — Но не стоит оставаться здесь. Вся местная полиция наверняка уже стоит на ушах.

Где-то вдалеке завывали сирены, однако я не слишком-то волновался: вряд ли хоть кто-то у «Кукурузины» успел заметить, куда именно умчались две крылатые фигурки, отделившиеся от основного клина. А для немногочисленных людей на пляже странная парочка в вингсьютах была зрелищем пусть и не вполне обычным, но уж точно и не самым интересным: в Курорт на берегу залива каждое лето приезжали любители виндсерфинга, кайтинга и прочих экстремальных развлечений. Разумеется, кто-нибудь непременно вспомнит, что видел нас — но это случится куда позже. А сейчас…

Сейчас нас заберут отсюда. Разглядев среди деревьев здоровенный черный джип, я на мгновение напрягся — и тут же облегченно выдохнул и помахал рукой. Машина ускорилась, перескочила через поребрик и, пробуксовывая, понеслась по песку в нашу сторону.

— Вот и все, ваше высочество. — Я стянул с плеч Елизаветы вингсьют. — Пора ехать домой.

Джип круто развернулся и замер буквально в нескольких шагах передо мной. Двери, впрочем, пришлось открывать самим: я загрузил племянницу на заднее сиденье, а сам обежал машину и плюхнулся на кресло справа от водителя.

— Ты сумасшедший! — прошептала Алена, стискивая меня в объятиях. — Почему без парашюта⁈

— А, собственно, зачем? — усмехнулся я. — По-моему так тоже неплохо.

— Ты… Да ну тебя!

Алена явно хотела высказать мне все и сразу: и за операцию, в которой я мог запросто поймать пулю или атакующий элемент, и за полет над городом, и уж тем более — за лихое приземление без парашюта, которое я выполнил… да, в общем, без особой причины.

Просто потому, что мог.

— Дурак… — едва слышно прошептала Алена.

И поцеловала меня — в первый раз. Неуклюже, едва не прикусив губу, но так жарко, что это уже ничуть не напоминало ни поздравление с удачно сработавшим планом, ни благодарность за спасение старшего брата, ни уже тем более что-то обезличенно-дружеское.

Наверное, поэтому поцелуй и затянулся.

— Кхм… — Елизавета на заднем сиденьи демонстративно откашлялась. — Мне приятно наблюдать, как вы рады снова друг друга видеть, но… Господи, я вам не мешаю?

— Нет, ваше высочество, — рассмеялся я. — Ничуть.

— И все же задерживаться здесь не следует. — Алена с явной неохотой выпустила меня из объятий и взялась за руль. — Полиция уже скоро будет здесь.

— Я так не думаю. — Я развалился в пассажирском кресле. — Полагаю, у них сегодня и так хватит работы.

Я уже минуты две как переключил рацию обратно на общий канал, и, судя по переговорам, в городе творились те еще дела. Кое-какие сегодняшние события были запланированы мною заранее, однако некоторые, похоже, случились и сами по себе. Захват телестудии и выступление Елизаветы в прямом эфире центрального канала было лишь первым камушком, а штурм Петропавловской крепости и вовсе обрушил на Петербург целую лавину.

Где-то на юге стреляли, гвардейские полки, преданные Морозову, прорывались из города, пробивая дорогу тяжелой техникой, и к ним, кажется, присоединялись и спецы, и регулярные части… Корф подключился к полицейской частоте, отмечал точки на карте, и, судя по его докладу, Мещерский со своими людьми кое-как контролировал только самый центр вокруг Зимнего.

И то не целиком.

— И что теперь? — поинтересовалась Елизавета, когда Алена вырулила с пляжа на дорогу. — Какие… какие у нас планы?

— Полагаю, сейчас вам лучше отдохнуть, — отозвался я. — Желательно до утра. А я собираюсь нанести визит одному брауншвейгскому герцогу.

Глава 27

Алена высадила меня в Репино, где на неприметной улочке меня уже ожидал такой же неприметный автомобиль: серенький ибериец «Тескоко». Бюджетная малолитражка, коих полно на улицах Санкт-Петербурга. Впрочем, серьезных задач перед ним и не стояло: все, что нужно от машины — доставить меня из точки А в точку Б, а потом увезти обратно. Без погонь, таранов и лихих маневров.

По крайней мере, я на это очень надеялся.

То, что в городе происходит… происходит нечто, стало ясно уже на въезде. Там, где еще сегодня днем стоял блокпост, нынче лишь сиротливо маячили бетонные блоки, да дымился остов сгоревшего бронетранспортера.

Я присмотрелся. Нет, герба на закоптившемся железе не разобрать, но, полагаю, принадлежал он лояльным Мещерскому полкам, которые решили погеройствовать и встать на пути «преображенцев» или «семеновцев»… Что ж. Жаль, конечно, но ничего не поделать: не бывает совсем мягких переворотов, жертвы в любом случае неизбежны. И хорошо, если эти останутся единственными.

Хотя в глубине души я понимал — не останутся. Но в данном случае как нельзя лучше подходит поговорка «Цель оправдывает средства». По крайней мере я в этом был уверен.

Несмотря на дерзкий захват телестудии, улицы были практически пусты. Ни патрулей, ни кордонов, обязательных по плану «Перехват». Просто потому, что самопровозглашенным властям резко стало не до этого. Опустив стекло, я впустил в салон приятный летний ветерок, а вместе с ним в машину ворвались звуки отдаленной перестрелки и рев тяжелой техники. Наш выход в эфир оказался той самой костяшкой домино, что повлекла за собой цепную реакцию, укладывая остальные целыми рядами.

Мне даже не нужно было связываться с соратниками, включать новости или заходить на городские порталы, чтобы понять, что происходит. Преданные Морозову и Совету Безопасности войска брали под контроль стратегически важные объекты: окружали воинские части, занимали аэродромы, оцепляли полицейские участки… Рабочая рутина государственного переворота. Когда-то я все это уже проходил, разве что тогда события развивались гораздо стремительнее и жестче. Сейчас — хотелось надеяться — все случится гораздо проще и бескровнее.

Да, кто-то будет до конца пытаться исполнить свой воинский долг, так, как он его видит, но гораздо больше окажется тех, кто сложит оружие, отказавшись стрелять в своих же однокашников. Не в последнюю очередь это заслуга наших ошеломительных побед в медиапространстве — интервью с Маской и выступления Елизаветы в прямом эфире.

Люди устали. Сначала Келлер, потом Морозов, за ним — Мещерский… Целая череда громких самовыдвижений утомила всех, и появление Елизаветы, крови от крови и плоти от плоти покойного императора, очень многие восприняли, как благо. Мы обозначили себя как нельзя более вовремя, подгадав идеальный момент, и теперь чаша весов все сильнее клонилась в нужную сторону.

Раздался холодящий кровь вой, и я выглянул в окно. Над городом прошел штурмовик, заставляя машины притормозить, а редких прохожих — втянуть голову в плечи. Самолет свалился было в пике, заходя на цель, но в последний момент выровнялся и ушел на разворот, удаляясь.

Здравый смысл возобладал. То ли у самого пилота, то ли у его непосредственного руководства. Я улыбнулся. Гражданской войны, на которую так рассчитывали многие за пределами Империи, не будет. Страна не утонет в крови. Думаю, командующие остальными войсками, оказавшихся сейчас запертыми в своих расположениях, проявят не меньшее благоразумие, и уже к утру столица будет в наших руках. По крайней мере, важнейшие ее объекты. Время Зимнего еще не пришло…

Но скоро придет.

Впрочем, это было не моей заботой. По крайней мере в данный момент — сейчас у меня другая задача. Не менее, а может быть, и более важная, чем изоляция воинских соединений, способных сорвать наш план.

Благополучно добравшись до Крестовского острова, я свернул в переулок, не доезжая до нужного мне адреса примерно квартал, остановил машину и заглушил двигатель. Откинувшись в кресле, прикрыл глаза. Все же бешеный темп событий последних дней умотал даже молодое и усиленное Конструктами тело.

Ладно, ничего, сейчас посижу пару минут — и в порядке.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох… Нормально. Пора работать.

Выбравшись из машины, я открыл багажник, достал из него спортивную сумку и принялся снова облачаться в черный штурмовой комбинезон. Разве что экипировку сменил: вместо тяжелого полноразмерного бронежилета взял легкий плейт-карриер, практически не стесняющий движения. В петлю на боку ушла короткая резиновая дубинка с интегрированным шокером, на бедро — тазер. Из боевого оружия при мне остался только пистолет в кобуре на груди и нож.

Правда, пускать в ход я их собирался только в самом крайнем случае. И на этот раз не потому, что противостоять мне будут подданные Империи… А вовсе даже наоборот. Если ситуация обернется совсем плохо, я, конечно, церемониться не стану, но пока лучше обойтись без международного скандала.

И так сколько их еще предстоит…

Проверив снаряжение, я закрыл багажник, и, стараясь держаться в тени, двинулся по переулку. Свернул, миновал несколько домов и остановился неподалеку от нужного.

Его светлость герцог Брауншвейгский выбрал в качестве резиденции шикарный особняк. По иронии судьбы — совсем неподалеку от той дачи, которую я разворотил ударом луча смерти, направив секретное оружие Распутина против него самого.

Непонятно, почему Георг не воспользовался приглашением кого-то из местных сторонников, готовых предоставить его светлости в пользование собственные дворцы, но мне так было даже лучше. Вломиться в тот же дворец Юсупова на Мойке было бы куда сложнее, а здесь…

Сверившись со схемой в телефоне, заботливо выданной Корфом, я прикинул слепую зону камер наблюдения, коротко разбежался, и, слегка подтолкнув себя Даром, взлетел на каменную стену. Распростерся на гребне, осмотрелся, изо всех сил напрягая ночное зрение.

Ага. Есть. Темная фигура неспешно двигалась по периметру, совершая традиционный обход. Но расслабленно и без огонька, лишь отдавая долг служебным обязанностям. Дождавшись, когда часовой пройдет под стеной, я, не мудрствуя лукаво, просто свалился на него сверху. Сгруппировавшись в полете, приземлился за его спиной, взял в захват, провел удушающий, и уже через несколько секунд укладывал бесчувственное тело в траву.

Кляп, пластиковые стяжки… Готово, можно двигаться дальше.

Пользуясь тем, что форма у нас с иберийцами была практически одинаковой, дальше вдоль забора я шел, не скрываясь. В темноте черные комбинезоны не различишь даже с пяти шагов, а когда я подберусь ближе — сображать уже будет поздно.

Увидев темную фигуру, идущую навстречу, я аккуратно потянул из петли на поясе дубинку. Подпустил часового ближе, бросил взгляд влево, и, дождавшись, когда от крыши, на которой, теоретически мог сидеть наблюдатель, нас прикроет раскидистое дерево, резко бросился вперед. Наконечник дубинки ткнулся в шею иберийца, я нажал кнопку, и боец дернулся, когда его прошил мощный электрический разряд.

Отдернув дубинку, я крутанулся вокруг своей оси, оказавшись у иберийца за спиной, и, коротко размахнувшись, обрушил дубинку ему на затылок. Бедняга рухнул, как подрубленный, я подхватил тело и оттащил его в сторону.

Минус два. Плохо. Я все же надеялся проскользнуть незамеченным. Чем больше я глушу иберийцев, тем выше вероятность, что кого-то из них хватятся. А это мне совсем не нужно.

Спеленав бойца, я наплевал на конспирацию вместе с незаметностью и рванул через открытое пространство к дому. Скользнул вдоль стены, ухватился за водопроводную трубу и быстро полез вниз.

Минута — и я на крыше. Пригнувшись, чтобы не маячить на фоне неба, я быстро двинулся вдоль карниза, поглядывая по сторонам. Наблюдателя на крыше, кажется, все же не было, но я решил не рисковать. Присев, я достал из кармана телефон, убавил яркость до минимума и сверился с планом здания.

Да, это здесь. Что ж, поехали.

Несколько движений — и вот я уже мягко приземлился на балконе. Присел, послушал ночь: тихо. Отлично. Продолжим.

Я планировал потратить на проникновение больше времени, готовясь вырезать часть стекла, чтобы разблокировать ручку двери, но все оказалось куда проще: видимо, его светлость не жаловал кондиционеры, и дверь на балкон оказалась приоткрытой.

Качнув головой, я усмехнулся легкомысленности иберийцев. Да и Мещерского, пожалуй, тоже. Будь Георг моей последней надеждой, я бы засунул его в самый глубокий подвал Зимнего, окружив двойным кольцом Одаренных и тройным — автоматчиков. А здесь… Даже обидно.

Иберийский стыд.

Проскользнув внутрь комнаты, я замер на пороге и огляделся. Георг, раскинувшись звездой поверх одеяла, мирно сопел на кровати. Улыбнувшись этой умильной картине, я пересек комнату, взял стул и подставил его спинкой под дверную ручку. Не бог весть какая защита, но пару лишних секунд она мне, в случае чего даст.

Второй стул я поставил его у кровати Георга. Уселся, достал пистолет из наплечной кобуры и неспешно накрутил глушитель. После чего положил оружие на колени и театрально откашлялся.

Нужно отдать Георгу должное: отреагировал парень достойно. Рука рванулась под подушку, а сам он сжался, подобно взведенной пружине, готовой распрямиться в любую секунду.

— Не стоит, ваша светлость, — мягко проговорил я. — Вы же знаете: я успею первым.

Георг на миг замер, выдохнул, а потом медленно убрал руку из-под подушки и сел на кровати.

— Какой неожиданный сюрприз, Владимир, — проговорил он, внимательно глядя на меня. Но главным образом — на пистолет. — Чем обязан столь позднему визиту?

— Доброй ночи, Георг, — кивнул я. — Да вот проходил мимо, решил заскочить, поболтать немного.

— Боюсь, сейчас не самое подходящее время для болтовни, Владимир, — Георг изо всех сил пытался держать лицо, и, должен признать, ему это удавалось.

— Увы, боюсь, более подходящего уже не найти, — со вздохом ответил я. — К тому же эта болтовня в интересах вашей светлости.

— Я думал, мы давно на «ты», Владимир, — настороженно проговорил Георг. — После всего, через что нам пришлось пройти вместе, после того боя на буксире, после…

— Я помню, Георг. Помню обо всем, — ответил я. Уже серьезно, без всякой тени издевки или иронии. — И только поэтому я трачу свое время на этот разговор. И, как я уже сказал, он в твоих интересах.

— Я очень внимательно слушаю.

— Помнится, у тебя было ко мне некое интересное предложение, — проговорил я.

Георг удивленно вскинул брови.

— Должен сказать, ты выбрал весьма экстравагантный способ его обсудить, — хмыкнул он, понемногу беря себя в руки. — Это точно не могло подождать до утра?

— Не могло, — кивнул я. — Утром будет поздно. Потому что я пришел не обсуждать твое предложение, а сделать тебе другое.

— Как интересно, — Георг явно через силу улыбнулся. — Я весь внимание.

— Уезжай. — Я не до конца совладал с голосом, и в нем проскользнула вся накопившаяся усталость. И от этого слова прозвучали еще весомее. — Просто уезжай, не мешкая. Как только рассветет… а лучше прямо сейчас. Уезжай и больше никогда сюда не возвращайся.

— С какой стати? — вскинулся Георг. — Кажется, ты не понимаешь, Владимир. Завтра меня…

— Нет, это ты не понимаешь, — Я легонько постучал глушителем пистолета по колену. — Если хочешь сказать, что завтра тебя назовут законным преемником покойного императора — вынужден тебя разочаровать. Завтра это будет совсем другая страна. А для тебя, если ты не примешь мое предложение, завтра не наступит вовсе. Я здесь только из уважения к тому, что ты в нужный момент не подвел, не испугался и прикрыл мне спину. Пусть даже и преследуя собственные интересы, — усмехнулся я. — Боевое братство для меня не пустой звук, но… У меня нет выбора, Георг. А у тебя выбор пока еще есть. Потому я предлагаю в последний раз: просто уезжай.

Георг внимательно посмотрел на меня, перевел взгляд на пистолет и спросил, кажется, уже приняв решение:

— Почему ты уверен, что я сдержу слово? Ведь я могу сейчас пообещать тебе уехать, а завтра…

— А завтра ты погибнешь, — сухо ответил я. — Возможно, как герой, но погибнешь. И это чертовски обострит отношения между странами во всей Европе. Возможно — вплоть до объявления войны. Скажи, Георг, ты любишь свой Брауншвейг?

— Д-да… — явно не понимая, к чему я веду, выдавил из себя Георг.

— Тогда возвращайся домой — или ты его больше не увидишь. Ты неплохой парень, но умудрился влезть в игры больших и очень злых мальчиков, Георг. И в этих играх с самого начала тебе уготована весьма незавидная роль. Мальчика для битья, марионетки, повода для войны — выбирай, что тебе больше нравится. — Я покосился на дверь. — Неужели ты хоть на минуту мог допустить, что тебе и впрямь позволят править, а не только носить корону?

Георг промолчал.

— У этой страны уже есть правитель. И это не ты. Потому подумай, о чем я тебе сказал.

Я встал и принялся скручивать глушитель со ствола. Сейчас я окончательно осознал, насколько сильно устал… А еще понял, что мне чертовски жаль Георга. Неплохого, в общем-то, мальчишку, который заигрался во взрослые игры, посчитав себя значимой фигурой.

Что ж. Лучше получить прививку от наивности, чем пулю.

Сунув пистолет в кобуру, я шагнул к балкону. На пороге задержался, обернулся и проговорил:

— Надеюсь, что ты примешь правильное решение. Удачи, Георг.

Взявшись за перила, я одним движением перемахнул через них, отправляя тело в темноту.

Земля мягко толкнулась в ноги, и в тот же момент откуда-то издалека донесся звук мощного взрыва, а горизонт осветила яркая вспышка. Я вздохнул, и, продолжая держаться в тени, двинулся обратно к забору.

Кажется, это будет чертовски длинная ночь.

Глава 28

— Все… все готово.

Морозов замялся, и непродолжительный и по-военному емкий доклад завершился будто бы на полуслове. За прошедшие пару недель старик, похоже, так и не смог решить, как ко мне обращаться — то ли в соответствии с чином и титулом почившего десять лет назад генерала и светлейшего князя, то ли как к прапорщику Острогорскому… То ли как к некому усредненно-безликому Владимиру Федоровичу, которого, тем не менее, называл на «ты».

Правда, исключительно с глазу на глаз.

— Вольно, генерал, — усмехнулся я. И, оглядевшись по сторонам, добавил: — Да ладно тебе, старик. Как-нибудь разберемся.

На мгновение в глазах под кустистыми седыми мелькнуло что-то вроде благодарности, но взгляд Морозова тут же снова стал сначала строгим, а потом и сердитым. Разумом старик, конечно же, понимал, кто стоит перед ним, однако окончательно смириться с юнцом в качестве главнокомандующего объединенными силами гвардейских полков и особой гардемаринской роты так и не смог. Многоопытному вояке и главе Совета имперской безопасности не слишком-то нравилось подчиняться какому-то там прапорщику.

Пусть даже не совсем обычному.

А подчиняться приходилось. Не то чтобы я так уж сильно тянул на себя одеяло, однако безграничное доверие Елизаветы добавляло мне очков в глазах всех союзников — от старших офицеров «преображенцев» и «семеновцев» до самых дремучих старцев из многочисленной камбулатовской родни.

Формально моя должность называлась «советник по особым вопросам», но на деле это означало… скажем так, что-то куда большее.

— Как-нибудь разберемся, — эхом повторил Морозов. — Начали за здравие. Теперь бы еще закончить… как положено.

Первые машины с гвардейскими знаменами на башнях и турелях появились на улицах Петергофа еще на рассвете, и буквально через несколько часов город был в наших руках. Пускай не так уж тихо, зато мирно: без единого выстрела, взрыва гранаты или хотя бы увесистого удара прикладом или армейским ботинком. Гражданские чины поспешили поприветствовать новую хозяйку, местная полиция взяла под козырек, а расквартированные в Петергофе регулярные части… В общем, вояки просто продолжали службу, как ни в чем не бывало. И если кто-то из полковников и получил распоряжение поднять бойцов по тревоге и незамедлительно воспрепятствовать мятежу гвардии, то приказы из министерства — или откуда там они вообще теперь могли поступать? — таинственным образом затерялись по пути к непосредственным исполнителям.

Прямо как в девяносто третьем.

— Справимся. — Я отодвинул занавеску и указал на колонну техники, неторопливо катившейся по Санкт-Петербургскому шоссе. — Я не так уж хорошо разбираюсь в политике, но по-моему это называется «триумф».

Горожане встречали гвардейцев с цветами и имперскими флагами. Примерно четверть из собравшихся вдоль центральных улиц согнали в добровольно-принудительном порядке ушлые местные чиновники из тех, кто уже успел сообразить, что ветер переменился. Но остальные явно пришли сами — просто потому, что хотели хоть одним глазком увидеть будущую императрицу.

— Город наш… пожалуй, — с явной неохотой проворчал Морозов. — Но остальное еще предстоить взять.

— Возьмем. — Я пожал плечами. — Как будто у нас есть выбор.

На этом беседу, пожалуй, следовало закончить. Старик кое-что смыслил в боевой работе пехоты и тяжелой техники в условиях плотной застройки, однако вряд ли так уж хорошо представлял, что делать дальше. Впрочем, как и я сам — просто улучшенный Конфигураторами восемнадцатилетний мозг соображал раз этак в пять быстрее.

— Присмотри пока за ними. — Я кивнул в сторону шагавшего по проспекту строя гвардейцев. — А я проведаю ее высочество. Кажется, пора готовиться к пресс-конференции.

— Не рано? — Морозов приподнял седую бровь. — Ты ведь сам хотел помариновать их подольше.

— Самое время, — отмахнулся я. — Я хочу, чтобы в кадр попало все, что нужно.

К примеру — статские и военные чины, явившиеся к импровизированному «двору» будущей императрицы. Елизавета принимала клятвы в вечной преданности уже третьи сутки подряд, и поток желающих явно не собирался иссякать. Нам даже пришлось выделить чуть ли не весь первый этаж дворца, чтобы ожидающие высочайшего внимания могли ожидать с каким-никаким комфортом. Второй и третий занимали наспех созданные рабочие группы, способные хоть как-то дублировать основные государственные структуры, а штаб мне пришлось вынести «за забор» — в здание Петергофской гимназии.

Которое я как раз и покинул после беседы с Морозовым. Перешел через Правленскую улицу, отсалютовал часовым на воротах и зашагал по парку. Если память мне не изменяла, в это время Елизавета как раз должна была выйти на прогулку. Разумеется, не только для моциона, но и для того, чтобы пообщаться… скажем так, в неформальной обстановке — с теми, кого по той или иной причине не могла принять официально. Я рассчитывал, что многие из столичных родов пожелают тайком отправить в Петергоф своих посланников или представителей.

И, похоже, не ошибся. Я еще не разглядел среди аллей маленькую фигурку, неспешно идущую в окружении темно-красных мундиров гардамаринской роты, однако шагавшую следом за Елизаветой толпу не заметил бы только слепой.

Гражданские, военные чины. Мужчины, женщины и даже дети — кто-то из петербургских аристократов для пущей убедительности явился всем семейством, надеясь, что будущая государыня непременно оценит такую демонстрацию преданности.

Впрочем, куда больше меня интересовали те, кто следовал за красными мундирами на куда более почтительном расстоянии. Среди них, как ни странно, хватало и уже знакомых лиц — тех самых, что я весьма продолжительное время наблюдал в интернациональной свите Георга.

После того, как его светлость герцог Брауншвейгский изъявил желание в спешке покинуть столицу, число его поклонников существенно поубавилось. И большая часть заморских послов и генералов тут же принялась обхаживать Елизавету. Британцы, французы, итальянцы, немцы и еще бог знает кто и не думали отправляться восвояси — видимо, получили от своих президентов и монархов вполне конкретные указания.

Подойдя поближе, я разглядел троих высоких чинов из иберийского посольства. Официальная позиция Мадрида, разумеется, не изменилась, однако его величество Альфонсо Четырнадцатый не постеснялся отправить своих людей в Петергоф. Вряд ли они явились к Елизавете предложить выгодный союз между державами, скорее даже наоборот, однако…

Однако все это что-то да означало. Пусть пока еще не признание законности претензий наследницы рода Романовых на российский престол, но хотя бы теоретическую возможность и такого варианта. Еще неделю назад старик Альфонсо наверняка спал и видел, как бы пристроить на трон в Зимнем своего ставленника, но теперь осторожно стелил соломку и готовился и к другим вариантам.

Хотя бы потому, что политики такого уровня никогда не складывают все яйца в одну корзину.

— Доброго дня, ваше высочество! — Я осторожно раздвинул плечами фигуры в темно-красных мундирах. — Чудесная сегодня погодка, не правда ли?

Четырех молодых парней — младших наследников кого-то из столичных князей — тут же как ветром сдуло. Какая-то из петербургских «желтых» газет — может, даже с подачи Корфа или Маски — записала меня в женихи Елизаветы, и все прочие претенденты на эту вакансию… скажем так, предпочитали держаться подальше от прапорщика Острогорского.

Я не спешил выступить с опровержением — в конце концов, такая новость в каком-то смысле даже играла нам на руку.

— Попозируем немного? — Я осторожно взял Елизавету под локоть. — Завтрашнему выпуску «Ведомостей» определенно не помешает фото для первой полосы.

— Что угодно — лишь бы больше не слушать эту… ерунду.

Ее высочество определенно хотела выразиться покрепче, однако сдержалась. Вряд ли сейчас нас мог подслушать хоть кто-то, кроме моих сослуживцев из особой роты, однако и этикет, и осторожность следовало соблюдать в любом случае.

— Ты готова? — Я чуть ускорил шаг и указал на столпившихся у дворца журналистов. — Самое время вспомнить, что надо сказать этим…

— Не переживай. Я всегда готова.

Елизавета улыбнулась, подмигнула и повернулась навстречу объективам, разом перевоплощаясь из девчонки почти на два года младше меня-нынешнего в без пяти минут царствующую императрицу. Я прошел с ней под руку еще несколько шагов, то и дело щурясь от вспышек фотокамер, но потом все же отстал: совместные снимки отлично годятся для газет, однако с интервью Елизавете лучше справиться самой.

— Евгения Лисовина, первый канал! — От толпы журналистов отделилась невысокая бойкая девушка с короткой стрижкой. — Ваше высочество, буквально на пару слов…

— Доброго дня, сударыня. — Елизавета учтиво склонила голову. — Разумеется. Для ваших зрителей — все, что угодно.

— Насколько нам известно, вы намерены заявить о своих правах на престол! — выдохнула журналистка в микрофон. — Скажите, пожалуйста, каким именно образом вы собираетесь обойти ограничения, которые в подобных случаях накладывает акт о престолонаследии, обнародованный еще императором Павлом в одна тысяча восемьсот…

— Достаточно. Для начала скажу, что я не просто намерена — я уже заявила о своих правах на российский престол. Сформированная мною лично правительственная комиссия уже работает, мне уже подчиняются войска и государственные служащие. — Елизавета взглянула на меня и снова развернулась к камерам. — Со дня на день я ожидаю, что присягу принесут также и члены Совета имперской безопасности и заседатели Государственной думы. И тогда я непременно потребую у них — и лично у его сиятельства канцлера Ивана Петровича Мещерского внесения всех соответствующих ситуации правок в акт о престолонаследии.

— Разве у них есть подобные полномочия? — наигранно удивилась журналистка.

— Ничуть в этом не сомневаюсь. В отсутствие правящего монарха Государственная дума может выступать в качестве законодательного органа, а канцлер — утверждать принятые заседателями решения. — Елизавета чуть сдвинула брови. — Однако если его сиятельство откажется выполнить свои прямые обязанности, мы будем вынуждены…

Елизавета запнулась, нахмурившись. В относительную тишину воскресного утра вплелся какой-то совсем нехарактерный для него звук. Я закрутил головой, пытаясь вспомнить, что он мне напоминает. Но, прежде чем в голове возникла нужная ассоциация, в безоблачном небе появился источник шума.

Три силуэта, напоминающие хищных рыб. Три стремительно несущиеся по небу смертоносные тени. Звено боевых вертолетов, выстроившихся для атаки… И сейчас заходящих на цель.

И гадать, кто именно был их целью, не приходилось.

Откуда-то с невидимых мне позиций к вертолетам потянулись дымные трассы: гвардейцы не зря ели свой хлеб и отработали по воздушным целям из ПЗРК. Вот только там, в кабинах, сидели явно не зеленые новички: машины все, как одна, завалились в противоракетный маневр, а в небе расцвел фейерверк тепловых ловушек.

Ни одна из ракет не достигла цели, а вертолеты, тем временем, свалились в пике, нацелив тупоносые морды прямо на нас. На пилонах застыли смертоносные цилиндры, готовые в любой момент вырваться из пусковых установок, и я понял, что это — все. Конец.

Секунды замедлились, потянувшись тягучим киселем, будто кто-то могущественный одним щелчком пальцев притормозил их стремительный бег. Только через несколько невероятно длинных секунд стало понятно, что со временем все нормально — это я свалился в стремительное скольжение в отчаянной попытке обогнать смерть, пикирующую на нас с небес.

Раз. С оружейных пилонов стартуют сразу несколько ракет. Две, четыре, шесть… Двенадцать! Звено опустошило половину укладки пусковых контейнеров, и сейчас дюжина сгустков смерти, заключенных в металлическую оболочку, неслись прямо на нас. И до того момента, как они доберутся до цели, остались считанные секунды.

Два. Со всех сторон к Елизавете несутся бойцы особой роты, до этого момента невидимые для стороннего наблюдателя. Во главе — Гагарин-младший. Но они слишком далеко. Они не успеют. Ракеты — быстрее.

Три. Я прыгаю вперед, сбивая плечом журналистку, в падении обхватываю Елизавету и увлекаю ее на землю. Она вскрикивает, ей больно, но мне сейчас не до нежностей. Мы падаем на асфальт, я накрываю ее своим телом и неистовым усилием выгребаю резерв практически до дна, поднимая Щит, равного которому по мощи я не создавал никогда.

Четыре. Контакт! Череда взрывов, сливающихся в один, и все вокруг исчезает в пылающем аду. От немыслимой температуры плавится асфальт и камни, я чувствую, как проминается купол Щита, а по спине прокатывается раскаленная волна. Китель начинает тлеть, потрескивая, кожу нестерпимо жжет, но это не важно.

Я сумел! Щит поглотил энергию взрыва, и мы живы. Теперь… Теперь нужно не дать вертолетам возможности сделать второй заход. Потому что еще раз чудо у меня не получится.

Я вскакиваю на ноги, заливая рубашку кровью, хлынувшей из носа, оглядываюсь и вываливаюсь из ускорения. Резерв почти на исходе, лишь на самом донышке плещется совсем немного энергии, и я использую ее всю, до конца.

Темные фигуры вертолетов проходят практически у нас над головами. Я потянулся к ближайшему Даром, ухватился за хвост и рванул в сторону, запуская его, как биту в городки. Движки винтокрылого демона взвыли, пытаясь справиться с внезапно возросшей нагрузкой, пилот в кабине наверняка запаниковал, пытаясь вернуть себе управление, но было поздно.

Провернувшись пару раз вокруг своей оси, вертолет врезался в головную машину, послышался душераздирающий скрежет, а потом в небе вспух огненный пузырь. Третий вертолет взрывом отшвырнуло в сторону, он ушел в неконтролируемое вращение, и в тот же момент до него все-таки дотянулись из ПЗРК.

Еще один взрыв — и по земле забарабанили обломки техники, а я покачнулся и тяжело рухнул на колено. В глазах потемнело, голова пошла кругом, а к горлу подступил тугой ком. Я выложился практически полностью, и сейчас тело реагировало на единовременный выплеск такого количества энергии Дара, отчаянно пытась собрать в кучу надорванные синапсы.

— Владимир! Владимир, ты в порядке?

С трудом сфокусировав взгляд, я рассмотрел обеспокоенное лицо Елизаветы, и от сердца сразу же отлегло. Жива… Чего нельзя сказать об остальных…

— Да, — прохрипел я, выпрямляясь.

Пошатываясь, я осмотрелся, и почувствовал, как остатки сознания заполняет ярость. Густая, черная и всеобъемлющая, как сама смерть. Я выдал немыслимой мощности Щит, но, к сожалению, его хватило только накрыть меня с Елизаветой. Остальные оказались беззащитны, и то, что я увидел, заставило сжаться даже мое сердце.

Дворцовый сад вокруг был завален трупами. Разорванные и обугленные тела журналистов, придворных и еще бог знает кого валялись повсюду, абсолютно не поддающиеся опознанию. Уцелели лишь те, кто находился дальше от эпицентра, и кого успел накрыть собственным Щитом Гагарин. А те, кто был со мной рядом… Мир праху их.

— Вовка… Что… Что же это?

Ко мне подошел покачивающийся Гагарин. Капитан особой роты видел в своей жизни многое, но, кажется, даже для него зрелище хладнокровно уничтоженных гражданских оказалось почти невыносимым.

— Что это? — Я хрипло усмехнулся и сплюнул на землю густую слюну впополам с кровью. — Это смертный приговор для его сиятельства канцлера. И, полагаю, пришло самое время привести его в исполнение. Собирай людей. Мы идем на Зимний.

Глава 29

Гулкая тишина перед залпом казалась невыносимой. Напряжение, разлившееся в воздухе, было настолько густым, что его можно было резать ножом. Короткая передышка в скоротечном бою давила на мозг, свалившийся в адреналиновый режим, и жаждавший действия. Впрочем, это продлилось недолго.

— Второй взвод, залпом — пли! — проскрежетала рация голосом офицера, командующего машинами прорыва.

В следующую секунду воздух сжался, и по Дворцовой площади прокатился оглушительный удар. Сразу три танка рявкнули пушками, посылая бронебойно-осколочные снаряды точно в центр баррикады, воздвигнутой у парадного входа в Зимний. Камень, мешки с песком, арматура — все разлетелось в стороны, унося с собой тех, кто не успел спрятаться.

Грохот эхом отразился от фасада, и над площадью встал черный столб дыма. И в этот дым, подобно ангелам мщения, ринулась пехота, спешащая войти через пролом, пока защитники не перебросили к нему дополнительные силы.

— Пехота пошла, — снова послышалось в рации.

Сводные силы из бойцов Семеновского и Преображенского полков, прикрываемые гардемаринами, с боем занимали позиции ошеломленного противника. Еще немного — и внешний, наскоро воздвигнутый периметр, падет. А дальше — штурм и зачистка Зимнего.

Если, конечно, там еще останется, кого зачищать.

Кажется, все имеющиеся силы Мещерский — или кто там у него командовал? — бросил на баррикады, в несколько линий выстроенные на площади. Большую часть мы уже перемололи, оставив за собой дымящуюся технику и безжизненные тела, и теперь спешили прорваться в сам дворец.

Я наблюдал за происходящим из укрытия в конце Инженерной улицы, сидя в бронированном «Тайфуне» связи. Руки сжимали тактический планшет, на котором плясала карта боя: сектора, пометки, красные вспышки тревог.

— Четвертый взвод прорвал южный вход, — доложил голос Корфа в наушнике. — Пятый увяз в бою у боковой галереи. На центральной лестнице двое Одаренных боевиков. Сильные, не ниже третьего ранга. Туда нужно подкрепление, желательно, кого-то из «единиц». Иначе…

— Понял тебя, — прервал я Корфа. — Космос, на связь! Доложи статус!

— Занят! — В рации послышалось хриплое тяжелое дыхание. — У нас тут жарко. Не до тебя. Позже.

— Принял, — кивнул я.

Что ж. Гагарин-старший был ближайшим из тех, кто мог бы оказать поддержку штурмовому отряду, больше никого, способного противостоять паре одаренных третьего ранга поблизости не имелось.

А значит что? Значит, придется разбираться с этим самостоятельно.

Я встал, одновременно снимая с головы наушники, бросил их на стол и потянулся за автоматом. Младший Гагарин, неотрывно следящий за монитором, на который выводилась картинка с коптеров разведки, повернулся в мою сторону с немым вопросом в глазах.

— Пойду прогуляюсь, — буркнул я, застегивая шлем.

— Куда?

Кажется, командиру особой роты моя идея явно не понравилась.

— Центральная лестница. Сам же слышал, парни застряли там. А ближе никого нет.

— Уверен, что нужно лезть туда самому?

— Уверен, что если не полезу — парням не поздоровится. А нам не нужны лишние жертвы. Тем более — на ровном месте. Вы со мной?

Я повернулся к Камбулату с Поплавским, которые во время штурма играли роль моих не то адъютантов, не то телохранителей. Те молча поднялись, подхватывая оружие.

— Давайте там аккуратнее, — пробурчал Гагарин. — Без лишнего геройства.

— Так точно, командир! — шутливо козырнул я.

И выскочил из машины. Вблизи поле боя выглядело еще более впечатляюще, чем на экранах. Дымящиеся остовы техники, разметанные баррикады, тела, тела, тела… Перед штурмом мы несколько раз обратились к верным Мещерскому войскам с предложением сложить оружие и сдаться, однако, насколько я знаю, так поступило едва ли два десятка человек.

Остальные предпочли отстаивать свои убеждения с оружием в руках… И умереть за них. И я не мог их за это винить — выбор, достойный уважения. И, тем не менее, на душе было паршиво. Даже в приснопамятном девяносто третьем крови пролилось значительно меньше: Мещерский цеплялся за призрак власти изо всех сил, не щадя людей и швыряя их под молотки, и вместо бескровного переворота мы получили настоящее сражение за Зимний.

Впрочем, после того, что произошло в Петергофе, особенной жалости у меня не было. Эти люди сами выбрали свою судьбу, и кто я такой, чтобы их в этом упрекать.

Короткими перебежками мы направились к прорыву в баррикадах. Где-то в отдалении еще огрызались автоматы, работали снайперы, и поймать шальную пулю не было никакого желания. Над головой с жужжанием прошел коптер, и я выругался. Помимо дронов, с которых координировался штурм, в небе носились гражданские машины, принадлежавшие телеканалам и независимым блогерам. Битва за Зимний шла фактически в прямом эфире, и мне еще придется разбираться с последствиями этого.

Но это будет потом. А сейчас…

— На десять часов! — выкрикнул Камбулат, хватая меня за плечо и дергая в сторону.

В указанном направлении тут же заработал автомат Поплавского. Я выругался, освободился из рук товарища, и, присев на колено, припал к прицелу. За сожженным танком угадывалось движение. Я прижал наушник гарнитуры, и скомандовал:

— Штаб, третья линия, подбитый танк, дай картинку!

— Секунду, — тут же отозвался Корф. — Вышел в точку… Поток пошел!

Я выдернул тактический планшет из разгрузки и посмотрел на экран. Группа бойцов противника, выстроившись цепочкой за потерявшим ход танком, готовилась к атаке. То ли хотели вырваться из окружения, то ли решили предпринять отчаянную попытку выхода к нам в тыл…

Неважно. Важно то, что сейчас они нам мешали. И времени церемониться с препятствиями у меня уже не было.

Откинув прицельную планку подствольного гранатомета, я на глаз прикинул удаление, и потянул спуск. Приклад толкнулся в плечо и граната ушла к цели. Поплавский с Камбулатом последовали моему примеру, и три взрыва прогремели почти одновременно.

Я бросил взгляд на планшет: есть накрытие! Четыре бойца валялись на земле, трое оставшихся пытались оказать им помощь.

— За мной! — рыкнул я, перехватывая автомат и бросаясь к сгоревшему танку. Выхватил из подсумка гранату, дернул чеку, катнул по земле за угол… Взрыв. Я высунулся из-за танка и тремя короткими очередями завершил дело.

Простите, парни. Вы сами выбрали сторону — и, к сожалению, не ту.

Ворвавшись в разлом, я бросился к парадному входу. Камбулат с Поплавским тенями скользили следом за мной, не забывая контролировать сектора слева и справа. Пробежав сквозь арку мимо болтающихся на петлях ворот, я метнулся в сторону, укрываясь за деревом. Однако этого можно было и не делать: большой двор был пуст.

Если, конечно, не считать тел, валяющихся на земле то тут, то там. К моему глубокому сожалению, среди них были и те, на чьих мундирах виднелись нашивки Семеновского полка… И особой роты гардемарин.

Прорыв дался нелегко. Впереди, там, где виднелся парадный вход в сам дворец, доносилась суетливая пальба. В какой-то миг я почувствовал, как воздух завибрировал от высвободившегося Дара, гулко ухнуло, и автоматы разом захлебнулись.

— Вперед! — скомандовал я, наплевав на маскировку и бросаясь через двор.

Там сейчас гибли те, кто поверил мне и Елизавете. Гибли в безнадежной попытке совладать с двумя высокоранговыми Одаренными, и их смерть останется на моей совести. Она, конечно, выдержит — и не такое выдерживала. Но если можно избежать ненужных смертей — стоит это сделать.

Ну, или хотя бы постараться.

Нам навстречу попались двое бойцов, несущих на складных носилка третьего. Часть тела покрыта успевшей запечься коркой крови, часть — обуглена. Увидев меня, бойцы остановились, явно борясь с желанием взять под козырек, но я махнул рукой — вольно.

— Что там? — спросил я, показывая на вход.

— Там — ад, — коротко ответил один из них.

Я лишь мрачно хмыкнул. Что ж. Исчерпывающая характеристика.

— Давайте, выносите его. Мы разберемся.

Бойцы синхронно кивнули, с явным интересом оглядывая трех юнцов, собравшихся разобраться с тем, что оказалось не под силу взводу гвардейцев, усиленных Одаренными офицерами особой роты. Но так и не сказали ни слова — вновь подхватили носилки и поспешили к выходу. Мы же заторопились в противоположном направлении.

— Остаетесь у дверей, оцениваете обстановку, заходите, только если находите ее безопасной, — на ходу инструктировал я своих спутников. — На рожон не лезьте. Если там правда две «тройки» — головы сложите.

— А ты как? — спросил Камбулат, явно несколько нервничая.

— А я — как обычно, — хмыкнул я. — Справлюсь. Вы, главное, прикройте, чтоб в спину никто не зашел… Все, давайте, я погнал.

Скользнув в дверной проем, я сразу ушел в сторону, укрываясь за колонной. Присел, высунулся, быстро огляделся. Одаренные держали коридор, ведущий вглубь дворца от лестницы. Гвардейцы и гардемарины засели с обеих сторон вдоль пролетов, прячась за перилами, и, кажется, уже оставив попытки прорваться внутрь. И винить их в этом я бы не стал: там действительно мало кто мог что-либо сделать.

Прижав кнопку гарнитуры, я снова вызвал Корфа:

— Дай мне частоту связи пятого взвода.

— Двенадцатый канал, — тут же отозвался голос в наушнике.

Я дотянулся до рации в разгрузке, переключился, пару секунд послушал тишину в эфире, а потом вышел на связь.

— Внимание, пятый взвод. Острый в канале. Сейчас попробую расчистить дорогу, но мне нужна ваша помощь. Как принимаете?

— Острый, здесь Шепот, командир пятого, — ответил усталый надтреснутый голос. — Принимаем чисто и отчетливо. Что нужно делать?

— По моей команде — дымы на лестницу. Чем больше — тем лучше. Как принял, Шепот?

— Принял, Острый. Ждем команды.

Я повел шеей, закинул автомат за спину и подтянул ремень. Сейчас он мне будет только мешать. Двигаться придется быстро, на пределе возможностей, а огнестрел против пары «троек» бесполезен. Так что прочь его. Тут понадобится более мощное оружие. Я сам.

— На счет «три» забрасывайте их дымами. Готовы?

— Так точно! — донеслось из наушника.

— Тогда поехали. Один. Два. Три!

Сразу несколько бойцов, засевших под лестницей, взмахнули руками. И вверх, туда, где закрепились Одаренные, полетели шашки. Выждав, пока густой дым затянет коридор, я снова прижал наушник.

— До моей команды всем оставаться на местах и ничего не предпринимать. Я пошел.

Вынырнув из-за колонны, я активировал резерв и тут же провалился в скольжение, придавая своему телу ускорение, недоступное ни простым смертным, ни Одаренным вплоть до второго-третьего ранга. Коротко разбежавшись, я прыгнул, оттолкнулся подошвой ботинка от перил и взмыл в воздух. Оттолкнулся от перил второго яруса, на этот раз — руками. Ушел в перекат, вскочил на ноги…

Я наверху. Материализовав в правой руке Саблю, а на левую подвесив Плеть, я ринулся в самую гущу задымления.

Разглядеть что-либо в плотных клубах было решительно невозможно, но я и не пытался смотреть глазами: перед внутренним взором вспыхнули два ярко-красных силуэта. Ауры Одаренных пульсировали мощью даже сквозь дым, и я видел их так же хорошо, как если бы его не было вовсе.

А вот они меня видеть не могли — разве что с их телами тоже в свое время поработали лучшие Конфигураторы Империи, в чем я очень сильно сомневался. Тем не менее, совсем врасплох застать врагов не удалось. Одаренные то ли услышали звук моих шагов, то ли почувствовали импульс энергии…

Неясно. Да и не важно. Они успели атаковать первыми, и эта атака оказалась настолько мощной, что для кого-нибудь другого вполне могла оказаться фатальной.

Для кого-то другого — но не для меня.

Мощный огненный шар, прилетевший из дыма, я отбил Саблей, заставив энергию элемента попусту выплеснуться в пространство, и тут же качнулся в сторону. Как я и думал, фаербол был не более, чем отвлекающим маневром. Туда, где я был секунду назад, прилетело Копье такой мощности, что пол под ногами вздрогнул, а мраморная плитка взорвалась осколками. И это явно был еще не конец.

Разгадав намерения противника, я рухнул на пол в подкате, и Молот, способный расплющить броневик, прошел надо мной, заставив волосы зашевелиться, а тело — покрыться гусиной кожей. Одаренные были хорошо сработавшейся двойкой и действовали так, словно понимали друг друга с полумысли. Вот только они не учли, что противостоит им не курсант-второкурсник, а человек, чей опыт в магических дуэлях превышает суммарный возраст обоих.

Хлестнув Плетью, я сорвал Щит, выставленный одним из врагов, и тут же ударил Саблей. Но не в него. Моей целью был его напарник, который, укрывшись за Щитом товарища, готовил атакующий элемент. Воздух завибрировал, когда я влил в Саблю треть резерва, призрачный клинок увеличился в несколько раз, превращаясь в гудящую дугу, и оставшийся без защиты Одаренный рухнул на пол.

Сначала верхняя половина, потом — нижняя. Крутанувшись на месте, я растворил Плеть в воздухе, и вместо нее отправил в направлении метнувшейся в сторону ауры целую россыпь Звездочек. Одаренный почти что играючи отвел их в сторону и тут же хлестнул собственной Плетью. Вложился он в нее качественно, так что я не стал даже пытаться принять ее на Щит, а просто кувыркнулся в сторону.

Плеть с грохотом ударила в пол, поверхность под ногами вздрогнула, с потолка посыпалась штукатурка, а перила угрожающе затрещали. Вскочив на ноги, я наотмашь ударил Саблей, тут же добавил Молотом со второй руки, и, дождавшись, пока силуэт Одаренного метнется в сторону, всадил в него Молнию. Энергетический фон в Зимнем, содрогающемся от многочисленных элементов, был запредельным, резерв наполнялся едва ли не быстрее, чем я его расходовал, так что можно было позволить себе подобное расточительство.

Молния пробила суматошно поднятый Щит, ударила в грудь Одаренному, отбросив его на перила. И мраморная ограда не выдержала и рухнула вниз, увлекая за собой обугленное тело

Минус два. Готово.

— Внимание, пятый взвод, — восстановив дыхание, проговорил я в рацию. — Путь свободен. Можете продолжать операцию.

Снизу послышалось сразу несколько удивленных возгласов, а через несколько секунд бойцы уже мчались мимо меня вглубь дворца. Кажется, за то время, что я разбирался с Одаренными, к ним подошло подкрепление…

Да, точно. Еще и гардемарины подоспели. Ну, теперь я относительно спокоен, гвардейцы под прикрытием. Вряд ли здесь за каждым поворотом Одаренные третьего ранга, а с остальными бойцы особой роты должны справиться.

Кивнув пробежавшему мимо Ивану, я отошел в сторону, дожидаясь Поплавского с Камбулатом. По уму, надо было вернуться в штабной «Тайфун», но меня понемногу охватывал азарт. Резерв уже успел снова заполниться, что называется, под крышку, а молодое тело рвалось в бой, подрагивая от литров кортизола, вылившегося в кровь во время схватки. И только здравый смысл сейчас удерживал меня от того, чтобы ринуться в самую гущу схватки.

— Штаб, на связь! — позвал я Корфа. — Как обстановка?

— В пределах нормы, — тут же отозвался тот. — Шестьдесят процентов Зимнего под контролем. Продвигаемся медленно, но уверенно. Потери — в пределах допустимого. Такими темпами…

Корф вдруг запнулся. Видимо, увидел на своих мониторах что-то, чего видеть совершенно не хотел.

— Штаб… Антоша, что там? — почуяв неладное, позвал я в гарнитуру. — Эй, ты что, умер?

— Кажется, я нашел вашего старого знакомого, — изменившимся голосом проговорил Корф. — Идет к вам… Спускается!

— Ты, может, перестанешь говорить загадками? — внезапно разозлился я. — Какой еще, к черту, знакомый?

— Альбинос, — вместо Корфа вдруг ответил Поплавский, потянув меня за локоть и указывая на лестницу в конце галереи.

Туда, где среди клубов пропахшего порохом дыма проступал гигантский силуэт.

Глава 30

Громадная фигура наступала медленно, но неотвратимо. Не очень понятно, почему альбинос разминулся с ударной группой, только что отправившейся вглубь дворца по этому самому коридору. То ли случайно, то ли намеренно… Впрочем, скорее, второе. Его не интересовали рядовые бойцы и даже гардемарины. Ему нужен был я. Либо альбинос выполнял прямой приказ хозяина — его высокопревосходительства канцлера… Либо сам в кои-то веки проявил инициативу.

А может, просто хотел подраться в полную силу. Серьезную конкуренцию изуродованному Конструктами чудовищу составили бы разве что «единицы», «двойки», взвод гвардейцев, бойцы особой гардемаринский роты в количестве не менее пяти штук, бронированная техника с тяжелым вооружением.

И я. Еще одно творение хитроумных Конфигураторов, чье сознание, тело и даже проводящие энергию Дара синапсы были изменены раз и навсегда. Еще один мутант, путь и не искореженный внешне. Усталый многоопытный старик, заключенный в теле мальчишки неполных девятнадцати лет от роду.

Вот уж точно — достойный противник.

Шмидт и так превосходил даже самых рослых из простых смертных на голову или две, а сейчас, стоя в клубах дыма, и вовсе казался чуть ли не трехметровым. Монстром, лишенным всякого сходства с человеческим существом и лишь по чьему-то недомыслию ходящим на двух ногах и носящим одежду — ту же самую, что и в прошлый раз.

Ботинки, черные брюки и необъятный пиджак, в который мы без труда поместились бы и втроем казались не костюмом, а продолжением гигантского тела. Его неотъемлемой частью — вместе с перчатками. Шмидт зачем-то носил их даже в помещении, будто безуспешно желая скрыть как можно больше своего уродства.

— Страшно? — едва слышно поинтересовался Камбулат.

— Ага. — Поплавский осторожным движением загнал в автомат магазин — кажется, последний. — Страшно интересно, как мы эту образину будем… того.

Я усилием заставил себя улыбнуться, хотя никакого веселья, конечно же, не испытывал. Бесшабашная веселая ярость, с которой мы прорывались по проспекту и вскрывали ворота Зимнего, исчезла. И уступила место — только не страху и даже не усталости, а какой-то хмурой сосредоточенности. Идя на помощь ударной группе, я не мог не рассчитывать на встречу с тем, чей Дар окажется посильнее моего, но что-то все равно гнало меня в бой, заставляло двигаться быстрее, рассыпая на своем пути смерть, пламя и свинец.

Тогда волнение еще было — но теперь от него остался только расчет, холодный, как утренний лед в январе. Я словно готовился к спаррингу с матерым оппонентом вдвое тяжелее, только рядом почему-то не нашлось ни рефери, ни уютных канатов ринга, на которых можно повисеть, урвав несколько мгновений блаженного отдыха. Ни мудрого тренера, готового в случае чего выбросить полотенце и закончить раунд досрочно… Этот бой не остановит никто.

Кроме меня самого.

— Доброго дня, Павел Карлович. — Я чуть склонил голову и учтиво коснулся виска кончиками пальцев. — Отличная сегодня погодка, не правда ли?

Шмидт, разумеется, не соизволил ответить. Даже если Конструкты и не изувечили его речевой аппарат, утруждать себя хорошими манерами уродец определенно не собирался. Он не двинулся с места — только расставил руки чуть в стороны.

И прямо из его ладоней хлынуло жидкое пламя. Тугие струи брызнули на мрамор лестницы, высекая искры, и потекли вниз, свиваясь в длинные полыхающие жгуты. Шмидт снова призвал свое любимое оружие. Может, и не самое эффективное, но грозное и опасное, способное одним махом разрубить надвое хрупкое человеческое тело.

Чего и говорить, зрелище получилось весьма необычное — что-то среднее между стандартной Плетью и чем-то из арсенала высокоранговых Одаренных, предпочитающих элементы на основе стихии огня. Сам бы я никогда не пошел на такое расточительство, предпочитая полноценно формировать атаку лишь за мгновение до удара, но Шмидт, похоже, упивался собственным могуществом и сейчас желал лишь одного — увидеть в моих глазах священный ужас.

И перерасход резерва его ничуть не волновал.

— Как невежливо с вашей стороны, сударь… — вздохнул я. — Ладно, образина. Давай потанцуем.

Мы ударили одновременно. Я Копьем и пригоршней проворных Звездочек, а Камбулат — здоровенным Молотом. Поплавский то ли берег резерв, то ли и так уже успел потратиться, поэтому принялся садить из пистолета, вколачивая пули в огромный силуэт наверху.

Без особого результата. Шмидт поднял Щит, и все наши атаки разбились об него, как волны о неприступный скалистый берег. Я сместился чуть левее и атаковал снова, пытаясь прощупать почти совершенную оборону, однако не смог заставить великана даже пошатнуться. Он уже не закрывался полупрозрачной сферой, но его тело и само по себе впитывало урон, как губка. Поплавский хитрым выпадом хлестнул по перилам, обрушивая на огромную фигуру град мраморных осколков.

Один их них угодил Шмидту по темени — и тот в первый раз подал голос. Глухо заворчал, закрываясь гигантской ручищей и атаковал в ответ. Полыхающий кнут взвился, с гудением рассекая воздух, и обрушился на Поплавского. Я рванул вперед, пытаясь подставить Щит, но хитрый элемент лишь прошелся по касательной и все-таки ударил в цель, отбрасывая длинную тощую фигуру вниз по лестнице.

— Ах ты скотина! — выдохнул Камбулат.

И в два прыжка покрыл разделяющее их со Шмидтом расстояние. Я рванул следом — и уже не для того, чтобы помочь товарищу, а остановить его. Не дать бросится в самоубийственную атаку, задержать… или хотя бы прикрыть Щитом.

Не успел. Кулаки Камбулата полыхнули ослепительно-белым пламенем, и он обрушил на Шмидта град ударов, способных расколоть танковую броню. За последние полгода Дар моего товарища изрядно подрос, но я и не ожидал, что он способен на подобное. Запредельная мощь энергии сплелась с отточенными годами тренировок движениями академического бокса и на мгновение показалось, что гигант сейчас согнется и упадет.

Но тот лишь глухо зарычал, принимая удары, а потом ухватил Камбулата за бронежилет на груди и отшвырнул с такой силой, что бедняга с хрустом влетел в стену слева и сполз по ней, оставляя на мраморе глубокие трещины.

— Уходи! — простонал Корф, снова появившийся на оперативном канале. — Я по камерам все вижу… Уходи, Вовка, он тебя убьет!

— Плохо слышу, штаб. Повторите, пожалуйста. — Я с усмешкой вытащил из уха капельку гарнитуры. — Впрочем, можете и не повторять.

Шмидт уже сто раз мог напасть, но почему-то продолжал стоять в нескольких метрах от меня неподвижной глыбой. И только когда я избавился от связи, чуть склонил голову и снова выстрелил из руки пламенем. Только на этот раз не плетью, а клинком. Огромная сияющая Сабля с гудением описала в воздухе полукруг и замерла. Великан подражал движениям фехтовальщика не слишком-то ловко, и все же я понял: меня вызвали.

Поединок. Без посторонних, без оружия, без чужой помощи, без свидетелей, хитрых финтов или нелепых попыток удрать. Дар против Дара, и пусть победит…

Сильнейший? Такой вариант меня определенно не устраивал — даже с учетом моих ударных темпов роста, и резерва, и потенциальной мощности у Шмидта было хорошо если не вдвое больше. Конструкты превратили его тело в ходячий аккумулятор энергии, и скоротечная схватка исчерпала ее запас едва ли на четверть. У меня тоже еще имелся и порох в пороховницах, и вполне осязаемое желание свернуть шею этой стероидной горилле, но…

Впрочем, какая разница? Выбора все равно нет — у нас обоих.

Я щелкнул «фастексами», сбрасывая бесполезный уже бронежилет с подсумками и снаряжением, на всякий случай отступил на шаг и тоже вытянул руку, призывая клинок. Не обычную Саблю — невидимый клинок легче воздуха и тоньше человеческого волоса — а усиленный вариант. Пусть не такой громоздкий и могучий, как у моего противника — но тоже сияющий жарким пламенем.

Шмидт усмехнулся… кажется. Его белое, будто высеченное из мрамора лицо уже давно разучилось изображать хоть какие-то эмоции. Я так и не увидел на нем ни страха, ни злости, ни даже удовольствия, которое альбинос наверняка испытывал, предвкушая хорошую схватку.

Только суровую сосредоточенность, на миг мелькнувшую в алых глазах.

На этот раз он ударил первым — видимо, обороняться ему все-таки надоело. Я скользнул в сторону и пригнулся, пропуская над собой сердито гудящий огонь, и тут же сократил дистанцию. Вряд ли кто-то из нас двоих хоть когда-то учился фехтованию, зато одна рука Шмидта была размером чуть ли не со все мое тело, а рожденное мощью Дара оружие оказалось в длину метра два, не меньше. И все, что мне оставалось — ломиться в ближний бой.

Выпад, комбинация, и уход — обратно вниз по ступенькам. Отступая я каждый раз рисковал получить огненным клинком, а приближаясь — попасть под огромный кулак свободной руки, которым Шмидт орудовал хоть и неторопливо, зато с тяжеловесной и недоброй убедительностью. Попав под эту колотушку, я не спешил повторять ошибку — и заодно пытался понять, сколько ребер мне сломал чертов альбинос.

И все же я продержался уже почти целую минуту — и теперь схватка шла почти на равных. Шмидт без труда уделывал меня силой, размерами оружия и поистине монструозным объемом резерва, зато на моей стороне была скорость. Конструкты накачали тело таким количеством адреналина и энергии, что само время замедлялось, превращая альбиноса в огромную и почти неподвижную мишень. На один взмах его Сабли я успевал сделать три, и почти каждый попадал в цель. Во все стороны летели искры и ошметки горелой ткани, однако бронированная Даром плоть еще держалась.

Шмидт был чудовищно силен. И его нечеловеческая мощь имела лишь немного общего с той, что Одаренные высших рангов взращивают годами, а то и десятилетиями. В новом теле я и сам одолел этот путь куда быстрее обычного аристократа, но все же шел проторенной дорогой. А напичканный Конструктами гигант-альбинос просто скакнул через дюжину ступенек, превратившись из слабенького боевика в заряженную дармовой энергией ходячую крепость.

И это в конце концов его и погубило. В нашу первую встречу запредельная сила, помноженная на эффект неожиданности, сделала свое дело, но сегодня я был… Нет, конечно же, не готов ко встрече с противником уровня «двойки» или «единицы» — зато раскусил его тактику боя. Шмидт приобрел свои способности буквально в одночасье и во всем полагался на почти безграничный резерв, за которым скрывался тот, кем он был раньше — маленький и неуклюжий человечек с совсем не выдающимся Даром.

Это альбинос и пытался компенсировать, превратив свое тело в гору плоти, раздув синапсы и накачав их энергией под завязку. Кожа, не уступающая по крепости танковой броне, полыхающий двухметровый меч, который кромсал мрамор, как бумагу — все это высасывало резерв с изрядной скоростью, а Шмидт, похоже, уже успел уверовать, что эти силы безграничны.

Однако я уже замечал признаки скорого окончания «топлива». Движения огромной фигуры еще больше замедлились, пряди белоснежных волос слиплись от пота, а под горящими мощью Дара глазами проступили синяки. И даже сияние огромного клинка с каждым мгновением становилось все тусклее, пока от огня не остались лишь жалкие искорки.

И тогда я атаковал — на этот раз в полную силу. Остановил гигантское оружие Шмидта голой рукой, а свое отвел назад для удара — и уколол, вложив в движение все, что у меня еще оставалось. Сабля вспыхнула белым пламенем и, наконец, пронзила до этого неуязвимую плоть. Вошла в широкую грудь так, что моя рука с влажным хрустом ткнулась во что-то липкое.

— Ты… — едва слышно прохрипел Шмидт, вытаращившись. — Ты…

— Я, — усмехнулся я.

И, вывернувшись, одним движением распорол ставшее вдруг хрупким и беззащитным тело от груди до плеча наискосок, едва не срезав уродливую белесую голову. Шмидт еще несколько мгновений стоял, будто никак не мог поверить, что проиграл какому-то там клопу.

И только потом грузно завалился набок, дергаясь и заливая мрамор Иорданской лестницы кровью. Не алой, как у обычного человека, а темной, почти черной — и густой, как разогретая смола.

Чудовище даже в смерти осталось чудовищем, но навредить мне уже не могло. Поединок закончился. Огненная Сабля в моих руках потухла, сожрав последние крохи резерва — сил не осталось совсем. Где-то внизу гремели выстрелы и сердито выли и лязгали атакующие элементы, но я даже не подумал вернуться, чтобы помочь штурмующим Зимний гардемаринам. И все, что сейчас удерживало меня на ногах и заставляло двигаться и дышать — одно-единственное желание: сделать всего несколько шагов.

И проверить, живы ли мои друзья.

Глава 31

— Острый, прием. Наблюдаю объект. Удаление — десять километров. У тебя — примерно через семь минут.

— Принял, — пробормотал я в рацию.

И подтянул к себе винтовку. Откинул колпачок на прицеле, приложился… Собственно, можно было этого и не делать: за те два часа, что я лежал под маскировочной накидкой на опушке леса, я уже сто раз измерил дистанцию и внес все нужные поправки. Можно сказать, «пристрелял» нужный квадрат — правда, пока и только в теории. Вряд ли хоть кто-то на дороге смог бы засечь мою позицию, тем более из машины, но шуметь и вонять на всю округу оружейным порохом не хотелось.

Но за это время я изрядно утомился от бездействия, и затекшее и слегка подмерзшее от холодной земли тело отчаянно требовало хоть немного подвигаться. Заново все перепроверив, я улегся поудобнее, упер приклад в плечо и принялся ждать.

После того, как я отправил на тот свет непробиваемого альбиноса, ничего экстраординарного в Зимнем больше не произошло. По факту, несколько Одаренных да детище неведомого Конфигуратора — вот и все серьезное сопротивление. Как я и предполагал, почти все имевшиеся под рукой силы Мещерский бросил на баррикады.

А их оказалось не так уж и много: у большей части армейских командиров хватило ума либо примкнуть к нам, либо просто остаться в собственных расположениях, не ввязываясь в бой за центр столицы. Так что, прорвав оборону и сломив сопротивление на входах, дальше мы продвигались без затруднений, полностью зачиствив Зимний за какие-то полтор-два часа.

Но имелся немаловажный нюанс: ни Мещерского, ни приближенных к нему министров и старших армейских и статских чинов во дворце, конечно же, не оказалось. Поняв, что дело пахнет жареным, они заблаговременно смотали удочки, отбыв из столицы в неизвестном направлении.

Ну, почти неизвестном.

Корф, Соболев и целый штат сотрудников разведывательных ведомств не спали трое суток, перелопачивая записи с камер, поднимая агентурные связи и буквально сквозь сито пропуская каждый квадратный сантиметр столицы — и их усилия все-таки увенчались успехом: именно благодаря им и удалось напасть на след беглецов. Гвардейцы уже вовсю шерстили соседствующие с Петербургом города и деревеньки, вылавливая мелкую шушеру, но Мещерским я собирался заняться лично.

Покинув Петербург, его высокопревосходительство канцлер затаился на юге Карелии, в коттедже, арендованном на подставное лицо у озера Саимы. Там он сменил машину и отравился дальше, в финский городок Торнио, вблизи которого, по-видимому, и планировал этой ночью перейти границу.

Местность для этого подходила отлично: формально через реку Торнеэльв, разделяющая великое княжество Финляндское и соседнюю Швецию, вел только один путь — по мосту к пограничному пункту пропуска. Вот только вокруг было такое количество заповедных участков, островов и островков, что переправиться, минуя КПП, при большом желании и некоторых средствах не составило бы особого труда: фальшивые документы, неброский старенький автомобиль, какой-нибудь рыболовный кате или даже надувная лодка…

Полчаса страха — и ты уже в Швеции. Под защитой международного права, за соблюдением которого наши «друзья» по ту сторону границы сейчас, разумеется, следили с утроенным вниманием.

Впрочем, Мещерский туда все равно не доберется.

У меня накопилось к его сиятельству канцлеру такое количество вопросов, что уже не очень-то и горел желанием получать на них ответы. И еще больше не хотел, чтобы эти ответы получил кто-то другой. А это значило, что Мещерский, по которому плакали суд за измену отечеству и долгие годы тюрьмы, должен попросту исчезнуть.

И устроить это я планировал самостоятельно.

Именно поэтому и лежал сейчас в тени деревьев, накрытый маскировочной накидкой и сжимая в руках крупнокалиберную снайперскую винтовку. Группа поддержки состояла исключительно из тех, кому я доверял — четыре человека, включяя засевшего в передвижном оперативном штабе Корфа, который как раз «вел» машину Мещерского с коптера, оборудованного камерой с прибором ночного видения.

— Минутная готовность, — едва слышно прошелестел знакомый голос в наушнике.

— Уверен?

Корф не ошибался практически никогда, но я слегка нервничал — поэтому и решил переспросить. Слишком уже велика цена ошибки: один выстрел — и на тот свет отправится ни в чем не повинные бедняги из местных, решившие отправиться на рыбалку не в то место и в абсолютно неподходящее время.

— Абсолютно. Тридцать секунд.

— Принял.

До меня уже доносился шум двигателя. Припав к прицелу, я поймал в перекрестье участок дороги, на которой должна была показаться машина, положил палец на спуск, и выдохнул.

Машина выскользнула из-за поворота, на миг ослепив чуткую оптику светом фар. Триста метров… Двести… Сто…

Пора!

Палец плавно потянул спуск, и винтовка лягнула меня в плечо, отправляя к цели крупнокалиберную пулю весом в четыреста гран. Цельнометаллический заряд пробил тонкое железо капота, даже не замедлившись, прошёл сквозь хрупкие навесные детали и врезался в сердце машины — блок цилиндров. Металл треснул, словно лед под каблуком.

До моих ушей донесся удар, двигатель захрипел, словно поперхнулся, и заглох, сдавшись. Машина вильнула, сосокчила с дороги, врезалась в дерево, и замерла, выбросив из-под капота целое облако пара. Я отложил винтовку, выбрался из-под маскировочной накидки и неспешно направился к месту аварии, на ходу доставая из кобуры пистолет.

До машины оставалось не больше десяти метров, когда дверца справа распахнулась, и из салона, пошатываясь, выбралась темная фигура. Увидев меня, человек запустил было руку под мышку, но я оказался быстрее: вскинув оружие, поймал силуэт на мушку и выстрелил.

Человек покачнулся и тяжело рухнул на землю. Подойдя к машине, я дернул за ручку дверцы и, сунув внутрь дуло пистолета, снова открыл огонь.

Выстрел — водитель, только начавший приходить в себя, ткнулся лбом в руль, заливая кровью отработавшую свое подушку безопасности. Еще выстрел — и второй телохранитель, даже не успевший понять, что случилось, с хрипом откинулся на заднем сиденьи. Схватив за шиворот пассажира, я одним рывком выбросил его из машины на помятую траву и отступил на шаг.

Есть. Не ошиблись.

Всегда элегантный и даже франтоватый, сейчас Мещерский выглядел жалко. Лоб рассечен, аккуратная прическа растрепалась, глаза широко распахнуты, рот беззвучно открывается и закрывается, как у глубоководной рыбы в попытке схватить очередную порцию воздуха. Отойдя еще на пару шагов, я оставил экс-канцлера приходить в себя, и «проконтролировал» лежащего у капота охранника двумя выстрелами в голову. После чего уже без спешки выбросил опуствеший магазин, перезарядился, вернулся к Мещерскому и присел возле него на корточки, с интересом вглядываясь в лицо его сиятельства.

Передо мной был, пожалуй, самый опасный человек в Империи. Тот, кто чуть ли не с самого начала знал, кто я такой — и пожелал использовать меня в своих целях. Тот, кто не погнушался подложить под воскресшего в теле юнца покойного генерала собственную внучку. Хитроумный паук, раскинувший свою сеть на всю страну, дотянувшийся до далекой Иберии и, возможно, даже заставивший плясать под свою дудку самого Альфонсо Четырнадцатого.

Нет, таких людей определенно нельзя оставлять в живых. Оба Распутина по сравнению с ним сущие дети.

И именно потому эта история закончится здесь и сейчас.

— Доброй ночи, ваше сиятельство. Как самочувствие? — заботливо поинтересовался я, когда взгляд экс-канцлера стал чуть более осмысленным.

— Твоими молитвами… Владимир Федорович. Или мне следует обращаться — ваша светлость?

Мещерский попытался было осклабиться, но вышло жалко. Под конец фразы он еще и закашлялся — приложило его, видимо, крепко.

— Иногда кажется, что мое инкогнито являлось таковым только для меня самого, — сокрушенно-насмешливо проговорил я.

— А ты бы еще больше высовывался, геройствовал, да с речами выступал, — ухмыльнулся Мещерский. — Впрочем, ты всегда таким был. Не мог на месте усидеть. Вечно в самом центре событий.

— Ну… Характер у меня такой. — Я пожал плечами. — Ну а ты всегда был тихоней. Только себе на уме. Сидел себе, сидел, а без меня, я гляжу, развернулся…

— Развернулся, — кивнул Мещерский, так и не пытаясь подняться. — Без дуболома, привыкшего все решать силой, и его бестолкового братца стало гораздо проще…

— Стало проще что? Сдать Империю под внешнее управление? — пропустив мимо ушей «дуболома», поинтересовался я.

— Превращать варварское государство в европейскую державу. Кто-то же должен, в конце-то концов…

Мещерский будто решил под конец зачитать одну из своих речей — или просто так привык к подобным словам, что уже попросту не мог сказать что-то попроще.

— Варварское… — я усмехнулся, глядя, как по виску его сиятельства скользит капля пота. — Ты так и не понял, да? Или притворяешься?

— Я то как раз понял отлично. Потому что видел, как вы с братцем построили из Империи резервацию. Военную. Сектантскую. Где вместо законов — приказы, вместо нормального парламента — Совет Безопасности и опереточная Дума, а вместо будущего — культ прошлого. И я понял, что вас нужно остановить.

— И поэтому убил Александра? — резко спросил я.

Мещерский промолчал и дернулся, а его зрачки в темноте вдруг расширилсь еще больше. Всего на секунду — но этого хватило.

— Ты думал, что спасаешь страну? — продолжил я уже тише. — Для этого ты убил «тирана» и пытался посадить на трон мальчишку, который только-только выучил русский язык и делал все, что ему говорят? Ждал, что Европа кинется аплодировать твоей «освобожденной Империи»?

— Они бы поддержали, — буркнул он. — Не все, но достаточно. Иберия, Голландия, Британия, германские королевства — они были готовы сотрудничать. Им нужна была стабильная Россия. Сдержанная, управляемая, без безумцев с Молотом в руках.

— А ты собирался стать ее управляющим? — я прищурился. — Новым Менцем? Или всё же мечтал о чем-то большем? Кресло в Лиге, медали, Нобелевская премия мира? Все ради стабильности, конечно.

— Кто-то должен был остановить этот поход в прошлое, — голос Мещерского вдруг стал хриплым, будто ему отчаянно не хватало воздуха. — Вы притащили с собой привидения: ордена, мундиры, поклонение императору и его цепным псам, охота на ведьм… Сам посмотри, что вы натворили! Вы сделали все, чтобы Империя никогда не стала современной страной.

— А ты сделал все, чтобы она перестала существовать, — вздохнул я. — Убрал правителя, притащил европейского ставленника. Будто по методичке. Только тебе не хватило одного: духа. Мы воевали за эту страну. А ты торговался.

— Мы боролись за то, чтобы у людей была альтернатива! — Мещерский попытался приподняться, но я ткнул его в плечо дулом пистолета, и он с шумом опустился обратно на землю. — Люди заслуживают нормального будущего, а не вашего… феодализма!

— Знаешь, в чем твоя ошибка, Иван Петрович? — Я склонился чуть ближе, глядя Мещерскому в глаза. — Ты всегда верил, что ты умнее всех. Что можешь обмануть историю, нацию и даже кровь. А потом удивлялся, что она бьет в ответ.

— А ты верил, что можно заставить целую страну жить страхом! — зашипел сердитый голос. — Острогорский… или Градов? Как тебе удобнее? Ты ведь даже не смог определиться, кто ты — бессмертная тварь из проекта или герой из сказки. Ты не вершитель справедливости — ты функция. Убийца с программой уничтожения, зашитой в мозг. А теперь еще и возомнил себя судьей.

— Я не судья, — тихо отозвался я. — Я свидетель. И солдат. А иногда — приговор.

— Смешно, — криво ухмыльнулся он. — Солдат, убивший свою страну.

— Ее убили ты и твои люди, — холодно ответил я. — Я же пытаюсь вернуть ее к жизни.

— Не тебе решать, кому быть на троне! — рявкнул вдруг Мещерский, собрав последние силы. — Не тебе, не твоей племяннице, не этим костюмированным паяцам из особой роты! Народ должен выбирать!

— Народ выбирает каждый раз, когда встает под флаг, — ответил я. Мягко, уже без всякой злобы — будто пытался увещевать обиженного ребенка, а не старого интригана.— И каждый раз, когда идет в бой. Народ выбрал Елизавету. А тебя — забыл. Потому что ты оказался не спасителем, а шкурником. И проиграл.

— Тебе плевать на выбор народа! — Потому что без диктатуры ты — никто!

— Я — тот, кто видит свою страну сильной державой, с которой считаются на всех континентах. — Я поднялся, направив на него пистолет. — Ты же — рыночный торгаш, стремящийся продать ее как можно дороже, добавив собственную честь и совесть в качестве бесплатного бонуса.

— А ты — скудоумный фанатик. Бестолковый солдафон, который за всю жизнь только и научился, что решать все проблемы оружием. — хрипло рассмеялся Мещерский, пытаясь перевернуться. — Ладно. Надоело. Давай, стреляй. Как умеешь — в затылок.

Я вздохнул. И медленно опустил пистолет.

— Нет, Иван Петрович. Не стану я тебя убивать.

Я присел рядом — так чтобы наши глаза снова оказались на одном уровне.

— Знаешь, — тихо сказал я. — Я долго думал, как закончить эту историю. Убить тебя? Судить? Отпустить? Но в итоге понял: ты не злодей, Иван Петрович. Не чудовище. Просто человек, который слишком сильно верил в собственную исключительность. Ты действительно хотел лучшего — только представлял это лучшее, разумеется, с собой в главной роли. В роли архитектора, серого кардинала и вершителя судеб.

Мещерский сердито оскалился, отворачиваясь, но перебивать не стал. И я продолжил:

— А еще ты не умеешь проигрывать. Потому и пытался бсежать. Потому и не смог умереть достойно, когда все разрушилось. Потому и сейчас — сидишь здесь, передо мной, с глазами, полными ненависти, вместо того чтобы просто признаться, что ошибся. И ошибался все это время — раз за разом.

— Потому что я не ошибся! — сквозь зубы прошипел Мещерский. — Это ты…

— Ну вот. Именно это я и хотел сказать, — кивнул я, улыбаясь. — И именно поэтому тебе не суждено было победить. Ведь для победы, как ни странно, нужно кое-что посерьезнее самоуверенности и дурацких идей.

Я снял пистолет с предохранителя и протянул рукоятью вперед.

Мещерский дернулся и застыл, вглядываясь в оружие и будто не веря собственным глазам.

— Вот, держи. — Я положил пистолет ему на колени. — Даже ты не заслуживаешь такого позора, как пуля в затылок — так что сделай это сам. Как и подобает мужчине, дворянину и офицеру — которым ты, впрочем, никогда и не был.

Разговор закончился. Может, и не на самой доброжелательной ноте, но продолжать его мне уже нисколько не хотелось. Я встал, развернулся и медленно зашагал прочь, не оглядываясь. За спиной послышался шорох — Мещерский пытался сесть. Прошло три, может, пять секунд — и позади раздался щелчок.

Я остановился. Обернулся.

Его сиятельство стоял, чуть согнувшись и держа пистолет обеими руками.

На лице — звериная ухмылка, в глазах — безумие.

Щелчок. Еще один. Щелчок.

Я тяжело вздохнул.

Мне действительно хотелось дать Мещерскому возможность уйти достойно. Только он ей почему-то не воспользовался.

— Я же говорил — ты не умеешь проигрывать.

Щелчок.

— Пустой магазин, — пояснил я, вздохнув. — Можешь не стараться.

Мещерский неотрывно смотрел на меня, и остатки рассудка на его лице таяли, уступая место ненависти сумасшедшего. А палец все еще судорожно дергал спусковой крючок — раз за разом, будто где-то в искалеченной груди умирающего еще жила надежда…

Нет, не победить, конечно же — хотя бы забрать с тобой на тот свет старого врага.

Я чуть склонил голову и щелкнул пальцами, освобождая рвущуюся наружу мощь Дара. Не стандартный атакующий элемент, а чистую энергию, готовую служить мне так, как я того пожелаю. Мелькнула вспышка, Мещерский коротко вскрикнул, когда его тело охватило языком ревущего пламени — а через мгновение от него осталась лишь горсть пепла, подхваченная ветерком и рассеянная по подлеску.

Как будто предателя здесь и не было вовсе.

— Кто-то пишет историю, — пробормотал я, разворачиваясь к дороге, — а кого-то не упомянут даже в примечаниях. И твой случай, Иван Петрович, как раз второй. К моему глубочайшему, черт бы его побрал, сожалению.

Тяжело вздохнув, я вернул в ухо наушник гарнитуры, и проговорил:

— Забирайте меня. Я закончил.

А потом присел на поваленное дерево у обочины и принялся ждать.

Эпилог

— Осторожнее! Уронишь — придется еще раз ехать.

Гагарин дернулся было, чтобы успеть мне помочь, но я и сам перехватил тревожно звякнувший ящик и уже без особого усилия закинул на плечо и не спеша понес туда, где над пляжем уже поднимался пропахший готовящимся шашлыком дымок.

— А хоть бы и еще раз, — улыбнулся я, шагая по песку. — У нас вообще-то увольнительная. На целых три дня. Так что не извольте беспокоиться, ваше сиятельство.

— Сам ты сиятельство, — с деланным недовольством отозвался Гагарин. — Это мне теперь к тебе по чину обращаться положено. И по имени-отчеству.

— Возражаю. — Я пожал плечами. — Как советник ее императорского высочества по особым вопросам я, возможно, имею больше полномочий, чем командир гардемаринской роты. Однако формально все еще пребываю в чине прапорщика, а значит…

— Да ничего оно не значит, Владимир Федорович. — Гагарин изобразил на лице серьезную мину. Но тут же снова заулыбался и хлопнул меня по плечу. — Ладно, пойдем. А то они, пожалуй, и без нас начнут.

Сегодняшний вечер обещал быть громким: на берегу залива в километре за Териоками собралась если не половина особой гардемаринской роты, то треть — уж точно. Формально господа офицеры дружно ушли в увольнительную, однако мы с Гагариным были в числе немногих избранных, которые знали, чего ради хмурые и суровые бойцы вдруг решили отдохнуть в самой середине рабочей недели. И не с семьей или друзьями, а с сослуживцами.

Ее высочество изволила устроить выходные. И не только себе, но и всем, кто так или иначе поспособствовал ее триумфальному возвращению в Зимний дворец. Для всех желающих на пляже, пожалуй, не нашлось бы места, однако народу все равно оказалось… Много.

Пожалуй, даже чуть больше, чем следовало приглашать — хотя бы из соображений безопасности. Но я не имел ни возможностей спорить с без пяти минут императрицей, ни — чего уж там — особого желания.

Каждого из участников нашей импровизированной вылазки на природу я знал лично. Гардемарины, члены Совета безопасности, отличившиеся в боях за столицы «преображенцы» и «семеновцы», ближайшие сподвижники Елизаветы и, конечно же, их родня. Одних только Гагариных приехало человек семь, не меньше.

Я поискал глазами Алену, но так и не нашел — она еще вчера сказала, что задержится на факультете и приедет только вечером, обязательно попытавшись прихватить с собой и отца, и научного руководителя.

В успехе этих переговоров я, надо сказать, изрядно сомневался: Горчакова вряд ли интересовали шумные сборища лихих вояк, а старшему Гагарину посещать подобные мероприятия и вовсе было не по чину. Во всяком случае, я едва ли мог представить его сиятельство бродящим по песку среди автомобилей, костров и палаток босиком и с бутылкой пива в руках.

Хотя…

В конце концов, даже «единицам» хотя бы иногда нужен отдых. Старик наверняка выложился при штурме дворца, и имел полное право рассчитывать на благодарность Елизаветы. И пусть преференции и награды, которые ждут и без того могущественный род Гагариных, можно обсудить и потом, за закрытыми дверями и в частном порядке, сегодня нас ждет уж точно не самый обычный вечер.

Именно здесь, на этом пляже, за шашлыком, шампанским и пивом из сумок-холодильников, при свете костров будет создаваться история. Появятся новые союзы, родится дружба, которой, возможно, суждено просуществовать не одно поколение. Возвысятся самые обычные офицеры, которые через десять-пятнадцать лет возглавят Министерство обороны, Главный штаб… Или то, что однажды придет на смену изживающему себя Совету имперской безопасности.

Так и будет — потому что мы победили. Пусть и немалой ценой, но все же избавились и от Георга, и от Мещерского с остальными предателями, и от иберийцев, норовящих засунуть свои щупальца везде, где можно. Разумеется, они попробуют снова — как делали это и сотню лет назад, и две — и как, без сомнения, будут делать снова, пока существует их чертова трансатлантическая империя.

Но на этот раз Альфонсо Четырнадцатому не повезло — и вряд ли повезет, пока я жив… А это по меньшей мере надолго. Заряженное Конструктами юное тело прожило на свете неполных девятнадцать лет, и при должном уходе вполне может протянуть еще сотню — а то и полторы.

Так что — выкусите, ваше иберийское величество.

— Владимир Федорович! — Раздался звонкий голос, и из-за палатки вынырнула кучерявая макушка Поплавского. — Умоляю, несите сюда! Кажется, у нас уже заканчиваются боеприпасы!

— Второй ящик за час, — философски заметил Гагарин. — Полагаю, завтра нас ждут серьезные потери личного состава.

— Вряд ли, — отозвался я. — По-моему этих вообще ничего не возьмет.

Могучая фигура Камбулата запросто переварила бы хоть впятеро больше алкоголя, чем он позволял себе выпить, а Поплавский… Поплавский при каждом сабантуе демонстрировал удивительную способность за каких-то двадцать-тридцать минут набраться до нужной кондиции — и далее поддерживал ее сколь угодно долго, а утром неизменно вскакивал без единого намека на похмелье. Небольшие опасения внушала разве что участь Корфа, однако его благородие барон за два года прошел славную школу — и сейчас, пожалуй, уже мог потягаться даже со здоровяками из гвардейских полков.

Чем в общем-то и занимался в последний раз, когда я его видел где-то неподалеку.

— Вот тут поставь. — Поплавский указал на нужное место шампуром. — И нам бы еще…

— Нет уж, судари. Дальше — сами! — решительно возразил Гагарин, доставая из кармана ключи от «Монтесумы». — Заберешь из багажника. И можешь не закрывать — тут все свои, не тронут.

— Есть — заберешь из багажника! — Поплавский тут же вытянулся по стойке «смирно». — Будет исполнено, ваше сиятельство!

— Ну вот и молодцы… И народ мне особо не баламуть — парням завтра в караул заступать. — Гагарин строго погрозил пальцем. — А мы с господином прапорщиком идем готовиться встречать ее высочество.

Причина явно придумалась сама собой — только что. Если мне не изменяла память, Елизавета собиралась приехать только к ночи, до которой оставалось еще часа два, не меньше. Но Гагарин то ли решил избавить меня от суеты вокруг шашлыков, то ли просто хотел поболтать в тишине. Меня одинаково устраивали оба варианта, так что уже через пару минут мы оттащили чуть в сторону от палаток и машин два шезлонга и уселись, развернувшись к тихо набегающим на песчаный берег волнам залива.

— Ну… за успех нашего безумного предприятия. — Гагарин с негромким хлопком свернул крышку. — И за успех всех последующих.

— Гардемарины — виват! — Я отсалютовал уже открытой бутылкой. — Предлагаю заодно выпить за здоровье ее высочества Елизаветы Александровны.

— Не смею отказаться, — кивнул Гагарин. — Ну, будем!

Мы едва слышно звякнули горлышками, и на несколько мгновений нас окутала тишина, которую нарушали лишь доносившиеся из лагеря сердитые вопли Поплавского, которому зачем-то вздумалось доказывать самому главе рода Камбулатовых, что тот не умеет готовить шашлык.

— Господь милосердный, целых три выходных, — блаженно простонал Гагарин, растекаясь по шезлонгу. — Когда еще такое будет?

Я хотел было пошутить, что никогда, но так и не успел. Лежавший на песке телефон завибрировал, потом еще раз, потом… Мне пришла чуть ли не дюжина уведомлений от разных приложенией — и точно такие же, похоже, пришли и Гагарину, и всем остальным в лагере — судя по тому, какая там воцарилась тишина.

— У меня плохое предчувствие. — Я вздохнул и потянулся за телефоном. — Неужели…

— Правильное у тебя предчувствие, господин прапорщик, — проворчал Гагарин, пальцем смахивая с экрана очередное оповещение. — В общем, никаких выходных. Трубим общий сбор.

— Да что там такое⁈

Смотреть в телефон уже не хотелось. Хотя бы потому, что я и так знал — ничего хорошего там не ждет. Ни меня, ни остальных… ни вообще.

Даже пиво допить не успеем.

— Морозов собрал людей и занял Ростов, — проговорил Гагарин. — И, кажется, планирует выдвигаться по магистрали в сторону Петербурга.

— Морозов⁈ — Я не поверил своим ушам. — Так ведь он же сейчас в Зимнем. Ну, был с утра…

— Так это Николай Ильич. Старший, то есть. А в Ростове младший — Матвей Николаевич. Такая вот… — Гагарин нахмурился и стиснул телефон так, что ни в чем не повинная техника жалобно хрустнула. — Такая вот ерунда, господин прапорщик.

Россия, Санкт-Петербург, 27 апреля 2025 г.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Гардемарин ее величества. Сатисфакция

Content

Гардемарин ее величества. Сатисфакция

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Nota bene