Шестакова Галина

Нехорошая квартира

Квартира

Зимой после развода, я переехала на съёмную квартиру на улице Окулова. Это был пятиэтажный дом прямо напротив старого винзавода. В народе такие дома называют «хрущёвки». В подъезде всегда парило, пахло влажной штукатуркой и сырым подвалом. Ступеньки, со временем истёрлись. Даже бетон не вечен.

Вещей за время брака нажила я немного – два чемодана и сумка. Это включая книги и зимние вещи. Поэтому две комнаты было излишеством. Маленькая комната, которая по расположению должна быть спальней, пустовала. Кровати не было. В углу комнаты стоял старинный стул, с облезшим лаком и засохшая фиалка на окне.

Все мои пожитки уместились в большой комнате, совмещённой с кухней. Там стоял круглый, колченогий стол, диван и буфет. Но ремонт, в квартире был почти европейский. С претензией.

При осмотре квартиры меня больше всего порадовала ванная комната. Обычно в хрущовках это малюсенькое помещение, никаких излишеств вроде стиральной машины, туда не поместиться. А эта – громадная, совмещённая ванная, вся в розоватой плитке. Хорошая сантехника, зеркало в рост человека на стене. «Хочешь, танцуй, хочешь гостей принимай», как говорила моя бабуля.

– Только вот стиралки нет. – Сказала девушка-риэлтер. – Но, если решите свою поставить, вон слив сделан. – Она показала на чёрную дыру, в розовом фартуке ванны.

Роскошная ванная комната решила вопрос. Я искала квартиру подешевле, да и однокомнатной вполне бы хватило, но всё что мне предлагали – было серым и грязным.

В этот же вечер я перевезла свои пожитки в квартиру. Вымыла пол, заглянула с тряпкой в буфет. Скрипучая дверца, с вырезанными на ней фруктами, выпустила в комнату забытый и любимый запах бабушкиной стряпни. В комнате запахло ванилью, и квартира сразу ожила. В таком буфете должна жить красивая антикварная посуда, столовое серебро и льняные салфетки с вышитой шелком монограммой. Ничего такого у меня не было. Была любимая китайская пиала, костяного фарфора, из которой я пила чай. Я поставила её на полочку, а все остальные полки буфета заняла книгами. Вот разживусь и куплю себе красивой посуды для своего буфета. Я погладила вырезанные фрукты, и хмыкнула: «своего буфета». Вот так я решила, что эта квартира должна стать моей.

Перед сном надо очиститься – смыть с себя волнения и горести прошедшего дня. Поставив табуретку, крючка для одежды, почему-то дизайнеры не предусмотрели, я сложила на неё джинсы и майку и забралась в ванну. Горячий душ, насколько выдерживает кожа, чтобы не обвариться и не покрыться волдырями – самое прекрасное успокоительное для меня. Пока я поливала себя почти кипятком и напевала под нос колыбельную из «Порги и Бесс» я была совершенно счастлива. С неохотой, закрыв воду, я поставила ногу на пол, и тут же с криком, залезла обратно в ванну. Лихорадочно соображая, где бы взять что-то потяжелее, желательно молоток. Но кроме шампуня и куска мыла, в ванной ничего не было тяжёлого.

Высунув морду из сливного отверстия для стиральной машины на меня смотрела большая крыса. Смотрела очень внимательно, шевелила усиками и совершенно меня не боялась. Послушав мои истеричные крики, и удостоверившись, что опасности я не представляю, крыса спокойно вылезла из трубы и пошагала из ванной в комнату. Это было слишком! Крыса в моей квартире! Как я буду спать? Я засну, а она залезет на диван, со своими грязными лапками и будет меня так же, как сейчас рассматривать?

Я выскочила из ванной, по пути пытаясь схватить хоть что-нибудь. Но ничего тяжёлого я ещё не завела. Я не ожидала, что мне придётся обороняться от кого-то. Книги швырять было жалко, посуду – тоже. Разозлившись, я кинула вслед уходящей крысе тапок. Не попала. Крыса остановилась, повернулась и посмотрела на меня осуждающе, тяжело вздохнула и пошла в маленькую, пустую комнату. Я плотно закрыла дверь в комнату. Попалась!

Я воинственно упёрла руки в бока и посмотрела в окно. За окном стояла старушка и так же, как крыса осуждающе на меня смотрела. Издержки первого этажа. Шторы заведу себе завтра, сегодня занавешу простыней от слишком любопытных соседей. Натянув джинсы и майку, я пошла разбираться с крысой. Её в комнате не было. Куда могла деться крыса из закрытой комнаты? За стулом и фиалкой, спрятаться она не могла, но я проверила. Окно закрыто. Я ещё раз огляделась, пустая комната, крысы нет. Ладно. Я закрыла плотно дверь, подпёрла, для надёжности её чемоданом и стулом. Проверю утром. Ночью, долго не могла заснуть, истерично хваталась за телефон и светила наугад в разные стороны, пытаясь застать крысу врасплох. Крысы не было. Я заснула уже под утро, и в эти несколько часов сна, мне, как и ожидалось, снились гигантские крысы.

****

Как только открылись магазины, я купила большой молоток и шторы. Уже подходя к подъезду своего дома, я увидела вчерашнюю бабушку, которая, вместе с подружкой, осуждающе на меня смотрели.

– Здрассти… – я тихо поздоровалась и попыталась улыбнуться.

Но бабушки мне не ответили. Давешняя, тихо прошипела:

– Срам-то, какой!

И обе покивали головами, словно китайские болванчики, поджав бескровные губы. Я развернулась и решила проверить, каким образом бабка вчера подглядывала. Мне стало интересно, как старуха умудрилась пройти по сугробам, которые, как я видела из квартиры, были у меня под окнами. Под осуждающими взглядами старушек я завернула за угол дома и увидела снежную целину под окнами всего дома, и тоненькую тропиночку – проторённую ровно до моего окна.

Ругая себя, что не занесла тяжёлые шторы и молоток домой, я, постоянно проваливаясь в снег, дошла до окон своей квартиры. Здесь была вытоптана небольшая площадка, что бы было удобно смотреть в окно. Вся квартира была как на ладони, особенно вечером, когда нет штор и включён свет. Бесплатный кинотеатр для одного зрителя. Пока шла обратно придумывала для старухи казни египетские: залью ночью всю тропку водой – пусть ноги переломает. Потом, остыв, подумала и решила, что будет удобно падать в снег, а ходить подсматривать не очень. Ладно, уж, совсем успокоившись решила я – пусть не ломает ноги. Может одна живёт, может скучно ей до зевоты, и телевизора нет. А ноги переломает, дома сидеть будет, совсем двинется разумом. Может, конечно, и двигаться ей нечем, разума нет вовсе, раз подглядывает, да ладно. Кто знает, что меня ждёт в таком возрасте? Нет, только не это – подсматривать, подслушивать. Вышла из-за дома, посмотрела строго на старуху:

– Срам-то, какой, подсматривать, бабушка, – решила укорить её.

– Срам! Срам – это квартира твоя! – бабка нисколько не смутилась. – Жильцы меняются каждую неделю! Не квартира, а содом и гоморра!

– Я-то, тут при чём? – я пожала плечами. – Я девушка порядочная, надолго приехала.

– И ты уедешь! Нечистая квартира эта! Уж и попа сюда звали. И гадалку водили, всё одно, бегут все. И ты сбежишь!

Бабка плюнула мне под ноги, и презрительно скривила губы. Я вздохнула и пошла домой. Квартира мне нравилась и совсем не походила на про́клятую. Крысу я изведу, а все остальное меня ничуть не пугает. Вечером я повесила шторы на окна, задёрнула, и вышла проверить – что теперь можно увидеть в моих окнах. Плотные темно-коричневые шторы не пропускали света. Да, затоскует теперь бабка. Надо бы лопату завести и засыпать тропинку снегом, что б совсем не повадно стало шастать под чужими окнами.

Крыс

Слив, под ванной я туго забила мокрыми газетами, и села успокоено пить чай. Теперь ни бабка, ни крыса мне не грозила. На сегодня все дела переделаны, и я устроилась у круглого стола с книгой. В квартире было тихо, пахло ванилью из буфета, я читала и пила чай.

Вдруг в ванной комнате, что-то упало с глухим стуком, оттуда вышла крыса, остановилась и недовольно посмотрела на меня. Как мне показалось, крыса тяжело вздохнула и пошла в маленькую комнату. Пока я вскакивала, и судорожно искала молоток, крыса зашла в комнату и пропала. Я опять проверила, не спряталась ли она за фиалку и стул. Там её не было. Куда девалась крыса в совершенно пустой комнате? Может это галлюцинация? От такого неожиданного вывода о само́й себе я плюхнулась на стул, промахнулась и упала на пол.

Встала, ругнулась и вновь повторила вчерашние действия – плотно закрыла дверь в комнату, подпёрла её чемоданом, стулом и для надёжности сверху положила бесполезный молоток. Ни гвоздей, ни досок у меня не водилось. Ночью я просмотрела всевозможные страшные сны про крыс и утром встала измученная, не выспавшаяся и с синяками под глазами. Нехорошая квартира.

Едва дождавшись открытия магазинов, я пошла и купила гвозди и доски. С выбором досок я намучилась. Сначала я выбрала самую толстую, подумала и решила, что сил приколотить этакую орясину у меня не хватит.

– Вам помочь? – пристал ко мне навязчиво-любезный продавец. – Вам брусок для чего нужен?

– Приколотить, – хмуро ответила я.

Ну не объяснять же, в самом деле, про крысу?

– А куда? – улыбался продавец, и всячески проявлял любезность.

– Куда надо, – тяжело вздохнула я.

– Вы что-то строите? Дом? Или мебель? Для чего вам нужен такой брусок? Сто на сто, это серьёзный размер! – сочился любезностью мужчина. – Возможно, вам подойдёт размер поменьше?

– Доска. Мне нужна доска. И я выберу сама! – строго сказала я. – Мне надо подумать.

– Конечно, – он взял меня под локоть, – я вас провожу, к стенду, где доски. А какая вам нужна доска? Берёза? Сосна?

Тяжело с такими продавцами. Я выбрала две доски в палец толщиной разных пород. И гвозди. Весь выходной занималась варварским заколачиванием двери в маленькую комнату. В принципе, она мне не нужна.

Вечером, сидя с книгой у круглого стола, я не читала, а напряжённо ждала крысу. Может быть, это действительно галлюцинация? Тогда она просто пройдёт сквозь заколоченную стену, и я буду знать, что у меня проблемы посерьёзнее, чем просто крыса в доме.

В ванной комнате опять глухо упали мокрые газеты из трубы для слива, и через некоторое время вышла крыса. Она дошла до двери, увидела, что дверь крест на крест заколочена и села. Тяжело вздохнула и повернулась ко мне:

– По-человечески тебя прошу – открой дверь, – сказала крыса надломленным старческим голосом.

Я почему-то сказала «хорошо», взяла молоток и начала отдирать доски. Провозилась полчаса под бдительным взглядом крысы. Отодрала доски, оставив на стене безо́бразные рваные дыры.

Крыса, ещё раз вздохнув, встала и пошла. Я подумала, что это уже пожилая крыса, проводила её взглядом и заметила, место в середине комнаты, где крыса пропала. Она просто растворилась в воздухе. Я села на диван и задумалась. Если крыса не смогла пройти через заколоченную дверь, это значит она настоящая. Не галлюцинация. А то, что крыса смогла раствориться в воздухе? Это значит, что она галлюцинация?

Подвал

Надо решить этот вопрос раз и навсегда. Я решительно направилась в комнату. Постояла над местом, где пропала крыса, пощупала. Под линолеумом пол был неровным. Там явно, что-то спрятано. Я ещё раз внимательно осмотрела комнату. Странно, но после ремонта линолеум не был закреплён по периметру. Я потянула за угол и осторожно завернула его. В полу был люк. Я попыталась открыть его, но ни ручки, ни чего, за что можно было бы поднять крышку, не было. С этой квартирой я скоро обзаведусь полным набором инструментов. Нужно что-то, чем подковырнуть тяжёлую крышку. У меня есть только небольшой нож. Я принесла его и попыталась просунуть в щель между крышкой и полом. Бесполезно. От досады я стукнула кулаком по крышке. Она тихо поднялась. Нож с глухим стуком упал в люк. Я наклонилась рассмотреть, что там, внизу. Там было темно и пахло мокрой штукатуркой. Я вздохнула и пошла за телефоном. Надо купить ещё и фонарик. Включив на телефоне режим фонаря, я нагнулась над люком и посветила вниз, комната внизу не уступала размерами комнате сверху. Она была выложена камнем и вызывала стойкие ассоциации с подвалом старинного замка. От пола вниз уходила деревянная лесенка, довольно шаткая на вид. А внизу плескалась тёмная, почти чёрная маслянистая вода. И всё это было у меня в квартире, в обычной хрущёвке.

То, что крыса попала в подвал, я не сомневалась, но как она туда попала, не понимая крышку и не закатывая линолеум? В это время, ко мне в квартиру позвонили. От неожиданности я дёрнулась, стукнулась локтем о край крышки, и телефон упал вниз. Но упал он без хара́ктерного всплеска, а с глухим стуком, словно на ковер.

Я, проклиная всех желающих меня увидеть, в столь не подходящее время, вздохнула и полезла вниз. Раз не было всплеска, вполне возможно, что это очередная моя галлюцинация и телефон лежит просто на полу, и возможно, даже жив. Правда, свет от включённого фонарика не пробивался сквозь маслянистую воду. Я с опаской спускалась по шершавой лесенке, ожидая соприкосновения с водой. Но вода, словно опускалась всё ниже и ниже, и я, спустившись с последней ступеньки, встала на сухой кирпичный пол. Сразу подвал приобрёл довольно прозаичный вид. Стены стали просто кирпичными, как и пол. Сухой подвал с маленькой отдушиной, выходящей на улицу. Сквозь неё попадало немного света, и холодного воздуха с улицы.

Мой телефон лежал на полу и был вполне жизнеспособен. Я подняла его, запихала в карман джинсов и собралась вылезти из этого странного подвала, и тут я увидела в углу крысу. Она сидела, сложив передние лапки на животе и усмехаясь, смотрела на меня.

– Полезла всё-таки, настырная. Ну, пошли тогда, – сказала крыса, привстала на задних лапках и превратилась в маленького старичка. Белая, кольцами борода до колена, светло-серый зипун и светлые валенки с калошами. Ростом он едва доставал мне до плеча.

Старик кашлянул, ещё раз усмехнувшись, посмотрел на меня, поднял руку, и взял с пустой стены факел. Только что его там не было. Я стояла и изо всех сил держалась за хлипкую занозистую лесенку, чтобы не упасть. Стена, за лестницей растворилась, и старик шагнул во влажную черноту подземного хода.

– Пошли, – ещё раз позвал он меня, таким же надломленным старческим голосом, как давеча просил открыть дверь.

Я кивнула и шагнула в каменный коридор. Наверху настойчиво звонили в дверь.

– А почему крысом-то? – я не утерпела и спросила. – Я боюсь крыс. Неужели приятно быть крысом?

– Так быстрее получается, – усмехнулся старичок. – Я в человеческом-то виде, шагаю небыстро, старый стал.

– А куда шагаете? – после пережитого стресса из меня градом посыпались вопросы.

– На Кудыкину году, – смешком ответил старик. – Идём ужо, не обижу.

Представить, что этот старик может обидеть, было невозможно. Наоборот, хотелось его опекать и помогать переходить через лужи. Хотя сама я шлёпала за ним в тапочках. Не совсем подходящая обувь для прогулок по подземельям. Когда я в очередной луже потеряла тапок, старик остановился, покачал головой:

– Ну, бестолочь, ты! Полезла в подвал в тапках! – он махнул рукой, указывая на жалкое состояние моих ног. Один тапок и два мокрых осклизлых носка. – В сапогах надо ходить, в резиновых, – наставительно сказал он. – И в шерстяных носках. Резину на голые ноги нельзя! Ревматизьму заработаешь. Поняла?

Я мотнула головой. Понимай не понимай, а резиновых сапог у меня не было. Он ещё раз махнул рукой в мою сторону, и мне стало удивительно тепло. Я стояла в красных резиновых сапогах. Внутри сапог было всё по правилам – хлопковые носки, а сверху шерстяные. Отвратительно грязные и мокрые носки и один тапок исчезли. А джинсы, до этого мокрые до колена, высохли.

– Вот так-то лучше, – удовлетворённо сказал старик, повернулся и пошёл, не дожидаясь моих благодарностей.

– Хорошо как! – радостно сказала я. – Спасибо!

– И в майке одной, по подвалам неча шастать, – вместо ответа сказал старик. – Ревматизьма тебе не шутка.

Я тут же поняла, что уже давно замёрзла, передёрнула от холода плечами, и стала согреваться, под появившейся на мне старинного покроя куртке. Тёплой и толстой, как валенок.

– В фуфайке надо ходить, – проворчал притворно старик. – Тюшей меня зовут.

– Тюшей? – оторопела я. – Есть такое имя?

– Дмитрий значит, – пояснил старик. – Пошли, заждался он.

Больше на мои расспросы старик не отвечал, шаркал впереди. Я шла и пыталась запомнить дорогу. Но это было совершенно бессмысленное занятие. Запомнить все повороты, разветвления было невозможно. По пути встречались разные ходы: почти засыпанные землёй, из старинного красного кирпича, и тёмные каменные – высокие круглые своды, выложенные из больших речных огалышей.

Тюша, медленно, но очень уверенно шаркал впереди меня, не отвлекаясь на созерцание.

– Мы всё ещё в Перми? – почему-то тихо спросила я.

– А где ж ещё? – пожал плечами старик. – Пермь, она большая. И вся изрытая ходами. Все рыли: и церковники, и купцы, и лихие люди. Смотри. – Тюша махнул мне рукой и остановился у одного из отворотов.

Я шагнула за ним в темноту. Огонь факела дрогнул и чуть не погас, так сильно потянуло из темноты сквозняком.

– Тихо ты. – Он поймал меня за руку. – Свалишься. Здесь ограждений нет.

Мы стояли на маленькой площадке. Внизу, в каменных стенах гулко плескалось небольшое озерцо. В середине покачивалась большая лодка с парусом. Точнее, от паруса остались истлевшие лохмотья. Подгнившие борта лодки, пробитая выстрелами мачта – лодка доживала свои последние годы.

– А почему она вся, словно расстреляна?

– Это купеческая лодка, на ней товар с Камы, везли прямо в дом купца. От Камы много ходов подземных нарыто. Кто сухопутные копал, кто такие – водные. По сухопутным товары везли на телегах.

– А стрелял-то кто? – не унималась я.

– Кроме торговых людей, и лихие люди были. Они тоже копали. И нападали, – пожал плечами Тюша.

– И всё это под ногами у нас? – задохнулась я от удивления. – Каждый день, я езжу на работу, а под ногами такое!

– Такое… – проворчал Тюша, – пошли.

Мы ещё долго плутали, от развилки к развилке.

– Не смотри туда, – вдруг строго сказал Тюша. – И взял меня за руку.

– Куда? – я завертела головой, надеясь увидеть ещё что-то интересное.

– Вот ведь, настырная! – рассердился Тюша. – Пошли. Не чо там смотреть. Злое место.

Вопрос про то, как место может быть злым, волновал меня сильно. Но Тюша настойчиво тащил меня, и сбавил ход, только минут через пятнадцать. Отпустил руку, и хмыкнул:

– Ну, спрашивай, не то лопнешь.

– Что там было? – осторожно начала я расспрашивать.

– Капище там. Смерть. И зло. Мне не совладать, – он затушил факел. – Ну вот, пришли.

– Куда? – я тихо спросила лишь бы услышать свой голос, испугавшись полной темноты.

Полоз

Слова гулко прозвучали в кромешной тьме. Я как летучая мышь пыталась поймать звук своего голоса. Безуспешно. Но ощущение чего-то большого, нет, просто гигантского и живого появилось. Постепенно тьма, стала рассеиваться и я стала различать, что стоим мы в большой пещере, рядом течёт подземная река. Тёмная, почти чёрная и тягуче-маслянистая. Точнее, казалось, что бежит тяжёлое, густое масло. Отработка. Такое сливают из двигателя машины. Отработанное, чёрное, густое масло. Я смотрела на реку и не могла отвести взгляд. Она была живая! И разумная! Звучит странно, но именно такие чувства вызывала эта река. По обычным размерам река была не очень широкая, метра полтора. Такую и вброд можно перейти. Пока я размышляла над разумностью реки она изменилась, в ней стали появляться золотые искорки, потом они увеличились в размерах и стали похожи на громадные чешуйки или монетки, и от них шёл ровный медовый свет.

Я наклонилась и опустила руку. Вода была тёплой. Она обволакивала и ласкала мои пальцы. Внезапно она загустела и приобрела плотность. Моя ладонь лежала на блестящей и жёсткой чешуе. Иногда, среди чёрных чешуек вспыхивали золотые, словно монетки. Чешуя дрогнула и заскользила у меня под ладонью. Я испугалась и отдёрнула руку. Река превратилась в громадную змею, такой толщины, что если бы мне пришла в голову бредовая идея обнять её, это вряд ли бы получилось. Змея двигалась в русле реки, и сворачивалась бесконечными толстыми кольцами. Постепенно она заполнила всю пещеру и повернула ко мне свою громадную плоскую морду, приблизив её на расстояние вытянутой руки. Приоткрыла пасть и затрепетала раздвоенным языком, едва не касаясь моего носа. Я старалась не дышать. И если бы могла, то остановила бы сердце, ненадолго. Колени стали подгибаться, и я попыталась упасть в обморок.

– Не боись, девка, – Тюша взял меня под локоть. – Не съест он тебя. Он девками не питается.

– Кто это? – еле ворочая пересохшим языком, спросила я.

– Такить это Полоз, – хмыкнул Тюша. – Великий Полоз, рази не слыхала? Ты же в Перми живёшь, знать должна.

– Это сказки, – выдавила я и всё-таки упала в обморок.

Очнулась я оттого, что на меня брызгали водой. Рядом на коленях стоял Тюша, и ласково смотрел на меня.

– Больно впечатлительная ты, – не по-настоящему ворчал он. – Большой, конечно, Полоз, но в обморок то зачем падать. Мокро тут, того и глядишь ревматизьму схватишь!

Я села и осмотрелась. Полоза не было, рядом опять текла тёмная маслянистая река.

– Это он? – я ткнула пальцем в направление реки.

– Не, это река, – успокоил меня Тюша.

– Просто река? А мы? Мы ещё в Перми?

– Конечно, – Тюша хмыкнул. – Здесь, по ходам можно год ходить, и всё в Перми будешь. Точнее, под…

Я села на сухой камень и задумалась. Получается, город есть наверху и город здесь.

– А он обитаемый? – я продолжила свою мысль.

– Город под землёй? – понял меня Тюша, словно услышал мои мысли. – Обитаемый.

– И кто здесь живёт? Купцов сейчас нет, лихих людей тоже поизвели, – стала допытываться я.

– Ну уж, и поизвели, – усмехнулся Тюша. – Никакой власти это не под силу. Здесь другой город, и другие законы. Кто ж сюда сунется-то?

– И кто же живёт в этом городе?

– Да много кто… – ушёл от ответа Тюша. – Вставай давай с камня-то! Ревматизьма! – опять он сообщил мне свою любимую болезнь. – Пошли, чаем напою тебя.

Мы прошли вдоль реки, свернули в маленькую пещеру, повернули ещё раз и увидели тяжёлую деревянную дверь. Тюша с натугой дёрнул её, дверь скрипнула и открылась. Мы попали в обычную избу, только без окон. Тюша запалил старинный самовар, ворча про себя:

– Не люблю я это лепистричество… не доверяю.

– Лепестричество? – хихикнула я. – А сколько тебе лет, Тюша?

– Да почитай, годков триста. А, может, и поболее. Кто ж их считает-то?

Он покачал хромовым сапогом в трубу самовара, напустил дыма в комнату, раскашлялся и поставил трубу, которая выводила дым в соседнюю пещеру. Деловито шаркая, достал из пузатого расписного буфета чашки со щербинами, поставил сахарницу с колотым кусковым сахаром, желтоватым и плотным. Вазочку из мутного стекла с вареньем, ложки и маленькие стеклянные блюдечки.

– Варенье земляничное, – гордо сообщил мне. – В розетку набирай, – он ткнул кривоватым артритным пальцем в стеклянное блюдечко, – и лопай, сколь душе угодно.

– В розетку, – повторила я. – Тюша, а семья где твоя?

– Нету, семьи-то. Бобыль я.

– Как это?

– Да так. Меня в солдаты, а невесту мою Варю, помещица замуж выдала и услала в другую деревню.

– Как это? – я опять повторилась от возмутившей меня несправедливости.

– Да так, – в тон мне ответил Тюша. – Я помещице приглянулся, красивый был. Да на што она мне! – пожал плечами Тюша. Без сожаления, так про очень давнишнее говорят. Спокойно. Отгорело уже всё, прошло. – Я Варю-то шибко любил. А когда вернулся в деревню, после двадцати пяти лет государевой службы, Варюша померла уже. Я и ушёл в леса.

– Совсем?

– Совсем. Не мог смотреть-то на барыню. И мои уже все померли. И домишко развалился совсем. Ушёл, землянку выкопал и стал жить, – Тюша ласково посмотрел на меня и налил чаю.

– В землянке? – ужаснулась я, представив себе: зима, вместо потолка мёрзлая земля, ссохшиеся корни, червяки и жужелицы, так и сыплются мне за ворот. И спать, наверное, на земле приходится, и печки нет.

– Ну, печка-то была, – усмехнулся Тюша, словно прочитав мои мысли. – И спал на досках. Ревматизьма! – он поднял свой кривой палец.

– Это не шутки! – закончила я, за Тюшу. – А Полоз?

– Что Полоз? Не он обижает людей-то, – пожал плечами Тюша. – Кто к нему бескорыстно, тот обиды от него не имеет.

– Хозяин! – в комнату вошёл моложавый мужчина. – Чаем напоишь? – Густой бас заполнил всё небольшое помещение.

Тюша радостно засуетился, доставая ещё чашку и розетку для гостя. Пододвинул ему сахар.

– Сахарок-то мой любимый! – улыбнулся мужчина в длинную золотистую бороду.

– Берегу те, сахарные головы, ещё Грибушенские, – вздохнул Тюша. – Это не нынешний рафинад!

– Грибушенские? – не поверила я. – Это что, ещё до революции?

– Давнишние, – насупился Тюша. – Сейчас таких, не делают. Ты попробуй! – он положил щипчиками мне на розетку желтоватый осколок сахара. – Ты его за щеку, – наставительно сказал Тюша. – И чаем запивай. вприкуску.

– Тогда уж вприпивку, – я сунула кусок сахара за щеку и удивилась. Действительно, современный рафинад тут же расползся бы на крупинки, глоток горячего чая и нет его. А так, конечно, можно чаи гонять по многу стаканов. Я всё удивлялась, когда читала, что чая пили по восемнадцати стаканов.

– Что, помощницу нашёл? – подмигнул мне мужчина.

– Нет, сама на голову свалилась. Теперь ей деваться некуда – будет помогать, – строго сказал Тюша.

А я пила второй стакан чая с грибушенским сахаром и мне было всё равно. Помогать так, помогать, только сахар не отбирайте.

– Ишь чо! – усмехнулся Тюша на мою довольную физиономию. – Швыркает, и ухом не ведёт.

– Вкусно, – я успокоенно вздохнула. – Надо ещё и из блюдечка попробовать, как купчиха, – я совсем вошла во вкус старинных чаепитий.

– Ладно, – мужчина встал и слегка поклонился. – Спасибо, за компанию и угощение. Пойду я.

– Доброй ночи, Евсей Иваныч, – Тюша поклонился мужчине и проводил до двери.

– А чего помогать? – тут же пристала с расспросами я.

– Потом расскажу. Сейчас спать. А утром пойдём по владениям Полоза.

За маленькой дверцей оказалась уютная спаленка. Кровать, не кровать, но топчан с мохнатой шубой был. Поначалу жестковато, но тепло и уютно. Тюша хмыкнул, оставил мне огарок свечи и ушёл. Я поворочалась и заснула.

Владения

Проснулась я от брякания посуды и скрипа хромового сапога. Тюша ставил самовар. Сахару мне не дали. Чай пили с бутербродами и вареньем. Потом Тюша выдал мне коротенький тонкий полушубок, строго посмотрел на меня и поднял указательный палец.

– Ревматизьма! – я опередила его, назвав любимую болезнь.

Тюша улыбнулся в бороду:

– Ну вот, сама всё знаешь. Перво-наперво организм в тепле надо держать, и сухости. Сырость – это не шутки.

Я, конечно, с ним согласна была, после вчерашних блужданий. Когда холодно и мокро совсем нехорошо. Только чаем и шубой отогрелась. Натянув красные сапоги, вышла из тёплой избы, вслед за Тюшей. В подземельях стало ещё холоднее, чем вчера и промозгло. Я шлёпала по лужам и гадала, куда меня ведёт Тюша.

Иногда мы останавливались, и Тюша голосом заправского экскурсовода рассказывал мне, кому раньше принадлежал подвал. Было такое ощущение, что весь город можно пройти насквозь, по этим подземным ходам. Иногда подвалы напоминали почти жилые помещения. В углах были свалены канистры с водой, одеяла, одежда. Даже попадали помещения с обстановкой – столы, старые стулья, ящики, приспособленные под шкафы.

– А кто тут живёт? – тут же начинала сыпать вопросами я. – А куда они ходят? А что так можно насквозь под всем городом пройти?

Тюша остановился, тяжело вздохнул и начал объяснять:

– Под городом много кто живёт. И люди и нелюди, – он хмыкнул. – С людьми-то завсегда договориться можно. А вот с другими жителями сложно бывает.

– Неужели люди по своей воле здесь живут? – я ткнула пальцем в груду одежды.

– Дык разные обстоятельства. Кто живёт, а кто только приходит сюда. Есть рисковые люди, кому там, – Тюша поднял палец кверху, – скучно. Есть люди лихие, они от закона бегают. Кто ж их тут найдёт? А есть, кому места там, – он опять поднял палец, – места нет. Женщины, дети. Их не трогают. А так, случаются и настоящие войны, между группами.

– Войны?

– Да. А пройти насквозь не все могут. Я могу, потому что все ходы знаю. И которые есть, и которых нет больше.

– А куда делись?

– Куда, куда, – проворчал Тюша. – Не всем наверху эта жизнь нравится. Вот и пытаются её подчинить себе. Найдут ход, при строительстве, или ремонте – сразу засыпают. Это чтобы людишки, не лезли под землю. А всё как на ладони были. Смотри, – Тюша провёл ладонью перед собой, словно протёр запотевшее стекло, – вот здесь рисковые люди.

Мы стояли в высоком старинном подземелье, со сводчатым потолком. Красноватые кирпичи, выложенные крестами, кучи мусора, а в углу два совсем молодых парня, сосредоточенно проверяли снаряжение. Фонарики, верёвки, канистры с водой.

– Серый, а ты камеру взял? – светловолосый парень, сильно нервничал.

– Не ссы… – хохотнул Серый, и картинно сплюнул на пол.

Я задержала дыхание, чтобы нас не увидели, и наклонилась к Тюше, и совсем шёпотом спросила:

– А что, они нас не видят?

– Не видят и не слышат, – ворчливо сказал Тюша. – Люди вообще редко видят, что-то дальше своего носа. Не стоит им сегодня в подземелье лезть.

– Почему?

– Потому, – Тюша, улыбнувшись, посмотрел на меня. – Вот ты, другая. Тебе всё интересно и всё увидеть надо. Поэтому-то ты мне на голову и свалилась. Погодь.

Тюша, недовольно покряхтел, наклонился, как-то сгорбился и вдруг стал большущей белой крысой. Сделал два шага по направлению к пацанам и поскрёб лапой пол.

– Серый! – светловолосый парень в панике уставился на то место, где стоял Тюша. – Крыса! Громадная, белая! Хлеб, хлеб давай!

Серый, трясущимися руками, полез в рюкзак достал полбатона, и швырнул Тюше.

– Всё, сворачиваемся! – приказал Серый, и стал скидывать снаряжение в рюкзак. – Добра не жди. Если Белую Крысу увидели, лучше не ходить. Все диггеры так говорят. Иначе – беда.

Светловолосый вздохнул и сосредоточенно стал помогать Серому. Тюша, развернулся и подошёл ко мне. Недовольно пошевелил усами, разогнулся и стал человеком.

– Стар, я стал, для постоянных перекидываний из человека в крысу. Пошли.

Мы ещё плутали по переходам, подвалы и ходы сменялись от старинных кирпичных до современных бетонных. Тюша уверенно вёл меня.

– Ну вот, почти пришли, – сказал Тюша и остановился.

Мы стояли на берегу подземной речушки, шустро бежавшей между больших камней. Через речку был перекинут шаткий мостик, без перил, доски на вид такие старые, что и вставать страшно. На другой стороне на табуретке сидел представительный мужчина в белом парике, в сюртуке из зелёного сукна, в старинных орденах и шелковом галстуке. Но вид у него был несколько потрёпанный, словно он не менял одежду много-много лет. Он сидел, сгорбившись, по-бабьи подперев мясистую щеку ладонью, и с тоской смотрел на нас.

– Тоскуешь, Карл Фёдорович?

– Что Тюша, опять пришёл счастья пытать? – вопросом на вопрос ответил мужчина. – Не велено тебя пускать. Сам знаешь. Иди подобру, поздорову.

– Ты, Модерах, только привратником ныне служишь. Не указ значится мне.

«Давняя приязнь у них», – подумала я, и шагнула чуть ближе, чтобы рассмотреть Карла Фёдоровича. «Модерах, Модерах» – крутилось в голове, – «что-то знакомое».

– Познакомься, – хмыкнул Тюша, – Пермский губернатор. В его правление образованное и начитанное, – язвительно протянул Тюша, – пермское обчество нарекло сей ручей, отделяющий кладбище от города Стиксом. А он, сие безобразие утвердил! И сейчас он работает здесь Хароном.

– Эх, Тюша, – тяжко вздохнул Карл Фёдорович, – знал бы я…

– Какую гидру впустил? – сердито топнул ногой Тюша.

– Ах… – расстроено махнул на Тюшу Модерах.

– Поди-ка сюда, – строго обратился ко мне Тюша.

Я подошла поближе, и, вытягивая голову, пыталась рассмотреть ордена Модераха, блестевшие во тьме бриллиантами.

– Прости меня, девка! – сказал Тюша и толкнул меня в спину.

Стикс

Я, хватаясь руками за воздух, полетела в чёрные воды Стикса.

Погрузившись в воду, я сначала не почувствовала ничего. Но, мгновение спустя, обжигающе-ледянная вода сковала меня, не давая пошевелиться. Внутри себя я изо всех сил старалась барахтаться, чтобы вынырнуть и глотнуть воздуха, но руки и ноги отказывались мне повиноваться.

Я чувствовала себя спелёнутой, беспомощной куклой, которая камнем идёт вниз. Ручей оказался бездонным. Я погружалась всё ниже и ниже, уверенно стремясь к центру земли. Открыв глаза, я удивилась, что изнутри Стикс не кажется чёрным, он был беспечно бело-зефирным. Но невыносимо ледяным. Иногда его зефирность пронизывали тёплые розоватые и серебристо-сероватые струи, словно Гольфстрим северную Атлантику. Мимо проплывали люди, или, точнее, нечто напоминающее людей, они были более плотной белой субстанцией, чем зефирные воды Стикса. Люди с интересом смотрели на меня, подплывая поближе, старались дотронуться до меня, но я этого не ощущала. Самые настойчивые пытались говорить со мной, но я их не слышала.

Внезапно моё падение вниз прекратилось, меня грубо дёрнули за воротник и стали вытаскивать. Обжигающий холод стал невыносим. Казалось, что меня просто разрывает изнутри. Через секунду я лежала мокрая и беспомощная, уткнувшись носом в ветхие доски мостика. Я обречённо закрыла глаза, и решила, что мне теперь всё равно, что будет дальше. Хуже, уже сложно представить. Кто-то ещё подёргал меня за воротник шубейки, с грохотом, и, видимо, очень сердито, бросил на камни нечто железное. Я не знала, на какой я стороне Стикса.

– Злыдень, ты Тюша! – громко выругался над моих ухом Карл Фёдорович. – Злыдень и душегубец! На всё готов за ради своего Полоза! Даже душу безвинную погубить!

– Верни мне девку! – сердито ответил с другого берега Тюша. – Ты же знаешь, для её же блага всё сделано.

– Для её блага? – сорвавшимся голосом спросил Карл Фёдорович. – А ты её спросил? Хочется ей в Стиксовых водах купаться? И как потом жить, опосля этого?

– Не было бы жизни у неё там, – сухо сказал Тюша. – Таких пытливых жизнь быстро ломает. Зачахла бы одна, с книгами своими. Сама в подвал полезла, сама мне на голову свалилась. Сама и судьбу свою выбрала.

– Знаю, я как она сама! – визгливо покричал Карл Фёдорович.

–Так и помрёт она у вас, от холода, пока вы ругаетесь, – сказал кто-то ещё.

– Пожаловал, – недовольно сказал Карл Фёдорович и перевернул меня на спину. – Знает, что нельзя ей ко мне.

Я лежала, безвольно раскинув руки. Мне было всё равно, что со мной делают. Перевернули – и ладно. Но Карл Фёдорович, сердито сопя, стал растирать мне уши. Они загорели и дико заболели.

– Больно, – прошептала я, пытаясь отмахнуться от жёстких пальцев Карла Фёдоровича.

– Жива! – выдохнул Тюша. – Вертай девку! – тут же потребовал он.

– Злыдень, – тихо, почти с ненавистью прошептал Карл Фёдорович.

Он приподнял мне голову, и осторожно влил мне тёплой жидкости. Нежное, согревающее тепло наполнило меня, я вздохнула, перевернулась набок и попыталась заснуть.

– Что ты там делаешь? – сердито закричал Тюша. – Зачем спиной закрыл? Отвечай Модерах!

Карл Фёдорович, не обращая внимания на крики Тюши, тормошил меня, не давая заснуть.

– Не спи, не спи, милая! Нельзя тебе спать сейчас, не здесь, – он попытался посадить меня. – Давай вставай.

– Спать хочу, – я попыталась устроиться на жёстких камнях.

– Вставай, – мягко, но настойчиво сказал Модерах. – Давай, давай. Дома выспишься.

Я встала, поёжилась, сонно глядя на другой берег, вступила на шаткие досочки мостка. Модерах отпихнул ногой, с дороги багор, которым, видимо, и вытаскивал меня, и, подталкивая в спину, заставил перешагнуть Стикс. Во время перехода через чёрные воды ручья, в моей голове заговорили разом сотни голосов. Я отчаянно затрясла головой, пытаясь выгнать их. Но как только я перешла через ручей, и была подхвачена под руки Тюшей и давешним гостем в тюшиной избе – Евсеем Ивановичем, все голоса стихли.

– Пойдём домой, – ласково заговорил со мной Тюша. – Поспать надо, после волнений.

Я хотела было рассердиться на Тюшу, но сил не было, так хотелось спать. Подхваченная под руки с обеих сторон Тюшей и Евсеем Ивановичем, я несмело шагнула по камням. Сделав всего два шага от Стикса, мы очутились перед тяжёлой деревянной дверью, в избу Тюши.

– Не до гостей вам сегодня, – раскланялся Евсей Иванович. – Выспаться надо хорошенько.

– Да уж… – Тюша, с надсадой дёрнул дверь. – Прощевайте, Евсей Иваныч.

Быстро стянул с меня сапоги, мокрую одежду, бросив всё это прямо у входа, подталкивая в спину сухими кулачками, затолкал в спаленку, уложил на топчан, накрыл тяжёлой шубой и ушёл, плотно прикрыв за собой дверь.

Подарок богов

Утром, проснувшись, я долго лежала на топчане. Во мне что-то изменилось после купания в водах Стикса. Только я не могла понять что. Поэтому я лежала и пыталась прислушаться к себе. Но вместо этого я слышала тихий, очень тихий разговор у самовара Тюши и Евсея Ивановича. Они обсуждали меня и Карла Фёдоровича. Но меня удивило другое, я слышала их, сквозь закрытую тяжёлую дверь, и при этом они говорили шёпотом. Думаю, для того чтобы я этого не слышала.

– Как думаешь, – шептал Евсей Иванович, пытаясь укротить свой бас, – он её из леты напоил?

– Кто ж его, супостата, знает, – ворчливо ответил Тюша. – Сколь раз ужо, было так!

Я услышала, как он открывает краник самовара, как льётся кипяток в кружку. Странно. И потом, «из леты напоил», как это? Что такое «леты»? Леты, леты… Лета! Меня пронзила смутная догадка про греческую мифологию. Вместе со Стиксом, в царстве Аида текло ещё несколько рек. Не сказать, чтобы я увлекалась древнегреческими распрями богов, но кое-что помнила. Лета река забвения. Все души, перешедшие через Стикс, пили из Леты, чтобы благополучно забыть все горести своей жизни. Так. Меня просто подбросило на топчане. Я перешла Стикс, и чего-то напилась в бессознательном состоянии! А Тюша и Евсей Иванович опасаются, что меня напоили из Леты. Это значит, что я уже просто душа и уже всё забыла? Фу-фу-фу, я подышала по йоговской успокоительной системе, взяла себя в руки и начала обследование. Так, руки и ноги вполне себе телесны, состоят из кожи, костей и мяса. Причём всё это сильно болит. Может ли у души болеть мясо и кости? Или это уже просто фантомные боли? Спокойно, думаю, душу не стали бы спать укладывать и шубой закрывать. И чего бы им переживать напоили меня чем-то или нет, если я уже, того… душа, и только. Но для надёжности я себя сильно ущипнула, и чуть не закричала от боли. Живая. Уже хорошо.

Осталось малость – выяснить для чего меня спихнули в Стикс, а затем так рьяно требовали назад. Если хотел меня Тюша просто убить, можно было и Полозу скормить, или бросить в пещерах. Я б там потерялась, сошла с ума и умерла. Или прибилась, к пещерным женщинам и детям, их, Тюша сказал, не трогают. Неприкасаемая каста. Хотя мог и соврать.

– Проснётся, проверь, – осторожно звякнул ложечкой Евсей Иванович. – Спасибо, за чай. Пошёл я.

– Так уж, непременно, – вздохнул Тюша, осторожно встал и проводил гостя.

А кстати, кто этот Евсей? Одет, как и Тюша, по-старинному, и выражается также витиевато. И уж больно Тюша к нему почтительно обращается. Только я подумала об этом, в голове, как подсказка в компьютере, всплыл ответ – «Полоз». Я опять подпрыгнула на топчане, от неожиданного ответа – Полоз. Да, да, да, что-то ведь читала я про это, что он мог перекидываться в человека с густой золотистой бородой. И для чего я им так нужна?

«Помощница».

Опять всплыло в голове. Так, интересное у меня дополнение появилось. Это от купания в Стиксе? Или оттого, чем меня напоил Карл Фёдорович? Чем же он меня напоил?

«Мнемозиной»

О, боже ты мой! Это ещё что такое? Болезнь такая?

«Река в Аиде. Когда поэтом овладевают музы, он пьёт из источника знания Мнемозины; это значит, прежде всего, что он прикасается к познанию истоков и начал».

При чём здесь поэт? Я не пишу стихи!

«Кхм, я перепутал, это значит, ты будешь знать всё, что было, всё, что есть, и всё, что будет»

Отлично. А ты кто? Кто разговаривает со мной у меня в голове? Обычно это называется раздвоением личности. И карается психиатрической больницей.

«Я дух всезнания, подарок богов».

– Да, купание в Стиксе, просто так не прошло для меня, – от неожиданного подарка я заговорила слух.

«Конечно, не прошло. Ты стала неуязвима, как Ахилес»

– Ага, – согласилась я. – Только у него были проблемы с пяткой.

– Проснулась? – Тюша осторожно приоткрыл дверь в спаленку. – Самовар на столе. Пошли чаёвничать!

– Проснулась, – я убедительно зевнула и потянулась.

Потягиваться было страшно больно. Ощущение, что я не в речке купалась, а вагоны разгружала. На всякий случай, я решилась держаться, как и раньше, словно и не было предательского удара в спину от Тюши, купания в Стиксе и причащения Мнемозиной. А там посмотрим.

«Мудрое решение»

– Ну и славно, – Тюша подал мне сухую и чистую одежду. – Одевайся, будем завтракать.

Тюша суетился, подавая на стол всяческие разносолы. Пироги сладкие, пироги с грибами и рыбой. Большущую вазочку наколотого сахара, предупредительно пододвинул ко мне поближе:

– Ешь, сколь душе угодно, – Тюша внимательно смотрел на меня, ожидая моих реакций.

– Вкусно как! – обрадовалась я. На самом деле обрадовалась, голодная была после таких переживаний.

– Ты, вот чего, – Тюша помялся, вздохнул и выпалил, – прости меня, девка. Прости, дурака старого.

– За что? – наигранно удивилась я.

– Не помнишь… – разочарованно протянул Тюша.

– Помню, – сухо ответила я. – Помню. Только вот зачем?

– Не можно без тебя никак! – Тюша сел на стул и тоскливо посмотрел на меня. – Давно тебя ждём, помощь твоя нужна.

– Прям, меня? – хмыкнула я. – Никто другой не подходит, что бы его в Стикс спихивать?

– Понятно, злишься, – нахмурился Тюша. – В полном праве злится. Я тебе всё расскажу, а ты решай. Так оно правильней будет.

– А сразу, нельзя было? – сердито буркнула я.

– Сразу – сбежала бы, – вздохнул Тюша.

– Ну, может, и не сбежала бы. Я ведь пытливая, сам сказал. И на голову свалилась тебе…

– Сбежала бы, всё равно, – обречённо сказал Тюша. – Знаешь, за что Модерах там сидит привратником?

– За то, что указ подписал, где ручей Стиксом назвали. Не слишком ли жестокая кара, за ручей?

– Нет, – строго сказал Тюша. – Раньше земли все принадлежали Полозу. Он был полновластный хозяин золота на Урале. Ещё и людей не было, а он был. Всегда был.

– Ну и чем ему ручей этот несчастный мешает? – я пожала плечами.

– Модерах, сам не понимая того, запустил сюда чудовище, первобытный мрак и ужас. Теперь все земли за Стиксом принадлежат Аиду.

– Ну, это просто мифология, греческие сказки… – усмехнулась я, – боги Олимпа, Аид, всё это для Греции хорошо, а у нас…

– Значит, в Полоза ты веришь, а греческих богов нет? – хмыкнул Тюша.

– Полоза я видела. А раньше бы тоже засомневалась. Ну и чем я могу помочь? Кто я – просто девка, как ты меня называешь, и всё. Ни сил у меня нет особенных, ни знаний. Ты вон, сколько лет живёшь. По подземельям ходишь, сквозь стены, в крысу обращаешься. А я? Я-то ничего такого не умею.

«Теперь умеешь»

Я от неожиданности дёрнулась и внимательно посмотрела на Тюшу, он слышал? Или это всё же у меня в голове?

– Понимаешь, – Тюша внимательно изучал рисунок на столе, – ни я, ни уж тем более Полоз, мы не можем попасть за Стикс. А ты можешь. Ты в Стиксе искупалась, – он пристально посмотрел на меня.

– И жива осталась? – съязвила я.

– Да, – совсем понурился Тюша. – Ты теперь можешь и за Стикс ходить и обратно.

– Зачем мне туда ходить? – прищурилась я.

– Вот в этом-то есть самый главный вопрос, – решительно сказал Тюша, и посмотрел на меня.

Подземелья

После чая мы отправились изучать подземелья. Теперь Тюша, целенаправленно учил меня, как правильно ходить, кого бояться и от кого бежать, а с кем можно договориться. Выслушав его за утренним чаем, я согласилась помочь. Но умолчала, о том, что у меня появилось, после испития Мнемозины. «Подарочек», как я назвала его. Хотя он настаивал на «голосе богов», ну или на «голосе всезнания». Я ещё не совсем поняла, как он действует, и можно ли ему доверять. Время покажет. Проведём испытания в подземельях.

– Так, сейчас будем учиться проходить сквозь стены, – Тюша серьёзно посмотрел на меня.

Мы стояли перед старинной стеной, сложенной крест-накрест из красных кирпичей. Я потрогала её, на всякий случай, стена как стена. Холодная, твёрдая, и точно не проходимая. Ну, для меня, точно.

– Не, боись, девка! – Тюша взял меня за руку и потянул прямо на стенку.

И мы прошли. Немного поскрипело в ушах, словно мы шли через пенопласт, противно, но терпимо. С другой стороны стены оказалась маленькая комнатка, почти заваленная мусором через пролом вверху. Через эту дыру в комнату проникало немного света и воздуха с улицы. Я поёжилась от холода. На полу валялись обломки строительного мусора, дохлые птицы, грызуны.

– А теперь, сама, – скомандовал уверенно Тюша.

– Как это? А рассказать, там… технология прохода сквозь стену. Технику безопасности? – Чтобы ещё придумать, чтобы оттянуть этот момент.

Я была совершенно уверена, что просто стукнусь лбом.

– Зачем? – пожал плечами Тюша. – Ты теперь всё умеешь. Я, что ли, в Стиксе купался?

«Правильно говорит. Иди не бойся».

– Купался… – проворчала я, – можно подумать я прямо напрашивалась.

– Напрашивалась, напрашивалась, – утвердительно сказал Тюша. – Нормальная бы, девка, за крысой в подвал не полезла.

Пришлось согласиться. Я вздохнула, попыталась настроиться, и пошла на стену, как таран.

– Мягчее, мягчее иди. Чё, ты её лбом прошибить хочешь? – напутствовал меня Тюша.

Попытавшись, стать «мягчее», я дотронулась рукой до стены. И рука, чувствуя небольшое сопротивление, стала проходить сквозь стену. Осторожно, ступая, и почти не дыша, я вышла с другой стороны подземелья.

– Молодец! – Тюша появился вслед за мной.

– А почему всё засыпано мусором? – я уставилась на кучу строительного мусора.

– Дак ить, как находют ход, – Тюша ткнул пальцев вверх, – так и сыплют. Чтобы, значит, не лезли. Вроде как нет, подземелий. А нет, значится, и проблем нет.

– Лучше бы почистили и экскурсии водили, – выдвинула я предложения по улучшению городского хозяйства.

Тюша хмыкнул и ничего не сказал. До обеда таскал меня по подземельям, и учил ориентироваться, в темноте. На запах, на слух, и на ещё множество каких-то других вещей. Я устала и начала ныть. Кости болели с утра, а сейчас стало совсем плохо. И есть хотелось. Но после странствий под землёй, я всё же открыла для себя некоторые новые удивительные свойства своего организма. Я легко проходила сквозь стены. Я начала слышать подземелья, и ориентироваться в них, как летучая мышь. У меня обострилось обоняние, и я знала, кто нас ждёт за поворотом: мышь, бомж, кошка или диггер. Но я не спешила делиться этим с Тюшей. И продолжала разыгрывать романтичную идиотку, хотя после купания я перестала ею быть.

«И правильно»

Тут же откликнулся на мои мысли «голос богов».

– Ладно, обедать пора, – сдался Тюша, с подозрением глядя в мою сторону. – Веди меня домой. – Распорядился он.

Лихие люди

Я поплутала, чтобы не раскрывать, что теперь могу обойтись и без него. Сворачивала наугад, по тёмным проходам, а по пути пытала Тюшу вопросами.

– Тюша, а чем ты здесь занимаешься?

– Живу, – хмыкнул он. – Полозу вот помогаю. Утраченное вернуть. Бежишь больно быстро, – недовольно добавил он, – я, чай, не молоденькой.

– По своей воле, или как Модерах, по принуждению? – я постаралась замедлить шаг.

– Помогаю, – насупился Тюша. – Он меня спас, в своё время. А я добром за добро платить привык.

– Спас, – протянула я, почуяв интересное, – а отчего? – я завернула за угол и на мгновение потеряла Тюшу из виду.

Остановилась и прислушалась. Было подозрительно тихо, неслышно привычных шаркающих шагов.

– Тюша?

– Ась? – из-за угла вышел Тюша.

– Отчего спас-то? – напомнила я свой вопрос.

– Кто? Ты кто, милая? – удивлённо спросил меня Тюша.

– Как кто? – оторопела я.

Тюша остановился и посмотрел на меня.

– Незнакомы мы, – он поклонился и свернул в другой проход. – Шла б ты, девка домой, от греха подальше. – Крикнул он из темноты.

Я глубоко вздохнула, и, беспокоясь в очередной раз за своё душевное здоровье, спросила вслух:

– Что это было?

«Ты свернула в другой временной поток»

– Хорошо, – я оперлась о холодную каменную стену, чтобы не упасть от испуга, – дальше что? Это ведь Тюша был? А, не молчи, Голос богов! – В истерике закричала я.

«Тюша. Только на 250 лет моложе»

– Ладно. С Тюшей разобрались. Это он, только молодой. Значит, я сейчас примерно в 1768 году? – В ужасе закончила я математические подсчёты.

«Да. Но ничего страшного. Ты теперь можешь свободно перемещаться между Безвременьем и Прошлым»

– Ладно, – успокаивающим тоном сказала я себе. – Ладно. Это у меня такая дополнительная особенность появилась, да? Что я могу ходить между чем-то и прошлым.

«Безвременье. Это то, место и время, куда ты попала, когда спустилась в подвал. Где упала в Стикс и получила Голос Всезнания»

– Как туда вернуться? Говори быстрее, а то там, – я ткнула пальцем в темноту, куда ушёл прошлый Тюша, – слышна какая-то подозрительная возня.

«Это не возня. Это лихие люди готовятся на тебя напасть»

– Спасибо, – мрачно ответила я, и постаралась тихо отодвинуться от тёмного прохода.

Тихо не получилось, я запнулась о камень, ругнулась и побежала. Лихие люди, как сказал мне Подарочек, перестали скрываться, запалили факел и побежали за мной. Топот множества ног, ругань и отсветы пламени, мечущегося по каменным сводам. И запах, а точнее, вонь, от прелых шуб, давно немытых тел, и перегар. Всё это обрушилось на меня. Дикий страх бился в висках, сжимал горло и не давал мыслить. Я, напрочь, забыла, что Тюша научил меня проходить сквозь стены. Я могла только бежать, падать, подниматься, и снова бежать. Лишь зрение не подводило меня, я видела в темноте, словно кошка.

– Хватай его!

Меня схватили за полушубок, я дёрнулась, зацепилась правым плечом о выступ и завалилась набок, пытаясь удержать равновесие, до мяса ободрав ладонь о камни.

– Куды бежишь, паря? – спросил с усмешкой один из лихих людей. – Постой, побалякать надось.

Борода лопатой, давно не чёсанная, плешивая заячья шапка, лихо заломленная на затылок. Схватил меня за шиворот и подтянул к себе, дыхнув мне в лицо смесью перегара, чеснока и кислой капусты.

– Отпустите меня, дяденьки, – срывающимся голосом попросила я. – У меня нет ничего.

– Во, лешак! – мужик с радостью тряхнул меня. – Это ж, девка!

– Прибей её, Лёха, с бабой хлопот много! – сплюнул мне под ноги второй.

– Погодь, – нехорошо усмехнулся Лёха, – мы её пощупаем маненько, и отпустим.

Он рывком поставил меня на ноги. Ноги у меня подкашивались, и сердце стучало где-то в горле. Надеяться на рыцарское отношение со стороны бородатых дяденек не приходилось. Лёха кровожадно смотрел на меня, и щупал мой полушубок.

– Сымай! – скомандовал он. – Шуба-то хорошая, – он, держа меня за воротник, деловито повернул, осматривая, чем ещё можно поживиться.

Я вздохнула и начала покорно расстёгивать шубу, осторожно вынырнув из рукавов и оставив шубу, как законный трофей мужикам, я попыталась сбежать. Но, пробежать долго у меня не получилось. Страшно матерясь вслед, Лёха бросил мне в спину камень, но промахнулся и попал по руке. Сжав зубы, чтобы не крикнуть от боли, я старалась убежать как можно дальше.

– Вот, прорва, – разозлился мужик и затопал по камням за мной, – стой, оглашённая!

Он схватил меня за волосы, я дёрнулась и упала. Топот за мной прекратился, но я не останавливаясь двигалась в темноту. Мужики, матерясь и читая молитвы, остались за поворотом. Через несколько шагов до меня дошло, что мне не больно опираться на руки. Я остановилась и посмотрела. И тут поняла, что вместо рук у меня лапы, чёрные пушистые лапы.

– Что это? – в ужасе завопила я.

«Ну, так ведь гораздо удобнее бегать»

«Удобнее», – согласилась я.

«Тюша может обращаться в крысу, а ты в кошку»

– О, это меняет дело! – обрадовалась я. – Вот почему они так божились и матерились. Пойду, посмотрю.

Я старалась прочувствовать своё новое тело, лапы, хвост. Для передвижения по подземельям это давало большие преимущества. Я ходила тихо, была маленькая и чёрная, и могла спрятаться за любым камнем. Вернувшись обратно, я осторожно выглянула из-за камня и увидела перепуганных мужиков.

– Вот, те крест! – Лёха истово крестил себя, где-то в районе пуза, и страшно округлял глаза. – Побежала, я её схватил за космы, она упала и стала кошкой! Чёрной!

– Нечистая сила! – поддакнул второй. – Говорил тебе, прибей, – он стал тоже истово креститься и шептать скороговоркой молитву себе в бороду.

– Про́клятые эти ходы, – тяжело вздохнул Лёха. – Но куды податься, беглому? В лесах тоже несладко.

– И, правда, – согласилась я с мужиками, испугав их ещё больше. – И шубу я заберу. Ревматизма, это не шутка.

Я прошла мимо них с гордо поднятым хвостом, зубами ухватила шубу, и вернулась в тот ход, где мы расстались с Тюшей. Он шаркал чуть впереди и терпеливо объяснял мне, как его спас Полоз:

– Лихоманка меня била, я уж и помирать по весне собрался совсем. – Он вздохнул, и чуть прибавил шаг. – Больно быстро бежишь, девка.

«И как мне теперь обратно?» – спросила я у Подарочка.

«Так как и вперёд»

Я остановилась и попыталась встать. Тут же увеличившись в росте, я превратилась обратно в человека, и почувствовала все ушибы, кровоточащие ладони и чуть не расплакалась. Хмуро натянула на себя полушубок и побежала догонять Тюшу.

Правила безопасности

– Не туда свернула, – я догнала Тюшу. – В землянке своей простыл? Да? – сразу начала сыпать вопросами.

– Простыл, – Тюша остановился и посмотрел на меня. – Не туда свернула? Поэтому хромаешь и ладони в кровь? Чего насупилась?

– Свернула я, и заблудилась. Запнулась и упала. Ещё раз свернула и вышла за тобой. Вот и всё. Я ведь третий день всего под землёй-то. – Улыбнулась я.

– Вот и я говорю, осторожно надо ходить, а не бегать впереди меня! Ладно, вышла и синяками отделалась. А могла бы уйти невесть куда, – Тюша ворчал и вёл меня к дому.

А по пути рассказывал, как к нему, совсем умирающему, в землянку зашёл Евсей Иванович, вы́ходил. И только через много лет, Тюша узнал, с кем он подружился.

– А сюда как попал?

– В подземелья? Ушёл, за Полозом.

Во время обеда Тюша долго ворчал, про то, как опасно теряться в подземельях. И постановил, осмотрев мои боевые раны, что пару дней надо отлежаться и залечить мои увечья. Я, воспользовавшись своей немощью, стала приставать к нему с расспросами про жителей, осторожно выведывая, про тот поворот в прошлое. Но не сознавалась, что я туда попала.

– Пропадают люди в подземельях? – аккуратно я начала расспросы.

– Конечно, – пожал плечами Тюша. – Могут заблудиться и умереть с голоду. А могут встретиться с кем не надо. Полно опасностей. Могут испугаться и в панике разбиться, утонуть и уйти в неведомое.

– Это куда?

– Есть там места такие, – нехотя стал рассказывать Тюша, – помнишь, проходили злое место.

Я кивнула, широко раскрыв глаза.

–Там капище. Чёрное место. Если туда кто забредёт, обратно не возвращается. Ты ж, наверняка, почувствовала, когда проходили?

– Да меня так с испуга трясло, что непонятно отчего. От злого места, или просто оттого, что в подвал попала.

– Ну да, – усмехнулся Тюша. – Глаза у тебя были с блюдце.

– А ты был там?

– Нет. Силы моей нет справиться с этим. Только Полозу под силу, – Тюша вздохнул, – надеюсь. Но, ты на рожон не лезь, и оно тебя не тронет.

– А привидения? – решила уточнить я. Привидения это страшно.

– Это не зло. Болтаются души, тебе не мешают. Иди мимо.

– А ещё, кто? Ты говорил, что с людьми всегда договориться можно. А с кем нельзя?

– Много с кем, – Тюша задумался. – Всякой нежити в подземельях полно́. От самой безобидной – одичавших служебных духов до самой страшной. – И предвидя мой вопрос, Тюша стал разъяснять. – Служебные, это те, кто раньше при человеке был – домовые, овинные, банники. Много деревень заброшенных, а духи, дичают потихоньку. Раньше ведь как, переехал в новый дом и домового с собой забрал, и банника, и овинника, за хозяйством догляд нужен. А сейчас, собрали пожитки и всё. А тех, кто ещё окромя хозяев в доме жил, бросили. Вот и остаются, над развалинами горевать. А кто, совсем дичает, сюда сбиваются. И не всегда доброжелательными бывают. Поэтому, – Тюша серьёзно посмотрел на меня, – осторожно себя с ними веди. Покажу потом. А ещё всякой злобной нечисти полно́. Мороки, волколаки, двуедушники, заложные покойники, ичетники. А ещё, редко, но сиртя, бывает, забредает в наши пещеры, тоже не самые доброжелательные создания.

– Стой Тюша! – я от такого обилия информации, схватилась за голову. – Кто все эти создания?

– Покажу, – Тюша встал из-за стола, и строго посмотрел на меня. – Недосуг мне сейчас, идти надо. Ты за хозяйку остаёшься. Ежели Евсей Иваныч пожалуют – будь добра прими, как гостя дорогого. Сегодня не вернусь, далеко иду.

– А Евсей Иванович, он кто? – напрямую спросила я, чтобы проверить, что мне сказал Подарочек.

– Дак ить, Полоз это. Не признала? – просто сказал Тюша.

– Полоз, – протянула я. – Значит, он и человеком, быть может, и этакой махиной.

– Да, – Тюша строго посмотрел на меня. – В подземелье не ходи. Поняла?

Я утвердительно кивнула, но решила, что потом, обязательно схожу, поищу, давешнего Тюшу.

Не утерпела

Выждав пару часов после ухода Тюши, я замотала обе ладони, на всякий случай, натянула шубейку и вышла из тёплого дома. Мне хотелось разобраться с этими поворотами в прошлое и безвременье, как их назвал Подарочек. Если я сейчас нахожусь в Безвременье, я смогу, так, гипотетически, вернуться к себе домой, в своё время, где жила? Или я навсегда, как Тюша и Модерах застряла здесь? Если, встреченный мной Тюша, выглядел 250 лет назад, и сейчас практически одинаково, значит ли это, что я тоже законсервируюсь в своём, сегодняшнем возрасте. Было бы неплохо. Я ещё не решила для себя, хочу ли я остаться здесь, или вернуться домой, наверх.

Размышляя на ходу, я пыталась найти, тот поворот, где я попала в прошлое. Там, конечно, будет удобнее передвигаться кошкой, чтобы обезопасить себя от пристального внимания бородатых лихих людей. За ближайшим поворотом я услышала голоса. Остановилась, стараясь определить, кто там за поворотом. По разговору, на бородатых разбойников не походило. Было несколько человек, кто-то, очень важный, и несколько сопровождающих. Один, сильно лебезил, указывая дорогу.

– Извольте, батюшка, Карл Фёдорович, извольте ножку сюда поставить! Не споткнитесь!

– Ах, перестань! – недовольно ответил мужчина. – Сказывай, в чём нужда.

– Так, вот, Владыко-то наш, приболел. Неприятность, Карл Фёдорович!

– Значит, как я с ревизией пришёл, так Владыко, приболеть изволил? – насмешливо ответил Карл Фёдорович.

– Бездеятельность обнаружилась в деле постройки помещения для семинарии. Дело, руководимое неумелой и ленивой рукой прежнего епископа, затянулось не можно как! – блеял в ответ Карлу Фёдоровичу голос.

Не решившись выглянуть, я опустилась на пол, и, обратившись кошкой, тихо вышла в ход, где беседовал, как оказалось – Модерах. Опираясь на трость, он важно смотрел на мелкого церковного служку, который, сгибаясь в три погибели, оправдывался перед ним. За Модерахом толпились важные сановники, перешёптывались, осуждающе глядя, на сгорбленную фигуру с жиденькой бородкой.

– Не можно терпеть небрежение Владыки! – громогласно сказал Карл Фёдорович. – Сколь церквей устроены тщанием и коштом граждан губернии? Сколь я писал меценатам, заводчикам об устройстве здания? И как Владыко отплатил? Времени нет беседовать со мной?

– Не гневайся, почтеннейший Карл Фёдорович! – в подземелье вошёл бледный, в чёрной рясе высокий священник. – Приболел я.

– Что ж вы Владыко, коли болезный, тревожишься? – смягчился Модерах. – Не дело, вы, конечно, надумали ходы под городом копать, без дозволения землеустроителей. И дорогу обрушили, рядом с семинарией. – Уже совсем спокойно закончил свою речь Карл Фёдорович.

– Ревностнейшим в общем деле помощником, ты Карл Фёдорович являешься. Молюсь о тебе, как о добром сотоварище и споспешнике, в божьем деле.

– Ладно, ладно, Владыко, – Карл Фёдорович обеспокоенно посмотрел на него. – Укреплять своды нужно. Отряжу я тебе инженеров в помощники. Но, другой раз, не копай на свой страх. Зыбкие почвы в городе.

Раскланявшись и ещё бормоча про «истинную признательность и душевную преданность» друг к другу Модерах и церковники ушли. Я ещё посидела, в раздумьях. Видимо, я попала в прошлое, но вот интересно, в тот же год или промахнулась? И как-то можно планировать в какой год я попаду, завернув в очередной тоннель? Пока я рассуждала, в тоннеле опять началось движение. Держа перед собой большой деревянный фонарь со свечой внутри, по подземелью неуверенно шаркал священник. Он бормотал молитвы, и обеспокоенно смотрел по сторонам. Не нравилось ему подземелье, он водил фонарём из стороны в сторону, пытаясь осветить как можно больше.

– Тьфу ты пропасть! – остановился священник, увидев меня. – Кыш, окаянная!

Я сидела, не шевелясь. Но Священнику было так страшно, что пугая меня, он старался отогнать свой страх.

– Проклятущее создание! Сидит чёрная, глаза пучит, бесово отродье! Кабы, не мыши, всех бы кинуть в мешок и утопить. Кыш! – он рассерженно топнул на меня ногой.

Я тяжело вздохнула, вспомнив Тюшу, в тот момент, когда кидалась в него тапком, и отошла в темноту.

– Сколь я Владыке вопиял, о мерзостях этих! – продолжал ворчать он. – Божьи твари, ответствует. Не божьи твари, а бесово отродье. Прости меня Господи, – он мелко перекрестился.

Так ворча, он дошёл до поворота, откуда пришла я, и исчез. Я заглянула за угол, посмотреть, куда он делся. Священник шёл по коридору, неспешно удаляясь от меня. И всё так же бормотал про бесовских отродий, и что, вместо того, чтобы тратиться на бесовские же книги для семинаристов, лучше наказывал бы нерадивых отроков поркой. Но при этом, он стал полупрозрачен.

– И на что семинаристу поэзия и филозофия? Устав церковный должен знать, молитвы…

Я отвлеклась от его ворчаний, пытаясь понять, как только что он был вполне телесен, шёл, шаркая, и ругаясь. А повернув за угол, стал привидением? Я прошла и туда, и обратно, но со мной таких изменений не произошло. А он только, что был живым из плоти и крови, а стал привидением и не заметил этого. Интересно.

Я решила поискать ещё кого-нибудь, чтобы проверить. Но только я выбрала, в какую сторону мне направиться, как перед моими лапами, между камнями, преградив мне путь, мелкими ручейками побежал песок. Он возникал из земли, и уходил в землю. Сначала обычный, светлый песок, какой бывает на речных отмелях. Но постепенно, в нём стали появляться золотые искры, и через минуту, песчаные ручьи стали золотыми. Они поменяли направление, из мелких, тонюсеньких ручейков сложились в один, примерно в палец толщиной. Золотоносный ручей стал сворачиваться кольцами, как Полоз, когда я увидела его в первый раз, но присмотревшись внимательно, я увидела одно слово «домой».

– Что это? – я почесала себе за ухом задней лапой, за неимением руки пришлось воспользоваться кошачьим способом.

«Полоз призывает тебя вернуться домой»

– Ага. И зачем ему я понадобилась?

«Беда. С Тюшей беда».

Кошкой передвигаться быстрее. Но кошачьи рефлексы страшно мешают. Торопясь домой к Тюше, я бежала, не разбирая дороги, и поэтому всё время попадала лапами в лужи. И только силой воли, останавливала себя оттого, чтобы не трясти в истерике лапами от холодной воды. Нет, кошкой совершенно невозможно бегать по лужам. Лучше человеком. Но, почти столкнувшись пару раз с людьми, совсем недружественной внешности я передумала. Странное ощущение не покидало меня во время бега – я, словно пронизывала прошлое, безвременье и ещё, что-то, не совсем понятное для меня. Перед самой избой Тюши, я приняла человеческий облик и с усилием дёрнула дверь.

Окровавленный Тюша, лежал на лавке. Евсей Иванович суетился вокруг него, промывая раны, бросая кровавые тряпки прямо на пол.

– Воды подай, – не поворачиваясь ко мне, бросил он.

– Кто его так? – я изо всех сил сдерживала слёзы.

– Модерах, – тихо сказал Евсей Иванович. Так, словно вынес смертный приговор.

– Нет! – я не могла поверить в это. – Нет, не мог Карл Фёдорович такое сделать.

Евсей Иванович, не ответил, а зло пихнул мне багор из-под лавки.

Узаконенный бес

Евсей Иванович, всю ночь просидел рядом с ним, так и не доверив мне Тюшу. Я устроилась за столом, и иногда всё же проваливалась в сон, стукалась головой о сложенные руки и просыпалась. Насильно поила Евсея Ивановича чаем, и отвлекала разговорами.

– Сколько лет мы уже вместе, – горестно вздыхал Евсей Иванович. – Как бы плохо ни было, Тюша не бросал меня.

– Он мне рассказал, как вы познакомились, и от лихоманки его спасли. Сказал, если б не вы в ту зиму, точно бы умер, там в землянке.

– Умер бы, – спокойно подтвердил Евсей Иванович. – Я ведь его всё лето проверял. Интересно мне стало, зачем пришёл мужик в лес жить. Понятно, что беглый. Но, те, кто бежал от господ, те далеко старались уйти, что б не поймали. А Тюша в соседний лес ушёл. Землянку выкопал, и каждый вечер на взгорочек ходил, на дом свой, развалюху смотрел. Посидит, посидит, вздохнёт о несбывшемся, и идёт в землянку свою. Жил трудами своими, что насобирал, поймал, тем и счастлив. Я ведь проверял его, – улыбнулся Евсей Иванович. – Всё лето кольцами перед ним вился, золото под ноги сыпал, самородки в силки загонял. Он возьмёт самородок, посмотрит, да и отшвырнёт его. Ворчал ещё «бесполезное это сокровище».

– А как вы сюда попали?

– К весне его на ноги поставил и уговаривал уйти. Но он всё никак не мог решиться. А тут беглых барыня повелела ловить по весне, всех без разбору и своих и чужих. Нашли его землянку, чуть не словили. Простился он с могилами, и ушёл. Да и мне житья не стало, рядом с людишками, – усмехнулся Евсей Иванович. – Всякое почтенье потеряли, ловили меня, как зверя дикого. Особливо житья не стало от красных комиссаров. Сначала-то я поверил, что за лучшую жизнь бескорыстно бьются, помогал. То там, золотишка сыпану, то самородок выкину под ноги. Но, когда люди с голоду пухли, и траву ели, а они все подчистую вывозили из деревень – понял, что баре, что комиссаре. Власть людей портит. И мы сюда ушли, в подземелья. Много здесь такого, чего не бывает, живёт. Да, чай, рассказывал тебе Тюша.

– Рассказывал. А показать, потом обещал. Наказал аккуратно ходить. С людьми, сказал договориться можно, а другими нельзя.

– А ты шастаешь, – ворчливо сказал Евсей Иванович.

– Шастаю, – согласилась я. – Только интересно мне. Да и в избе сидеть скучно.

– Наказал тебе не ходить в сторону капища? – не меняя тона, продолжил Евсей Иванович.

– Наказал, – опять согласилась я.

–А я тебя там и нашёл. Где церковники, там и капище. Не ходи туда. Люди ленивы, – опережая мой вопрос, начал объяснять Евсей Иванович, – обычно строятся на одном месте. Все старые заводы у нас в городе, построены там, где раньше плавили медь сиртя. А все церкви – там, где раньше люди молились другим богам.

– Зачем? Ну, с заводами понятно. Искать не надо место подходящее, тут тебе и руда, и переработка. А церковь?

– И тут понятно. Когда приходит новая вера, она старается занять место старой. Старые боги становятся бесами новой религии.

– И вы?

– Мне, – Евсей Иванович усмехнулся, – повезло больше. Я стал сказкой.

– Сказкой лучше быть, чем узаконенным бесом.

–Так мне, всё равно. Я от этого не изменился, – усмехнулся он.

Под утро Тюша пришёл в себя. Открыл глаза, и тяжело вздохнул. Евсей Иванович, осторожно напоил его отваром.

– Спи, Тюша. Не тревожься.

И наказав мне, если что звать на помощь его, ушёл. Я сидела рядом с Тюшей, но переживала за Модераха. Неизвестно, можно ли убить умершего снова, но то, что ему не поздоровиться сегодня было понятно. И неизвестно, умер ли Модерах, или как Тюша, попав в безвременье, стал просто долгожителем. Хоть и был предоставлен багор в качестве доказательства нападения на Тюшу, мне не верилось, что Модерах способен на такое. Отношения у них натянутые, это правда. Но натянутые они только потому, что Модерах, не по своей воле, вынужден служить Стиксу. Это скорее тщательно скрываемая приязнь, чем ненависть. Только ненависть, мне кажется, способна толкнуть на такое зверство. Я сидела и пыталась представить, что надо чувствовать, чтобы багром так изувечить человека. У меня не получилось.

Попеременно мы сидели с Тюшей две недели. У меня получалось только спать и сидеть с болящим. А Евсей Иванович, уходил в подземелья. Возвращался мрачный, и не отвечал на вопросы. Я понимала, что он ищет Модераха.

Как только Тюша смог говорить, я начала приставать с расспросами, кто на него напал. Он не помнил.

– Вот что девка, – тихо прошептал Тюша, – ждут ведь меня.

– Кто?

– Ты иди, – он едва переводил дыхание. – Иди. Письмо, возьми, в шубе.

– Ладно, – я на всё была согласна, чтобы Тюша не переживал. – Вот письмо. А куда идти-то?

– Провожатого дам, – Тюша опустил руку на пол. Из-под лавки выбежал мышонок, сел рядом с рукой и очень умно посмотрел на меня. – Он доведёт.

От такого напряжения, Тюша тяжело задышал, в изнеможении закрыл глаза, а на лбу выступил пот. Я с сомнением посмотрела на него. Как оставишь в таком состоянии, совсем слабый он. А Евсей Иванович только вечером будет, ходит по своим делам полозовым. Или ползает?

– Иди, – Не открывая глаз, приказал Тюша.

– А ты то, как?

– Иди, – почти без звука повторил Тюша.

Иду с навигатором

Я наклонилась, подставив мышонку ладонь. Он внимательно понюхал её, и забрался, пощекотав мне ладонь маленькими лапками. Интересно, когда я обращусь кошкой, не возникнет ли у меня желание перекусить им? Я ещё раз с сомнением посмотрела на уснувшего Тюшу, и вышла за дверь. Интересно, как эта мышь сможет показывать мне дорогу? Пойду, а там разберёмся с этим навигатором. Мышь сидела у меня на ладони, дёргала носом принюхиваясь. Ну, не таскать же её, всё время на ладони, как компас? Рука устанет. Я засунула, обиженно пищащую мышь в карман. И потом, раз уж я вышла из дому, точнее, меня выгнал Тюша, неизвестно куда, и неизвестно как далеко мне придётся идти, я решила зайти к Модераху и спросить его напрямую, о произошедшем. Если он жив, конечно. Хотя у меня были некоторые сомнения на этот счёт.

Я шлёпала по лужам, по направлению к Модераху. Мышь сердито возилась в кармане, и была недовольна выбранным мною направлением. Я легонько похлопала по карману:

– Надо проверить Карла Фёдоровича, а потом пойдём сразу по делам.

Мышонок поцарапался ещё немного и затих. Честно говоря, идти было страшно, потому что я всё время боялась, что приду и увижу Модераха таким же изувеченным, как Тюшу. И я, незаметно для себя шла долгим путём, оттягивая момент страшного зрелища. В подземельях стоял ледяной холод. И само ощущение этого места сильно изменилось, за эти две недели, пока я сидела с раненным Тюшей. Страх затаился в подземельях.

Жители подземелья перестали передвигаться по одному. Бомжи, оглядываясь, ходили группами, хриплый пьяных смех не разносился по каменным коридорам. Они шли молча, быстро переходя от места ночлега, до выхода на улицу. Диггеры, чувствуя опасность, не дожидаясь появления белой крысы, сворачивали свои экспедиции. А перед этим долго курили, матом разгоняя обступающий со всех сторон страх. Пропали даже крысы.

– Страшно, – я судорожно вздохнула и поёжилась.

«Это только начало».

– Интересно, где ты раньше был? – возмутилась я на Подарок богов. – Значит, две недели молчал, а теперь решил поговорить?

«Сложно мне беседы при Полозе вести»

Я стояла перед поворотом, и не решалась выйти к Стиксу. Мышонок завозился нетерпеливо.

– Иду, – решилась я.

Осторожно выглянула из-за угла, я увидела, что на берегах Стикса ничего не изменилось. Тихо, мрачно, и тоскующий Модерах, на табуретке.

– Карл Фёдорович! – я выбежала и остановилась перед хлипкими мостками.

– Зачем вернулась? – не очень приветливо сказал Модерах. – Я то, надеялся, что очухаешься и уйдёшь из подземелий.

– Нет, не могу. Раз уж втянули меня в историю, придётся до конца идти. – Сказала и поняла, что это так. Не смогла бы я уйти, даже если бы очень захотела. – Карл Фёдорович, скажите, это вы?

– Да нешто я убивец? – грозно посмотрел на меня Модерах и расправил плечи.

– Фу… – выдохнула я, и чуть не заплакала. – Карл Фёдорович, родненький, я так за вас волновалась.

Я часто-часто заморгала, чтобы согнать слёзы. Решительно встала на хлипкие мостки.

– Стой! – Модерах подскочил с табуретки. – Не сегодня. Скоро праздник у них, языческий. – Карл Фёдорович мотнул головой, в темноту за своей спиной. – На день исчезнут границы между миром мёртвых и живых. Будет день открытых дверей, – он усмехнулся. – В этот день можно беспрепятственно перейти Стикс и вернуться обратно в мир живых.

– Мне то что? – я пожала плечами. – Я же теперь, после купания в Стиксовых водах могу в любое время туда-сюда ходить. Или нет?

– Можешь. Только возвращаться сложно будет. Соблазнов много, препятствий. Не ходи. Как Тюша-то? – осторожно спросил Модерах.

– Пришел в себя, только слабый еще. Дело мне дал. Идти надо.

– Война будет, – тяжело вздохнул Модерах. – Уходи наверх. Не дело это, бабьими силами спор решать.

Богиня Стикс

Я достала из кармана мышонка посадила себе на плечо, и решительно пошла по подземным коридорам. Сколько предстояло идти мне, я не знала и старалась не думать об этом. Слова Модераха, сильно меня испугали, но если дело может решиться только с моей помощью, я-то уж постараюсь обойтись без вооружённого конфликта.

Боги, хоть и бывшие, бессмертны. Живут давно, им скучно, вот и ссорятся. Хоть какое-то развлечение. Войны – это такие маленькие радости богов.

Ни с Полозом, ни со Стиксом ничего страшного не произойдёт. Максимум, чего им стоит опасаться, это потерять свои владения. Тут или Стиксу придёться уйти из наших земель, к себе на греческие просторы, или Полозу, покинуть свои владения. Обидно, но не смертельно. А остальные? Все те, кто живёт, здесь под землёй? Они точно могут погибнуть в борьбе за ущемлённое самолюбие богов.

Странно, но когда рядом со мной Евсей Иванович, то я воспринимаю его как человека, сочувствую ему и переживаю за него. А когда он становится Полозом, он сохраняет свои человеческие качества?

В ухо мне истошно запищал мышонок, я дёрнулась от испуга, и очнулась от своих размышлений. Коридор, по которому я шла, раздваивался, и я наблюдала интересную картину. По правому коридору шла группа монахов, освещая свой путь свечами, что-то возбуждённо обсуждая, про бесовские козни, и что на это скажет епископ.

– Стена-то, – горестно причитал один из них, – стена-то в подземном ходе в семинарию! Только построили, и обрушилась вся! А там, мерзость такая! Ох, что нам скажет, епископ!

– Мерзость языческая! – басил второй. – Черепа, кости и жертвоприношения человеческие! – он размашисто крестился и закатывал глаза. – Вот страсть-то! Жертвы-то свежие совсем!

Они шли, не замечая меня, сильно напуганные. Вдруг один из них запнулся, потом поднял глаза и увидел меня. Он дёрнулся, открыл рот, перекрестился и приготовился закричать, но его подталкивали в спину, другие, и он так и прошёл развилку, не отрывая взгляда от меня. Как только они перешли в другой коридор, стали прозрачными, колеблющимися тенями. Они уже были привидениями и не заметили этого.

В этом месте встречались разом прошлое и безвременье. Интересно, в каком сейчас коридоре времени стою я? Мышонок опять запищал, и я обернулась назад. Ко мне подходила красивая, немного надменная женщина. Она была вполне телесна, но прогуливалась по ледяному холоду практически голая, не испытывая при этом каких-либо неудобств. В лёгком полупрозрачном хитоне серебристого цвета, на плечах перламутровые застежки-фибулы. Высокая причёска, с локонами. Значительно выше меня, и чтобы разглядеть, мне приходилось задирать голову. Доброжелательно улыбаясь, она подошла совсем близко ко мне.

– Значит, это ты нарушила спокойное течение вод моей реки? – она рассматривала меня как неодушевлённый предмет, с таким видом, словно ещё не решила, нравится он ей или нет.

Мышонок истерично кричал на моём плече. Я хотела его опять спрятать в карман, но не успела. Женщина взяла его, двумя пальцами свернула ему шею и бросила на пол. При этом она не переставала немного рассеянно улыбаться:

– Не люблю мышей.

– Это была моя мышь! – рассердилась я.

– Это всего лишь мышь, – строго сказала она.

Женщина слегка наклонилась, развела руки в стороны, словно раскрыла громадные крылья, чуть наклонила голову к плечу, не отрывая немигающего взгляда от меня, и превратилась в громадную сову, пронзительно крикнула. Взмахнула два раза крыльями, проверяя их готовность к полёту, я инстинктивно сжалась, чтобы она не сшибла меня. Легко подхватив меня за шубу, сова взлетела. Бесшумно скользя по подземельям, ловко уворачиваясь от углов, завалов и бомжей, сова несла меня, словно мышь, в своих громадных когтях. Я беспомощно болталась, и всё боялась, что об следующий угол она меня точно ударит. Наконец, меня перестало мотать. Сова перелетела через Стикс и бросила меня на камни, прямо под ноги Модераха. Сама села на большой камень и уставилась на меня круглыми глазами. Модерах, болезненно сморщившись, встал со своего табурета и помог мне подняться. Он поглаживал меня по спине и тихо бормотал сам себе:

– Ну вот, не успела, не успела уйти, девочка.

Сова возмущённо и пронзительно крикнула, и захлопала крыльями. Модерах отошёл от меня, поклонился:

– Приветствую тебя, Ненавистная!

– Я предпочитаю, чтобы ты называл меня богиня Стикс, – сказала надменно сова, превращаясь обратно в женщину.

Она тряхнула головой, посмотрел на меня и приказала:

– Пошли.

Я беспомощно оглянулась на Модераха, он стоял и мелко крестил меня в спину.

Стикс, не дожидаясь моего ответа, повернулась и пошла по узкой тропинке между камнями. Я, решившись, и двинулась за ней. Постепенно тропинка превратилась в широкую, мощёную дорогу. Мы шли по каменистой доли́не, над нами было высокое, бездонное синее небо. Лёгкие облака и много солнца. Горные склоны, цикады и очень тепло. Я сняла шубейку, и повесила на плечо. Стикс грациозно двигалась впереди, не обращая на меня внимания. Безмятежная прогулка по долинам Греции – если б не ожидание неприятностей.

Подойдя чуть ближе к горным склонам, я увидела высокие колонны, подпиравшие небо. Они невыносимо блестели на солнце серебром. За ними стояли колонны поменьше и держали на себе крышу. Греческий храм, истёртые ступени и склонившиеся в полупоклоне юноши. За храмом, по склону горы серебристый водопад. Идиллическая картинка на обложке рекламного буклета. Стикс поднялась по ступеням храма, и остановилась, дожидаясь меня.

– Прекраснейшая Ненавистная! – юноши поклонились ещё ниже, с благоговением взирая на богиню.

– Тельхины![1] – воскликнула Стикс. – Приветствую вас, верные слуги! Встречайте гостью, – она кивком головы указала на меня.

Гостья? Это, конечно, лучше, чем пленница. Хотя в гости, приглашают немного по-другому. Уж точно не тащат за шкирку. Но, возможно, я придираюсь, и у богов так принято.

Богиня провела меня в большой зал, улыбаясь, предложила место на скамье. Тельхины, скользя по мраморным полам, накрыли низкий стол, фруктами, мясом и вином.

– Что привело тебя в подземный мир? – улыбаясь, вполне доброжелательно, богиня начала светскую беседу.

– Упала, – пожала плечами я. – Случайность.

– Случайность… – протянула богиня. – Даже случайность подвластна Мойрам. – Не очень понятно, но красиво объяснила Стикс.

Я всегда мечтала так изъясняться. Величественно-снисходительно, и непонятно. Так можно объяснить всё что угодно. А ты, потом сиди и думай, как это расшифровать.

– Хотя, – Стикс задумчиво отпила из бокала, – может Неотвратимая[2], так решила подшутить надо мной.

Я почувствовала себя лишней. Я ничего не понимаю, мне жарко в резиновых сапогах, и у меня было дело, порученное Тюшей. Правда, совершенно непонятно, как сейчас это дело выполнить, без мышонка. И правда, ненавистная эта тётка, взяла и убила ни в чём не повинное создание.

– Так бывает, – взмахнула она лениво рукой и посмотрела на меня.

– Что так бывает? – не поняла я.

– Кому-то предначертано умереть просто так. Тем более, это мелкое и никому не нужное создание, почти как ты.

– Я не мышь! – взвизгнула я. – Мне жарко и противно у тебя.

Стикс посмотрела заинтересовано на меня и хлопнула в ладоши:

– Подайте Случайной, приличествующую одежду.

Тельхины окружили меня. Стянули с моих ног красные резиновые сапоги, шерстяные носки, хлопковые носки, и как я не сопротивлялась и ни брыкалась, стянули с меня свитер, майку и джинсы. Намотали на меня балахонистый хитон и на ноги надели чудесные греческие сандалии. Попытались расчесать мне волосы гребнём и уложить в такую же замысловатую причёску, как у Ненавистной.

– Прочь! – я лупила, их по рукам и сопротивлялась.

– Случайной так будет удобнее! – они улыбались и забавлялись со мной, как с мышью.

– Мне удобно, чтобы меня не трогали! – процедила я сквозь зубы.

Стикс махнула на них рукой. Тельхины улыбаясь, поклонились.

– Одежду мою оставьте! – довольно грубо приказала я тельхинам, которые пренебрежительно свалили мои тёплые вещи в кучу.

– Она тебе не понадобится, – пожала плечами Стикс. – Ты будешь жить здесь. – Она показала куда-то за пределы храма. – Чем плохо? Тепло, солнце, всего в достатке. Я подарю тебе демона, – Стикс ткнула пальцев в тельхинов, – выбирай. Будешь заселять долину Стикса.

– Чудесное предложение, – сказала я с иронией, – об этом я и мечтала.

– Ну вот и славно, – Стикс хлопнула в ладоши, не поняв моего отказа. – Случайной нужен дом!

– Я вынуждена отказаться, – холодно сказала я.

– А зря, – пожала плечами Ненавистная. – Лучше жить, плодиться и быть бессмертной. Хотя ты и так уже стала бессмертной, искупавшись в Стиксе, – оговорилась она. – Но, правда же, подумай, лучше жить свободной и плодиться.

– Вполне возможно, – согласилась я. – Но жить свободной, это значит выбирать своё место жительство.

– Выбирай в пределах долины Стикса, – Ненавистная жестом гостеприимной хозяйки указала куда-то за пределы храма.

– И плодиться я тоже хочу выбирать от кого, и плодиться ли вообще, – занудно продолжила я.

– О, Зевс! – наконец, потеряла самообладание Ненавистная. – Женщины Греции более разумны. Видимо, холодные ветра твоей страны, делают тебя сварливой и несговорчивой. Чем ты недовольна?

Она махнула тельхинам:

– Отведите Сварливую в покои. Пусть обдумает моё предложение.

Я гордо выпрямила спину, взяла узел с тёплой одеждой и пошла за демонами.

– Одежда тебе не понадобится, – ещё раз напомнила мне Стикс.

Но я только покрепче прижала к себе подарок Тюши – красные резиновые сапоги.

Покои для обдумывания предложения Стикс представляли собой узкую тёмную келью, выдолбленную в камне. Каменное ложе, яма и кувшин с водой. Под потолком маленькое оконце, в которое сможет пролезть лишь кошка. В окне виден лишь кусок голубого неба.

– Лучшее место Случайной для обдумывания! – хихикая и толкаясь, сообщили мне демоны и закрыли дверь.

Соорудив из шубейки, свитера и джинсов подушку, я улеглась на каменное ложе. «Ага, не понадобиться» – зло подумала я. – «Камни не перина». Поворочалась, отпила воды. Есть о чём подумать на досуге. Как сбежать, например.

Побег Случайной

Проворочавшись до ночи на жёстком ложе, я придумала. Как сбежать. Может быть, кто-то придумал бы это и быстрее, чем я, но я всего лишь девушка. Я скинула хитон, с сожалением сняла сандалии, и облачилась в свою одежду, как в латы. Сапоги, джинсы, свитер и шубу. В кармане лежало письмо, которое я должна доставить неизвестно куда и кому. Та ещё задача. Но, в очередь, сукины дети! Сначала сбежать, а потом разбираться с письмом.

Переживая за результат, я встала перед маленьким окошечком, наклонилась, обратилась в кошку и прыгнула! Но, только проскребла когтями по стене и упала вниз. Хорошо. Попробуем по-другому. Я запрыгнула на каменное ложе, с него было прыгать ближе, но наискось. Я прицелилась, сосредоточила и прыгнула. Зацепилась когтями за камень, помогая задними лапами, залезла на окно. Принюхалась. Пахло нагретыми за день камнями, травой и мышами. Тихо. Звёздное небо, непривычно высокое для Урала. Понаблюдав немного за местностью, и удостоверившись, что всё тихо, я спрыгнула вниз. Обошла храм, дав приличный крюк, и пошла рядом с дорогой, прячась в траве. Скоро добралась до заветного шаткого мостика через Стикс. Модерах спал, прислонившись на камень. Я не стала его будить, чтобы не подвергать наказанию, за то, что упустил беглянку. С опаской перешла Стикс, стараясь не смотреть вниз. У мостика сидел мышонок и ждал меня.

«Живой!» – обрадовалась я.

«Нет. Это другой. Ещё пара мышей и Тюша умрёт от потери сил»

– А, Подарочек объявился! – мстительно мяукнула я. – Как всегда, вовремя. У Стикса и Полоза, что на тебя глушилка работает? Почему когда ты необходим, на тебя немота нападает?

Я закинула мышонка себе на загривок, и побежала прочь от страшного места, по пути ворча на Подарок богов. Мол, на что такие подарки, которые работают когда хотят и ничего умного не сообщают, и неизвестно ещё, на чьей они стороне. Подарочек молчал, чуял, что виноват.

Я бежала всю ночь, мышонок приспособился показывать мне направление, постукивая лапкой по голове. Как кошке, мне хотелось порвать этого наглого мерзавца, но мозги-то у меня остались человеческие, и я убеждала себя, в приступе гнева, что он мне ещё пригодится. Я бежала по подземным коридорам, перепрыгивая реальности, стараясь убежать как можно дальше. И не обращала внимания на лужи, грязь, привидения и бомжей. Больше ночью в подземельях никого не было. Когда лапы совсем перестали мне повиноваться от усталости, я выбрала маленькую пещерку, спряталась и заснула, спрятав мышонка, для надёжности между лапами. Проснувшись к вечеру, я первым делом проверила мыша, ткнув его носом, в тёплое брюшко, он недовольно пискнул и задёргал носом. Закинула его на шею и вышла оглядеться.

«Интересно, где я? Из Перми, думаю, уже давно выбежала», подумала я, честно говоря, надеясь на ответ Подарочка. Но он молчал. Я вышла в большую пещеру и услышала приближающиеся голоса. Много. Вдруг зажёгся яркий свет. Я вжалась в камень. И увидела человек двадцать людей, и это были не привидения. Они щёлкали фотоаппаратами, тыкали пальцами и восхищались. А между собой говорили на иностранном языке. Что-то восточное. Ну, не может же быть, что я за ночь достигла гор Кавказа?

– Итак, мы с вами находимся в гроте Романтиков! – хорошо поставленным голосом экскурсовода сообщила идущая впереди женщина. – Посмотрите сюда!

Группа примолкла, а потом снова гортанно загомонила, мешая русские слова и восточные. Я присмотрелась, это была большая армянская семья. Высокий грузный мужчина терпеливо помогал бабушкам и маленьким детям, и объяснял экскурсоводу:

– Я объехал все пещеры в бывшем Союзе! Но красивее Кунгурской ещё не видел! Поэтому я привёз сюда всю свою семью! Ануш! Не бегай! – он строго закричал маленькой девочке.

Я за ночь добежала до Кунгурской пещеры! Вот это да! По трассе почти сто километров от Перми. А по подземельям, и неизвестно. Никогда не подозревала, что можно по подземным ходам и пещерам добраться до Кунгура.

«Не только. До самого Салехарда»

Наконец, снизошёл до ответа Подарок богов.

– Приятно тебя слышать, – хмыкнула я. – Заключаем перемирие.

«Ладно»

Мышонок стал нетерпеливо стукать меня лапкой. Я дёрнула головой, чтобы он не зазнавался, и степенно пошагала в нужную сторону. Бежать было сложно, все мышцы, не привыкшие к таким нагрузкам, отчаянно ныли. И банально хотелось есть. И ещё, я очень надеялась, что до Салехарда мне не придётся добираться. Хотя, выбора-то у меня не было. Раз уже ввязалась в эти игры богов, придётся играть до конца.

Мышонок нетерпеливо гнал меня по пещерам, постукивая лапкой. Я привыкшая уже к подземельям, всё время тормозила и рассматривала местную красоту, недоступную мне, как простому туристу. В Кунгурской пещере я была, и не раз, но такой её не видела. Конечно, на цивилизованных тропах пещеры, было освещение, заставлявшее сталагмиты и сталактиты сверкать и переливаться не хуже бриллиантов, а изморозь, покрывавшая стены и вовсе затмевала всю представляемую по сказкам пещеру Али-Бабы.

Но углубившись в неизведанные ещё пещеры и гроты, я увидела настоящую жизнь пещеры. Я всегда подозревала, что все легенды, которые рассказывают экскурсоводы, имеют мало общего с действительностью, но чтобы настолько! В пещере тоже существовали свои потоки времени, но они отличались, от наших подземелий.

Здесь в одном гроте запросто могли бок о бок работать, и первооткрыватель пещеры в начале XX века с факелом в руках проводящий экскурсии. И дяденька интеллигентного вида, в ватнике, и в шляпе, с жаром доказывающий скучающему партийному работнику, что «пещера, имеющая мировую известность, находится в нетерпимом положении, необходимо благоустройство входа и тропы». И тут же, рядом с ними прятали награбленный хабар, разбойного вида мужички, по виду века осьмнадцатого. Жили в одном пространстве всё разом, не видя и не мешая друг другу.

Я остановилась с рядом небольшим провалом, наполненным водой, пить хотелось страшно. Наклонилась и стала лакать холодную воду. Вода, немного заволновалась, хотя ветра не было, и засветилась, словно внутри включили иллюминацию. Я увидела бездонной глубины колодец, небесно синего цвета, переходящего в глубокую бирюзу в глубине колодца.

– Устала, милая? – рядом на камне сидела маленькая старушка, в синем, старинном сарафане, и приветливо мне улыбалась.

– Устала, бабушка, – я, не почувствовав опасности, села рядом.

– Попей из моего колодца будет легче, – она махнула в бирюзовую синеву воды. – А Тюша, что же, занемог?

– Занемог, – сказала я, а сама напряжённо всматривалась в старушку. Что-то знакомое чудилось мне в синем сарафане бабушки и в синих, по-девичьи ярких глазах.

– Не боись, девка! – сверкнула белыми зубами старушка. – Не обижу.

– Как Тюша, говорите, слово в слово! – улыбнулась я. – Синюшка?

– Узнала, – довольно улыбнулась бабушка. – Да, Синюшка, и колодец мой.

– Да можно ли воды-то из него напиться? – с сомнением я посмотрела на бабушку.

– Пей. Ты ж не за богатством пришла. А по Тюшиному поручению. Своих не обижаем, – успокоила меня бабушка. – Напилась? Пойдём, покормлю вас с мышом-то. Голодные, чай.

– Ой, голодные, – в тон ответила я и вздохнула.

Бабушка провела нас по пещере, до маленького домика, скрытого за камнем. Избушка походила на Тюшину. Даже самовар стоял, и уже пыхтел, готовый поить нас чаем.

– Вставай давай, девка. Нешто лапами есть будешь? – усмехнулась Синюшка.

Я потянулась и вернулась в человеческий образ. Потянула затёкшие мышцы, сняла сапоги, шубейку, а мыша посадила на плечо.

Синюшка, тем временем, накрыла на стол. Пироги, каша, дымящаяся в чугунке, масло и варенье.

– Земляничное, – со значением сказала Синюшка. – Тюша больно уважает. Его поджидала, – вздохнула бабушка, – соскучилась. Чем занемог-то?

– Да, – я тянула время, не зная как сказать Синюшке о покушении, понятно было, что Тюша для неё друг сердечный, – поранился. – Неуклюже соврала я.

– Поранился? Не о багор ли поранился? – бабушка сердито упёрла руки в бока, и прищурившись посмотрела мне в глаза.

Глаза у неё, как тот колодец – бездонные. Меня потянуло, и я полетела словно в бездну.

– Нет, не о багор, – сухо сказала она. – А ты молодец, защищала Модераха, от Полоза. Измаялся он, Карл Фёдорович, на службе у пакостницы этой. Ты ешь, ешь, – она пододвинула мне полную миску каши и вручила пирог.

Я вцепилась зубами в рыбный пирог. Мышь у меня запищал и затопал лапками. Я опустила его на стол и отломила по-братски полпирога.

– Противная она, – сказала я, не прожевав. – Украла меня, и заселять предложила её долины.

– Конечно. Ты ей мешаешь. Чем блазнила-то?

– Чем? Демонами. А она чем вам, ну то есть, нам мешает? Понятно, залезла на чужую территорию, – я, обжигаясь, торопливо глотала кашу. – Сидит в своей уральской Греции, никому не мешает.

– Не мешает, – усмехнулась не по-доброму Синюшка. – Только знаешь, что Стикс не придерживается своих берегов, направление меняет как вздумается. Течёт куда хочет. И когда хочет. Намедни вот ко мне притёк, – зло блеснула синими глазами бабушка. Разъел, водой своей кислотной все колодцы мои. Всё схронки мои испоганил!

– Кислотой? Он, что своей водой может камни разъедать?

– Всё! – Синюшка топнула в бешенстве ногой. – Всё, что угодно! От рыбы в реках одни головешки остаются, а потом в прах рассыпаются.

– Ой, – запоздало опять испугалась я, – а я то, как не сгорела в нём?

– Поэтому и бессмертная стала. Поэтому и справиться только ты с пакостью этой и сможешь.

– Да, – усмехнулась я, – где уж мне. Все мне рассказываете, бессмертная я и надежда на меня только. Я же девка, просто! – в испуге от навалившейся ответственности пискнула я. – Я ж не умею ничего выдающегося.

– Да, – хмыкнула Синюшка. – Все умеют кошками становиться и сквозь стены ходить. В Стиксе купаться и из царства мёртвых, словно с экскурсии возвращаться. Даже нам такой силы не дано, из-за Стикса воротиться. Я уж про Тюшу и Карла Фёдоровича не говорю.

– То есть, – я испугалась до холодного пота, – Карлу Фёдоровичу не вернуться из-за Стикса? Никак? Даже если, Стикс уберётся восвояси? Он так и останется, там, за мостиком.

– Боюсь, и мостика не останется, – она помедлила немного, и тихо закончила. – И Карла Фёдоровича.

Путь

Так, в мрачном настроении, я и отправилась дальше. Как меня ни пугала перспектива отправится до Салехарда, но путь шёл именно в ту сторону. Подробностей Синюшка не знала, скрытничал Тюша, но в те края наведывался часто.

– Ничо, ничо, девка, – на прощание Синюшка обняла меня, – справишься. На тебя одна надёжа. Мыш тебя доведёт, – она погладила мышонка по голове. – Он умный, – в карман шубейки, Синюшка сыпнула горсть мелких камушков. – Пригодятся. Зови, ежели, чего.

Я привычно закинула Мыша на шею, и опустилась на лапы. Он вёл меня по пещерам. Всё сейчас в моей жизни просто, я бежала пока были силы. Спала. Иногда мы с Мышом находили стоянки Тюши, где можно было поспать по-человечески и поесть. Путь у Тюши был наработан, и, видимо, часто им посещаем. На Тюшиных стоянках в маленьких пещерах были нары, с тюфяком, и припасы: вяленое мясо, сухари и вода. Никаких разносолов, но, поесть и покормить Мыша вполне достаточно.

Мы ни разу не вышли на поверхность. Пещеры были мало населены. Даже привидений и то было мало. Не то, что в Перми. Всё веселее, послушаешь разговоры, посмотришь на старинные костюмы. Поймёшь, о чём переживали люди, сто, двести и ещё бог знает, сколько лет назад. Почти ничего не изменилось. Что скажет начальство, соседка, или другой уважаемый человек? Где взять денег? Ну и про любовь, конечно, тоже переживали. А здесь – скукота. Впрочем, все силы уходили только на то, чтобы переставлять лапы, и не останавливаться.

Всё чаще стали попадаться странные стоянки, в таких же, как и у Тюши пещерах. Только пещеры были маленькие. Мне в облике кошки, там было вполне удобно. Но вот если б я захотела выспаться там, в человеческом виде – вряд ли поместилась. Странно, кто бы мог здесь останавливаться? Но стоянки были жилыми, их часто навещали, хранили вещи, продукты. В центре пещеры был построен большой очаг, на выдолбленных в стене углублениях хранилась медная посуда. У очага странные инструменты, щипцы, ковши, куски меди – походная мастерская. Маленькие люди, ростом с ребёнка, лет десяти. Может быть, это те, кого я ищу? Я спала, в этих маленьких пещерах, и бежала дальше, а Мыш подгонял меня, сидя на моём загривке.

Становилось всё холоднее. Я согревалась, только когда бежала. Интересно, где я уже нахожусь? Но спросить было не у кого, ни привидений, ни живых. Мелькали, иногда, какие-то тени, может быть, коридоры прошлого, как в пермских подземельях, но я видела лишь ускользающие тени.

Пить, приходилось из луж, и подземных ручьёв. Переходы и пещеры становились всё меньше, и в своём человеческом виде, мне было бы уже трудно перемещаться. Поэтому, когда я оказалась в громадной пещере, с высокими, словно в готическом соборе сводами, я удивилась. В куполе пещеры была круглая дыра, откуда поступал солнечный свет, придавая ещё большее сходство с готическим собором. По пещере пробегал мелкий ручей, огибая камни, делясь, он становился всё мельче, и Мыш мог бы спокойно перейти его вброд, не замочив своё брюшко. Но главным препятствием и украшением это зала был не ручей. По всей пещере, в живописном беспорядке, или в порядке, недоступном моему разумению, были нагромождены кости. Кости животных и людей. Причем некоторые кости, были… довольно свежими, ещё с кусками неразложившейся плоти. И запах стоял соответствующий. Но, в кошачьем виде, перенести его было несравненно легче. Я остановилась, над ручьём, раздумывая об этом могильнике. Или может быть, здесь проводились какие-то ритуалы, жертвоприношения?

На костях были навязаны яркие лоскутки ткани, лениво колыхавшиеся в свежем воздухе, изливавшимся, словно благодать из дыры в своде пещеры; бусинки, висевшие на костях, посверкивали своими полированными боками, и при движении воздуха постукивали по костям, создавая странную музыку. Струи свежего воздуха и воздуха наполненного густым, плотным смрадом разложения не смешивались, а перетекали и перевивались, точно змеи.

Мышу, здесь не нравилось, и он отчаянно колотил меня лапками по голове. Я осторожно, стараясь не замочить лап, маневрировала между костями. Старые, выбеленные скелеты, лишившись поддержки в виде хрящей, давно рухнули на пол, смешавшись в одну кучу. Но более свежие, ещё держались и сохраняли свою форму, и мне не хотелось бы, случайно задев их, устроить погром. Кто знает, какое зло прячется среди этого храма смерти?

Я стояла на камне и размышляла, как мне перейти ручей и миновать ещё не рассыпавшийся скелет лошади. Передняя нога, с истёртым копытом преграждала мне путь. Когда-то это была северная маленькая и мохноногая лошадка, рыжеватой масти. Лоскутья шкуры ещё не истлели, в потоке воздуха колыхалась длинная шерсть. На рёбрах лениво покачивались розовые и блекло-синие тряпочки, и сверкала большая, полая медная бусина. Если попытаться перепрыгнуть, то возможно, что вся эта композиция рухнет мне на голову. Я приготовилась к прыжку, Мыш уцепился лапками за мою шерсть, и весь подобрался, точно тоже собрался прыгать.

Ещё не успев, оторваться в прыжке задними лапами от камня, я поняла, что не допрыгну. Внезапно жухлый ручеёк вспенился чёрной водой, и камни стали плавиться прямо у меня под лапами. Ручей становился бурной рекой, в которую падали и плавились камни, кости, ленточки и бусины. Мыш истерично вопил у меня над ухом.

«Стикс»

Очень тихо прозвучал в моей голове Голос богов.

Время замедлилось. Я падала в чёрные воды Стикса.

И понимала, что у меня есть шанс спастись, но у Мыша, его нет. Стикс разъедает всё. От Мыша останутся одни головешки.

– Это мой Мыш! – зло прокричала я, и, извернувшись в падении, ухватила Мыша зубами, постаравшись закинуть его как можно дальше на сушу, где у него был мизерный шанс спастись.

Бросок получился слабый, и Мыш упал на бедро, точнее, на бедренные кости лошадиного скелета.

Я упала в черноту, и камнем пошла под воду.

Отчаянно работая лапами, я пыталась всплыть. Но меня тянуло вниз.

В воду сыпались кости, камни и с шипением плавились в чёрной воде.

С сильным всплеском упал громадный камень, размером с хороший автомобиль, и меня выкинуло наружу. Я, хватая ртом воздух, и отчаянно трясла головой, чтобы видеть, старалась найти Мыша. Он сосредоточенно карабкался по падающим костям, скользил и снова карабкался, но не сдавался. В отдалении на большом камне стоял тельхин, и наблюдал эту картину. Он улыбался, но был маленький, и слегка прозрачный.

«Не хватает силы-то у Ненавистной», – зло подумала я, и поплыла к Мышу. Тельхин, повернулся в мою сторону, и, казалось, был несколько разочарован моим присутствием над водой, и тем, что я его заметила. Он махнул рукой, и камни градом посыпались со стен. Теперь ничто не напоминало пещерный храм, куда мы с мышонком зашли не так давно. Это было бурлящее подземное озеро. Кислотное озеро, пожиравшее всё вокруг.

Мыш скользил по костям, загубленной лошади, принесённой в жертву неизвестному кровожадному богу. Он пищал и старался удержаться, на скользкой выбеленной кости, которая рассыпалась у него под лапами. Мыш падал в чёрные воды Стикса. Я гребла лапами изо всех сил, но не успевала к нему.

Камни падали со всех сторон. Между мной и Мышем с громким бульком упал булыжник, размером с футбольный мяч. Я услышала довольное хихикинье тельхина, и погрузилась под воду. Мыша подбросило вверх. Всё. Конец мышонку.

Меня снова тянуло на дно. Перед глазами плавало довольное лицо улыбалось и манило меня к себе. Как в кино разворачивались заманчивые картины счастливой жизни у Ненавистной. Тельхины, склонившись в почтительном поклоне, выполняют мои желания. Прекрасный дом, много счастливых детей. Я, улыбающаяся, стою, прижавшись к мужу-тельхину.

Именно эта картинка придала мне силы барахтаться и выплывать на поверхность. Она меня наполнила гневом, что мой Мыш, с тёплым нежным брюшком, который доверчиво спал, уткнувшись носом в мои лапы, сейчас превратился в обугленный комок. Я выпустила когти и расцарапала это глянцевое счастье. И отплёвываясь, выплыла на поверхность.

Кислотное озеро было безмятежно. Тельхин, видимо истратив все силы, пропал. Кроме меня никого не было. Я отчаянно гребла лапами, осматривая гладь озера. Пусто. Пропали все скелеты, обрушились камни – всё расплавилось.

Вода стала убывать, так же внезапно, как и пришла. Я уже почувствовала лапами землю, но всё ещё крутилась вокруг себя, надеясь найти Мыша. Пусто. Я закрыла глаза и заплакала. Не знаю, умеют ли кошки плакать, но я плакала. Вода ушла совсем, я с отвращением отряхнулась и решила продолжить путь. Открыв глаза, я оглядела пустую пещеру, и увидела недалеко от себя истёртое копыто. Непонятно, каким образом оно уцелело, в кислотной воде Стикса. Я подошла и заглянула в него. Там лежал Мыш.

Встреча

Я осторожно потрогала Мыша, он тихо пискнул и открыл глаза. Живой! Подхватив Мыша, я побежала, быстрее из этого страшного места. Мыш не сопротивлялся, только тихо вздыхал. Надо найти место, где можно отлежаться и прийти в себя. В таком состоянии, ни Мыш, ни я не можем бежать. У меня тряслись от напряжения, и пережитого шока лапы, я осторожно двигалась по узкому проходу, старательно избегая любых водных преград, даже маленьких луж. Конечно, вряд ли Ненавистная сможет быстро собраться и устроить снова такое представление, но чем дальше я уйду, тем будет лучше.

Неизвестно, как далеко простирается её власть в подземном мире, но это представление повергло меня в ужас. Воевать с богами, то ещё удовольствие.

Я, шатаясь, тащила Мыша в зубах, до сухого места, где можно выспаться и прийти в себя. После такого купания у меня болело всё, что могло болеть. Я хромала на все лапы разом.

Через час я поняла, что дальше я идти не могу. Мыш, начал стонать, при каждом моём движении, ещё немного и я сама его уморю. Пещера стала просторнее, и появились отвороты. Пока я раздумывала в какую сторону мне без Мыша-навигатора, двинуться, увидела огонёк и услышала тихий мелодичный звук. Навстречу нам из правого поворота вышел малюсенький старичок с длинной белой бородой. Из бороды торчал нос-картошкой, и блестели бледно-голубые глаза. В белые пушистые волосы вплетены маленькие медные украшения, которые издавали этот звук. Издалека старичок был похож на громадный клок ваты, из которого торчала сучковатая палка. Белый, пушистый и мягкий. Но во взгляде не было мягкости. Он остановился, пожевал губами и строго спросил:

– Звана пришла? – и тут же сам себе ответил. – Не звана. Вот и иди подобру-поздорову.

Интересно, это он со мной как с кошкой говорит? Может он кошек не жалует? Или как с человеком?

– С девкой, – сухо усмехнулся старичок.

Я осторожно положила Мыша на землю, села и почесала за ухом лапой. Интересно, попав в подземелья, я словно потеряла свои имя. Меня, в лучшем случае называют всё девкой. Одна Ненавистная проявила фантазию и называла меня – то Случайной, то Сварливой. На имя, конечно, не тянет, но всё же. Она-то тоже – Ненавистная. Так, может статься, что я и сама забуду своё имя.

– Ты переродилась, искупавшись в водах, – сварливо сказал недовольный клочок ваты. – Имя своё потеряла, а новое не заслужила.

– Отлично, – обиженно мяргнула я. – Все всё про меня знают. Первый попавшийся клок ваты сообщает мне, что я не заслужила даже имени. Сам-то кто?

– Не твоёго ума дело, – насупился старичок.

– Ну, и иди тогда, – в тон ему ответила я. – Не мешайся.

Я осторожно взяла Мыша и решила обойти его. Он преградил мне путь палкой и сообщил:

– Гордая больно.

Не удостоив взгляда, я фыркнула и обошла его. Сердито глянула в спину старичку. Со спины он был похож на птицу, большую белую птицу. Словно на нём была шуба из белых перьев.

– В ножки ещё поклонишься, – не успокаивался ватный старичок.

Я бы с удовольствием поругалась с ним, чтобы выместить всю злость, накопившуюся на Ненавистную и все обстоятельства, которые испортили мне жизнь, в последнее время, но не хотелось тревожить Мыша. Поэтому я просто дёрнула независимо хвостом и пошла дальше. Где-то в сознании билась мысль, что я упустила свой шанс выспаться и поесть. И можно ещё повернуться, и попросить прощения у ватного дедушки, может он и не такой противный, как показался вначале. Но я безжалостно задушила эту мысль и попыталась найти место, где можно просто отлежаться. Просто маленький закуток, чтобы свернуться клубком, спрятать Мыша внутри и выспаться. Пройдя ещё сто метров, я нашла уютную пещерку, сухую, без острых камней. И главное, поблизости нигде не было воды. Я успокоенно вздохнула, предвкушая сон. И услышала плач. Кто может плакать в пещерах, глубоко под землёй? Мне это показалось. Жалобные всхлипывания ребёнка. Нет, нет, мне это показалось. На сегодня приключений достаточно, мне нужен сон. Я осторожно опустила Мыша на каменистый пол пещеры. Судорожные вздохи, переходящие в плач. За что мне это!

– Ты лежи, – сказала я,ткнув носом Мыша, – я быстро. Только посмотрю, пойму, что мне это кажется и приду.

Мыш тихо вздохнул и закрыл глаза. Я помчалась на всхлипывания, которые звучали всё громче и отчётливее. Совершенно лишая меня надежды, на то, что это мне показалось.

За поворотом я увидела маленького мальчика. Он сидел на земле, скорчившись, и плакал. Размазывал слёзы и грязь по щекам. Несчастный и бесконечно одинокий. Но, я как учёная кошка, огляделась вокруг. Слёзы – это была единственная вода в этой пещере. Значит, есть надежда, что это не проделки Ненавистной.

Я осторожно подошла к ребёнку.

– Киса, – удивлённо прошептал он.

Мальчик лет восьми, худенький и плохо одетый. С вьющимися тёмно-русыми волосами, и веснушками на курносом носу.

– Я провалился, киса, – обречённо прошептал он. – Ты здесь живёшь? – всхлипнул он.

Я успокаивающе замурчала и потёрлась о его ногу. Думаю, разговаривать с ним в виде кошки, не стоит. Это может испугать ребёнка.

– Киса, – он осторожно погладил меня, и, почувствовав живое тепло, снова заплакал. – Я потерялся.

Я запрыгнула к нему на колени, и потёрлась мордой о щеку.

– Ты щекотная! – рассмеялся он.

Но в голубых глазах стояли слёзы. Он прижался ко мне, слушая, как у меня внутри мурчит.

– Я так хочу к маме, – снова всхлипнул он.

Всё понятно, сна не будет. Я обречённо вздохнула, спрыгнула с его колен и пошла за Мышом.

– Не бросай меня, киса! – зарыдал мальчик.

Заставлять плакать ребёнка, уходя от него, это жестоко. Но превращаться из кошки в человека, у него на глазах – не лучшая идея. Я вернула свой человеческий облик, добежала до Мыша, осторожно устроила его в кармане шубейки. Мыш спал, и только дёрнул усиками на моё прикосновение.

Подходя к месту, где я оставила мальчика, я прислушивалась. Он рыдал так безутешно, лишившись единственного живого существа, что я обозвала себя самыми страшными словами, за это.

– Эгей! Кто там плачет? – крикнула я.

– Я… – испугавшись, прошептал мальчик.

– Кто я? – слишком жизнерадостно спросила я, подходя к мальчику. – Как ты здесь оказался?

– Я… я потерялся! – он разревелся ещё больше.

– Ну, всё, всё, не плачь! – я присела рядом с ним, и стала гладить его по голове. – Я тебя нашла.

– Ты не уйдёшь? – он с надеждой посмотрел на меня.

Большие глаза и нос с конопушками, распухший от слёз. Маленький несчастный ребёнок. Как он мог потеряться здесь в пещерах? Возможно, наверху и есть какие-то поселения, я ведь даже не представляю, где географически нахожусь!

– Нет! Я не уйду, – как можно надёжнее ответила я. – Как ты оказался в пещерах?

– Я упал, – всхлипнул он, и взял для надёжности меня за руку.

– Значит, где-то есть люди? Деревня? Или город?

– Не знаю, – он судорожно вздохнул. – Я давно здесь брожу. Я играл с ребятами в прятки. И провалился под землю. А вылезти не смог, – глаза снова наполнились слезами.

– Не плачь! – я сжала его ладошку. – Мы найдём выход. И людей.

– И маму? – он так посмотрел на меня, что мне тоже захотелось заплакать.

– И маму, – я твёрдо посмотрела ему в глаза. – Пошли искать выход. Ты откуда пришёл?

Он махнул рукой в темноту. Мы проблуждали по темноте очень долго. Можно было бы сказать – полдня, но я уже не понимала, как сменяются сутки. И ещё я поняла, что кошкой ходить гораздо удобнее. И как мне показалось, кошкой я лучше понимала куда идти, и находила где поспать и что поесть. Да и видно лучше, и быстрее, и безопаснее. Став девкой, я всё время стукалась головой о выступающие камни. Пока мы бродили, мальчик не опускал мою руку. Ладошка была горячая и потная. Он, захлёбываясь, рассказывал мне, всё, что приходило в голову. Намолчался. Зовут его Сашка, в честь деда, и живёт он в деревне, вдвоём с мамой. Мама работает фельдшером. У них есть собака и кошка. Сейчас хорошо, зима, в деревне много людей и оленей. И у него много друзей. А летом, хорошо, но скучно, потому что все друзья уходят с родителями на летние стойбища оленей. Из всего этого я поняла, что нахожусь где-то в тундре. И это меня испугало. Я так далеко от дома! Сколько я уже скитаюсь по этим подземельям? Я почувствовала себя такой же маленькой, потерявшейся и испуганной. И мне тоже захотелось плакать и уцепиться за чью-нибудь руку. И очень надеяться, что меня выведут к дому. Но мне такое не светит. Некому взять меня за руку. Тюша далеко, да и жив ли он? И Модерах, тоже далеко, и тоже неизвестно, жив ли? После того как я сбежала, как поступила с ним Ненавистная? От таких грустных мыслей я шмыгнула носом.

– Ты что, – тут же встревожился Саша, – плачешь?

– Нет, – соврала я, – это насморк.

Я почувствовала, что неимоверно устала.

– А сколько времени ты уже здесь? – Я посмотрела на него, на лице остались одни глаза, и яркие веснушки на болезненно-бледном, лице.

– Не знаю, – он обречённо пожал плечиками. – Я спал уже два раза.

– Значит, два дня, – вздохнула я. – Завтра будет третий. Надо нам отдохнуть. У нас был с тобой тяжёлый день.

– Да, – согласился Саша.

– Надо бы и поесть, но нечего.

Странное ощущение, словно я потеряла все свои способности. Стала обычным человеком. Я точно чувствую, что мы ходим кругами по пещерам, плутаем. Или этот я сбилась с дороги? Или это ватный дед, мне дорогу заговорил? И Голос богов пропал… Ладно, я подумаю об этом завтра. Надо выспаться.

Мы устроились между высоких камней, предварительно проверив, что рядом отсутствуют любые источники воды.

– Ты боишься воду? – удивился Саша.

– Ну, – протянула я, – она такая ненадёжная. Лучше спать в сухом месте, правда?

Перед сном я проверила Мыша. Он сопел и иногда тяжело вздыхал во сне.

– Это твой мышонок? – Саша осторожно, одним пальчиком погладил его по серому боку.

– Да, у тебя кошка и собака – у меня мышь, – сказала я, и тоже погладила Мыша.

– Хорошо, что ты не одна, – успокоено сказала Саша, повернулся ко мне спиной и заснул.

Я стянула свитер, сделала гнездо и положила Мыша. Погладила его, прикрыла для тепла рукавом, мысленно пожелав спокойной ночи, и сразу провалилась в сон.

Саша

Спалось мне плохо. Всю ночь мне снилась Ненавистная. Во сне она манила меня пальчиком, показывала разные соблазнительные вещи – мягкую кровать, полный стол еды и услужливых тельхинов, делающих мне массаж. Устав меня соблазнять, она рассердилась и стала мучить Модераха. Когда по его щекам полились слёзы, я в ужасе проснулась.

Было тихо. Саша сопел, прижавшись ко мне. Его не мучили кошмары, тельхины и Ненавистная, он улыбался во сне.

Я повернулась посмотреть, как там мой Мыш. Приоткрыв рукав, я погладила Мыша по носу.

Мыш был холодный. Он умер, пока я спала.

Я взяла Мыша на руки. Его голова безвольно повисла, он был ледяной. Я попыталась согреть его своим дыханием, но понимала, что это всё бесполезно. Просто я не хотела смириться с фактом смерти моего Мыша.

Это всё мерзкая Ненавистная, она уморила его своим потопом! Меня наполнил гнев, бешенство, такой силы, что я бы голыми руками убила всех её тельхинов и её саму, за эту загубленную маленькую мышиную жизнь.

Я всхлипнула, не решаясь заплакать.

– Ты плачешь? – тут же испуганно спросил меня Саша.

– Мышонок умер, – тихо сказала я.

– Наверное, он простудился, – Саша погладил меня по голове. – Когда мы выберемся, я подарю тебе котёнка! Знаешь, я вчера видел здесь такую красивую кошку! Она мне мурчала и щекотила усами.

– Да, знаю, – вздохнула я. – Сейчас я сложу ему из камней домик и мы пойдём искать выход.

– Ты хорошая, – Саша обнял меня и поцеловал в мокрую щеку.

Да, я хорошая. Но Ненавистной отомщу. Ещё не знаю как, но я это сделаю.

Я положила Мыша, выстроив над ним холмик из камней. Смерть беспомощного существа бьёт всегда больнее.

– Пойдём, – я взяла Сашу за руку, – сегодня мы точно выберемся наружу.

Мы шли наугад. Я лишилась своего мышиного навигатора, и всех своих способностей, я могла просто идти. Мы шли по пещерам, иногда ползли. Отдыхали и снова шли. Я всё время старалась держать Сашу за руку, потому что, если он переставал чувствовать меня, у него начиналась истерика. Чтобы отвлечь от грустных мыслей, мы постоянно спрашивали друг друга о жизни. Я спрашивала о друзьях, оленях и о кошке с собакой. Про маму старалась не говорить, он начинал плакать.

А Саша спрашивал меня – кем я работаю, как я попала сюда, и как меня зовут. Я рассказывала про свою скучную работу, про город Пермь, как я его люблю, какой он большой и красивый. Историю, как я попала в пещеры, я основательно подкорректировала. Войны богов, не для детских ушей.

А вот как меня зовут… я не смогла вспомнить.

– Не страшно! – обрадовался Саша. – Ты можешь взять любое имя, о котором мечтала с детства!

– Да, – согласилась я, – только я не помню, о каких именах я мечтала.

– Тогда выбирай! – Саша стал перечислять имена. – Оля? Рита? Наташа?

Я примеряла каждое имя на себя, но чувствовала, что они совершенно чужие и отрицательно мотала головой.

– Маша? – с энтузиазмом продолжил Саша. – Александра? Глафира! – он протянул раскатисто «р». – Смешное имя. У меня так звали прабабушку.

– Чтобы меня все дразнили фирой-кефирой? – хмыкнула я. – Нет уж. Это имя для прабабушек хорошо. Только когда я ещё такой стану?

– Да, – с сомнением протянул Саша, – на прабабушку ты непохожа.

– Ух, что-то стало холодно! – поёжилась я. – Дует. Ты не замёрз?

– Нет, я не заметил.

– Дует! – до меня дошёл смысл моих слов. – Дует! Ты понимаешь, Сашка! Значит, где-то выход!

Я стала нюхать воздух, пытаясь определить, откуда тянет холодом. Пахло мокрым снегом. Да, если б сейчас стать кошкой, я бы в два счёта нашла выход. Но Сашу пугать нельзя. Да и получится ли у меня сейчас стать кошкой? Я тяжело вздохнула. Ладно, с этим разберёмся позже. Надо найти выход, людей и маму Саши. Чтобы сосредоточиться, я закрыла глаза, отпустила горячую ладошку Саши, и постаралась почувствовать, откуда идёт холод. Выставила вперёд руки, чтобы не стукнуться лбом о камень.

Лёгкое дуновение воздуха, и на руке растаявшая снежинка!

– Идём, – скомандовала я Саше, не открывая глаз.

Пройдя несколько шагов, руки почувствовали, что холод стал непросто лёгким дуновением, а хорошим сквозняком. И снег колючками впился в кожу.

– Вижу! – закричал Саша и схватил меня за руку.

Я, чуть не стукнувшись головой о каменный выступ, побежала за Сашей.

Через небольшой пролом мы выбрались наружу. Я с наслаждением вдохнула воздух. Оказывается, я совсем забыла, как пахнёт зима! Но радостное чувство освобождения быстро сменилось отчаяньем. Мы стояли у подножия горы, и до самого́ горизонта были только снега. Ровное белое море снега. Ни города, ни деревни. Никакого человеческого жилья. На многие километры.

Я обессилено опустилась на камни. Почему я такая гордая идиотка! Ну, почему, я не попросила этого ватного зануду помочь мне? Я чуть не заплакала. А потом, я поняла, что я не только идиотка, но ещё и эгоистка, злобная эгоистка! Если бы я не была гордой идиоткой, Саша остался бы один в пещере, и умер бы с голода! Потерялся навсегда в этих чёртовых пещерах!

Да. Но возможно, тогда был бы жив Мыш. Но почему, почему мне так сложно и больно! Зачем такая ответственность! Почему я должна спасать, каких-то далёких подземных жителей? Биться за Полоза? Кто он мне такой? Почему я должна переживать за Тюшу и Модераха? Всё эта крыса в моей квартире! Даже не в моей квартире! Зачем я такая гордая ушла от мужа с чемоданом книг! Надо было отсудить квартиру у мужа! Нет, всё это из-за моего бывшего мужа, если бы он тогда не обманул эту несчастную старушку с акциями, я бы не знала, что он негодяй и мы бы жили и жили!

Нет, во всём виновата я и моя принципиальность.

– Не расстраивайся, – присел рядом Саша. – Я вижу, ты себя за что-то очень сильно ругаешь, – он посмотрел на меня необъяснимо мудрым взглядом для мальчишки. – Ты очень, очень хорошая. И мы найдём людей. Правда! Пошли.

Он потянул меня за руку. Я вздохнула и встала. Предстоял долгий путь в снегах.

Лёд

Топать в резиновых сапогах по снегу – то ещё удовольствие. Натянув на сапоги джинсы, чтобы не забивался снег, я стала первопроходцем. Я прокладывала путь в целине. Сашка пыхтел за моей спиной. Снега было почти до колена, это, не по пояс, но мне хватало. Хорошей тропинки от моего протаптывания не получалось, но Саше было идти хоть чуть да легче. Светило яркое солнце, снег блестел так, что было больно смотреть. Особенно после долгого пребывания в пещере. Интересно сколько я не была на поверхности? Упала я в подвал, в конце февраля. Живя в пещерах, я совсем сбилась со счёта. Но думаю, больше месяца прошло это уж точно. Значит, сейчас примерно апрель. Может быть, середина, а может быть и конец апреля. А может и май. Кто знает, какой май в этой местности?

– Саша, – остановилась я отпыхиваясь. – А ты когда потерялся? Месяц, какой был?

– Конец апреля, – задыхаясь, крикнул он. – У нас это ещё зима. А что?

Что это за горы, и где мы находимся, я даже не могла представить. Хотя если вспомнить школьный курс географии, и последние замечания Голоса богов, и рассказа Саши, то мы находились примерно в районе Салехарда. Это Крайний север. Очень, очень крайний.

– Это хорошо, что не январь! – усмехнулась я. – Уже не так холодно.

– Ага. В январе мы бы уже замёрзли.

– Почему? – я решила ещё немного поговорить, потому что сил двигаться не было.

– Потому что днём минус тридцать! – рассмеялся Саша. – А ночью и того страшней. Пошли! – скомандовал он. – Нельзя останавливаться.

– Не могу, – честно создалась я.

– Всё равно, пошли. Иначе замёрзнем. Разжарились, а теперь стоим, мёрзнем.

– Пошли, – я обречённо вздохнула и побрела по снегу.

Идти стало ещё тяжелей, начался подъём. Небольшой, но сапоги скользили, я всё время падала, ругалась, поднималась и снова шла.

– Это сопка! – пыхтел Сашка. – Сейчас легче будет.

Джинсы промокли, и противно липли к ногам. По ногам ручейками стекал пот. В сапогах хлюпало. Руки, от мокрого снега стали похожи на красные куриные лапки. От меня валил пар, как от самовара. Но стоило только остановиться, как джинсы покрывались тонкой коркой льда, и ноги, в резиновых сапогах сковывало вечной мерзлотой.

Поднявшись на сопку, мы увидели озеро. А за ним, поднимались дымки маленькой деревни.

– Сашка! – завопила я. – Там люди!

Люди! Это значит тепло и еда! Это, всё что сейчас меня волновало. Поесть, согреться и выспаться. Да, ещё снять с себя всю мокрую одежду! Хотя, если остановиться и не двигаться тело наполнялось тёплом и негой. Хотелось свернуться и дать отдых гудевшим ногам. Глаза слипались. Солнце припекало. Было так хорошо, если б не мокрые штаны и желание поесть.

– Не спи! – потряс меня за руку Саша. – Ты прямо стоя заснула!

– Да, – протянула я, не открывая глаз. – Поспать бы…

– Нельзя! – прикрикнул на меня Саша. – Так и замерзают люди. Иди! – он толкнул меня в спину.

Неимоверным усилием я подняла ногу, и сделала маленький шаг, в сторону озера. Потом ещё. Я уговаривала себя, что там люди, тепло и еда. Но, где-то внутри меня звучал голос, который говорил мне, что тепло будет и здесь, если я закрою глаза. Мне будет хорошо и спокойно, и все проблемы уйдут, не будет войны, всё решится само собой. Надо только закрыть глаза и разрешить себе отдохнуть. Солнце так ласково светило мне в закрытые глаза.

– Иди! – Сашка замолотил меня в спину маленькими кулачками. – Иди сейчас же! – он сорвался на крик. – Ты же сильная! Я умру без тебя!

Я сделала ещё шаг.

– Не стой! – рыдал Сашка. – Иди!

Он изо всех сил толкнул меня в спину, и я упала лицом в снег. Холодный и влажный снег, забился в нос, залепил мне глаза, и отогнал морок сладкой смерти.

– Я же шла! – возмущённо отплёвываясь от снега, крикнула я.

Я открыла глаза и увидела, что стою на том же месте. Все мои шаги были только в моём воображении.

– Идём, – сухо приказала я, и встала с колен.

К вечеру мы вышли на берег озёра. Оглянувшись, я увидела наши следы, ниткой, вьющейся от сопки до озера. В лучах заходящего солнца сопка была почти малиновой, и снег искрился сладко и празднично, словно и не было на верхушке сопки морока смерти.

Ночёвки не предвиделось, нам идти и идти, до деревни. Ночью станет ещё холоднее, и останавливаться нельзя.

– Когда у вас ледоход? – сумрачно спросила я Сашу.

– В мае, – Саша так устал, что был похож на привидение.

– Тогда идём через озеро?

– Идём, – Саша твёрдо посмотрел мне в глаза.

Я встала на лёд. Снега на озере было меньше. Ровная белая гладь. Для успокоения души я всё же попрыгала, чтобы понять, насколько можно доверять льду. Для надёжности бы палку – тыкать впереди себя. Но выбирать не приходится. Есть только мы с Сашей.

Надо пройти как можно больше, пока не стало совсем темно. Я делала маленькие шаги, чтобы не скользить резиновыми сапогами. Подарок Тюши. Красные и нарядные. Когда это было! Сейчас бы унты, как у Саши. Не скользко и тепло. Но красные сапоги, я бы не поменяла ни на что другое. Это напоминание о моём городе, о Тюше, и о том, какая я была счастливая и беспечная, когда полезла в подвал за крысой.

Чтобы не травить душу, воспоминаниями о счастливой, и наверняка потерянной жизни, я стала вспоминать, как я ненавижу Ненавистную. Я скрупулёзно перечисляла все её прегрешения, от захвата территорий до смерти моих мышей. И последнее – было самым страшным и ужасным преступлением. Я злилась, и это давало мне силы идти. Мы шли и шли по нескончаемому озеру. Я осторожно ступала, проверяя лёд. Настала ночь и злость кончилась. На неё тоже не осталось сил. Я чувствовала себя заводной игрушкой, у которой кончается завод, пружина почти раскрутилась, но игрушка, дёргаясь, совершает последние механические движения. Шаг, ещё шаг. Если я остановлюсь, то просто упаду и больше не встану. Ни мыслей, ни чувств, полное отупение и безразличие.

Сашка, молча и упорно, шёл за мной. У него, думаю, тоже не было сил, но он не отставал. Он сражался за меня и за свою жизнь. Я чувствовала, что если я остановлюсь, он будет лупить меня в спину, чтобы я не сдавалась. Откуда силы в маленьком ребёнке?

Солнце упало за горизонт, и сразу стало темно и холодно. Но ещё были видны огоньки деревни. Я не отрывала глаз от них, пытаясь изо всех сил притянуть их к себе. Но когда погас последний огонёк на том берегу озера, я испугалась. Страх медленно заползал в душу, струился холодной каплей пота по спине, и сковывал тонким ледком мои мокрые джинсы. Вечная мерзлота предъявляла свои права.

Тишина, только скрип снега под нашими ногами. Скрип, скрип. Высокие бездушные звёзды, и круглая луна, выпавшая на середину неба. Оранжево-красная, непривычно огромная луна, освещала нам путь. Скрип, скрип. Даже собак неслышно из деревни. Словно вымерло всё вокруг. Скрип.

Почему звуки ночью кажутся громче? Хруст льда, под ногами прозвучал как взрыв. Я остановилась и замерла, не понимая, под кем из нас лопнуло озеро.

– Саша, – осторожно позвала я, не оборачиваясь.

– Беги! – крикнул Саша мне в спину.

Я упала на лёд, и повернулась к нему. Как в замедленной съёмке, лёд вспучился глыбами, и взорвался осколками, осыпав меня и всё вокруг. Осколки летели и летели, медленно опускаясь на снег и поднимая брызги снежинок, впиваясь мне в руки и лицо. Я ползла к Саше, но почему-то не двигалась с места. Саша закричал, и его крик порвал этот бесконечный момент. Сразу всё задвигалось с нормальной скоростью, и Саша камнем ушёл под лёд.

Я ползла к нему, отплёвываясь от снега, крича ругательства. Эти два метра до полыньи казались бесконечными – время снова остановилось.

Когда я добралась до чёрной полыньи, на озеро снова навалилась тишина, и к лёгкому поскрипываю снега, добавился лишь тихий плеск воды. Чёрная вода зализывала рваную рану лопнувшего льда. Саши нигде не было.

Я судорожно начала разгребать снег, рядом с полыньёй, надеясь увидеть Сашу. Справа мне почудилось движение. Я подползла поближе, раскидывая снег, и увидела Сашину яркую шапочку. Она уплывала всё дальше и дальше от меня, будто её уносило сильное течение. В озере? В озере не может быть такого течения, это не река. Но мне некогда было размышлять об этом. Я колотила лёд, пытаясь разбить его и вытащить Сашу. Я била руками изо всех сил, смахивала сопли и слёзы рукавом, и снова била лёд. Царапала его, и стучала, проклиная Ненавистную. Я ползла на коленях за удаляющейся шапочкой, расшвыривая снег. Увидев, искажённое лицо Саши, я вскочила на ноги и стала прыгать, пыталась пробить лёд, но не поддавался. Саша как-то зло ухмыльнулся и пропал.

Я упала на колени, и продолжала колотить кулаками по льду, разбив их в кровь. Невозможно пробить лёд такой толщины. Как он мог лопнуть под Сашей?

Слёз больше не было. Я упала на спину и посмотрела на красную луну. Мне стало всё равно. Я закрыла глаза.

«Лиль» звучит прекрасно

Почему мне так невыносимо жарко? И тесно. Я не могу пошевелиться. Да и ладно. Я умерла, и мне всё равно.

– А, – кто-то протянул у меня над ухом обрадовано, – твоя лиль вернулась!

Меня потрепали по щеке, сухой маленькой ладонью, и стали насильно вливать в рот горькое и горячее питьё. Я плевалась и отворачивалась, не открывая глаз. Мне всё равно. Зачем мне жить, если вокруг все умирают?

– Пей, глупый агирись![3] – Мне зажали нос и влили невыносимо горький настой в рот. – Пей! Духи вернули твой лиль! Ты должна жить.

– Не хочу, – я не узнала свой голос. Это был голос старухи, которая стоит на пороге смерти.

– Сорни-Най сказала мне, где искать тебя. Я не спорю с богами. Если Сорни-Най сказала, что ты должна жить, так и будет.

Я с трудом разлепила один глаз и посмотрела на своего мучителя. Это была маленькая бабушка. Высокие скулы, нос-пуговка и узкие глаза. Глаза улыбались, губы шептали молитвы добрым богам. Всё лицо покрыто сеткой морщин. Обветренная смуглая кожа.

– Хороший агирись! – бабушка светилась радостью. – Завтра будет кушать мясо лося и поправляться.

– Зачем? – не сдавалась я.

– Завтра будешь говорить, – бабушка легонько стукнула меня по лбу костяшками пальцев. – Сегодня – спи.

У меня закрылись глаза, я с наслаждением зевнула и заснула.

Я проснулась от запаха варёного мяса. Попыталась отвернуться от него, потому что ещё не решила, хочу ли я поправляться. Отвернуться не получилось. Я лежала спелёнутая, как младенец. Пришлось открыть глаза и посмотреть. Меховой кокон стягивал меня, руки были плотно прижаты к телу, и такая беспомощность и неподвижность мне не нравилась. Я лежала в круглом доме, стены которого были шкуры, в чуме, поняла я. Скосив глаза, я увидела, что в середине чума горит огонь, над ним по-походному висит котёл, от которого и расползается мясной запах. Есть хотелось всё больше. И это страшно раздражало, потому что организму было откровенно наплевать на мои душевные терзания. Организм требовал еды, и он не мучился вопросом «жить или не жить». Он хотел есть. Но я лежала в чуме одна. Дым от костра, смешиваясь с жирным паром от кипевшего мяса, уходил в дыру в самом верху чума.

– Кат-лунк сказал, ты хочешь есть! – полог чума открылся, впустив свежий морозный воздух и бабушку.

– Кат-лунк?

– Домашний дух, – бабушка махнула рукой в сторону каких-то чурбаков стоящих у полога чума. – Он следит за чумом.

– Вы разговариваете с духами? – заинтересовалась я.

– Духи говорят со мной, – поправила меня бабушка.

– Да? – вяло поинтересовалась я. – Это они вам рассказали, где меня искать? И зачем меня надо спасать?

– Глупый агирись! – рассердилась бабушка. – Сама Сорни-Най сказала спасти тебя! Богиня! Я говорила тебе – с богами не спорят. Но ты сопротивляешься жизни, – она воинственно упёрла руки в бока и грозно посмотрела на меня. – Это нехорошо, агирись.

Мне стало страшно от взгляда этой маленькой бабушки. Невозможно представить, что в таком маленьком теле может жить такая сила.

– Ты должна жить! – она продолжала воспитывать меня, незаметно переходя на тон озабоченной бабушки. – Такой молодой и красивый агирись, – запричитала она, совсем сбившись с воинственного тона, – надо кушать.

Бабушка бренчала посудой и продолжала ворчать про мою глупую лиль.

– Кто такой лиль? – я попыталась выбраться из мехового кокона.

– Лиль – душа, – бабушка присела рядом, с большой чашкой бульона. – Ты будешь кушать, агирись, а я тебе расскажу, – она строго посмотрела на меня.

– Хорошо, – недовольно согласилась я.

И бабушка проворно влила мне в рот ложку густого бульона. Пока я глотала обжигающий бульон, бабушка начала рассказывать.

– При рождении нэ Калташ-эква даёт четыре души, – раскачиваясь, бабушка начала рассказ.

– Кто такой нэ и Калташ? – тут же перебила её я.

Бабушка влила в меня бульон, воспользовавшись открытым ртом.

– Нэ – это женщина. А Калташ – богиня. У неё много имён. Сорни-Най, Калташ-эква, Сорни-эква – Золотая баба.

Я снова открыла рот, чтобы спросить, какое отношение имеет многоименная Калташ ко мне, но бабушка проворно влила в меня бульон и продолжила:

– Жизнедательная богиня Калташ при рождении агирись даёт четыре души, – бабушка прикрыла глаза и напевно продолжила, – первую душу лиль, она вкладывает в агирись своим дыханием. Эта бессмертная душа, она всегда переходит от старой эквы к рождённой агирись.

– Значить новорождённой агирись достаётся уже поношенная лиль? – не утерпела я, запутавшись в новых словах.

Бабушка приоткрыла глаза, стукнула легонько меня по лбу ложкой, влила очередную порцию бульона и продолжила. У меня слипались глаза, сытость наступила внезапно, а рассказ бабушки теперь звучал у меня прямо в голове.

– Лиль приходит к тебе из мира предков. Вторая душа улум ис – приходит во сне, она из леса. Это сонная душа, когда солнце она с тобой, когда ты спишь, она улетает глухаркой. Третья душа – ис хор, приходит из земли. И ещё одна душа ис прилетает с перелётными птицами.

Я приоткрыла один глаз и посмотрела на бабушку. Она раскачивалась из стороны в сторону, держа перед собой чашку с бульоном, и была погружена в рассказ о душах.

– Когда рождается человек, боги собирают его из всего мира. А когда он умирает, он растворяется снова в нём.

Бабушка перестала раскачиваться и внимательно посмотрела на меня.

– Ты заболела. Твоя душа-лиль попала в беду. Она отделилась от тела.

– Как это? – подпрыгнув от испуга, я скатилась на земляной пол, спелёнутая в шкуры – я напоминала себе меховую гусеницу.

– Вот упала, – бабушка осторожно поставила чашку с бульоном, и стала закатывать меня обратно на мою лежанку. – Ты беспокойный агирись, – она покачала головой. – Но твою лиль вернули боги. Она три раза уползала жуком в подземный мир. Злой дух похитил твою лиль, – бабушка рассказывала это ровным спокойным голосом, словно сказку, не имеющую отношения ко мне.

– Моя душа жук? – ужаснулась я.

Пожалуй, на сегодня хватит потрясений. Я ещё не решила, жить ли мне дальше, а тут такое обрушилось на меня – глухарки, подержанные души, жуки и похищение моей прекрасной лиль, чтобы это не было, но лиль звучит прекрасно.

– Когда душа отделяется от тела, – продолжила свою страшную сказку бабушка, – значит, душу похитили. Или умерший родственник или злой дух, – она влила в меня ложку остывшего бульона и продолжила. – Твою лиль забрал страшный подземный дух. Боги боролись за тебя и вернули твою душу, но подземный дух ещё три раза звал ослабевший лиль к себе. Ты не хотела жить.

– Я ещё и сейчас не решила, хочу ли я, – честно созналась я и вздохнула.

– Бестолковый агирись! – рассердилась бабушка и снова стукнула меня ложкой по лбу, уже довольно больно. – Не тебе решать это! Сорни-Най спасла тебя, значит, ты нужна миру.

Она проворно вскочила на ноги, наклонилась ко мне, внимательно посмотрела мне в глаза и спросила:

– Зачем ты заставляешь себя умереть?

– Я больше не могу выносить смерти рядом со мной, – тяжело вздохнула я.

– Поэтому ты разрешила злому духу похитить твою лиль? – сурово спросила меня бабушка.

– Как я могу позволить каким-то духам что-то делать или не делать? – рассержено закричала я.

Как можно говорить на такие темы и быть спелёнутой, словно ребёнок? Я дёрнулась из мехового кокона.

– Как? Ты легла умирать в снегах. Ты сдалась.

– Мальчик, он утонул! – выдохнула я и заплакала. – Маленький мальчик в яркой смешной шапочке, утонул у меня на глазах. Мы так долго искали выход из пещеры, – я сердито сдувала слёзы с носа. В горле стоял ком, словно ледяной камень, мешающий говорить. – Мы почти дошли до деревни! Кому была нужна смерть ребёнка! Кому нужны были смерти моих мышей?

– Мальчик? – удивилась бабушка. – В нашем озере невозможно утонуть, зимой оно промерзает почти до дна.

Она встала, бормоча что-то себе под нос. Я только изредка понимала некоторые теперь уже знакомые слова «кат-лунк, Сорни-Най, агирись». Потом бабушка села перед огнём и долго, и сосредоточенно смотрела на него, продолжая бормотать.

– Рядом с тобой не было человека, – она подняла глаза от огня и посмотрела на меня. – Я первый человек, которого ты встретила после того, как упала в колодец.

– Я не падала в колодцы! – не поверила я.

– Ты упала, – терпеливо продолжила бабушка, – под землю, где камни и вода. Давно. Несколько лун назад. Далеко от меня.

– Месяцев? – уточнила я. – Да, я упала в подвал, в своём городе. Это было давно и далеко отсюда.

Бабушка не слушала меня, а снова бормотала себе под нос, уставившись в огонь.

– Сони-Най сказала, что не было смертей рядом с тобой, но дух смерти был рядом.

– Всё слишком непонятно. Мыши и Саша погибли, но смерти не было. Их тоже получается, не существовало? А кто тогда был? – я кричала, захлёбываясь слезами. -Тёплые живые маленькие мыши, которых мне дал Тюша! А маленький, заблудившийся мальчик! Их не было?

– Твои мыши были проводники. Они были просто частью другого. Того, кто послал их тебя сопровождать. Не человека, – уточнила бабушка, не реагируя на мои слёзы. – Он был человеком давно, – она покивала головой, не отрывая взгляда от огня. – Мальчика не было.

– Твоя Сорни-Най может ошибаться, – сказала я и закрыла глаза.

Не надо мне рассказывать, что мои маленькие тёплые мыши, не были живыми. Не надо мне объяснять, что худенький испуганный Сашка, не существовал. Мы спали рядом в холодной пещере на камнях, он спасал меня, колотя в спину маленькими кулачками, когда я замерзала, глядя на солнце. Они были живые. Были. Страшное слово – были.

Бабушка посмотрела на меня долгим взглядом, влила в меня ложку бульона и сказала:

– Ты должна жить. Так решили боги. А с тем, что тебя волнует сейчас – разберёшься потом.

Она стукнула меня костяшками пальцев по лбу, как и в первый раз и я заснула. Без сновидений.

Праздник Вороны

Утром я проснулась оттого, что меня лижут в нос. Мне показалось, что это сниться, я попыталась отвернуться. Но, когда мокрый и холодный нос стал нетерпеливо тыкать меня в щеку, я открыла глаза. Надо мной стоял большущий пёс, радостно смотрел на меня и вилял хвостом.

– И что тебе надо? – не очень приветливо спросила я.

– Гав! – обрадованно ответил пёс и лизнул меня в нос горячим языком. – Гав!

– А! – в чум вошла бабушка. – Ты нашёл глупый агирись! – она потрепала за ухом пса. – Он нашёл тебя в снегах.

– Как его зовут?

– Пёс.

– Просто Пёс?

– Да. Вставай! – скомандовала бабушка и начала разматывать меня из шкур. – Хватить спать. Сегодня у нас праздник.

– Праздник, праздник… – ворчала я, выпутываясь из шкур. – При чём здесь я?

– Ты давно не общалась с людьми. Скоро сама станешь духом! Или менквы утащат тебя в лес, примут за свою, – бабушка довольно улыбалась. – Идём, идём! Там будет вкусно и весело, – бабушка достала из сундука большой и цветастый платок. По чёрному полю разбросаны яркие цвета, чёрные кисти, украшали платок по краю. Бабушка осторожно встряхнула платок и накинула себе на плечи.

Я мрачно глянула на пса и бабушку, смотревших, на меня одинаково радостно и согласилась.

Бабушка натянула на меня меховой малахай и выдала меховые унты. Мои красные резиновые сапоги аккуратно стояли у входа в чум. В ряд с обувью хозяйки. Пёс радостно прыгал вокруг меня, и заглядывал в глаза. Там, на улице его ожидало что-то очень замечательное.

– Хватит тянуть, – строго сказала бабушка и посмотрела на меня. – Сейчас тепло и солнце, все страхи спрятались. Сегодня к нам прилетела Ворона! – бабушка так восторженно произнесла «ворона», словно так звалось самое прекрасное божество.

– Ворона? И это праздник вороны? – пренебрежительно уточнила я.

– Да! Когда прилетает Ворона, к нам приходит весна! От громкого крика Вороны тают снега. От громкого крика Вороны оживает земля и просыпается человек! – бабушка, рассказывая мне про ворону, восторженно махала у меня перед носом руками отвлекая. А потом приоткрыла меховой полог чума и выпихнула меня на ослепительное солнце.

Пёс, радуясь, носился кругами вокруг нас и громко лаял. К нам степенно подходили старики, а под ногами у них меховыми колобками катались дети.

– Люба-эква, – бабушке поклонились старики, – начинай праздник.

Бабушка властно взяла меня за руку, и потащила за собой. У чахлой северной берёзы, на взгорке, нас ждали молодые женщины. Увидев бабушку, они заулыбались и стали посыпать пригорок опилками. Рядом стояли две взрослые женщины с большими бубнами с металлическими подвесками. Посмотрев на бабушку, они стали ритмично бить в бубны, кивая в такт головами, в меховых расшитых шапках. Бабушка приосанилась, подхватила концы платка и развела руки. Платок развевался за спиной бабушки, будто крылья большой и нарядной вороны. Бабушка остановилась, притопнула ногой и запела:

– С моим появлением маленькие девочки, маленькие мальчики пусть родятся! На ямку с таловыми гнилушками я присяду. Замёрзшие руки свои отогрею, замёрзшие ноги свои отогрею. Долгоживущие девочки пусть родятся, долгоживущие мальчики пусть родятся!

У бабушки на удивление был сильный и высокий голос. Она ходила вокруг пригорка, подражая движениям птицы. Размахивала платком, приседала и наклоняла голову, как делают птицы, рассматривая что-нибудь. Бубны звучали всё громче, дополняя низкий звук туго натянутой кожи, нежно тренькали металлические подвески. Молодые женщины сыпали на пригорок опилки и подпевали бабушке. Ко мне подошла девушка и обняла за плечи. Маленькая и смешливая, луноликая, вспомнилось мне. Красивая. Точёные скулы и нос, раскосые, чёрные глаза. В таком же, как я меховом малахае, расшитом яркими бусинами и тесьмой.

– Я Эви-нэ, правнучка Любы-эква, можно просто Эви. Нэ – это значит девушка, а эква – старая женщина, – она взяла меня за руку и легонько пожала. – Я тебе объясню. Бабушка изображает Ворону, она прилетела к нам, на север и своей песней прогнала зиму. С пения Вороны наступил новый год. И на север пришла новая жизнь.

Я кивнула, рассматривая танец бабушки.

– Молодухи, – Эви-нэ кивнула в сторону женщин, сыпавших опилки на пригорок, – это матери. Они меняют мокрый цап – опилки, – поправилась Эви-нэ, – из люлек младенцев. Но сейчас, все пользуются памерсами, и вместо цапа насыпают просто опилки. На пригорок с цапом прилетит Ворона и будет греть свои лапки. А нам на хвосте принесёт весну и новых младенцев. Ворона покровительница матерей и младенцев.

– Кар! Кар! – звонко прокричала бабушка остановившись. Топнула ногой. – От крика Вороны проснулась Земля, – бабушка махнула одним крылом. – Кар! Кар! – она махнула другой рукой. – От крика Вороны проснулся человек и начался род людей! Люди были очень признательны вороне. И был тот день седьмым от начала месяца твёрдого наста.

Бабушка сложила свои руки-крылья, чуть наклонила голову.

– Кар! – опять вскрикнула она и взмахнула руками-крыльями.

Её окружили молодые женщины и стали пронзительно каркать.

– Песней Вороны нас приглашают к трапезе, – Эви-нэ потянула меня к накрытому столу. Там суетились пожилые женщины. Наливали в тарелки дымящийся суп и раздавали пришедшим на праздник. – Угощение – это уха из трёх рыб и суп из тетерева. Вкусно! – Эви-нэ подала мне тарелку с ухой. – Ешь!

Эви-нэ стала помогать женщинам, я слонялась с тарелкой ухи. Пар, поднимающийся от тарелки, щекотал ноздри, и пробуждал аппетит. И я решительно взялась за ложку. В прозрачном бульоне плавала морковка, лук и три больших куска рыбы. Густой, как желе бульон, тяжело скатывался в желудок и растворялся, оставляя сонную сытость и блаженство.

Я бродила среди жителей, нарядных, смеющихся и мешающих русские слова с мансийскими. Они улыбались мне и старались угостить пирогами, супом и конфетами.

– Туруму! – прорезал общий гомон мужской голос.

Все заволновались, повернулись к большому кедру. Эви-не подбежала ко мне:

– Пойдём! – она потянула меня. – Жертвоприношение! Сейчас это редко делают.

– Нет, – я испуганно затрясла головой.

– Пойдём, – она серьёзно посмотрела на меня. – Люба-эква сказала и для тебя тоже будет убито жертвенное животное. Духи спасли тебя. Это благодарность духам.

Она взяла меня за руку, и провела к дереву.

У кедра был привязан олень, он косил испуганно на толпу и хрипел. Два молодых мансийца держали его, не давая брыкаться. Подошли женщины с бубнами, резко ударили и задали жёсткий, рваный темп. К оленю подошёл старый, весь изрезанный морщинами мужчина, в меховом малахае.

– Это найт-хум, наш шаман, – Эви тихонько прошептала мне на ухо. – Он был призван духами, совсем маленьким мальчиком.

Бубны звучали всё громче и темп нарастал. Шаман, раскидывая руки, и выкрикивая непонятные мне слова, танцевал какой-то дикий танец. Олень хрипел всё больше. Собаки в предвкушении крови, бегали вокруг. Я старалась не смотреть, или, точнее, пыталась уловить тот момент, когда надо будет закрыть глаза, чтобы не увидеть убийства.

–Туруму! Туруму! Туруму! – от громких хриплых выкриков шамана я дёрнулась и увидела, как на снег струёй полилась кровь.

Для людей это был праздник. Хоть они и жили в мире, где есть телевизоры и компьютеры, и человек давным-давно летает в космос , но добрые и злые духи, боги, шаманы и жертвоприношения были также реальны в их мире, как в моём самолёты. Я закрыла глаза, чтобы не видеть умирающего оленя. Даже принесённого в жертву, для меня. Я стояла с закрытыми глазами, и слышала только радостные восклицания, бубны и резкие выкрики шамана.

– Выпей, – Эви ткнула мне кружку в губы, – будет легче.

Я инстинктивно глотнула тёплую густую, солоноватую жидкость.

– Пей, пей, – поторапливала меня Эви. – Духи милостливы к нам! Сейчас шаман разделает оленя и всех угостит свежим мясом. А шкуру и череп подарит духам, а кости закопает под деревом. Тогда олень сможет возродиться, и не будет злиться на нас.

Я поперхнулась и отвела руку Эви с кружкой.

– Что это? – пробормотала я, тяжело сглатывая.

– Кровь! – радостно ответила мне Эви. – Это кровь жертвенного оленя. Все должны её выпить. Тогда духи наградят тебя здоровьем и удачей.

– Кровь! Ты напоила меня кровью! – я схватила пригоршню снега и стала вытирать губы и язык. – Зачем? Какой кошмар! Режут оленя и все радуются, потом пьют кровь!

– Я не знаю, откуда ты, – спокойно сказала мне Эви, – но ты попала в наш мир. Духи привели тебя к нам. Ты пришла к нам, поэтому живи законами нашего мира.

– Да, – я взяла себя в руки, – ты права. Но можно я больше не буду пить кровь?

– Конечно! – обрадовалась Эви. – Сейчас наши парни покажут кто из них сильнее.

Шаман, читая благодарности богам и духам, сноровисто разделывал тушу оленя. Снял шкуру, и развесил её на ветках кедра, кости и череп, аккуратно закопал под корнями дерева. Мясо, нарезая на тонкие полоски, раздавал жителям. Жертвенное мясо не готовили в котле, его ели сырым. Я на такое не решилась, как не уговаривала меня Эви. Хватит экстрима на сегодня – кружка тёплой свежей крови, всё ещё вызывала лёгкую тошноту при воспоминании.

До вечера горели костры. Целый день танцы, угощения, песни. Праздник Вороны – и новый год и встреча весны. Я так устала – от солнца, праздника, еды и новых ощущения, что к вечеру просто валилась с ног. И пыталась где-нибудь просто посидеть. Чтобы унять дрожь слабости в ногах. Переварить все угощения и впечатления долгого дня. Но Эви, вытаскивала меня из всех укрытий танцевать, смотреть на состязания парней, петь. И всё время обзывала меня эквой – старухой.

Когда, наконец, праздник стал подходить к концу, я постаралась тихо улизнуть в чум бабушки, но Эви, снова остановила меня.

– Пойдём, сейчас останется только молодёжь. Будет весело! – она хитро посмотрела на меня. – Ты понравилась. И тебя ждут.

– Эви, я как старая эква, – со стоном произнесла я, – у меня больше нет сил. Я хочу спать. Только спать!

– Ты слабая, потому что не пьёшь кровь и не ешь свежее мясо, – качая головой, сказала Эви. – Иди. Бабушка придёт ещё не скоро. У стариков свои забавы.

Я нашла чум, скинула тяжёлый малахай и упала в свою меховую постель. Сон, только сон волновал меня сейчас. Ни развлечения, ни танцы, и не тем более тот, кому я понравилась.

– Гав! – пришёл Пёс и лёг рядом.

– Что «гав»? – пробурчала я, проваливаясь в сон. – Ты пришёл меня охранять?

Пёс, вместо ответа лизнул меня в нос тёплым языком. Я обняла его и заснула.

Ложись, ты умерла

Утром меня словно кто-то толкнул в бок. Я от неожиданности дёрнулась и проснулась. В чуме никого не было. Но над огнём висел котёл, и в нём что-то варилось. Пёс гавкал на улице, рядом с чумом. Люба-эква, разговаривала с ним, как с человеком.

– Ты молодец, – тихонько говорила она, – охранял её всё ночь. Хороший Пёс.

Я села, потянулась, и поняла, что я забыла, зачем я здесь. И правда, я шла, долго шла по подземельям, с каким-то важным делом, но зачем? Зачем?

Я вспоминала, подземелья, а что я там делала? И как меня зовут? Было странное ощущение, что ещё вчера я это помнила, но не хотела об этом думать, что-то я очень хотела забыть и забыла. И забыла, видимо, всё.

Над огнём тихо кипел котёл, по чуму распространялся запах варёного мяса. Я сидела, подперев щёки ладонями, и пыталась расшевелить свою память.

– Вот и славненько! – сообщила самой себе я. – Что я делала в подземельях? И самое главное, кто я такая?

В ответ на мой вопрос огонь в очаге затрещал, вспыхнул высоким столбом, выплеснувшись в дыру в самом верху чума.

– Фу, – вздохнула я, – чуть всё не спалил!

– Глупый агирись! – в чум вбежала испуганная бабушка. – Что ты сделала Духу огня?

– Ничего, – испугалась я.

– Ничего! – рассердилась Люба-эква. – На "ничего" Дух огня так не сердится.

– Ничего! Правда! Я проснулась, от толчка в бок. Но в чуме никого не было, – я оправдывалась, как маленькая девочка. – Проснулась и поняла, что я ничего не помню. Зачем я шла, куда, и, главное, как меня зовут. Ничего. Я помню только, что пришла из-под земли. Всё. Вчера я помнила, а сегодня – нет. Я хотела что-то забыть, и пожалуйста – забыла! – вытирая слёзы, закончила я.

– Значит, Дух огня говорит с тобой, – спокойно сказала бабушка.

– Только я ничего не понимаю.

– Огонь разговаривает на языке понятном всем, – как глупому ребёнку объяснила мне Люба-эква.

Я тяжело вздохнула, может быть, кому-то это и был понятный язык – только не мне. Бабушка присела рядом с очагом и стала бормотать. Она уговаривала его, успокаивала. И огонь стал отвечать – он, то поднимался вверх, то почти пропадал, и один раз, просто указал на меня. Можно было подумать, что это ветер подул в мою сторону, но в чуме никакого ветра не было.

Бабушка выловила из котла кусок мяса, и что-то приговаривая, бросила его в огонь.

– Дух огня не пускал зло в чум. Дух смерти был рядом с тобой. Он не выпускает тебя. Он всю дорогу идёт рядом с тобой.

– Я ничего не помню, ни про дорогу, ни откуда я пришла, – я пожала плечами. – Ничего. Даже своего имени.

– У тебя нет имени, – просто сказала бабушка.

– А зачем ты бросила мясо? – спросила я, чтобы переменить разговор.

– Это жертвоприношение, – просто пояснила бабушка. – Зачем ты нужна Духу смерти? Зачем? – она встала, не обращая внимания на меня, продолжила бормотать себе под нос.

Огонь, как живое существо следил за ней и отвечал на бормотание.

– Люба-эква умный! – бабушка уселась передо мной довольно улыбаясь. – Мы тебя похороним!

– Да, – просто согласилась я. – Ещё два дня назад я бы с тобой согласилась. Но теперь я не хочу умирать, я хочу понять кто я и зачем я здесь, – я пожала плечами.

– Это все хотят знать, – махнула на меня маленькой морщинистой ладошкой бабушка. – Мы обманем Дух смерти, – простодушно призналась она.

– Он нас не слышит? – спросила я, всё, более ощущая абсурдность этой ситуации.

– Нет. Дух смерти – как маленький мальчик, увидит новую игрушку и забудет о тебе.

Бабушка довольная своим странным заявлением встала, не обращая внимания на меня, и вышла из чума.

Да, удивительно. Сегодня меня похоронят, а у меня это не вызывает никаких эмоций. Терять мне уже нечего. Я не знаю, кто я, откуда и зачем я здесь оказалась. Больше всего меня волновало, что же я забыла? Я морщила лоб усиленно вспоминая. Ничего. Только мои чувства. Я точно помнила, что перед тем, как я оказалась в чуме Люба-эква я решила умереть. Потом меня нашла Люба-эква с собакой, я сопротивлялась жизни, но она меня подняла на ноги. Потом был Вороний праздник, где я напилась крови, и сегодня. Всё. Мои воспоминания о жизни состояли только из нескольких дней, проведённых в этой деревни. Может быть, мне остаться здесь жить? Люба-эква даст мне новое имя, впрочем, я согласна и на «агирись». Я буду дружить с её внучкой Эви-нэ. И схожу на свидание с молодым охотником. А может, выйду за него замуж и, нарожаю ему детей.

Нет! Я вскочила на ноги и забегала по чуму. Такая перспектива меня не радовала. Замуж это хорошо, но я уже была замужем и ушла. От кого? Не помню.

– Агирись! – в чум вошла Люба-эква и ещё несколько бабушек. Смуглые, маленькие, всё в расшитых меховых малахаях, похожие, как сёстры. Они стояли тесной кучкой у входа и скорбно смотрели на меня.

– Ложись! – скомандовала мне Люба-эква. – Ты умерла. Мы пришли тебя хоронить.

Мне стало смешно. Я глупо улыбалась и смотрела на бабушек, но они все были настроены серьёзно. Продолжая, также скорбно смотреть на меня, они ещё и запричитали, о моей молодости, и внезапно оборванной жизни, всплёскивая руками и вздыхая, подошли ко мне.

Люба-эква, усадила меня на мою постель, и стала стягивать одежду. Бабушки заплакали и запели. Я ничего не понимала, они пели на мансийском. Люба-эква, пальцами закрыла мне глаза и уложила. Да и ладно. Бабушки теребили меня, стягивая одежду. Скоро я лежала на меховом одеяле совершенно голая. Мне было немного стыдно и щёкотно. Бабушки, не обращая внимания на такие мелочи, расчёсывали и заплетали мне волосы, омывали холодной водой тело. Готовили к смерти. Я вздыхала и ворочалась.

– Успокойся, агирись! – рассердилась, наконец, на меня Люба-эква. – Ты должна умереть, даже в душе. Чтобы дух смерти в это поверил. А тебе смешно! Думай о смерти.

Думай, легко сказать. Мне не хочется думать об этом. Каждый человек инстинктивно бежит от таких мыслей. Представить, что в один момент тебя не станет, а все остальные будут также жить и радоваться жизни – сложно. В голову лезут сразу вопросы, а зачем я прожила всё это время? Начинаешь себя жалеть, и жалеть об упущенных возможностях, о том, что не полюбила, того, хорошего мальчика из школы, а вышла за прохиндея, который, обманывал бабушек, как жить с этим? Точнее, как я жила и не замечала этого в муже? Гнилости его? Хорошо, что решилась уйти. Было страшно. Квартиру сняла, на первое время. Хорошая квартира была, только с крысой.

– Крыса! – я подпрыгнула оттого, что вспомнила.

– Глупый агирись, – бабушка с усилием нажала мне на голову, укладывая обратно, – надо лежать, словно ты мёртвая.

– Я вспомнила – крысу! Я упала в подвал и увидела там змея!

– Лежи! – прикрикнула на меня бабушка. – Сейчас мы закончим, тогда и будешь вспоминать и радоваться.

Бабушки стали обряжать меня, напевая всё более жалостливые песни. Я приоткрыла один глаз и посмотрела на них. Люба-эква, сидела рядом со мной и что-то усердно мастерила. Маленькую куклу. Яркие лоскутки и обрезки меха, валялись рядом. Бабушка шила и строго поглядывала на меня. Если, не знать по какому поводу собрались местные старушки, то можно было подумать, что это просто посиделки. Бабушки шьют, поют песни и болтают. Песни только бы повеселей.

– Усик! – воскликнула одна из бабушек.

Все согласно закивали. Я лежала одетая, руки чинно вытянуты вдоль тела. И подсматривала.

– Омываю усик – «чёрной водой» душу улум ис, – нараспев произнесла бабушка, – оттёрла меня влажной рукой по лицу. – И отпускаю душу улум ис глухаркой в леса.

После этого в чум ворвался холодный воздух с улицы – это одна из бабушек открыла проём и выпустила на улицу мою душу улум ис.

– Омываю «чёрной водой» душу ис хор и отпускаю её под землю, – также пропела другая бабушка и обтёрла моё лицо влажной рукой.

В чум опять ворвался ветер с улицы – улетела моя вторая душа.

– Омываю «чёрной водой» душу ис и отпускаю её с перелётными птицами, – пропела ещё одна бабушка, – и обтёрла моё лицо влажной ладонью.

В чум влетел ветер и унёс душу.

– Омывая «чёрной водой» душу лиль и отпускаю к предкам! – торжественно сказала Люба-эква, – и тщательно протёрла моё лицо.

Ветер снова унёс душу.

Бабушки пропели что-то хором, и замолчали. Люба-эква принесла маленький сундучок и поставила рядом со мной.

– Можешь посмотреть, – сурово сказала она.

Я приоткрыла глаза. Люба-эква взяла маленькую куклу, одетую в меховой малахай, замотала её в красные лоскутки, и уложила в сундук. Закрыла крышку.

– Это иттарма – здесь живёт твоя душа, до следующего рождения у другой долгоживущей девочки, – она улыбнулась. – Или до того момента, как ты захочешь её забрать.

Я села и посмотрела на бабушек. Они улыбались довольные своей работой. Люба-эква, потрепала меня по голове:

– Вечером будем отмечать твоё рождение. Сейчас к тебе будут слетаться души. Первой прилетит твоя лиль. Тебе надо подумать какой ты будешь? Какую душу тебе просить у Калташ? И какое имя ты хочешь?

Рождение откладывается

– Ладно, – проворчала я, глядя на сундук. – Мне и старая моя душа нравилась.

Бабушка посмотрела на меня и улыбнулась.

– Надо покормить тебя, агирись, а то, твоё тело, не дождётся новой души! – она налила мне большую чашку бульона и плюхнула кусок мяса.

Проглотив первую ложку, я поняла, какая была голодная. Люба-эква налила каждой бабушке по тарелке супа и подала с поклоном. Мы чинно сидели кружком вокруг очага и ели. Бабушки посматривали на меня, с интересом. Видимо, размышляли, как я теперь чувствую себя без душ?

Мне тоже было интересно. Я прислушалась к себе, и поняла, что ничего не изменилось. Или я не поняла этого. Мне было хорошо, я помнила, что страдала до того, как бабушка нашла меня, но это было давно, и будто не со мной. В какой-то момент похорон моей души я вспомнила и квартиру, и крысу в ней. Даже увидела, как эта крыса сидит посредине комнаты, смотрит на меня удивительно умными глазами и говорит мне скрипучим голосом «По-человечески тебя прошу – открой дверь».

Тюша. Полоз. Модерах. Мыш. Сашка. Я всё вспомнила. Вспомнила. Но так, словно это происходило не со мной. Словно это было кино. И волновался, и переживал кто-то другой, а не я. А я просто наблюдала.

Я покосилась на сундук, где лежала моя душа. Приятно было ощущать себя свободной от всех горестей. Быть новенькой и чистой, и самой выбирать, какой быть дальше. Счастливой и радостной. Свободной ото всех тяжёлых обязательств и решений своей жизни. Начать жить заново, но со всеми знаниями и опытом.

Такой шанс даётся не каждому. Правда? Взять новое имя. Стереть свою неправильную прошлую жизнь и построить заново. Оставить в этом сундуке все переживания, неудачи и пережитое горе. Соблазн.

Я машинально съела всё, что мне положила Люба-эква, и сидела в задумчивости, замерев над чашкой. Люба-эква пристально смотрела на меня. Пыталась понять, что происходит в моей голове.

Бабушки наелись, разомлели. Наполняя друг другу чашки чаем, они нестройно пели. Я не понимала о чём, они поют, но, видимо, они провожали все мои души. Души ещё витали в воздухе, рядом со мной, но постепенно они поднимались вместе с дымом от очага и улетали в дыру вверху чума. Я погладила сундук.

– Значит, если я захочу, я могу забрать её? – ещё раз уточнила я у бабушки.

– Это будет непросто, – пожала плечами Люба-эква. – Надо провести ритуал, созвать все твои души обратно. У тебя есть время подумать. Одну луну и ещё половину, души будут здесь.

Я вздохнула и ещё раз погладила сундук. Меня больше ничего не связывало с прежней жизнью, только смутные воспоминания, и лёгкие сожаления. Я могла встать и уехать сейчас из этого посёлка, или остаться здесь и начать совершенно новую жизнь. С новыми радостями и горестями, но простыми, не такими сложными, как битвы богов.

– Агирись, тебе надо выбрать имя, – бабушка подала мне кружку с чаем. – Подумай. У тебя есть время до вечера.

– Хорошо, – я отхлебнула горячий и горький чай, – я подумаю.

Я встала, натянула свою шубейку и вышла на улицу. Подумать. Пёс радостно запрыгал рядом со мной, и лизнул в нос.

– Думаешь, я правильно сделала? – спросила я Пса.

Он внимательно посмотрел на меня и ткнулся носом в руку. Мокрая рука сразу замёрзла на ветру.

– И как ты с таким сопливым носом не простываешь? – недовольно спросила я и засунула мокрую руку в карман.

В кармане лежали камушки. Я перебирала их, пока согревалась рука. Они тихо постукивали и были удивительно тёплыми. Камни, самые обычные камни забирают тепло, пока не нагреются. А эти были тёплыми сразу. Я вытащила несколько камушков и посмотрела на них. Ярко-синие камни блеснули у меня на ладони. Как глаза у Синюшки, подумала я.

Интересно, что ещё у меня осталось в карманах, от той, прошлой жизни? Я пошарила в другом кармане, там было пусто. Потом нашла ещё маленький потайной кармашек и там хрустнула бумага. Письмо. Письмо, которое я должна доставить неизвестно кому. Но шла-то я именно за этим – доставить письмо.

Размышляя о письме, я шла по посёлку, а Пёс бежал со мной. Можно было и письмо открыть, чтобы узнать, кому адресовано. Но рука не поднималась. Письмо запечатано, значит, не моего ума дело. Я сунула его в карман, где оно и лежало. Надо бы отдать его адресату. Закончить все недоделанные дела, перед своей новой жизнью и новой душой.

Я вышла из посёлка и остановилась рядом с озером. Озеро большое, но как бабушка сказала, совсем неглубокое. Я встала на лёд и прошла немного. Где-то должна быть полынья, куда провалился Саша. Был сильный взрыв, как я запомнила, и должны остаться следы.

На снегу были хорошо видны следы собачей упряжки. Туда и обратно. А рядом, обратно со следами полозьев, к посёлку шли маленькие, почти детские следы. Наверное, это следы бабушки, когда она везла меня на упряжке. Пёс, радостно гавкнул и снова ткнул меня носом.

Я же всё равно пошла гулять, так какая разница в какую сторону? Я уговаривала себя, глядя на следы упряжки. Надо посмотреть, как далеко я была от посёлка. Тем более что это уже прошлая жизнь. Мне не больно.

Я встала на узкую полоску от следа полозьев и пошла. Снега было немного, иногда, из-под снега проступал лёд. Пёс радостно бежал рядом. Я шла, всё, надеясь увидеть полынью и вздыбленные куски льда, как я запомнила. Но снег, насколько я видела, лежал ровно. Довольно скоро мы дошли до места, где я упала. Было видно, как я била кулаками лёд, раскидывая снег. Кое-где были видна кровь, из моих ободранных ладоней. К этому месту шла цепочка следов всего одного человека. И не было никакой полыньи.

Я осмотрелась, больше ничего не нарушало снежного покрова озера. Одна цепочка следов от гор, место, где человек упал, в беспамятстве лупя по льду кулаками. Следы нарт от посёлка. Маленькие следы человека, который пытался затянуть на нарты другого. И следы нарт в посёлок, и рядом цепочка маленьких следов. Всё.

Я присела на корточки, и, не веря своим глазам, раскидала снег. Лёд был чистый, без трещин. Он же не мог замёрзнуть так, словно и не трещал и не лопался под ногами у Сашки!

Руки замёрзли. Я засунула их в карман и стала греть о горячие камушки. Странно всё это. Сашка был. И я точно видела, как он провалился и утонул. Я видела, как подо льдом проплыла его яркая шапочка. А теперь это выглядит всё, как моя галлюцинация. Я развернулась и пошла обратно, к посёлку. По пути вспоминая, что я видела, и, уговаривая себя, что я нормальная.

Бабушка мне говорила, что рядом со мной не было человека. Значит ли это, что я шла одна? Что в пещерах я немного тронулась умом и всё это мне немного привиделось. Странно. А перед Сашкой я разговаривала со злобным клочком ваты – дедушкой, с длинной, как у Деда Мороза бородой. Он тоже мне привиделся? Тогда может быть, вся эта история, мне только снится? Я упала в подвал своей квартиры и стукнулась головой. И сейчас в коме. Может я и с мужем не разводилась? Но крысу-то я точно видела.

Для проверки я больно ущипнула себя за руку и взвизгнула. Пёс удивлённо посмотрел на меня. Я присела рядом с ним. Он лизнул меня в нос. Язык у Пса тёплый, немного шершавый и мокрый. И нос у меня тоже стал мокрый и замёрз на ветру. Пёс озабоченно поцарапал меня лапой.

– Понимаешь, дело, какое, – начала я рассказывать Псу. – В сомнении я, насчёт своей нормальности.

Пёс внимательно выслушал меня, вертя головой, потом пихнул меня носом. И рассерженно гавкнул.

– Да, сейчас пойду и спрошу у Люба-эква, – решила я и встала.

За спиной у Пса стоял давешний клок ваты и выжидательно смотрел на меня сложа руки на животе. Мне снова показалось, что он одет в шубу из перьев.

– Ты моя галлюцинация, – сообщила я деду и прошла мимо, но остановилась проверить, видит ли его Пёс.

Пёс подбежал к нему, внимательно обнюхал, лизнул его руку и направился в посёлок. Мы стояли друг напротив друга и смотрели. Я и вредный дед.

– Пёс меня тоже видит, – наконец, проскрипел клок ваты.

– И у псов бывают галлюцинации, – мрачно ответила я.

– Я слишком много времени трачу на тебя, – опять скрипнул дед.

– Твои проблемы, – я обошла деда и пошла за Псом в посёлок.

Нет мне имени

– Я не придумала себе имени, – мрачно сообщила я Люба-эква.

Она сидела в чуме одна и колола чурбачок на щепу.

– Щепа нужна, огонь разводить, духов злых отпугивать, – проигнорировала моё сообщение бабушка. – Ты зачем ходила на озеро?

– Посмотреть.

– Посмотрела? – бабушка приподняла бровь. – Сиртю видела?

– Нет, никого не видела, – слегка соврала я. – У меня есть не законченное дело. Я пока не могу родиться вновь, – вздохнула я. – Письмо, – я вытащила письмо из кармана и показала бабушке. – Его надо отдать адресату. Правда, я не знаю кто он. И где искать.

– Сиртю видела, – утвердительно сказала бабушка и покачала головой. – Видела и не отдала.

– Никого я не видела, – я упиралась и не сознавалась, что у меня галлюцинации. – Мы были с Псом. Он тоже никого не видел.

– Видел, видел. И ты видела.

Бабушка хмыкнула, но не стала объяснять. Я сделала вид, что мне совсем не интересно кого я должна была там увидеть. Пока я шла до посёлка, я твёрдо решила для себя – отдаю письмо, рождаюсь, и забываю всё, что было до моего рождения. И живу спокойно. Замуж выхожу, детей рожаю, варенья варю, носки штопаю, герань развожу. Всё, больше никаких глупостей, галлюцинация и прочей ерунды.

– На, – бабушка пихнула мне в руки клубок ниток, – чтобы не думать всякие глупости, надо занять руки. Распускай старый свитер. Я потом носки свяжу.

Машинально взяв клубок, я стала сматывать тёмно-синюю шерсть. Я всё время раньше думала, правда ли мы рождаемся заново? Есть ли реинкарнация? И даже если её нет, мне хотелось отчаянно в неё верить. Можно снова родиться и прожить жизнь, без ошибок и глупостей. И, я всегда жалела, что родившись, мы забываем всё, что знали и умели в прошлой жизни.

Да, но сейчас я была уже не так уверена, в том, что я хочу помнить всё, что было в прошлой жизни. Люба-эква внимательно смотрела на меня. Я отвлеклась, дёрнула и порвала нитку.

–Ты видела сегодня сиртю, – настойчиво сказала она.

– Что это – сиртю? – я тяжело вздохнула.

– Сиртю, тот, кто тебе нужен. Для него твоё письмо, – бабушка терпеливо объясняла мне, как маленькому ребёнку. – Тот, кого ты видела на озере. Он пришёл к тебе.

– На озере мы были с Псом, – не сдалась я, и немного помявшись, добавила, – и с галлюцинацией.

– Это сиртя. Он ждёт письмо, которое несёшь ты. Ты ведь уже видела его?

– Видела, – согласилась я, – в пещерах. Но сейчас мне кажется, что всё это не по-настоящему.

– Ты, агирись не освободишься от прошлой жизни, пока не выполнишь, то зачем сюда пришла, – улыбнулась бабушка, подтверждая мои самые худшие подозрения. – Ты шла сюда с письмом, его надо отдать сиртю. И тогда ты сможешь варить варенье и штопать носки.

Я насуплено посмотрела на бабушку, и про себя проворчала, что нехорошо подслушивать чужие дурацкие мечты.

– Это говорит твоё тело, – улыбнулась бабушка, – а не твоя улетевшая душа. Тело, оно всегда хочет жить проще.

Ночью мне не спалось. Я вертелась на шкурах, и постоянно оказывалась на полу, у самого очага. На четвереньках заползала на своё меховое лежбище, и снова пыталась заснуть. В состоянии полусна я разговаривала с противным дедом и объясняла ему, что нельзя быть таким противным. Что мог бы и сразу сказать, что ему от меня надо, что он меня ждёт с письмом. Я бы ему сразу отдала – и дело с концом. А не бегала бы по этим пещерам. Не тонула и не переживала б столько ужаса. Давно бы дома была и ходила б на нелюбимую работу.

Утром проснулась разбитая и не отдохнувшая.

– Где искать эту сиртю? – спросила я бабушку вместо доброго утра.

– Надо пить чай, – Люба-эква улыбнулась и подала чашку.

Мы молча пили чай. Люба-эква улыбалась, а я обижалась на неё как могла.

– Одевайся, – поднялась бабушка, – идём искать сиртя.

Пока я допивала чай, потом ворча и вздыхая натягивала на себя малахай и унты, бабушка собрала с собой еды: для нас и Пса. Достала старинного вида ружьё и деловито, сморщив нос, проверила его.

– Дело не простое, – объясняла она сама себе сложные приготовления. – Искать сиртю – искать смерть.

От этого ворчания мне стало совсем не по себе. Я малодушно подумала, что может проще бросить письмо в огонь, и пусть дух огня разбирается со всем этим – богами, сиртю, Ненавистной и демонами. Не бабье это дело.

– Это стонет твоё тело, – вдруг остановилась бабушка и посмотрела на меня. – Тело – оно глупое, агирись. Не слушай его. Твоя лиль улетела, а новая не пришла, поэтому глупое тело агирись решило, что оно главное.

– Тело – просто хочет спокойно жить, безо всяких глупостей, – проворчала я.

– Да, – согласилась бабушка. – Но кроме тела, есть ещё сердце.

Бабушка больно стукнула меня кулачком в грудь. У меня подогнулись колени, и я грузно опустилась на пол. Боль была нефизическая. Болело сердце. Я видела Модераха и Тюшу, бабку Синюшку и Мыша. Маленького тёплого Мыша, он смешно дёргал усиками и умно смотрел на меня. Тёмной тенью скользнул Полоз. Я увидела всех, кто для меня стал важен, в последние месяцы. Но Саши среди них не было. Странно.

– Глупый агирись! – рассердилась бабушка. – Его никогда не было. Ты пришла одна!

– Не может быть, – упрямо не согласилась я. – Не может быть, что это была галлюцинация. Он шёл вместе со мной и Мышом, он спас меня от замерзания в снегах, у него были тёплые маленькие руки и цветная шапочка, и мама-фельдшер и котёнок! – я сорвалась на крик.

– Его никогда не было, – повторила бабушка. – Всё, нам пора идти, глупый агирись.

Кладбище мамонтов

Я повиновалась. С Любой-эква не поспоришь. Маленькая, сухонькая старушка, находила способы убеждать. Внутри меня всё мучительно сжималось, я боялась идти снова в снега и в неизвестность. Я просто хотела жить – понятной и простой жизнью. Там, где тепло, просто и уютно. Пусть даже это будет чум, а не квартира с удобствами. Сейчас я согласна даже на чум.

Походу радовался только Пёс. Он бежал впереди нас и весело махал хвостом.

Люба-эква нагрузила всем необходимым маленькие лёгкие саночки, и мы тащили их по очереди. Сначала – Люба-эква. Она легко бежала впереди меня на широких коротких лыжах. Я – даже на таких, всё время проваливалась. Через час я приноровилась, но всё равно бабушке и Псу приходилось останавливаться и ждать меня.

Солнце по-весеннему слепило глаза. Но зима ещё не сдавалась. В Перми в это время уже стаял снег, и на газонах зелёным ёршиком вылезла трава. А здесь – белый снег до горизонта.

Бабушка мерно шла впереди меня и напевала. Часа через два она смилостивилась и устроила привал. Мы сели на санки, Люба-эква достала термос, железные кружки и налила чёрного горячего чая. Пошуршав в котомках достала свёрток, размотала цветную, застиранную тряпицу, потом газетку, куски мяса и хлеб. Разделила на троих – мне, себе и Псу.

– К вечеру придём в место, где живут сиртя. Я останусь на границе. А ты пойдёшь дальше одна, – Люба-эква смела все крошки со своего малахая в маленькую ладонь и отдала Псу.

Пёс вылизал руку бабушки и повилял хвостом.

– Я боюсь одна, – растерянно сказала я. – Разве ты не можешь пойти со мной?

– Нет. В место, где живёт сиртя, не ходят без приглашения, – покачала головой бабушка. – У тебя есть дело к сиртя, – она опередила мои возражения. – И подарок. Когда ты придёшь на место, где живут сиртя, ты поздороваешься. Попросишь прощения, что беспокоишь их и предложишь им подарок.

– Подарок? У меня ничего нет!

– Поищи в карманах, – сказала бабушка и встала. – Идём.

Идти стало сложнее, мы постоянно поднимались и спускались с небольших сопок. Бабушка петляла, выискивая по каким-то одной ей известным приметам дорогу в места сиртя. Скоро стало совсем темно. У подножия одной сопки бабушка остановилась.

– Всё. Мы пришли, – она стала развязывать верёвки на санках. – Я тебя буду ждать здесь. Ты идёшь за эту сопку и видишь место, где начинается земля сиртя, бабушка замахала на меня руками, словно подгоняя меня. – Иди, иди!

– И что я там буду делать? – я тянула время. Мне было страшно. Я хотела оставить письмо здесь, придавить камнем потяжелее и сбежать. Найдут – хорошо, не найдут, ну, значит не судьба. Пусть сами разбираются в своих проблемах!

– Я тебе уже говорила, – терпеливо сказала бабушка, – придёшь, поздороваешься, попросишь прощения, что беспокоишь и пришла без приглашения. Положишь подарок.

Я машинально похлопала себя по карманам, вспомнив, что бабушка сказала подарок искать в карманах. Там брякнули камешки бабки Синюшки.

– И дальше что? – спросила я, надеясь, что Люба-эква скажет, что я могу после этого сбежать.

– Садишься и ждёшь сиртя. Всё. Если они захотят выйти к тебе – то выйдут. Если нет, – Люба-эква пожала плечами, – то нет. Но ты сделаешь то, ради чего так долго шла сюда.

Она подошла ко мне и похлопала по руке.

– Я буду ждать тебя здесь. Два дня. Потом я уйду.

Я в панике посмотрела на бабушку.

– Но ты всё равно сможешь найти меня.

– Как? – я схватила бабушку за руку.

– По следам, – улыбнулась она. – Снегопада не будет. Солнце ещё не топит снег. Ты найдёшь мой чум. Всё, всё, иди! – рассердилась Люба-эква.

Я обречённо вздохнула и пошла на верную смерть. Подумать только, несколько дней назад, я сама хотела умереть! Я нащупала в кармане письмо, в другом кармане – тёплые камешки бабки Синюшки.

– И не смей разводить костёр! – крикнула мне в спину Люба-эква.

Я оглянулась на неё, едва сдерживая слёзы, махнула рукой, и не стала даже спрашивать, как я просижу холодную ночь без огня, среди вечной мерзлоты.

Люба-эква не шутила, обряд похорон она уже провела надо мной, осталось только всё довести до логического конца. Просто меня заморозить.

– У тебя всё есть, чтобы пережить эту ночь! Иди! – прикрикнула она на меня и топнула ногой.

Я вздохнула и шагнула в темноту. Обогнув сопку, за которой осталась бабушка, я ещё раз оглянулась. Люба-эква уже развела костёр, над сопкой струился дымок. Я прошла ещё немного, и решила не оборачиваться, не смотреть на вспыхивающие искры над сопкой. Всё, я просижу эту ночь, оставлю письмо и уйду навсегда из этого холодного мира. Вернусь в Пермь, на свою скучную работу. И буду выращивать герань.

Я прошла ещё немного, увязая в снегу по колено, по спине тонкой противной струйкой побежал пот. Остановившись, сняла варежки и сунула вспотевшие руки в снег. С носа упала капля пота, я раздражённо сдула её, вытерла нос о рукав и пошла дальше. Ну почему, эта противная старуха не дала мне спокойно замёрзнуть на своём озере? Спасла, притащила домой, отпаивала бульоном, танцы с бубном танцевала! Для того чтобы отправить меня на верную смерть сейчас? Это, что такой способ жертвоприношения?

Я, пыхтя, поднялась на небольшую сопку и увидела море. Наверное, море, а может быть просто очень большое озеро. От воды поднимался зеленоватый, умиротворяющий свет, вода лениво лизала снежный берег и выглядела безмятежно. Я пошла к воде, размышляя, как я узнаю, что это именно то место, где живут сиртя?

Через пару шагов я запнулась и упала. Отплёвываясь, и чертыхаясь я оглянулась. Снег, покрывавший всё до горизонта, пропал, сопка стала черно-серой от ягеля. Руки мои упирались во влажный мох. Я сжала пальцы, чтобы убедиться, что снега больше нет. Сизый ягель, пружинящий под пальцами, пахнул грибным и прелым запахом уральского леса. Я поднялась и огляделась вокруг. Место было странным, словно я его уже когда-то видела. На верхушке сопки стоял большой, серый, выеденный ветрами камень. Вокруг было всё усеяно костями. Выбеленными снегами и дождями. Кости были очень старые. И гигантские. Такие животные давно не живут на нашей планете. И кости не валяются просто так под небом. Всё либо выкопаны и стоят в музеях, либо скрыты в вечной мерзлоте.

Чахлые травинки гнулись под тёплым ветром. Я поняла, что мне очень жарко в меховом малахае. Я стянула шубу и повесила на громадный желтоватый бивень. Мамонты давно вымерли, а их бивни, валяются у меня под ногами.

Приглядевшись, я увидела, что не только мамонты у меня под ногами. Были кости животных поменьше, сваленные кучами, без разбора. А мамонты лежали так, словно они заснули и остались тут навсегда. Ветер сорвал мясо с костей, кое-где оставив длинные седые волосы и они трепетали на ветру, как маленькие флаги.

Побродив около камня, я увидела и человеческие кости. Они также были сложены кучей. Но они были сложены очень аккуратно. Возможно, даже когда-то это была пирамида из костей. Они были маленькие, словно детские. Я поёжилась. Громадные мамонты и дети? У костяной пирамиды не было макушки, ветер сдул её, она валялась рядом – громадный желтоватый череп смотрел на меня своими глазницами. А из правой глазницы мне подмигивал, трепыхаясь на ветру большой мохнатый колокольчик. Бабушка называла такие – сон-трава.

Я подняла череп, оставив сон-траву без поддержки, посмотрела в его пустые глазницы ещё раз, надеясь на подсказку.

Мне очень не хватало моего болтливого «голоса Всезнания, подарка богов». Он, конечно, и раньше пропадал, но не настолько. Или здесь стоит самая мощная глушилка, что он не может пробиться со своими советами и дурацкой ботовней.

Вздохнув, я водрузила череп на верхушку пирамиды, и он встал так, словно я вернула его на законное место.

Противный клок ваты

Море светилось всеми оттенками зелёного. Если бы эта иллюминация происходила на небе, я бы решила, что это северное сияние и не переживала. Но такого не бывает. Я, конечно, уже много такого увидела за последние месяцы, чего не бывает, но это морское сияние, всё же заставляло меня волноваться.

Я осторожно спустилась к воде, помня, проделки Ненавистной, постояла, вглядываясь в зелёную глубину. Не известно, после устроенных Любой-эквой похорон и улетевшей лиль, смогу ли я перенести купание в водах Стикс ещё раз, без потери важных частей тела.

Но вода вела спокойно, не пытаясь выйти из берегов. Я побродила ещё вдоль кромки, и решила дожидаться неизвестных мне сиртя на безопасном расстоянии. Поднялась снова на сопку, расстелила своей малахай у камня, и села, прислонившись к нему спиной. Так удобнее – и спина прикрыта, в случае нападения, и море под наблюдением. За целый день на лыжах я устала, мышцы ныли и хотелось спать. Я себя уговаривала, что спать в таком месте, не лучшая идея, но усталость навалилась на меня тяжёлым, старым ватным одеялом. И уже почти засыпая, я вспомнила, что забыла наказ бабушки:

– Ну, здравствуйте, – пробормотала я, чувствуя себя очень глупо. С кем я здороваюсь, если я тут одна? – И простите, если я нарушила…

Недоговорив, я заснула. Мне снился вредный дед, я ему что-то доказывала и очень на него сердилась. Мы стояли в странном месте: среди маленьких домиков, вокруг было много народа, такого же маленького, как и ватный дед, они были явно недовольны моими непочтительными высказываниями в сторону деда. Я ощущала себя Гулливером.

Внезапно я проснулась. От звука. Странного звука в странном месте. Это было похоже на то, как трубит слон. Я села и потёрла глаза. Ничего не изменилось. Я сидела спиной к камню, мышцы всё так же ныли от целого дня ходьбы на лыжах, спина затекла от неудобной позы. Я встала и посмотрела на море.

Море – изменилось. Внешне спокойное, почти безмятежное, но в само́й глубине происходило движение. Словно кто-то громадный передвигался внутри зеленной толщи воды. В глубине происходило движение, это было видно по завихрениям воды, и слабым воронкам, возникающим на поверхности.

Воздух наполнил трубный, низкий рёв, гигантского животного. Я отступила на вершину сопки, подальше от воды. Прижавшись к камню, я почувствовала земное дрожание. В воде закрутились мощные воронки, и поверхность зелёной воды была вспорота гигантскими маслянисто-желтыми бивнями.

Я с ужасом ждала, когда это чудовище выйдет из воды. Спрятаться было негде. Камень – совсем небольшой. Для такого доисторического монстра он не составит препятствия, и не скроет меня. Сердце колотилось в горле, пот заливал глаза. Вцепившись в камень, я приготовилась.

Бивни двигались над поверхностью воды, ровно, не поднимаясь и не опускаясь. Гигант не показывался на поверхность. Странно. Я привстала на цыпочки, стараясь разглядеть из-за камня происходящее. Бивни достигли уже кромки воды, ещё чуть-чуть и они упрутся в сушу. Вода колыхнулась и бивни, так же легко, как воду вспороли берег. Они двигались по направлению ко мне. Вспаханный ягель поднимался пластами, от бивней отскакивали мелкие камушки, и валились старые, изъеденные временем кости сородичей.

Невидимый мамонт протрубил, в недрах земли, сотрясая её. Замерев на мгновение, поднырнул под камень и пропал. Минуту стояла оглушительная тишина. А потом, в толще воды опять началось движение. Опять появились воронки, бивни распоров зелёную воду стали появляться сразу в нескольких местах – за вожаком шло целое стадо.

Я села на камень, решив, что раз они не выходят на поверхность, то можно насладиться этим зрелищем. Стадо шло за вожаком. Теперь бивни показывались на поверхности моря разной величины – большие, почти такие же, как у вожака и совсем маленькие. Дойдя до кромки воды, они останавливались, трубили, и разрывая ягель на моей сопке, шли дальше. Дойдя до камня, они ныряли в глубину сопки и пропадали. Море постепенно стало спокойным.

Стало тихо. Подождав немного, я встала и прошлась по сопке, размахивая руками, чтобы отогнать сон. От воды шёл ровный зеленоватый свет, и было непонятно день сейчас или ночь. И сколько мне ждать? Люба-эква будет ждать меня двое суток. Как я смогу определить, когда это время пройдёт, чтобы считать свой поход оконченным?

Я осмотрела ещё раз сопку, примеряя, куда я положу письмо, если ко мне никто не выйдет из этих загадочных сиртю. Рядом с камнем, придавлю, чтобы не улетело какой-нибудь костью и всё! Будем считать, что я выполнила своё обещание. Письмо принесла, а то что получатель не захотел его получить, не моя беда. С чистой совестью я вернусь домой, на скучную работу. И забуду все пещеры, смерти и снега. А ещё лучше я перееду, где тепло и нет пещер!

Прикидывая свою будущую жизнь, без пещер, в тёплых краях и до невозможности скучную и предсказуемую, я взяла малахай и засунула руки в карманы, чтобы достать письмо. В руке оказались камушки. Синюшкины камушки. Тёплые и пронзительно синие, как её глаза. Я погладила их пальцем, и поняла, что никогда так не сделаю. Я не перееду жить в тёплые края, я не оставлю письмо здесь, а буду искать этих сиртя до конца жизни, спасая Тюшу, Модераха и нелюбимые пещеры. От понимания этого факта, я разозлилась на себя и заорала:

– Выходите! Сиртя! У меня для вас письмо! Я шла к чёрту на кулички, чтобы принести его вам! Выходите сейчас же!

Я понимала, что никто не выйдет на мои крики, но всё равно расстроилась. Села и заплакала. Камешки Синюшки грели мои пальцы, и я вспомнила, что забыла выполнить наказ Люба-эква. Поздороваться, попросить прощения, что тревожу и положить подарок. Первые два я выполнила хоть и с опозданием, а про подарок забыла.

Я проверила все карманы, стараясь найти что-то подходящее для подарка, но там, кроме письма и камешков Синюшки ничего не было. Высыпав на ладонь, я поделила их пополам.

– Подарки не передаривают, но выхода нет. Делюсь с вами по-братски, – сообщила я невидимым сиртя и высыпала половину на камень.

Ярко-синие камешки Синюшки сверкали на сером валуне. Я погладила их блестящие спинки. Вздохнула, вдруг вспомнив чай с земляничным вареньем, которое Тюша больно уважает, как сказала мне тогда Синюшка. Хмыкнула. Каждый дурак уважает чай с земляничным вареньем. Села, прижалась спиной к валуну, и закрыла глаза. Представляла себе самовар, из которого Тюша меня поил чаем с кусковым сахаром, потом вспоминала его розеточки с вареньем…

– Ну и чего раскричалась? – меня грубо пихнули палкой в бок.

Я приоткрыла глаз и увидела ватного дела, вредный клок ваты, который всю дорогу пристаёт ко мне и ворчит.

– Зван был? – хмуро спросила я спросонок.

– Зван, – также хмуро сказал дед. – Кто сейчас тут кричал «выходите чёртовы сиртя»!

– Я кричала про чёртовы кулички, – недовольно усмехнулась я.

– Вот до чего ж ты вредная. Недаром кошка из тебя чёрная получилась. Поперёшная. И противная.

– Ладно, уже. Захвалили прямо, – я дёрнулась встать, и стукнулась локтем о камень.

– Письмо давай, – проворчал дед и протянул маленькую ладошку.

– Какое письмо? – прищурилась я. – Письмо! – я вдруг поняла, что могла избавиться от этого письма ещё много дней назад. – Письмо! И ты ходил за мной, зудел, как комар над ухом, и не сказал самого главного! – меня от возмущения трясло.

– Я ведь снова уйду, – хмыкнул дед. – Будешь за мной до конца жизни бегать. Давай письмо, устал я, целую ночь за тобой смотрел.

Я достала письмо из малахая и протянула деду. Он, не торопясь, осмотрел его, зачем-то понюхал и распечатал. Прочитал, сложил. Посмотрел на меня.

– Пошли.

Повернулся и пошёл не оглядываясь.

Сиртя

– Пошли, пошли, – проворчала я.

Поднялась, собрала все свои вещи, с сожалением посмотрела на камешки Синюшки, так и оставшиеся лежать без внимания деда на камне. Но, что делать – подарила, не забирать же!

– Пошли, – сказала ещё раз, самой себе и поплелась за дедом.

Он шёл, не оборачиваясь, уверенный, что я плетусь следом. Хотя, зачем я ему? Письмо я отдала, выполнила, наконец, своё дело, и теперь могут быть свободна!

Могу вернуться домой, на свою нелюбимую работу и выращивать герань и штопать носки, которые ещё не связаны! Вот! Вот сколько интересных дел у меня впереди! Зачем же я покорно иду за этим ворчливым дедом?

Я нащупала оставшуюся половину камешек Синюшки в своём кармане. Понятно зачем. Я не могу их бросить. Ни Синюшку с земляничным вареньем, ни Тюшу, ни Модераха.

Модераха было почему-то страшнее всего оставлять у этой Ненавистной. Противная тётка. Самодовольная, наглая соблазнительница тельхинами.

Хотя, хотя я могла бы согласиться жить под безмятежным греческим небом и иметь тельхинов на посылках… и сколько угодно прекрасных сандалий!

О чём я думаю!

Пока мы брели по сопке, я размышляла о своей жизни. Ничего путного я не наразмышлялась. Перспективы были так себе – брести за дедом в неизвестность или развернуться и уйти к Люба-эква.

Мне очень хотелось уйти, но я плелась за дедом. В конце концов, когда я ещё увижу поселения сиртя? Мы спустились с сопки и попали обратно в зиму. Было темно и холодно. Люба-эква, наверняка уже ушла, не дождавшись меня. И вернулась в свой чум. Сидит и разговаривает с духом огня, ест мясо и пьёт чай. И напевает.

Я вздохнула и потеряла деда из виду.

– Эй! – я испугалась. – Ты куда делся?

Дед стоял у небольшого камня и с грустью смотрел на меня.

– Нечего сожалеть об ушедшем, – наставительно сказал дед, зашёл за камень и пропал.

Я поспешила за ним, потому что остаться одной ночью в тундре – гиблое дело.

За камнем оказался небольшой провал, я ещё раз вздохнула и спустилась. Было темно, пахло влажной землёй и мхом. Идти приходилось наклоняясь в три погибели. Интересно, я смогу стать снова кошкой?

Я опустилась на колени и прикоснулась руками к влажной земле. Кошкой! Я хочу стать кошкой! Кошкой!

Тело сопротивлялось.

Кошкой!

Но постепенно стало кошкой.

Интересно, это потому что я сейчас бездушная тварь? По идее, раз мои души разлетелись на все стороны света, я теперь только тело. Ну и немного мозга.

Странно так думать о себе.

Я догнала деда и пошла рядом с ним. Он глянул на меня, усмехнулся и ничего не сказал.

Кошкой было идти гораздо удобнее – не надо нагибаться, не стукаешься головой и не запинаешься. Может и остаться навсегда кошкой?

Постепенно проход увеличился и пару раз вильнув, вывел нас в деревню. Странно, деревня под землёй, а светло как днём. И нет давящего состояния, что над тобой метры земли.

Собирались люди – такого же маленького роста, как и дед. Светловолосые, с очень светлыми, почти прозрачными глазами. Сиртя маленький народ.

На меня показывали пальцами, и правда выглядела я странно. Для кошки большевата, шерсть разноцветными клоками. Но, несмотря на свой странный вид, я решила не превращаться обратно в девку, чтобы не пугать.

Женщины сиртю очень миловидные. Миниатюрные и грациозно сложенные. Мужчины, несмотря на малый рост выглядели внушительно. Охотники и воины.

Не знаю, есть ли с кем им сейчас воевать, но мне бы и не захотелось. Выглядели они взволновано, перешёптывались, то и дело указывая на меня. Чужакам здесь не рады. Это ясно.

– Тихо, – сказал клок ваты. – Ты, девка, вертай обычный вид, – скомандовал мне дед.

Я нехотя подчинилась. Поднялась и почувствовала себя Гулливером. Не дожидаясь приглашения, опустилась за землю, чтобы не смущать сиртю своим великанским ростом. Странное ощущение при моём небольшом росте в обычной жизни.

Пока я размышляла над своим ростом и жизнью, дед что-то быстро рассказывал своим сородичам. Иногда показывал письмо и тыкал пальцем в меня. Я особенно не вникала, что он там говорит. Главное, я доставила письмо, и мой путь закончен. Сейчас поглазею на сиртю и вернусь домой.

Понятно, что сначала к Люба-эква, а потом домой. И души надо забрать. Не очень-то мне уютно бездушным телом бродить по миру. Хотя, кто знает, сколько таких же бродит?

А ещё интересно, почему Люба-эква их так боялась? Как она сказала? «Искать сиртю – искать смерть». Нормальные люди. Молчат вот, на меня все смотрят. Ждут чего-то.

– Ну, так что ты нам скажешь посланец? – дед дёрнул меня за руку, чтобы привлечь моё внимание.

– О чём? – не сразу поняла я. – Красиво у вас. Спасибо, что разрешили увидеть ваше поселение.

– Как Тюша тебя выбрал? – сердито сказал дед. – Я рассказал о вашей просьбе. Об участии в войне. О том, чтобы мы помогли Полозу.

– Да. Это было бы хорошо, – согласилась я.

– Конечно, нас многое связывает. И места, которые вы называете Пермью – для нас родные. Там жил наш народ, там были наши кузни и наши дома . Там мы охотились и растили детей. Но мы ушли. Нам не стало там места, – дед грозно посмотрел на меня.

– Почему? – удивилась я.

– По легенде, которую мы знаем от наших предков – была большая война. В небе сошлись две большие тучи – чёрная и белая. Была большая битва и большой удар грома в небе. И мир перевернулся. Наша земля перевернулась, и мы ушли под землю.

– Что-то я не помню из курса истории битвы больших чёрно-белых туч и переворота земли, – проворчала я. – Беда с этими легендами и иносказаниями. Можно напридумывать всё что угодно, лишь бы не помогать.

– Наш край захватил большой белый человек. Вы захватили наши кузни! На местах где мы молились нашим богам, вы построили свои церкви. Вы, большие белые люди, отобрали у нас всё. Это вы большая туча! Вы перевернули наш мир и заставили уйти нас под землю! – закричал рассержено на меня ватный дед. – Вы!

Я тяжело вздохнула. Я, конечно, понимала, что всё это не относится ко мне, но мне было стыдно за своих соплеменников, выживших с Урала маленьких красивых людей.

– Но, Полоз и Тюша заслуживают нашей помощи, – уже спокойно продолжил дед. – С Полозом мы всегда жили в мире. Он помогал нам. Поэтому мы думаем, над его просьбой. Что ты нам скажешь?

Я от неожиданности поперхнулась. Вот уж не думала, что мне придётся вдохновлять сиртю на бой.

– Я? – ещё раз уточнила, ну, на всякий случай. – В письме всё сказано, я полагаю.

– Ты, решающая сила в этой войне, – строго сказал дед. – Мы слушаем тебя.

– Я? – испуганно пискнула решающая сила. – Я просто принесла письмо. Меня спихнули в Стикс, я чуть не умерла, потом меня захватила Ненавистная и много раз попыталась убить. Я просто девка. Даже Голос Богов перестал со мной разговаривать. Рядом со мной все умирают! – выпалила я. – Я просто принесла письмо Тюши, потому что его чуть-чуть не убили. Всё, – я задохнулась от слёз.

– То есть, ты зовёшь нас на битву, а сама просто письмоносец? – строго спросил дед.

Я пожала плечами.

– Хорошо. Мы подумаем, – он успокоительно кивнул сородичам. – Гостью надо накормить и предоставить ей ночлег.

Кыш!

Утром я проснулась от холода. Точно помню, что вечером меня пригласили в самый большой из домов деревни сиртю, накормили, любезно беседовали со мной. Вечером, перед самым сном мы ходили встречать мамонтов. Оказалось, что у сиртя, мамонты, как козы в деревне. Утром их выгоняют на пастбища, а вечером встречают и провожают в стойла. Мамонты за заботу о себе дарят сиртя шерсть и молоко. И называют мамонтов «я-хора» – земляные олени.

Потом меня положили спать. На пол. Потому что ни одна кровать мне не подходила.

Было тепло, хоть и довольно твёрдо. А сейчас…

Я приоткрыла один глаз и посмотрела вокруг. Я лежала посреди чистого поля. Прямо в снегу. Но лежала на подушке. На маленькой, как у нас называют такие подушечки – думке, вышитой и очень мягкой. И на снегу.

Я встала и попыталась сориентироваться. Местность была незнакомая. Хотя, что я говорю, здесь мне были незнакомы все местности. Не было даже приблизительно чего-нибудь похожего на то что я знаю.

Вот если бы я очнулась на той, сопке, где громоздятся скелеты мамонтов, я смогла бы, почти наверняка смогла вернуться к Люба-эква. Или хотя бы у того камня, где противный дед спустился. Или на озере, рядом с деревней Люба-эква.

Но нет, меня бросили посреди снежной пустыни. Не убили. Но оставили умирать. Правильно сказала мне Люба-эква: «искать сиртя – искать смерть».

Лежать на снегу становилось всё холоднее. Я села, подложив под себя подушечку. Надо подумать. Куда теперь двигаться и что делать? Продолжать ли бессмысленную борьбу за жизнь или плюнуть уже на все эти мучения и сдаться?

Я посмотрела вокруг и наткнулась взглядом на невообразимое чудище. Кто поставил посреди снежного поля этого деревянного болвана? У Люба-эква в чуме стояли деревянные изображения духов – наспех обтёсанные чурбаки. Но этот – огромный, с грубо вырезанными руками и ногами, с семью заострёнными, как колья головами и железным телом. Рассматривать его было немного неприятно. В голову сразу полезли мысли, что хороший дух, лояльный к людям вряд ли изваяют таким чудовищем.

Возможно, коварные сиртя кинули меня на поле, принадлежащее какому-нибудь кровожадному мансийскому духу. У них на каждый случай есть свой дух. Дух болезней Кынь лунк вполне может выглядеть так. Мне про него рассказывала Люба-эква, когда я лежала спелёнутая у неё в чуме. Сколько раз уползала жуком моя душа ночью, когда меня Люба-эква притащила меня к себе в чум. Всю ночь она просидела рядом со мной, отгоняя от меня этого страшного и смертоносного духа.

Он очень похож на мои страдания, когда у меня сильно болит голова. В глазах всё троится и двоится, и вполне может быть – семерится. Голова раскалывается на кусочки, на осколки. Правда, после купания в Стиксе она больше не болела.

Пока я размышляла над чурбаками, головной болью и пантеоном духов манси, это чудовище неожиданно легко поднялось и направилось ко мне.

– Нет, нет, – замахала я на него, – сиди там! Ты галлюцинация. Дух болезни изгнанный из меня! Кынь лунк! Кыш! Кыш!

Я постаралась встать, но ноги меня не слушались.

– Кынь лунк! – обрадовалось чудовище знакомым словам.

Но не остановилось.

Я, наконец, справилась со своими ногами и встала, схватила подушку и выставила её как щит. Но это меня не спасло. Жизнерадостное чудовище неумолимо приближалось ко мне.

– Нет! Кыш! Кыш! – кричала я ему, понимая всю бесполезность моих криков.

– Кыш! – ещё больше обрадовалось чудовище, схватило меня поперёк тела и сунуло себе под мышку.

И не останавливаясь, широкими шагами двинулось в одном ему известном направлении.

Я пыталась дёргаться и извиваться, но чудовище только крепче меня прижало к себе и ускорило шаг.

Я сбилась со счета, сколько времени проболталась под мышкой у этого семиголового. Примерно через полчаса, я смирилась со своей участью и постаралась устроиться поудобнее. Чтобы не биться при неровных шагах этого чудовища о его железное тулово, я пристроила подушку, оставленную мне сиртя. Закрыла глаза и молилась про себя всем известным мне богам и духам о своём спасении. Ну, исключая Ненавистную. Хотя… даже ей я была бы рада сейчас.

Менквы – ошибка богов

– Кыш! – семиголовый поставил меня на ноги в глухом лесу, у деревянного сарая, видимо, своего дома, и гордо посмотрел на меня. – Кыш! – радостно воскликнул он и указал мне на дверь сарая.

Я приняла его приглашение и вошла внутрь. Видимо теперь меня зовут «Кыш». Ну что ж, ещё одно странное имя для бездушной безымянной девки.

В сарае не было ни окон, ни чего напоминающего уютное и обихоженное жилище сиртя. В середине пылал огонь, огороженный большими камнями. Рядом сидело такое же чудовище, но менее безобразное и только с тремя головами. Головы приветливо улыбнулись и нежно посмотрели на вошедшие следом за мной семь голов. У меня от такого количества голов на три туловища, включая моё, вызвали лёгкое головокружение. Очень сложно, оказывается, наблюдать, как три головы разом выдают абсолютно одинаковую реакцию: улыбаются и нежно подмигивают. Ну насколько это возможно в таком страшном теле. По реакции трёхголового создания, и его менее страхолюдной внешности я заключила, что это особь женского пола. И, видимо, она состоит в амурных отношениях с особью мужского пола с семью головами. А я – подарок семиголового трёхголовой.

Это меня совсем не порадовало. Быть подарком сложно. Это полностью лишает тебя возможность принимать какие-то решения относительно своей личности и своего тела.

– Кыш! – гордо сказал семиголовый, и пихнул меня в спину по направлению к трёхголовой.

Это подтвердило мои худшие подозрения. Я – подарок.

Трёхголовая подняла меня, как маленького ребёнка, чтобы поближе рассмотреть. Повертела туда-сюда. Заметила в руках расшитую подушку сиртя. Поставила меня на земляной пол и отобрала подушку. В её лапищах она смотрелась не больше подушки для иголок. Но вызвала гораздо больший восторг чем я.

В конце концов, я бессмертна и умею превращаться в кошку. Пусть сейчас непонятной масти и облезлую, но всё же! И потом у меня когда-то был ещё и Подарок богов. Но, видимо, когда я осталась бездушной тварью он не считает себя обязанным со мной общаться. Обидно.

Но я могу превращаться в кошку! Значит ночью я сбегу от этих чудовищ.

Трёхголовая осторожно ткнула меня пальцем в плечо, чтобы я обратила на неё внимание. А потом, тем же пальцем ткнула куда-то в угол своего сарая, и махнула рукой.

Я поняла, что там теперь моё место. И понуро пошла в указанном направлении. Трёхголовая догнала меня и обвязала мою ногу чем-то похожим на верёвку, второй конец верёвки она привязала к колу, вбитому рядом.

В углу рядом с колом валялись облезлые шкуры животных. Я осторожно присела на них. Но шкуры зашевелились и ворча спихнули меня на пол. Из-под шкур вылез недовольно щурясь человек! Старый мансийский дедок, беззубо улыбаясь, что-то спросил меня.

– Человек! – обрадовалась я. – Дедушка! Где это мы?

– А… ты не понимаешь манси? – слегка запинаясь, прошептал он. – Тихо! Говори очень тихо.

– Где мы? – прошелестела я.

– Это менквы, – дед показал на страшилищ. – Первые люди созданные Нум-Турумом. Они не очень хорошо у него получились.

– Менквы… хм…не получились, это точно. Странные эстетические предпочтения у вашего Нум-Турума.

– Как у вас говорят? «Первый блин комом»? – усмехнулся дедок. – У богов тоже не всё сразу получается. Неудачные вышли люди. Сначала была менквенг-торум.

– Что это?

– Менквов эпоха. Нум-Турум долго наблюдал за менквами они были большие и сильные, но глупые и неумелые. Когда Нум-Турум понял, что менквы не получились и создал людей. Люди получились у Нум-Турума и началась эпоха людей. Менквы обиделись на людей. И стали их воровать, чтобы понять, почему Нум-Турум людей полюбил больше, чем менквов.

– Умники! – хмыкнула я.

– И иногда стали их есть, – как ни в чём не бывало продолжил дедок.

Я подскочила:

– Есть? Нас есть?

– Ну да, – усмехнулся дедок, – я же сказал, они хотели понять, чем люди лучше менквов!

– Странный способ, – дёрнула плечом я. – Дикий людоедский способ. Будто не в ХХI веке живём! Ракеты в космос не запускаем и интернета ещё нет, ни радио там, ни телевидения! Сидим в сарае, привязанные за ногу, как овцы…

– Они привязывают нас кишками животных, – охотно пояснил мне дедок, – чтобы не убежали. Я уже старый и невкусный. Я у них как домашнее животное! Меня не съедят! – он гордо посмотрел на меня.

– Я рада за тебя, – честно сказала я. – Но волнуюсь за себя.

– Да, ты свежая и молодая. Мясо у тебя должно быть вкусное… – задумчиво протянул дедок и я поняла, что он тоже пробовал своих соплеменников.

От осознания этого мне стало страшно. Я могу заснуть, а проснуться уже в котле, где из меня варят суп. Хотя, о чём я! Так я уже не проснусь. Могу проснуться в тот момент, когда меня решать почистить, как рыбу – выпустить кишки. Интересно они варят людей с кишками или всё же чистят? Нечищеный человек может испортить вкус бульона своими кишками… боже, о чём я думаю? Надо бежать! Как только смогу превращусь в кошку и мотать отсюда!

– Ты не бойся, на живую не чистят, – успокоил меня дедок, истолковал моё молчание как панику, – они сначала разможжат голову камнем, тем, что у очага, осторожно. Потом выпьют мозги – это большое лакомство! Так они получают твой ум, и сами становятся гораздо, гораздо умнее!

Видимо, от этого я должна успокоиться. Но у меня уже созрел план побега, поэтому я не каталась по полу, визжа в паническом ужасе, а спокойно продолжила антропологическое исследование:

– Зачем им столько голов? И потом, почему у него семь голов, а у бабы его только три? Это ущемление прав женщин!

– Урум вождь племени менквов. Чем больше голов, тем умнее. У самок бывает до четырёх голов. Но умных самок не любят, они зазнаются и имеют плохой характер для семейной жизни.

Пока мы разговаривали, трёхголовая занялась приготовлением обеда. Достала громадный котёл, сходила за водой. Котёл подвесила над огнём и села рядом.

Я приготовилась биться за свою жизнь до последнего. Настраивалась на превращение в кошку, но от страха у меня ничего не получалось. Раньше в пещерах, мне было достаточно об этом подумать и опуститься на землю. А сейчас…

В сарай гордо зашёл семиголовый и умный вождь Урум и бросил на камни освежёванного оленя. Его трёхголовая жена, что-то недовольно сказала и ткнула пальцем в нашем направлении.

– Она хотела съесть тебя, но Урум принёс оленя и тебя не съедят. Видимо решил, что ты худая и тебя немного откормят олениной.

Меня не съели

После обеда Урум и его подруга пришли в благостное настроение. Нас, с дедом тоже покормили. И вчетвером мы сожрали как раз одного оленя.

Развалясь у огня Урум, что-то сказал и ткнул в моём направлении пальцем. Дедок встал, почтительно поклонился своему хозяину и ткнул меня вбок:

– Вставай, поклонись хозяину, он зовёт тебя развлечь его беседой, после обеда.

– Развлечь беседой? Я что сказитель? – вызверилась я на дедка за то, что меня хотят съесть.

– Не спорь, иначе твои мозги пойдут на сладкое после обеда.

– Ладно, я встала, – пойти на сладкое не входило в мои планы, я хотела дождаться ночи, когда все уснут и сбежать.

Я прекрасно понимала, что ждать помощи в плане побега от дедка не приходиться, похоже, он тоже решил получить часть моего тела на сладкое. Поэтому ведём себя хорошо, не скандалим, дожидаемся ночи, становимся кошкой и бежим.

Урум, что-то ещё сказал и дедок скалясь довольно грубо пихнул меня вновь. Я сделала вид, что поклонилась и подошла к очагу, насколько мне позволяла привязь.

– Хозяин хочет знать, что ты делала на запретном поле, – перевёл мне дедок.

– Что за запретное поле и что тогда там делал он сам? – тут же спросила я.

Дедок с ролью толмача вполне справлялся. Он отвесил мне оплеуху и перевёл:

– Урум хочет знать, что ты делала, а не рассказывать тебе.

– Хорошо, скажи своему господину, что я не знаю где я находилась, там проснулась, а спать я ложилась совсем в другом месте.

Дедок осуждающе посмотрел на меня и зло прошептал, почти не шевеля губами:

– Странные представления о морали у нынешней молодёжи. Спать ложиться неизвестно где, просыпается неизвестно где. С кем ты спала? – он что-то быстро прошамкал Уруму и его подруге. – Может быть, ты нечестная девушка и заразная?

– Сам ты заразный! – не выдержала я и лишилась единственного более-менее лояльного ко мне человека.

За непочтительность я опять получила оплеуху и поняла, что буду съедена в ближайшее время. Трёхголовая грубо рассмеялась и показывая на меня что-то объяснила Уруму.

– Хозяйка Пож говорит, чтобы Урум не волновался, она хорошо тебя проверит и проварит! – рассмеялся дедок шутке хозяйки Пож и своему удачному переводу.

Урум хмыкнул и спросил, так что же я делала на поле?

Я девушка хоть и бессмертная, но приличная. Скрывать мне нечего.

– Я была у сиртя в деревне. Спать меня положили в самом большом доме у одной приятной семьи. Мне показали мамонтов, накормили и были добры ко мне, – тут я не удержалась и вставила, – и не собирались меня жрать, как дикие людоеды.

– Стой, – скомандовал мне дедок и перевёл мою речь.

У менквов разом пропало сытое и расслабленное настроение. Пож взвизгнула сразу тремя головами.

– Сихирть, сихирть, – вопила она.

Урум строго посмотрел на меня, и поинтересовался, что я тоже являюсь ребёнком сихиртя? И видимо, я плохо себя вела, раз они отказались от меня.

– Что за ребёнок сиртя? – хмыкнула я. – Ты видел где сиртя, а где я? – я выразительно показала рост сиртя относительно моего.

– Понимаешь, сиртя тоже воруют иногда детей людей, – объяснил дедок. – Только они их не едят, как менквы.

– Какие прогрессивные! – зло воскликнула я. – Надо же не жрут людей, видимо, потому что красивые! И умные и нравятся своему божку.

– Если ты хочешь лишиться своих мозгов прямо сейчас, то я переведу, то что ты сказала, – проворчал дед, и что-то перевёл.

Менквы выразительно посмотрели на меня. И Пож принесла недавно отобранную подушку.

– Ты научишь её вышивать так же, как сиртя, – перевёл мне дед её слова. – Надеюсь, как приличная девушка ты умеешь вышивать, ну хоть не так, как сиртя, но хоть как-то.

Я умею вышивать. Тамбурным швом и крестиком. И точнее – умела вышивать в начальной школе на уроках труда. Но если от этого сейчас зависит моя жизнь, я вспомню.

– Хорошо. Я вышиваю лучше, чем сиртя. И девушка я приличная, – зачем-то добавила я. – Хотя не понимаю, чем моя приличность мне может пригодиться. Они меня рассматривают на предмет еды и как небольшую забаву, в качестве домашней зверушки. Зачем им моя приличность?

– Я так и сказал, – хмыкнул дедок, – что тебя украли сиртю и ты учила их вышивать. Хотя, – задумчиво протянул он, – по-настоящему приличная девушка не спорит бесконечно с мужчиной, и молчит гораздо чаще, чем ты.

Настоящая приличная девушка

Как настоящая приличная девушка я промолчала. Нас отправили на наше место, потому что менквы решили вздремнуть.

Дедок тоже закопался в шкуры и засопел. Предварительно наказав мне, чтобы я хорошо себя вела.

Я и так собиралась.

Сейчас я попробую превратиться в кошку и сбежать. По-моему, очень хорошее и правильное поведение приличной девушки. Не сидеть же не ждать милостей от природы, пока явиться прекрасный принц и спасёт тебя из сарая менквов.

«Хотя такой исход тоже был бы неплох», – задумалась я.

Представляю, на белом коне с мечом, трах-бабах и порубил Урума и Пож в котлетный фарш. Потом мы гордо уезжаем на белом коне и оставляем дедка на пепелище.

Нет, дедка оставить, жалко. Я ж некровожадная. И этих, голубков многоголовых тоже жалко. Вон какие милые – спят в обнимку, любовь у них. Он ей подарочки – меня и оленя. А она ему есть готовит и гладит по семи головам.

Лучше я кошкой сбегу. Я осторожно встала и приказала себе:

– Кошка!

Ничего не получилось.

– Кошка! – я согласна на любую облезлую кошку, только пусть получится!

Бесполезно. Видимо, купание в Стиксе имеет срок полезного использования. И он, этот срок подошёл к концу. Я не могу превращаться в кошку, ходить сквозь стены, шляться по безвременью и прошлому и, наверное, уже не бессмертна, как убеждал меня Тюша.

– Кошка!

Ничего.

Я с размаху плюхнулась на кучу шкур и стала от злости колотить себя по коленям.

– Да что тебе не спиться-то? – недовольно спросил дедок из-под шкур. – Будешь плохо себя вести, тебя отдадут в качестве подати Мир-Су́снэ-хуму! – напугал меня дедок.

– Это ещё что за страшилище? – не удержалась я.

– Ты всё же неприличная девушка, – вздохнул дедок и вылез из-под шкур, – я спас тебе жизнь. Тебя пока не будут есть, возможно. Если ты будешь вести себя очень хорошо, то может быть совсем не будут есть. А почему? – дедок уставился на меня. – Почему как ты думаешь? Потому что я сказал! – и он гордо посмотрел на меня.

Я сделала над собой усилие и спросила:

– Что ты сказал?

– Я сказал, – дедок только и ждал моего вопроса, – что ты ребёнок сиртя, ну тот кого они крадут для себя. Что ты умелая мастерица, но тебя изгнали из племени за скверный характер и зависть к твоему мастерству, – дедок гордо смотрел на меня. – Надеюсь, я не соврал, – задумчиво произнёс он, – и меня не сожрут за моё враньё. Ну, в одном не соврал точно, – дедок мучился угрызениями совести, – характер у тебя действительно скверный.

Я только хмыкнула на такое гнусное предположение.

– Так вот, ты будешь вести себя хорошо и обучишь хозяйку вышивать. Ну, насколько у неё это получиться. Ведь поэтому Нум-Турум и перестал любить менквов, что они глупые и неумелые. Люди их тоже не любят и бояться. И считают их глупыми чертями. Но они не понимают! – дедок с нежностью посмотрел на спящих чудищ. – Они добрые и любят друг друга.

Вот Урум, он Старшой в этом роду менквов, он имеет семь голов и самый умный в роду. Он обращается Мир-Су́снэ-хум и приносит ему жертвы. Ты вполне сойдёшь на жертву для Мир-Су́снэ-хум, если будешь себя плохо вести, – наставительно закончил дедок и посмотрел на меня.

За то время как я упала в подвал своей квартиры, кем я только не побывала, перечислять устанешь. Но всё равно открываю в себе новые и новые ипостаси. Подумав об этом, я хмыкнула.

– Зря не веришь! – принял на своей счёт моё хмыканье дедок. – Быть жертвенным человеком для Мир-Су́снэ-хум не так весело. Боги хоть и добры к нам, но довольно кровожадны.

– Верю, – согласилась я. – Это я над своей горькой судьбой смеюсь. А кстати, как ты попал к менквам? Ты всё время живёшь у Пож и Урума?

– Меня подарили Пож на свадьбу! – гордо сказал дедок. – Я тогда был ещё безусый юноша. Такой же непослушный, как и ты. Но более умный, – уточнил дедок. – Меня поймали в лесу. Непослушный я был… не слушал отца своего, он говорил не ходить в сторону запретного поля, говорил, что там живут менквы и они воруют людей. Но я решил похвастать перед своей девушкой удалью настоящего охотника.

– Похвастал, – вздохнула я.

– Ну, она ещё не была моей девушкой, я заглядывался на неё, и хотел на празднике Вороны пригласить её.

– Как её звали? – непонятно зачем спросила я.

– Люба-не, – тяжело вздохнул дедок. – Люба-не… сейчас она уже стала Люба-эква, старая женщина. Но я всё равно помню её.

– Люба-эква! – воскликнула я. – Я знаю одну прекрасную женщину Люба-эква! Она общается с духами, живёт в чуме на берегу озера. Она спасла меня, когда я замерзала в снегах!

– У моей Люба-не отец и дед были шаманы. Но боги не дали им мальчиков, продолжить их путь. У них была только Люба-не. Она уже тогда говорила с духами.

– И я была на празднике Вороны! Люба-эква танцевала и звала Ворону в гости. А ещё там была её внучка Эви-не. И было настоящее жертвоприношение оленя и меня напоили кровью, – меня снова передёрнуло от этого воспоминания.

– Внучка Эви-не? – дедок вынырнул из своих воспоминаний. – Правда, её внучку зовут Эви-не?

– Да. Очень красиво – Эви-нэ.

– Люба-не мечтала, что ее дочь будут звать Эви-не, – вздохнул дедок. – Когда ты сбежишь от менквов, найди Люба-эква и спроси про меня. Помнит ли она Ойку? – дедок завозился под шкурами, чтобы я не заметила его слёзы. – Всё, хватит болтать. Спать надо. Ойка, Ойка-пыпырись, так звала меня мать.

Жертвенный человек для Мир-Су́снэ-хум

Утром меня распихала Пож. И знаками позвала к очагу. Там лежало всё для вышивания. Грубо выделанная шкура, костяная игла и нитки. Ну, что-то похожее на нитки, скорее всего, тем же самым, чем меня привязывали за ногу.

Я с сомнением пощупала кожу, и подумала, что вряд ли у меня хватит сил проткнуть её костяной иглой.

Пож внимательно смотрела на меня и потеряв терпение прикрикнула и показала на подушечку сиртя.

Я вздохнула и изобразила лицо строгого учителя. Взяла подушку у Пож, и выбрала там участок вышитый крестиком. Показала Пож, ткнув в рисунок пальцем:

– Крестик, – я строго посмотрела на неё, – поняла, бестолковое чудище? Крестик, – я по слогам произнесла это слово.

– Ресщик, – мотнула головой Пож.

– Ладно, фиг с тобой, пусть будет «ресщик», – согласилась я.

Взяла костяную иглу, вдёрнула суховатую и ломкую жилку. Завязала узел на конце этой странной нити. Всё это проделала медленно, показывая и рассказывая Пож. Я, конечно, могла и не рассказывать всё это, но быть молча один на один с чудищем было страшновато.

Ночь я толком не спала, а всё пыталась превратиться в кошку, но это у меня так и не получилось. Поэтому я была настроена решительно и пребывала в крайне плохом настроении. Видимо, здесь я застряла надолго. И надо искать другой способ побега. Может убедить Пож настряпать пирожки для Люба-эква, а Урума их отнести? А само́й, как хитроумной Машеньке из сказки забраться в корзину с пирожками? По размеру я как раз подойду к корзине менквов.

Ну всё, начинаем вышивать. Я взяла иглу и постаралась проткнуть шкуру. Не получилось. Пока я тужилась и пристраивала иглу ушком, то на землю, то на камень, чтобы продавить ею шкуру, Пож внимательно смотрела на меня. В итоге я от таких усилий взмокла и сломала иглу. За это я получила основательную затрещину от Пож, и она ушла за другой иглой.

Самодельная нитка, хрустнув тоже сломалась. Этак мы не научимся вышивать и меня съедят на завтрак. От Пож я получила ещё затрещину за испорченную нитку. И поняла, что надо переходить к современным способам вышивания. Я взяла моток ниток и тыкая пальцем то на него, то на котёл и пытаясь изобразить слово «жир», попыталась объяснить Пож, что нитки надо сделать эластичными. Все мои старания оказались напрасны, и я поняла, что искусством пантомимы я не владею.

Пож порядком надоело смотреть на мои кривляния и она просто вытряхнула дедка Ойку-пыпырись из-под шкур. Ойка был тоже не в духе, ворчал, что на голодный желудок он забывает все слова, но после выразительного взгляда Пож слова чудесным образом всплыли в его голове.

Я объяснила через толмача, что сырьё для вышивания надо подготовить. Шкура плохо выделана и нитки никуда не годятся.

Дедок закивал головой, и сказал:

– Ты, девка, не совсем пропащая. Правильно говоришь. Я раньше умел выделывать шкуры.

– И почему ты их не научил тогда?

– Ты учишься у своей кошки ловить мышей?

– Нет, – пожала плечами я, – зачем? Я куплю мышеловку. Или, – я тяжело вздохнула, вспомнив, как я боролась с крысом в своей квартире. – Или я куплю толстые доски и заколочу комнату, где живёт крыс. Это, конечно, не поможет, но принесёт много огорчений. И мышей жалко, у них глазки-бусинки и нежное тёплое брюшко, – вспомнив своего Мыша, погибшего из-за Ненавистной я расплакалась.

– Я снова засомневался в твоём уме, – сказал скептически Ойка-пыпырись, – ну, ладно, ладно, – спохватился тут же он, не реви, ну, любишь мышиные животы, люби пожалуйста, только не реви!

Пож с интересом смотрела на нас, а потом ткнула Ойку-пыпырись и потребовала перевода. Выслушав Ойку, покивала головой и странно посмотрела на меня. Услышав такой бред, я бы и сама странно посмотрела на себя.

– Так, ладно, – судорожно вздохнула я, – давай вернёмся к вышивке. Объясни ей, что шкуру надо выделать, чтобы она была мягкая, а не ломалась, нитки, вот эти, – я сомнение посмотрела на хрустящий клубок, – тоже надо обработать, салом, что ли, чтобы они не ломались. Да и иглу бы железную…

– Ну это вряд ли, – усмехнулся Ойка, – кузни у них нет, можно, конечно, выменять у сиртя, но менквы с ними не общаются. Бояться.

– Сиртя против менквов – как мыши! Что их бояться-то?

– Искать сиртю – искать смерть, – строго сказал Ойка-пыпырись.

– Да, – согласилась я, – Люба-эква мне так и сказала и повела к ним.

На этом Пож взревела, как раненый мамонт и встряхнула Ойку за шкирку, чтобы он прекратил болтать со мной и перевёл всё ей.

Ойка покорно перевёл весь наш разговор. Пож разволновалась и опять запричитала:

– Сихирть, сихирть! – бросила нас и выбежала на улицу.

В сарай она вернулась уже вместе с Урумом, что-то доказывая ему и тыкая пальцем в сторону меня.

– Ух как распереживалась, болезная, – хмыкнула я.

– Зря, однако, веселишься, – не поддержал меня дедок.

Потом Урум долго что-то говорил Ойке-пыпырись и смотрел на меня.

– Он, – Ойка мотнул головой на Урума, – хочет, чтобы ты рассказала всю историю сначала. С крысы и досок.

– Это долгая история, – мне не очень хотелось рассказывать всё это Уруму.

– У тебя полно времени, – не согласился Ойка.

– Я хочу есть, – тоже не согласилась я.

– Всё же ты пропащая девка, – вынес приговор Ойка, – не спорь с хозяином, он может съесть твой мозг. Хотя, думаю, хозяйка не станет его есть, или ей запретит Урум, она может получить твой плохой характер.

Урум в возмущении топнул ногой, а Пож согласно закивала и что-то добавила вряд ли лестное для меня.

– Хорошо, – согласилась я, – выбора-то у меня всё равно нет.

Я уселась на пол, сложила ноги в позу лотоса, и заунывным голосом начала рассказ с того места, как я развелась с мужем.

Ойка-пыпырись иногда меня останавливал, чтобы перевести мои слова. Урум и Пож внимательно слушали. На месте, как я собирала вещи и уходила от своего мужа Урум зловеще посмотрел на меня и громко выругался, а потом выразительно посмотрел на Пож.

– Зря ты это рассказала, – не меняя тона сказителя, сообщил мне Ойка, – ой зря, такой не укладывается в голове менквов.

– Ты знай, переводи, – тоже не меняя тона ответила я.

– Ладно, как знаешь.

Дальше он переводил, не прерываясь. В середине рассказа Урум встал, походил вокруг очага, посмотрел на свою Пож, и решительно указал ей на дверь.

Она долго возмущалась, но вышла.

– Урум беспокоится, что твой рассказ научит плохому Пож, – усмехнулся Ойка, – будь я женат, я бы тоже об этом подумал. Жена не должна бегать и искать приключения, жена должна готовить обед мужу.

– Люба-эква вряд ли одобрила бы такое поведение своего мужа, – парировала я.

– Люба-эква дочь шамана и сама разговаривает с духами. Это другое, – не поддался на мою провокацию Ойка-пыпырись.

Урум дослушал мой рассказ до того места, как он нашёл меня на запретном поле. Это было уже поздно вечером. Мне разрешали прерваться только, чтобы выпить воды. Целый день никто не готовил обед мужу и нас тоже не кормили. Пож ходила вокруг сарая и стенала, иногда она замолкала, и я понимала, что она подслушивает.

Когда я закончила рассказ, Урум впустил свою Пож и молча указал ей на почти потухший очаг. Она засуетилась, загремела котлом. Накормила нас ужином, и всё время зло поглядывала на меня.

Утром Урум молча собрался, вытряхнул нас с Ойко из шкур и что-то отрывисто скомандовал Ойко.

– Хозяин сказал, что ты будешь жертвенным человеком для Мир-Су́снэ-хум. Сейчас он тебя отнесёт на запретное поле, и все забудут о тебе.

– Да и хрен с вами, – разозлилась я. – Подумаешь, поколебала своим рассказом устои семейного очага!

– Молчи, девка, – вздохнул Ойко, – а то могут передумать и полакомится твоими мозгами. Так есть хоть какой-то шанс спастись. Хотя, – он тяжело вздохнул, – хотя твои заразные мозги никто есть не будет.

Он залез в шкуры, долго там копался. Я стояла, понурив голову. Интересно как приносят жертву Мир-Су́снэ-хум? Урум решил обойтись без завтрака и угрюмо собирался. Взял моток верёвки, оделся и хмуро посмотрел на меня.

– Он сказал, что вы идёте прямо сейчас, – дедок обнял меня и сунул в руку нож. – Пригодиться, – сказа он шёпотом.

– Почему ты не сбежал сам? – спросила я Ойку? – Ты охотник, у тебя был нож…

– Сначала боялся, а потом, – он всхлипнул, – потом меня уже никто не ждал там…

Посадочная полоса для бога

Мы вышли из сарая, Урум посмотрел на меня и привычным способом взял под мышку. Но подушки у меня уже не было и я постоянно стукалась о его железное тулово. Его это волновало мало, я была для него всего лишь еда сначала, а теперь жертвенный человек для Мир-Су́снэ-хум. В любом случае не жилец. Поэтому и церемониться со мной нечего.

Через какое-то время, когда у меня уже были отбиты оба бока Урум вышел из леса остановился на краю запретного поля. На небольшой полянке были вбиты громадные колья, выше роста менква и стояли чурки разных размеров со злобными выражениями, очень похожими на лица менквов. На чурках висели блестящие серебряные блюда. Солнце беспечно играло в зайчики с блюдами, придавая этому месту совершенно неприемлемый жизнерадостный вид. Сочетание солнечных зайчиков и надменных, грубых и злобных лиц деревянных чурбаков вызывало оторопь. В лесу было подозрительно тихо. Ни ветра, ни птиц – ничего не было слышно. Звуковой вакуум. Обстановка точно не сулила ничего хорошего. Видимо здесь и настанет мой долго оттягиваемый конец романа.

Урум воткнул меня в сугроб, чтобы я не убежала, сосредоточенно разматывал верёвку и зло посматривал на меня. Я осторожно достала нож Ойки-пыпырись и спрятала в рукав.

Всё-таки я расстроила его своим вчерашним рассказом. Или, действительно испортила его семейную жизнь. Вдруг Пож сейчас не захочется больше готовить ему еду и быть хранительницей его очага, когда в мире столько интересного. Она судя по трём головам довольно умная для менква. Точнее, опасно умная для менква. А Ойка сказал, что менквы не любят слишком умных самок, и были случаи, когда четырехголовых изгоняли из общины, за слишком своевольный характер и наличие собственного мнения. Если четырехголовая не слишком хитра, чтобы прикинуться двухголовой дурочкой. Один раз, рассказал мне Ойка-пыпырись, родилась пятиголовая девочка, её убили сразу. Родители. Понимая, что не будет у неё нормального менквского счастья. И возможно её забьют сородичи, чтоб не подавала дурной пример.

А я – домашнее животное менква подала дурной пример для трёхголовой жены Урума. Надо думать, что он расстроен.

Урум, подтверждая мои размышления, грубо вытащил меня за шкирку из сугроба и туго привязал к самому высокому колу. Наверное, это самое почётное место для жертвенного человека. Я осторожно посмотрела вниз, до земли метров пять, не меньше. У меня слегка закружилась голова. Даже если мне удастся перерезать верёвки при падении я могу переломать себе все конечности. И неизвестно, что лучше – просто замёрзнуть на колу или истекая кровью, стать добычей хищника.

Хотя, если постараться и во время падения оттолкнуться от кола, возможно, у меня и получится упасть не на вытоптанную площадку под жертвенным колом, а в сугроб. Тут реально появляется шанс выжить. Ну или замёрзнуть где-нибудь в лесу или быть сожранной диким зверем.

Пока я просчитывала свои минимальные шансы на жизнь, Урум снял серебряные блюда с чурбаков и разложил их в странном порядке. Одно положил прямо под моим колом, на утоптанной площадке, это уменьшило мои шансы на удачное приземление ещё на пятьдесят процентов. Остальные выложил цепочкой от кола, на котором висела я до середины поля.

Солнечные зайчики заметались по нависшим тучам, создавая дополнительный трагический эффект. Не хватало только барабанной дроби для усиления трагического момента.

Урум внимательно осмотрел поле, на котором красивой цепочкой были разложены блюда, меня, тоже красиво привязанною к столбу, и всю картину в целом и остался доволен.

Подёргал на прощание верёвки, проверяя на прочность.

– Кыш, – с сожалением сказал мне на прощание и ушёл.

Пожалел.

Интересно, что меня ждёт?

Я подождала некоторое время, чтобы Урум ушёл как можно дальше и не смог мне помешать сбежать. Когда затихли звуки его тяжёлых шагов и ломаемых веток и тишина, точнее, вакуум накрыл лес, я начала извиваться, чтобы вытащить нож.

Но привязана я была на совесть. Или верёвки попались хорошего качества, или всё же менквы умеют обрабатывать шкуры. Впрочем, это уже неважно. Я дёргалась до самого вечера, но безуспешно. Перед самой темнотой мне почти удалось вытащить нож, но ещё одно неудачное движение и нож упал в снег.

Стемнело. Тучи ходившие целые день стадами по небу разошлись. Звёзды, луна и лёгкие белесые облака на тёмном небе. Красивая ночь, чтобы замёрзнуть. Хоть и весна, но заметно подмораживало. Ну вот и всё.

Сколько раз я уже прощалась с жизнью за последнее время. Иногда безмерно страдая от этого, иногда желая смерти. Но как-то выворачивалась каждый раз. Как кошка. Но сейчас я не могу превратиться в кошку, а значит, потеряла всё: и бессмертие, и даже Голос богов и способность превращения.

И даже имя.

Точнее, имя я потеряла давно, в тот момент, как упала в подвал.

Тишину разорвал протяжный крик птицы. Я стала вертеть головой, чтобы увидеть это бесстрашное создание, которое не побоялось лететь ночью, да ещё и так громко возвещать об этом над запретным полем.

На фоне чёрного неба ярко выделялась большая птица с длинной шеей. Не аист, меньше… скорее гусь. Светло серый, но очень, очень большой. Иногда он казался мне золотым. И он явно летел в мою сторону! И становился всё больше и больше. И ярче. По яркости он затмил луну.

Появились звуки леса: ветер, сонное перекликивание птиц, шум деревьев. Всё вокруг ожило и зажило нормальной жизнью леса. От ветра у меня заслезились глаза, я моргнула и когда посмотрела снова на бесстрашную птицу – вскрикнула. На запретное поле спускался диковинный восьмикрылый белоснежный конь со всадником.

Долетев до середины поля, конь опустился ровно на серебряное блюдо, постоял и двинулся ко мне, не наступая на землю. Передвигался он только по серебряным тарелкам, любовно разложенным Урумом.

Посадочная полоса для бога? Чтоб не промахнулся? Это и есть, наверное, загадочный Мир-Су́снэ-хум.

Твоя душа печально кричит глухаркой в лесу

– Не бойся меня женщина! – улыбаясь, сообщил мне всадник.

От него исходило ровное золотистое свечение. Я смотрела на него и не ощущала страха.

– Я не ем людей. Я забочусь о людях. Посредник между богами и людьми. Моя мать – человеческая женщина. Меня и зовут Эква-пыпырись – женщины сынок.

– Пыпырись? Значит? пыпырись сынок? – догадалась я? вспомнив Ойку. – А не знаешь, меня тут принесли в жертву Мир-Су́снэ-хум, он тоже не питается людьми? А то последнее время меня то и дело хотели съесть.

– Мир-Су́снэ-хум не чудовище, – усмехнулся Эква-пыпырись, – это значит «за миром наблюдающий человек». Понимаешь?

Я мотнула головой. Висеть стало невыносимо больно и я страшно замёрзла. Но отрывать божественного Эква-пыпырись от рассказа о Мир-Су́снэ-хум было неудобно.

– По велению отца Нум-Турума, создавшего этот мир, Мир-Су́снэ-хум объезжает на восьмикрылом коне и следит за миром.

– Ой, так это ты Мир-Су́снэ-хум? – перебила я божественного «женщины сынка», – не мог бы ты мне помочь слезть с этого кола? Понимаешь, меня принесли в жертву тебе, но раз ты не питаешься людьми, то может быть, ты меня отпустишь? У меня срочное дело!

– Людей в жертву приносят редко, – не слыша меня, продолжил свой рассказ Мир-Су́снэ-хум. – Я не возвращаю жертву людям, чтобы не обидеть. Жертвенный человек идёт жить в моём стойбище. Там много оленей, рыбы и нет болезней. Человек там счастлив.

Он махнул рукой, и верёвки, которыми я была привязана упали на снег. Но я немного задержалась, и плавно опустилась к ногам его восьмикрылого коня.

– Ты же хотела покоя? А Кыш-нэ? – он строго посмотрел на меня. – Ты хотела вязать носки и выращивать цветы.

– Нет, это было вре́менное помутнение! – разговаривать с ним было неудобно, приходилось задирать голову. – Пока я висела на этом телеграфном столбе, вспомнила и поняла, что не будет мне покоя, пока я не завершу дело, ради которого я пришла сюда.

– Странное у тебя имя, Кыш-нэ. Не твоё, – Мир-Су́снэ-хум задумчиво посмотрел на меня, – у тебя много имён и нет ни одного.

– Есть такое, – согласилась я.

– Ты человек и не человек. У тебя есть ум, у тебя есть сердце, но нет связи между ними – души. Твоя душа печально кричит глухаркой в лесу.

– Понимаешь, так получилось, – неожиданно засмущалась я, – Люба-эква сказала, чтобы мне жить дальше, мне надо умереть.

– Мудрая женщина.

Я кивнула и страшно захотела к ней в чум.

– Пойдём, ты расскажешь мне свою историю, и мы подумаем, что тебе делать дальше, – Мир-Су́снэ-хум протянул мне руку.

– Понимаешь, когда последний раз я рассказала свою историю, меня принесли в жертву.

– Менквы не очень умные, но добрые, – покачал головой Мир-Су́снэ-хум.

– Поэтому они жрут людей и держат их как домашних зверушек? – не удержалась я и напала на «первый блин комом» Нум-Турума, но протянула руку «женщины-сынку».

– Они не очень умные, – повторил Мир-Су́снэ-хум и посадил меня на коня, впереди себя. – А не очень умные люди тоже бывает обижают других людей. Нум-Турум не рассчитал и подарил менквам меньше ума, сердца и души, чем необходимо для жизни в этом мире.

– Понятно, боги тоже бывают неправы. Но ошибки богов стоят гораздо больше, чем ошибки людей!

– Да, но он любит менквов. Конечно, ошибки любимых причиняют больше вреда, чем ошибки других. Людям он дал при создании много всего: и ума, и сердца и души. Ещё вдохновения и любви. Но не все умеют этим пользоваться.

Конь взмахнул восемью крылами и мы в два скачка перенеслись довольно далеко от запретного поля.

– Вот здесь, мы поставим чум, разведём огонь и ты расскажешь мне свою историю.

Поставим чум, это было сильно сказано. Мир-Су́снэ-хум соскочил с коня на землю и топнул ногой. И всё – чум стоит, внутри пылает очаг и над очагом булькает котёл с варевом.

«Мне бы так», – подумала я с некоторой завистью.

– Когда ты была богом, ты тоже так могла, – улыбнулся Мир-Су́снэ-хум.

– Значит, вместо того, чтобы шляться в пустых пещерах и питаться одной корочкой на двоих с Мышом, я могла топнуть ножкой и приказать «и стол, и дом?», – удивилась я.

– Да, – согласился Мир-Су́снэ-хум, – это то же самое, что ты становилась кошкой. Захотела и стала. Ограничений для божественного разума – нет.

– Интересная опция у божественных товарищей, – хмыкнула я. – Жалко, что раньше этого не знала.

– Так может ты пройдёшь в мой чум и присядешь у огня? – Мир-Су́снэ-хум показал мне на чум. – И мы продолжим разговор.

В чуме было всё просто без всяких ожидаемых божественных излишеств. Почти как у Люба-эква. Только ковры, котлы и все вещи были совершенно новые, будто только что сделаны.

– Не стареют боги и их вещи, – опять выдал афоризм Мир-Су́снэ-хум. – Это тоже приятная опция у божественных товарищей. Позволь, я угощу тебя ужином. Ты, наверное, голодна?

– Да, – я согласилась, – я весь день провисела жертвенным человеком на колу менква. Это утомляет.

Мир-Су́снэ-хум налил мне полную пиалу наваристого супа с олениной и церемонно подал.

– Надеюсь, что это порадует тебя, – поклонился он.

– Спасибо, – прошамкала я с полным ртом.

Невоспитанно, конечно, но лучший комплимент хозяину чума, что его варево так нравится гостю.

«Боже мой, такая божественная церемонность заразна», – пронеслось в голове. Но куски мяса были большие и сочные и бульон горячий и жирный, это всё, что интересовало меня сейчас.

Больше чем бог или извечный вопрос «Что делать?»

Конечно, сытый желудок, как ни крути, одно из земных простых и доступных удовольствий.

Глаза безбожно слипались и говорить не хотелось. Я закрыла их всего на одну секундочку.

Когда открыла, была зверски голодна и бодра. Мир-Су́снэ-хум что-то помешивал в котле, как заправская эква.

– Гостя в чуме надо встречать как полагается и неважно кто – ты Эква-пыпырись или эква, – усмехнулся Мир-Су́снэ-хум. – А пока я готовлю ты можешь начать мне рассказывать свою историю.

Историю. История, да, сомнений нет, захватывающая и интересная. Но вот я, думаю, выгляжу там совсем не лучшим образом. Ну уж как есть.

– Ты строго судишь себя,– вздохнул Мир-Су́снэ-хум, – не каждый бог способен на это.

– Всё это отмазки. Я слабая, взбалмошная истеричная эква.

– Нэ, – поправил меня Мир-Су́снэ-хум. – Красивая и умная нэ. Но не будем отвлекаться.

– Зимой, после развода, я переехала на съёмную квартиру, – начала я.

Во время рассказа мы поели, прогулялись вокруг чума, ещё раз поели. Мир-Су́снэ-хум внимательно слушал, почти не прерывая, изредка помогая мне вопросами.

– Да, – сказал он, после того как я замолчала, – сиртя прав, ты решающая сила в этой борьбе. У тебя есть то, чего нет у всех участников этой битвы.

– Что? Слабость и дурость? – нахмурилась я. – Что я делаю так долго здесь? Если я решающая сила, я должна была быстро доставить письмо, отдать его вредному деду ещё в первую встречу, вернуться домой и биться наравне с Тюшей и Полозом. А я, что делаю я, – почти кричала я, – я таскаюсь по снегам, ссорюсь со всеми, то стараюсь умереть, то бьюсь за свою никчёмную жизнь!

– Ну, если на это смотреть с точки зрения тела, то да, – усмехнулся Мир-Су́снэ-хум. – А если с точки зрения твоей глухарки, кричащей в лесу… то всё будет совсем по-другому.

– Как вы любите говорить загадками. Люба-эква напустит тумана, что ничего не поймёшь и ты такой же! – рассердилась я.

– Даже если я тебе всё расскажу и объясню, то это будет лишь моё понимание всей твоей истории. Я могу ошибаться, – улыбнулся с божественной любовью и терпением Мир-Су́снэ-хум. – А если ты всё поймёшь сама, то ты станешь сильнее всех богов и духов!

– Ой, ладно… – махнула я на него рукой. – Всё это лозунги из психологических тренингов про успех.

– В них есть доля божественной правды, – скромно потупился Мир-Су́снэ-хум. – Но не всё.

– Ага, это вы надоумили пройдох-психологов!

– Я помогу тебе, немного, – уточнил Мир-Су́снэ-хум, – чтобы не нарушить божественного равновесия.

– Слушаю, – насупилась я, – теперь я умная нэ, и не отказываюсь от помощи богов.

– У тебя есть что-то, чего нет ни у Полоза ни у Стикс. Ни у Тюши ни у Модераха. Понимаешь?

– Вот ты сейчас реально помог! – рассердилась я. – Что такого есть у меня? Что? Все талдычат мне, что я решающее звено, что у меня какие-то суперспособности, а я не могу превратиться в обычную чёрную кошку. И через стены я тоже не могу ходить, разучилась как-то!

– Это поправимо, сердитая нэ, – усмехнулся Мир-Су́снэ-хум. – Ты хочешь прямых и ясных ответов на свои вопросы. Но таких ответов не существует, – он ласково посмотрел на меня, чем взбесил меня ещё больше, – на такие вопросы, которые задаёшь ты, – уточнил Мир-Су́снэ-хум, – не существует простых и ясных ответов.

– Какие существуют? Путанные, заумные и из сплошных намёков? Да? – вызверилась я.

– Нет. Ответы на твои вопросы придут как озарение. Когда ты будешь готова принять их. Я чувствую, что они уже кружатся над тобой, но ты ещё не готова их принять. Но скоро, уже скоро ты всё поймёшь. А пока, – он остановил меня готовую взорваться от этой вокруг да около болтовни, – пока я тебе подскажу.

Я собрала всю волю в кулак и кивнула.

– У тебя есть то, чего нет у всех тебя окружающих. Поэтому каждая сторона хочет получить тебя в союзники. Так?

Я кивнула.

– Полоз – бывший бог, сейчас страшилка из сказов. Но это неважно, он существует со всем божественным набором. У него есть его мир, где он царь и бог и властитель. Стикс – бывшая богиня – сейчас миф. У неё тоже есть свой мир, где она царит. Если бы не одна подпись в реально существующем мире, в мире Стикс и Полоза ничего бы не изменилось. Они бы существовали независимо друг от друга. Не пересекаясь и не мешая друг другу.

– Понятно, – вздохнула я. – Если бы да кабы! Что теперь делать-то? Подпись есть, её не выведешь. Можно, конечно, попытаться из архива украсть и уничтожить…

– Это не поможет. За это время подпись проросла оливами и прожгла русла новой реки в подземельях под твоим городом.

– И что делать? – не утерпела я и задала извечный русский вопрос, так и оставшийся без ответа.

– «Что делать» будешь думать ты. Я не могу тебе в этом помочь. Я могу тебе помочь и рассказать «как есть сейчас». Ты подумаешь и решишь «что делать».

– Угу, – я хмуро согласилась. – Вся ответственность за провал операции ложиться на меня?

–Да, – подтвердил мои самые худшие подозрения Мир-Су́снэ-хум. – Но не отвлекайся на несущественное сейчас. Слушай то, что важно. У всех есть своё место. Богам – божественное. Тюше и Модераху – безвременное, законсервированное. Тебе – всё, – Мир-Су́снэ-хум опять начал говорить божественными загадками, самым ненавидимым мною способом общения.

– Как? – не стала я возмущаться.

– Ты как чёрная кошка в чёрном подземелье. Ты вроде есть и тебя вроде нет. И сейчас и мёртвая, и живая, и бессмертная. Бессмертная – равная богам.

– Ага! Как кот Шрёдингера? Но всё это звучит как какая-нибудь загадка из сказки «приди ко мне не одетая, не голая, ни верхо́м, не пешком».

– Я не знаю такого кота и таких сказок. И это сейчас неважно.

– Ладно. Чёрная кошка в чёрном подземелье.

– Каждый из них может что-то в отведённой им реальности. Боги в божественной, Тюша и Модерах в безвременье. В реальной реальности – можешь только ты. Но ещё и в божественной, и в безвременье. Ты можешь находиться в трёх измерениях сразу.

– Как бог, – задумчиво протянула я.

– Больше чем бог, – также задумчиво протянул Мир-Су́снэ-хум.

Неудачница – уровень «больше чем бог»

Приятно, считая себя последней неудачницей, стать «больше чем бог». Звучит заманчиво, но на самом деле – дело дрянь. Обязательств в десятки раз больше, угрызений совести в миллионы.

Я проснулась ранним утром в чуме Мир-Су́снэ-хума, потому что замёрзла. Потянулась и почувствовала, что в ладони что-то зажато. Интересно.

Я повернулась набок и посмотрела. На ладони лежал коробок спичек. Нужная вещь в районах с таким климатом.

Посмотрела вокруг. В чуме было тихо и пусто. Я была одна. Огонь в очаге погас давно.

Мир-Су́снэ-хум пропал. И оставил меня одну посреди белого поля. Хорошо хоть в чуме с очагом и даже с котлом вчерашнего супа. А не как сиртя – на снегу и с подушкой. Видимо, это национальный колорит, прощаться с надоевшими гостями таким способом.

Ворча, я поднялась и осмотрелась. Чум пустой, ну все вещи на месте, а хозяина нет. Выглянула на улицу. Восмикрылого коня тоже нет. Улетел Мир-Су́снэ-хум серым гусем от меня. Туману напустил, нарассказывал сказок и был таков.

Перед тем как начать думать, о том, как мне жить дальше, «что делать?» и «кто виноват?», я решила плотно позавтракать. Потому что основываясь на жизненном опыте последнего времени, не известно когда это может произойти в следующий раз.

В очаге лежала охапка дров, любовно приготовленных для меня Мир-Су́снэ-хумом. Я достала спички, подаренные мне Эква-пыпырись, и зажгла огонь.

Огонь неожиданно мощно вспыхнул, словно в него плеснули бензина. Успокоился и затанцевал на поленьях. Действительно затанцевал маленькой старушкой манси в большом платке. Старушка странно наклоняла голову и смотрела по-птичьи. Разводила руки, держа платок и махала ими, как крыльями.

– Как Люба-эква на празднике Вороны, – вздохнула я, чувствуя, что больше не увижу маленькую бабушку.

Огонь вспыхнул ещё раз и почти коснулся моего лица. Я инстинктивно отшатнулась и тут же вспомнила, как Люба-эква рассказывала мне о Най-ими – Духе огня. Что он защищает хозяина чума и предупреждает о незваных гостях.

– Тебя надо поблагодарить за гостеприимство, – сказала я и чувствуя себя довольно глупо плеснула в очаг немного супа и бросила самый большой кусок мяса из котла. – Спасибо.

Огонь радостно затанцевал над поленьями, наполняя чум тёплом. Суп в котле согрелся, и я налила себе щедрую порцию.

– Гав! – радостное знакомое «гав» за пологом чума.

Я вскочила и распахнула полог. У чума стол Пёс и радостно махал мне хвостом.

– Пёс! – ты нашёл меня! – Заходи! Я тебя покормлю! – засуетилась я, обрадовавшись Псу, как самому родному человеку.

– Гав, – Пёс степенно зашёл и сел рядом с пологом.

– Тебя послала Люба-эква! – я достала всё мясо из котла и положила перед Псом. – Ешь! Ешь, мой котик!

Пёс выразительно посмотрел на меня, не согласившись с «котиком». Мне хотелось обнять Пса, затискать, почувствовать, наконец, нормальное живое существо рядом. А то бесконечные боги, менквы и сиртя – все сказочные и мифические создания. Расскажи я обычному человеку о них – никто не поверит. А историки и антропологи – засмеют. Не говоря уж о психиатрах. Те, конечно, не засмеют, и даже ласково поговорят, но…

– Сейчас позавтракаем и пойдём к Люба-эква! – я веселилась как ребёнок. – Ты ведь не просто так меня нашёл? Да? – я требовательно посмотрела на Пса. – Я знаю, тебя послала Люба-эква! Она меня ждёт! Мы будем возвращать мою глухарку из леса, что б она не кричала там брошенной сиротой!

– Гав,– Пёс согласился со мной.

Я быстро закончила с завтраком, оделась и вышла из чума. Пёс радостно бегал вокруг меня, предвкушая прогулку. Я с сожалением посмотрела на чум, прекрасный походный дом! Сколько мне ещё предстоит ходить? Но, это дом Мир-Су́снэ-хума.

– Спасибо за гостеприимство, Эква-пыпырись! – я слегка поклонилась и пошла за Псом.

За спиной раздался лёгкий хлопо́к. Я повернулась – чум пропал. Вернулся к радушному хозяину.

– Веди меня Пёс, в свой чум! Вперёд к Люба-эква! У меня накопилось много дел! – я бежала за Псом и кричала от радости. – Мне надо вернуть душу! Мне надо пойти разобраться раз и навсегда с Ненавистной! – я немного задохнулась и Пёс осуждающе посмотрел на меня. – Да, спокойно, иду спокойно, – отдышавшись, сказала я Псу.

Какое-то время я шла размеренным шагом, не сбиваясь и почти успевая за Псом. Но радость бурлила во мне мелкими пузырьками и хотелось кричать и бегать. Я сдерживала себя как могла, но всё равно начинала разговаривать с Псом.

– Отомстить ей за всё! За мышей, за Полоза и Тюшу, за Модераха и за… – я тяжело вздохнула, – за Сашку. Это она во всём виновата! Омерзительная Ненавистая!

Пока я перечисляла за кого я буду мстить Ненавистной, мы прошли ещё совсем немного, поднялись на сопку и я увидела озеро и деревню! Всё изменилось. И сюда тоже пришла весна. На озере появились промоины и идти по нему напрямик было уже опасно. Если прищуриться, то у самого озера можно было разглядеть чум Люба-эква. Из него вился дымок! Значит, бабушка дома и ждёт меня.

– Мы были всё это время рядом с чумом Люба-эква! – обрадовалась я. – Ну, что, идём в обход? – спросила я Пса. – Она меня долго ждала у сиртя? Переживала, наверное, что я не вернулась и через два дня! Сколько меня не было? Неделю, наверное, да? – я приставала ко Псу с расспросами.

Он смотрел на меня, вилял хвостом и со всем соглашался.

В деревню мы вошли уже поздно вечером. Думаю, Пёс справился бы быстрее, но идти по мокрому снегу оказалось тем ещё развлечением, я то и дело проваливалась и выбивалась из сил. Но меня вдохновлял на этот подвиг дымок из чума Люба-эка. Я знала, что она меня ждёт!

Там будет суп из оленины или рыбы. Горячий чай и ворчание Люба-эква. Там будет нормальный живой человек, не страшилище менкв, не вредный сиртя, ни даже улыбчивый Мир-Су́снэ-хум, который, конечно, приятный во всех отношениях бог, но … но сейчас мне хотелось общения только с человеком!

Почти падая от усталости, я вошла в деревню. Изредка мне встречались жители. Они насторожённо смотрели на меня и улыбались. Кивали, почти радостно. Но с некоторой заминкой.

Но я не обращала на это внимание. Я торопилась к чуму Люба-эква. Осталось пройти чуть-чуть, спуститься и вот он. Дымок вьётся над чумом, Пёс торопиться к хозяйке, он в очередной раз нашёл упрямую агирись!

Я подошла к чуму и с замиранием сердца приоткрыла полог.

Кто говорит с духами

В чуме никого не было. И было видно, что давно никого не было.

Но горел огонь.

Как только, я зашла в чум он полыхнул в мою сторону и успокоился.

Я осмотрелась. В чуме было как-то всё немного иначе. Чисто прибрано и очень парадно. Чурбаны со страшными лицами, стояли тесной кучкой у входа. Но не всё, их по-моему было гораздо больше.

Ни грязной посуды, ни брошенных чуней. В чуме всегда был порядок, но не такой безжизненный. Словно это музейный чум, а не жилой. В жилом доме всегда есть жизнь. Чуни скинутые с ног, стоят нос к носу, слегка косолапо, а не так ровно, как сейчас. Бабушка всегда торопится куда-нибудь.

Над очагом всегда висит полный котёл, ожидая непрошеных гостей. Посуда ровными стопками на сундуке. Пуховый платок, брошенный Люба-эквой.

А сейчас всё на своих местах. И не пахнёт едой. В чуме давно не готовили и это очень настораживало.

– Пёс? – позвала я. – Пёс, а ты настоящий? Не бог, ни дух?

Пёс заглянул в чум, но не вошёл.

– Это точно настоящий чум настоящей Люба-эква? – я ещё раз спросила Пса.

Он внимательно смотрел на меня и молчал.

– А кто тебя кормит Пёс? – решила я использовать дедуктивный анализ.

Пёс молчал и смотрел на меня. В общем-то, нормальное поведение для собаки, когда с ней разговаривают.

– Люба-эква переехала в своей деревянный дом? – продолжала я пытать Пса. – Она не любит его!

Пёс зашёл в чум и помахал мне хвостом.

– Хорошо, – я осуждающе посмотрела на Пса, – раз ты молчишь, я спрошу Най-ими.

Я подошла к очагу и присела перед огнём.

– Най-ими, у меня нет к сожалению угощения для тебя, – сказала я, чувствуя себя при этом очень глупо, – но может быть, ты мне скажешь, что случилось с Люба-эква?

– Я скажу тебе, – ответ пришёл с другой стороны.

В чум вошла Эви-нэ.

– Агирись! – она обняла меня.

Посмотрела испуганно и ещё раз обняла.

– Люба-эква погибла, – Эви-нэ присела рядом с огнём. – Мне люди сказали, что ты вернулась. Я принесла тебе поесть. Ты наверняка голодна.

Она старалась говорить о пустяках, чтобы не расплакаться. А я боялась расспросить её, как погибла Люба-эква.

– Она ждала тебя, – Эви-нэ вздохнула и подвесила чайник над огнём, – долго ждала тебя у стойбища сиртя.

– Это я виновата.

– Нет, агирись, не бери на себя чужую вину, – Эви-нэ твёрдо посмотрела на меня. – Сейчас я накормлю тебя и всё расскажу. Люба-эква знала, что скоро её лиль покинет её. Она наказала встретить тебя и передать тебе твою иттарму. Сказала, что её чум – твой чум.

Эви-нэ согрела суп с олениной. Налила по чашкам и села рядом.

– Бабушка сказала, что б в её чуме всегда горел огонь, иначе ты не сможешь найти дорогу. Она наказала Духу огня искать тебя. Люба-эква сказала, что как только ты зажжёшь огонь, тебя найдёт Пёс, Дух огня приведёт его к тебе.

– Точно! – я удивилась. – Так и случилось. Я проснулась утром в чуме Мир-Су́снэ-хума со спичками в руках. Ещё удивилась такому подарку. В чуме было холодно и я зажгла очаг, чтобы согреться. И ко мне прибежал Пёс!

– Люба-эква знала это, – не удивилась моему рассказу Эви-нэ. – У твоей лежанки стоит сундук с твоей иттармой. Бабушка сказала, что ты почувствуешь, как правильно вернуть себе лиль. Ты блуждала больше полной луны, и чтобы вернуть свою лиль у тебя осталось совсем мало времени. И ещё – тебе пора возвращаться туда, откуда ты пришла и она тебе будет помогать, пока ты не выполнишь свой долг. И тогда, вот тогда ты сможешь сколько угодно вязать носки и разводить герани. И работать на скучной работе или вернуться сюда и жить в её чуме. Но вряд ли захочешь! – улыбнулась Эви-нэ.

– Эви, – я осторожно решила расспросить её, – а почему бабушка почувствовала, что лиль её покинет? Что-то случилось?

– Да, – согласилась Эви-нэ. – Ей не давал покоя твой рассказ, что ты была не одна на озере. Но ты была одна, как говорила мне бабушка. Рядом с тобой не было человека. И она не понимала, почему ты так страдаешь.

– Вот! Я же ей говорила! – воскликнула я. – Это был мальчик. Маленький мальчик в яркой полосатой шапочке. Я нашла его в подземельях.

– Да, – кивнула Эви-нэ. – Бабушка ходила на озеро и просила Духа озёра помочь ей понять, кто был рядом с тобой. Она принесла ему жертву и долго ждала.

– И? – я не утерпела и перебила Эви-нэ. – Что сказал Дух озера?

– Дух озера выкинул к ногам бабушки яркую полосатую шапочку.

– Вот! Я же ей говорила!

– Не торопись, агирись, – вздохнула Эви-нэ. – Бабушка взяла шапочку и она стекла с её рук чёрной грязью. Люба-эква вернулась домой и позвала меня. И сказала, что скоро её лиль покинет её.

– Что она такое узнала по этой шапочке? Это Ненавистная? Да? Это она добралась так далеко и убила бабушку?

– Я не знаю кто эта ненавистная, – вздохнула Эви-нэ. – Бабушка не говорила таких слов. У неё сильно болели руки весь вечер и стали, такие, почти чёрные. Она запретила прикасаться к себе. Всю ночь она боролась за свою лиль, но утром она проснулась и стала прощаться.

Я всхлипнула. Не смогла удержаться. Бабушка погибла из-за меня. Я приношу только горе, тем, кто рядом.

– Не надо агирись казнить себя за бабушку, – погладила меня по руке Эви-нэ. – Все, кто говорят с духами, знают, что могут умереть в любой день.

Властелин вселенной

Всю ночь мне снилась глухарка кричащая в лесу. Потом к ней прилетала ещё одна и они стали душераздирающе кричать вместе.

Я проснулась в поту и долго не могла сообразить, где я нахожусь. Огонь в очаге почти погас, я подошла и подкинула поленьев. Огонь радостно облизнул дерево и вспыхнул с новой силой. Най-ими приветливо качнулся в мою сторону.

– Здравствуй, Най-ими! – я кивнула Духу огня. – Ты слышал глухарок в лесу? Мне это снилось?

Най-ими снова качнулся ко мне, а потом вспыхнул. Я отшатнулась и больно стукнулась о маленький сундучок у моей лежанки.

– Значит, это моя глухарка тоскует обо мне? – вздохнула я. – А вторая? Неужели Люба-эква?

Най-ими снова качнулся, подтверждая мои слова.

– И как мне вернуть свою глухарку? – спросила я Най-ими. – Никаких инструкция бабушка мне не оставила.

Най-ими снова качнулся в сторону сундука.

– Так, положим, что я тебя понимаю и ты хочешь, чтобы я открыла сундук.

Я так и сделала. Открыла сундук и увидела в нём маленькую самодельную куклу в меховом малахае, замотанную в красные лоскутки. Бабушка сказала, что это моя иттарма – вещественное воплощение моей души. Смешная и корявая кукла, такая же как моя душа. Я вздохнула и стала вспоминать, что делала Люба-эква перед тем, как моя душа улетела глухаркой в лес?

Най-ими нетерпеливо вспыхнул.

– Да, да, – сказала я, – она разгоняла мои души, как непослушных куриц. И мыла мне лицо какой-то чёрной водой. Если размышлять логически, то надо сделать всё наоборот. Открыть чум, умыться чистой водой и позвать обратно мои сиротки-души. Так? – я посмотрела на огонь.

Будем считать, что так. Выбора-то у меня всё равно нет.

– Я пошла за водой, – сообщила я Най-ими, – и начнём, пожалуй.

С пустым ведром и Псом я шла по деревне и здоровалась со всеми. Люди доброжелательно отвечали и предлагали помощь, еду и зайти в гости. Удивительно. По сути, я здесь совершенно чужая, видели меня только один раз на празднике, а потом я пропала. А относятся так словно я их родственница. Да нет, лучше! Не к каждому родственнику так душевно относятся.

У колонки я встретила Эви-нэ.

– Я решилась, – сообщала я. – Сегодня, точнее, прямо сейчас буду шаманить и вызывать обратно свои души. Ну сколько можно, ходить по земле бездушной тварью!

Эви-нэ засмеялась.

– Ты небездушная тварь. Ты человек, а души твои рядом. Бабушка не даст им разлететься в разные стороны.

– Только на это и надеюсь, – хмыкнула я.

– Приходи, после сбора всех душ, в гости. Вон там мой дом, – Эви махнула рукой на маленький домик с голубой крышей. Отпразднуем твоё второе рождение!

– Хорошо, – согласилась я.

Расплескав половину ведра, запинаясь через каждый шаг, то о Пса, бежавшего рядом, то непонятно обо что, дотащилась до чума Люба-эква. Пёс со мной в чум не пошёл, как я его не уговаривала.

Отступать было некуда.

Я подбросила поленьев в огонь и открыла сундук. Достала иттарму и пристроила её на крышку сундука. Зачем-то поставила перед ней чашку с супом. Перед очагом поставила ведро с водой и села.

– Начинаем, – скомандовала я сама себе.

Потом соскочила и откинула полог чума. Как иначе соберутся мои горе-души?

– Ну всё, теперь точно начинаем! – я уселась перед огнём и сосредоточенно посмотрела на него, ожидая подсказки.

Огонь горел ровно, поленья слегка потрескивали, тепло ватным одеялом обволакивало меня. Я смотрела прямо в ярко-белую середину костра. Она слегка пульсировала, тук-тук-тук, постепенно сливаясь с моим собственным пульсом. Тут-тук-тук, я не отрывала взгляда от огня, ярко-белое пятно всё увеличивалось и увеличивалось. Оно накрыло меня полностью. Я сидела в самом центре ослепительного света, я сама была ослепительным светом. Тук-тук-тук… наши пульсы слились в один и мы стали одним целым. Человеко-дух. Лёгкий, парящий и обжигающий. Тело моё поднялось и, наслаждаясь этой ослепительной обжигающей белизной, стало выделывать странные резкие и плавные движения.

«Только бубна не хватало!», – пронеслось в голове. И в руке у меня оказался бубен. Такой, каким его изображают в фильмах про шаманов. Большой, с гулко гудящей серединой, расписанный странными знаками животных, птиц и людей. Во второй руке была палка, обмотанная шкурой. Я ударила в самую середину бубна.

Он завибрировал, и моё тело перестало существовать, а полностью слилось с огнём и бубном.

После удара, все нарисованные животные, птицы и люди ожили и наполнили ярко-белый мир вокруг меня. Подчиняясь моим ударам и гулким вибрирующим ответам моей натянутой кожи шаманского бубна, они выделывали такие же странные резкие и плавные движения, как я не так давно. Вслед за ними ударам бубна стала подчиняться вся вселенная, вместившаяся в мой бело-огненный мир. Звёзды, луна и солнце.

– Я созываю души мои! – приказала я гудящим на всю вселенную голосом. – Вернитесь ко мне!

– Вернитесь ко мне! – подхватили мой приказ животные, птицы и люди.

– Первая душа, ждущая меня глухаркой в лесу! Вернись ко мне! – приказала я и ударила в бубен. От моего голоса стали падать с небес звезды.

Животные, птицы и люди пали ниц и повторили за мной эхом:

– Вернись ко мне!

– Вторая душа, сошедшая жуком под землю! Вернись ко мне! – снова приказала я и ударила два раза в бубен.

Животные, птицы и люди повторили за мной эхом:

– Вернись ко мне! Вернись ко мне!

– Третья душа, улетевшая с перелётными птицами! Вернись ко мне! – я три раза ударила в бубен. И померкли солнце и луна, освещавшие вселенную.

– Вернись ко мне! Вернись ко мне! Вернись ко мне!

– Моя лиль вернись ко мне! – я ударила в бубен.

Ярко-белый мир вспыхнул, всё померкло, и я упала.

В духи после смерти

Похоже, это становится традицией просыпаться не в том месте, где заснула. Это несколько нервирует. Но не в этот раз.

Я помню, что упала в ярко-белой вселенной прямо носом в очаг. А проснулась на своей лежанке. Это было приятно и неожиданно. Я не обгорела, не измазалась сажей, и всё было замечательно.

В чуме пахло едой, было тепло и я была заботливо укутана одеялами. Кто-то позаботился о властелине вселенной. Это приятно.

Я вылезла из-под одеял и осмотрелась. На сундуке было прожжённое пятно, а иттарма пропала. А ещё на сундуке сидела глухарка и очень внимательно смотрела на меня.

– Так, – я строго посмотрела на глухарку, – я не поняла ты, что вернулась только наполовину? Так и будешь теперь за мной летать? Или не вернулась? Я не понимаю! – совсем рассердилась я.

Глухарка внимательно выслушала мои бессвязные возмущения и взмахнула крыльями.

«Кхм… мы, конечно, давно не общались, и даже больше, я думаю, ты на меня в обиде, но я не виноват. Честное слово!».

Глухарка смотрела на меня, но клюв не раскрывала. Значит, не она. Да и, вообще, голос-то звучал у меня в голове!

«Я понимаю, мы давно не общались».

– Что это за ерунда? – осерчала я.

«Я не ерунда. Я Дух всезнания, подарок богов».

– А, Подарочек объявился! – зло сказала я. – Мы давно не виделись, я даже думаю, что я на тебя в большой обиде.

«Я не виноват!».

– Да, да! Я так и поняла, – ехидно согласилась я.

«Я пытался достучаться до тебя. Но меня глушили те, кто был рядом с тобой. А потом и вовсе ты пропала. Я не мог найти тебя».

– Ну да, у меня ж души-то не было, – хмыкнула я. – Подарки богов с бездушными тварями не общаются?

«Я, правда, не мог найти тебя».

– Боже, какая я дура! – закричала я, чем испугала глухарку. – Раз ты опять болтаешь в моей голове, значит, у меня всё получилось? Да? Все мои души вернулись ко мне? А тогда это кто? – я посмотрела на глухарку.

«Это старая женщина».

– Старая женщина? Люба-эква? – обрадовалась я.

Глухарка радостно захлопала крыльями.

– Получилось! – завопила я и прижала к себе глухарку. – Бабушка, какая ты молодец! Надо сказать Эви-нэ, что ты вернулась!

Глухарка отчаянно захлопала крыльями и развалилась на кучку бесполезных перьев. Я упала на колени и дрожащими руками стала собирать пёрышки, надеясь вернуть глухарку.

«Оставь. И не говори никому. Это тебе говорит старая женщина»

– Люба-эква. Её зовут не старая женщина, а Люба-эква.

«Хорошо».

– Хм, никогда не думала, что голоса богов могут быть раздражёнными, – съязвила я.

«Наверное, я мог и не торопиться к тебе».

Прозвучало это в моей голове довольно прохладно. Видимо, обиделся.

– Ладно. Объявляем перемирие, – решила я.

«Вот и молодцы, ребята».

Прозвучал в моей голове новый голос. Очень знакомый голос.

– Бабушка?

«Конечно, я, глупый агирись! Теперь я буду жить в твоём чуме».

– Необычные ощущения, скажу я вам, когда во мне находиться ещё двое.

«Мне не нравится эта старая женщина!».

Возмущению Подарочка не было предела.

«Мне тесно! И она меня уже измучила своими советами!».

«Касюм[4], ты плохо себя ведёшь с нашей агирись!»

– Знаете, что! – рассердилась я. – Вы духи, и у вас потребностей физических нет! А у меня есть! Я хочу в туалет и завтракать!

– Что ты расшумелась, агирись? – в чум вошла Эви-нэ. – С кем ты разговариваешь?

Она поставила передо мной большую миску, накрытую полотенцем.

– Знаешь, – она посмотрела на меня и улыбнулась, – ты сейчас мне очень напомнила бабушку! Я раньше, когда была маленькой, её немного боялась. Подходишь к чуму, а бабушка с кем-то разговаривает и спорит и даже сердиться! А зайдёшь в чум – там одна Люба-эква и больше никого нет. Это она с духами разговаривает. И иногда даже их наказывала!

– Духов? – удивилась я. – Как можно наказывать духов? Хотя, ладно, давай сначала будем пить чай, с тем, что так вкусно пахнёт у тебя в миске!

– Давай! Это пирожки.

Когда мы заварили чай и сели завтракать с пирожками Эви-нэ сказала:

– Я очень надеюсь, что у тебя всё получилось с твоей лиль! Я так долго тебя ждала и не утерпела, пришла ночью в твой чум. Сундук горел, ты лежала без чувств перед очагом.

– Так, это ты меня уложила? Спасибо!

– Конечно, не бросишь же тебя на полу.

– Ну всяко бывало, – усмехнулась я. – Вот, например, сиртя меня просто выкинули среди чистого поля! Представляешь? Ложилась спать в маленьком домике, на подушке и под одеялом, а проснулась среди снегов. Правда, подушку сиртя не отобрали, – сказала я. – Её отобрали менквы.

– Ты, правда, всё это видела? – Эви-нэ сидела с широко раскрытыми глазами. – Я, конечно, верила бабушке, что она разговаривает с духами, но всё равно немного сомневалась. Трудно верить в то, чего не видел. Правда?

– Я бы тоже не поверила, – согласилась я. – Но в вашей семье ведь все говорят с духами? И теперь ты?

– Нет, я не говорю, – Эви-нэ расстроено пожала плечами, – наверное, я никогда не смогу стать как бабушка.

«Агирись, она сможет говорить с духами. Но позже. Когда станет эква».

Бабушка всё ж не удержалась.

– Я думаю, что ты ещё просто очень молоденькая Эви-нэ, – улыбнулась я. – Люба-эква, наверное, тоже не сразу стала такой?

– Да, – согласилась Эви-нэ. – Бабушка стала общаться с духами, только когда её дети выросли.

– Ну вот! – обрадовалась я, что смогла успокоить Эви-нэ. – А как она наказывала духов? И что духи не мстили за это?

– Нет. Есть духи-боги, они везде и нигде. Их нельзя увидеть и нельзя изобразить. Есть духи мест. Есть духи бывшие герои.

– Это как? – удивилась я.

– Основатель рода, например. Или герой и богатырь спасший род от опасности. Он привёл наш род сюда, в эти земли. Он умер, но стал духом оберегающими род, когда ты умрёшь, то станешь таким духом, – улыбнулась Эви-нэ. – Их надо изобразить. Вот они стоят у входа в чум – чурки, или болваны. Но их нельзя сделать похожими на людей, поэтому их делают такими, – она замялась и покосилась на чурки, – ну, страшненькими, будто их сделал очень неумелый мастер.

– Радостная, однако, перспектива, – нахмурилась я. – Когда я умру, то стану духом и таким страшненьким… и меня будут, если что наказывать?

«Однако, ты бессмертна».

Подарочек счёл нужным вмешаться и расставить всё по своим местам.

– Но тебя будут чтить и любить. Как самого любимого родственника, – рассмеялась Эви-нэ. – Но между родственниками случаются иногда и ссоры. И потом, не переживай по поводу внешнего вида духа. Их делают не просто так. И не каждый человек может сделать болвана. Только хороший мастер, который знает, что и как надо вырезать, и что ещё добавить. Вот, смотри, у главного болвана, – она показала на самого большого у входа, – у него ещё есть маленькие висюльки – животные, насекомые. Они делаются из разных материалов. Кто-то из бересты, кто-то из металла или дерева.

– Для красоты? – я всё никак не могла успокоиться, что я, возможно, буду таким страшненьким, зверомордым болваном.

– Нет! Далась тебе эта красота! – прыснула Эви-нэ. – Это помощники домашнего духа. Он может посылать их в какие-нибудь труднодоступные места, чтобы помочь своей семье.

– Я считаю, только то, что их сделали такими страшными, их уже наказали! Я бы точно не стала помогать, если бы меня такой уродиной изобразили! – не унималась я.

– Тогда, – с напускной строгостью сказала Эви-нэ, – тебя сначала бы побили и выпороли, потом, если б ты не поняла, что о семье надо заботиться – тебя бы выбросили! Или сожгли! И заменили б новым! Более усердным духом.

– В духи после смерти не пойду, – решительно заявила я.

Она нашла меня

Наверное, мне пора. Пора возвращаться.

Но я тяну и тяну. Каждый день нахожу дела и оттягиваю возвращение. Мне надо прибрать чум Люба-эква, раз уж я здесь хозяйка.

Мне надо придумать, что делать с Псом. Я ведь не могу оставить его просто так. А к Эви-нэ он не хочет идти, как я его не уговариваю. У неё много своих собак.

Мне надо потренироваться становиться кошкой. Но рядом Пёс, а я не знаю, как он относится к котам.

В общем, я придумываю себе каждый день занятия и оправдания, чтобы не идти.

Потому что – боюсь.

Боюсь прийти и узнать, что больше нет ни Тюши, ни Модераха. Боюсь прийти и оказаться беспомощной перед Стикс.

Боюсь той ответственности и надежд, которые возложили на меня всем миром.

Я дико боюсь.

Я это знаю. И ничего не могу сделать. Похоже, не бывать мне духом-защитником семьи. Меня уже прямо сейчас можно выбрасывать на помойку.

– Пойдём к озеру? – я позвала Пса на прогулку.

Он обрадовался и с лаем начал прыгать. И отбирать у меня варежки. Пёс прекрасно понимал, что я собираюсь уходить, и старался меня задержать.

– Пойдём, погуляем и что-нибудь придумаем, – сказала я, вздохнув, – или новый повод, чтобы не уходить, или повод уже сдвинуться с места.

Последние дни бабушка и Подарок богов всё время ругались друг с другом. Хорошо, что ещё меня не трогали и не впутывали в свои дрязги. Касюм дико бесился из-за нового имени, данного бабушкой. Мне нравилось, но я помалкивала.

Ощущения, я вам скажу, и так дикие. В принципе и по большому счёту, несмотря на все перипетии, случившиеся со мной: боги, превращения, принесения меня в жертву и прочие радости не поколебали моего отношения к себе. Я считала себя вполне нормальной девушкой с устойчивой нервной системой.

Но когда внутри тебя болтает ещё две сущности, тут, конечно, есть о чём задуматься психиатрам. Они не только болтают, но и ссорятся постоянно и пытаются втянуть в эти ссоры меня. Я молчу. Просто делаю вид, что я глухая на оба уха. Иначе, если только ответишь хоть один раз, начнёшь с ними болтать и разнимать их, как пятилетних детей, ссорящихся в песочнице. И не заметить, как соседи вызовут скорую психиатрическую помощь.

Ну, ладно, в этой деревне не вызовут. Потому что скорой помощи ехать до неё дней пять, а то и вовсе не доехать. Но начнут оглядываться, и, вполне возможно, посоветуют сходить к шаману.

«Касюм, ты заметил, что агирись грустит?».

«Трудно не заметить, старая женщина!».

«И мысли у неё странные, Касюм. В этой деревне никто не побежит жаловаться врачу на человека, который умеет разговаривать с духами!».

«Прекрати называть меня «Касюм», старая женщина!».

Пока мы шли до озера, они ругались без перерыва.

На озере почти стаял лёд. Гладкая и безмятежная вода, лишь изредка пробежит морщинка от лёгкого ветра. Недалеко от меня рыбак, раскладывал сети, и проверял лодку.

– Здрасти, – я подошла к нему. – А озеро глубокое?

Всё-таки этот вопрос не перестаёт терзать меня. Бабушка сказала, что озеро зимой промерзает до дна. Но в то же время она нашла перед своей смертью яркую шапочку Саши. Получается, однако, парадокс. Утонуть нельзя, но шапочка оказалась в озере. И ещё она говорила, что рядом со мной не было человека. Но шапочка была!

«Глупый агирись!».

Рассердилась на меня бабушка. Будь у неё в руках ложка, она бы не задумываясь стукнула меня по лбу.

– Озеро-то, – улыбнулся мне рыбак, – нет. Зимой оно мёрзнет до самого́ дна. Все рыбы вмерзают в лёд. А летом, оно совсем не глубоко, – он показал себе по грудь, – вот так, не больше!

– Утонуть нельзя? – не сдавалась я.

– Можно, – хмыкнул рыбак. – Если очень хотеть – можно. Здесь утонул глупый Ойка. Давно было. Не плохой был охотник, но жадный.

– Жадный? – я подумала про старого Ойку-пыпырись, который остался у менквов.

– Жадный. Ему было мало славы. Всё пытался показать, что он лучше всех.

– А если бы он был сейчас жив, сколько лет ему было бы?

– Совсем старый, – усмехнулся рыбак. – Нас пугали Ойкой, когда мы были маленькие и не послушные. Не слушались старой эквы, и лезли купаться в озеро летом.

– А его нашли, после того как он утонул?

– Нет, Дух озера не любит жадных людей, он уволок его на дно и скормил рыбам! – совершенно серьёзно сказал рыбак.

Бедный Ойка-пыпырись, никто не поверит, что он у менквов.

«Ойка. Ойка, молодой охотник, который не решился подойти ко мне? Я тоже думала, что он утонул».

Бабушка расстроилась. И замолчала. Даже Подарок богов замолчал. Надо же, не думала, что он такой деликатный.

– А зимой, точно лёд не может сломаться под человеком? – настаивала я.

– Нет, – решительно сказал рыбак. – Это тебя ведь нашли на озере? Люба-эква?

– Да, – согласилась я.

– Ладно, нэ, я поплыл, – он запрыгнул в лодку и оттолкнулся от берега веслом.

Я постояла ещё у берега, размышляя.

– Беги, нэ! – закричал рыбак. – Дух озера очень зол!

Вода вокруг лодки из зеленоватой и прозрачной превратилась в черно-маслянистую. Рыбак с ужасом смотрел на воду. Потом воткнул в дно озера весло, и опираясь на него, как на шест, выпрыгнул из лодки. И побрёл к берегу. Лодку разъедало на глазах. А чёрное пятно маслянистой воды тянулось от лодки за рыбаком.

Я побежала ему навстречу и протянула руку.

– Скорее, скорее! Держись, я помогу тебе! – кричала я.

Он схватился за руку, я дёрнула, и мы упали на берег. Пёс с оглушительным лаем носился вокруг нас.

– Дух озера очень зол! – кричал рыбак. – Нэ, что я сделал не так?

– Не знаю, – сказала я. – Думаешь это Дух озера? Не знаю…

«Это она!».

Вопил во мне Подарок богов.

Она… я сама уже догадалась об этом. Ненавистная нашла меня! И сил у неё было гораздо больше, чем в последний раз, когда мы виделись с ней.

Пора и страшно

На следующий день вся деревня собралась вокруг озёра. Чёрная дыра вместо озера, вот что я увидела, когда спустилась из чума. Жители перешёптывались и с надеждой посматривали на шамана. Он в полном облачении бродил по берегу, но не приближался к воде.

Вода чёрным языком лениво набегала на берег, распространяя эту черноту дальше. Песок, сухая трава вокруг озёра были будто облиты нефтью. На поверхности озера плавала вздувшаяся и обугленная рыба.

Шаман сосредоточенно бормотал, постукивал негромко в бубен – разговаривал с Духом озёра.

– Дух озера молчит, – сказал он и мельком, тяжело посмотрел на меня. – Он сильно обижен на нас! Он не откликается на мои просьбы!

Вот что странно, мои сожители молчали вчера весь день. А сегодня тихо перешёптывались где-то внутри меня.

«Мы с Касюмом думаем, что это злая женщина пришла за тобой, агирись»

Бабушка не выдержала тяжёлого взгляда шамана.

– Мы тоже так думаем, – сказала я. – А ещё мы думаем, что нам пора уходить. Слишком далеко забралась Ненавистная и слишком много сил у неё стало. А это уже совсем нехорошо, – беспомощно закончила я.

«Да, Ненавистная становиться всё сильнее».

Подтвердил мои опасения Касюм.

Я сгорбилась и пошла в чум. Невозможно стоять на глазах у всей деревни и понимать, что это я виновник всех бед. Пёс бежал за мной, лизал меня в руку и старался заглянуть в глаза. Чувствовал, что я на грани истерики.

Остановившись рядом с чумом, я серьёзно посмотрела на Пса.

– Тебе придётся решить, с кем ты останешься, – я потрепала его за ухом. – Понимаешь? Я не могу тебя бросить просто так, – я присела перед ним, – и взять с собой я тоже тебя не могу. Эви-нэ любит тебя и с радостью возьмёт тебя. Понимаешь?

Пёс лизнул меня в нос и убежал.

Надеюсь, что он побежал к Эви-нэ.

А я, я буду собираться в путь. Дальше тянуть невозможно.

Надо подумать, что взять с собой. Хотя о чём, я? Надо взять с собой красные резиновые сапоги и шубейку. В чём пришла, в том и пойду. А ещё надо попробовать стать кошкой. Надеюсь, у меня получится. И не такой страшной, как была у сиртю.

Вот и попробую. Сейчас. Пока нет Пса. Тянуть больше невозможно. Я вздохнула, подумала ещё раз о той кошке, которой я с лёгкость становилась в родных пермских подземельях. И наклонилась. Махнула хвостом.

Я стала кошкой! Красивой чёрной кошкой, как и была. Значит, тянуть нельзя мне пора. Душа и силы вернулись ко мне. Я прошлась по чуму, посмотрела на него другими глазами. Запрыгнула на лежанку и на минутку закрыла глаза.

Проснулась я оттого, что меня тыкали холодным носом. Я потянулась и открыла глаза. Пёс смотрел на меня и радостно махал хвостом. Похоже, я ему понравилась. Я ещё раз потянулась, хлопнула его для острастки по носу лапой и встала обратно человеком. Девкой. До сих пор безымянной девкой.

Пёс прыгал вокруг меня и старался лизнуть меня в нос.

– Меня, конечно, радует, что ты к кошкам относишься положительно, – строго сказала я, – но ты прямо сейчас решаешь, что дальше ты живёшь у Эви-нэ!

Пёс гавкнул и помахал хвостом. Я решила, что он согласился. Вечером отведу Пса к Эви-нэ, а сама уйду ночью. Я подробно изложила ему прекрасную дальнейшую жизнь у Эви-нэ, он снова помахал хвостом и убежал. А я пока ещё посплю, перед дорого́й.

Вечером я позвала Пса и пошла к Эви-нэ. Передала с рук на руки. Обняла на прощание и поцеловала в мокрый нос.

В чуме согрела чай и села перед огнём.

– Спасибо за гостеприимство Най-ими, – вздохнула я.

Огонь наклонился в мою сторону и легко дотронулся до моей руки.

Я старательно пила чай и также старательно оттягивала время. Решила, что выдвинусь за полночь. Уйду тихо, как тать. Наверно пойду кошкой, чтобы совсем незаметно покинуть деревню. Спущусь к озеру, теперь придётся его обходить по берегу, но не приближаясь к чёрной воде, а дальше… дальше, держать курс на горы, и постараться найти какой-нибудь вход. По пещерам будет передвигаться проще и привычнее.

Я старательно обходила мыслями, тот выход из пещеры. Ну тот, из которого вышли мы с Сашей.

Вдруг Най-ими вспыхнула, взлетев почти под потолок.

– Что случилось? – я очнулась от своих мыслей.

«Агирись, кто-то идёт к тебе. Дух».

– Она предупреждает тебя о приходе рассерженного духа! – передо мной появился толстый старик с зеленоватыми волосами. – Я сердит на тебя, агирись!

«Прими, как гостя».

Подсказывала мне взволнованная бабушка.

– Чаю? Располагайтесь в чуме, – я встала и слегка поклонилась. – Кто осчастливил своим приходом мой чум? – я старалась изъясняться как можно более галантно.

– Рассерженный водяной Дух пришёл к тебе, агирись! – уже не так сердито сказал старик. – Из-за тебя погибло моё озеро! Какого страшного духа ты привела за собой в мои владения?

– Простите меня, – я подала старику чай, – я уйду сегодня, чтобы не причинять зла вашим владениям.

– Ладно, – отхлебнул громко чай водяной Дух. – Так, кого ты привела в мои владения?

– Ненавистную. Страшную богиню Стикс.

– Ха, – колыхнулся водяной Дух, – так и знал, что это эква со скверным характером. Ладно, прощаю тебя, агирись, уходи сегодня, и, может быть, злая эква покинет моё озеро!

– Уйду, – сказала я.

Свободна

Всё. Я проводила гостя. Пора.

Я ещё раз осмотрела чум перед уходом, поклонилась Най-ими и вышла.

Полная луна освещала спящую деревню. Озеро чёрной дырой зияло передо мной. Странно, но я только сейчас подумала, когда Ненавистная осчастливливала своим появлением, она просто разъедала кислотой всё вокруг. И пропадала она так же быстро, как и появлялась. И не было этого маслянисто-нефтяного дополнения.

Или это новая опция в связи с выросшей силой? Или это не она? Кто ещё может так сделать? Или кто-то тщательно пытается её скопировать?

Вопросов больше чем ответов. Я подошла к озеру и осторожно потрогала его поверхность палкой. Конец палки просто стёк маслянистой тягучей жидкостью. Как шапочка Саши на руках у бабушки.

Я рассматривала палку, чернота медленно ползла вверх, осторожно, но неотступно подбираясь к моим пальцам. Нет, дальше проверять не будем. Иначе всё закончиться как с Люба-эква. А ведь из меня даже дух-помощник не получится. Я ещё никому не помогла, только всё портила.

Я кинула палку в озеро. Она с тихим шипением растворилась. Да, это тебе не Синюшкин колодец с бирюзовой водой. Камушки! Она же мне сыпнула камушков, таких же красивых, как её глаза. Я засунула руку в карман шубейки – камушки оказались на месте. Ну, половина. А половину-то я подарила ватному деду.

Я достала камни и высыпала на ладонь. Камушки были тёплые и сияли ярко-бирюзовым светом. Если рассмотреть их поближе, то можно увидеть заключённую в них воду. Словно это не камни, а капсулы с чистейшей водой. А может?

Может это подействует? Я, размахнувшись, бросила камушки как можно дальше в озеро. С тихим плеском камушки упали. И всё. Тишина.

Я постояла ещё, очень надеясь на чудо. Не получилось. Вздохнула и решительно пошла. На прощание обернулась посмотреть на чум. Всё. Пошла.

За спиной раздался лёгкий хлопо́к. Я повернулась – чум пропал.

Интересно, теперь у меня тоже переносной чум, как у Мир-Су́снэ-хума? Было бы очень кстати.

Пока я размышляла о новом приобретении, озеро зашипело и стало покрываться белой пеной. Очень скоро над озером была большая белая шапка пены. Под пеной всё шипело и бурлило. Я решила задержаться и досмотреть представление до конца. Неужели так подействовали камни Синюшки?

Я ходила вокруг озёра и держала кулачки наудачу. Только бы получилось! А иначе, я действительно бы сбежала как тать. Из-за меня озеро превратилось в чёрную дыру, из-за меня погибла рыба и жителям негде брать воду. Неважно кто испоганил воду – Ненавистная или кто-то ещё, виновата только я. И бежать, не исправив это – подло.

Внезапно бурление прекратилось, пена пропала и всё затихло. Я осторожно подошла ближе к озеру. Вода была самая обыкновенная. Пропала и маслянистость, и черно-нефтяной цвет. Но внутри озёра, что-то ещё происходило. Яркими бирюзовыми искрами вспыхивало что-то в глубине. Всё больше и больше. Больше и больше. Наконец, всё озеро превратилось в ярко-бирюзовое. Оно стало как один большой камень Синюшки. Кристально чистый и сияющий.

– Ну, что ж спасибо, агирись, – меня похлопали по плечу.

Я обернулась. Рядом стоял водяной Дух. Борода и волосы были зеленовато-бирюзовые. Он довольно поглаживал себя по колыхающемуся объёмному животу.

– Теперь можешь идти, агирись, – усмехнулся он и пропал. – Больше я тебя не держу.

Я опустилась на землю и без тревог и сожалений побежала кошкой. Скорее к горам! Пора разобраться с Ненавистной!

В путь

Я быстро нашла вход в пещеры. Да, это был то же место, откуда мы вышли с Сашей. Но я была нацелена на возвращение и не разрешала себе отвлекаться на переживания и сопли.

Я бежала по пещерам, пока были силы. Потом свернулась клубком и заснула. Я даже не стала проверять, есть ли у меня теперь переносной чум. Просто легла на камень и заснула. Не выбирала тщательно место, как в первом путешествии, подальше от воды, посуше пещеру, а ещё лучше пещеру сиртя. Нет, теперь не до удобств. Надо просто как можно быстрее бежать обратно, домой.

Просыпалась и бежала дальше. Голода, я почему-то совсем не чувствовала. Хотела пить, останавливалась, и рядом обязательно находился маленький ручеёк или лужа с кристально чистой водой. Когда я пила эту воду, на меня из воды смотрел, улыбаясь, водяной Дух. Я благодарила и бежала дальше.

В полном изнеможении я добралась до зала, где на нас с Мышом напала Ненавистная. Сначала я и не поняла, что это тот громадный зал смерти. После последнего визита Ненавистной сюда, все скелеты принесённых в жертву неизвестному кровожадному богу исчезли. Эхо от ручейка пробегавшего в середине зала гулко билось о стены, как набат.

Появились новые жертвы бога. Два полуразложившихся трупа маленьких лошадок. На костях яркими балаганными огнями горели лоскутья ткани, в ленивом потоке свежего воздуха покачивались полые медные бусины, постукивая по костям.

Но дышать было несравнимо легче, чем в прошлый раз. Ненавистная уничтожила, разъела кислотой все жертвы. Произвела генеральную уборку в помещении. Думаю, что бог, которому принесены были эти жертвы остался недоволен таким самоуправством. Кто знает этих древних и мрачных богов? Может, они против чистоты и порядка?

Я размышляла над причудами богов, а, точнее, давала себе передышку, потому что лапы нестерпимо болели, и спать хотелось неимоверно. Я готова была свернуться клубком прямо здесь на камне, и поспать хоть полчаса. Может и правда? Отойти чуть-чуть назад, в проход, и заснуть. Где-нибудь повыше? Вряд ли Ненавистная надеется увидеть меня в живых? После ритуала Люба-эквы? И долгого моего отсутствия? Наверное, уже забыла обо мне?

«Агирись! Не будь глупой девчонкой!».

Бабушка подслушала мои мысли.

«Я согласен со старой женщиной».

Первый раз согласился с бабушкой Голос богов.

«Это опрометчиво и небезопасно!».

– Ладно, – проворчала я, – я вернусь шагов на десять назад, найду самый высокий камень и лягу спать. На чуть-чуть. Иначе я упаду прямо в ручей. И тогда вам тоже не поздоровится! – пригрозила я, уже почувствовав их возмущение.

Я, едва переставляя лапы, вернулась метров на десять назад. Нашла высокий камень и постаралась запрыгнуть на него. Упала. Постаралась ещё. Скребя когтями по камню, и внутри себя морщась от ужасных звуков, я взгромоздилась на вершину камня и закрыла глаза.

– А вы не спите! – приказала я сожителям. – Караульте. Зря, что ли, я вас на своём горбе таскаю?

Они тихо возмущались где-то внутри меня, что мол, я плохо воспитанная агирись, причём никто из них не обижался на «Касюма» и «старую женщину». Похоже, они нашли общий язык.

Я спала, и мне снился переход через Стикс и Модерах. Он строго смотрел на меня:

– Зачем вернулась? Уходи наверх! – и он махал на меня рукой.

Я старалась ему что-то объяснять, что не могу бросить его и Тюшу, не могу.

Он кричал на меня и сердился. Но его было неслышно, Стикс вспенилась и захлестнула Модераха. Я испугалась и тоже стала кричать. Стикс подбиралась всё ближе и ближе ко мне. Вот, собрав силы, она захлестнула меня громадной волной, и меня швырнуло на камни. Я погрузилась в воды Стикса. Вода закрутилась в водоворот и выкинула меня на сушу. Я шипела, отплёвывалась и тряслась от ненависти.

Я открыла глаза. Кто-то тащил меня за шкирку. Очень быстро тащил. Точнее, даже этот кто-то бежал. Внутри меня кричали и бабушка, и Подарок богов. Точнее, уже не кричали, а просто завывали от ужаса. Я постоянно билась об узкие стены прохода и старалась извернуться так, чтобы увидеть, кто меня тащит и куда.

Единственное, что я увидела – ничего. В таком положении я могла видеть только то что впереди. Но я могла слышать, и я слышала, что нас нагоняла вода. Большая вода, вышедшего из всех берегов Стикса. Шипящая и плавящая всё вокруг вода Стикса.

Ненавистная не забыла меня.

Я виновата во всем

Висеть было неудобно, но я смирилась. В конце концов, сейчас не тот момент, чтобы бороться за свою самостоятельность.

Мы бежали уже минут пятнадцать, и тот, кто меня спасал уже окончательно вымотался. Дыхание стало тяжёлым, и шаг сбивался с ритма. Мы свернули в небольшую пещеру. Пробежали ещё немного и попали в тупик.

«Агирись! Агирись спаси моего Пса».

Надрывалась Люба-эква.

А так вот кто меня тащил!

Пёс устало вздохнул мне в загривок и опустил меня на землянной пол пещеры.

– Давно бы так! – сказала я и вернула себе человеческий облик. – Теперь я тебя спасаю, Пёс!

Я подняла тяжелённого Пса и помогла забраться на самый высокий камень в этой пещере. А сама осторожно выглянула в проход.

Видимо, силы у Ненавистной иссякли. К нам тянулся обессиливший язык кислотного Стикса. Растворяя всё вокруг, но как-то без задора. Лениво.

– Ты покоришься мне, Случайная! – голосом Ненавистной кричал тельхин.

Правда, голос прерывался и не добивался того эффекта, на который рассчитывала Ненавистная. Сложно бояться заикающееся радио. Шипит, икает на каждом слове. Смех, да и только. И тельхин слабый, полупрозрачный с какими-то помехами.

Вдруг полупрозрачный образ тельхина начал таять. Но не так, как раньше – истончаясь. Он корёжился и корчился, и покрывался какой-то мутью. Не буду скрывать, что его мучения я наблюдала с удовольствием. Кто бы это ни был, кто корёжил зловредного тельхина, он действовал мне на руку.

Я вышла из пещеры, чтобы насладиться зрелищем. Тельхин шипел, разъедаемый маслянисто-чёрной плёнкой. Такой, какой было покрыто озеро у деревни Люба-эква.

Кто это?

Ненавистная растревожила мрачного бога смерти?

Интересно. И на чьей он стороне?

Это обиженный древний бог, чей зал смерти в очередной раз подвергся нападению Ненавистной? И он решил расправиться с её тельхином?

Я осторожно, стараясь не вляпаться в кислотные лужицы, прошла в большой пещерный зал. Вскарабкалась на камень и приготовилась, как в кино наблюдать за битвой титанов.

Исход битвы был уже предрешён. Ненавистная проигрывала по всем фронтам. Потому что билась она не на своей территории. Она надеялась, на своё внезапное появление, но не учла того, что местный злобный бог затаил на неё обиду.

А он затаил. Она испортила его любовно собираемый интерьер. Косточка к косточке. Не одно столетие ушло на создание мрачного зала поклонения этому богу. И он, мстя ей за нанесённую обиду, тяжело давил её кислотные воды. Кислота Ненавистной не могла разъесть маслянисто-чёрную жидкость. Всё это шипело, источало омерзительные ароматы и булькало.

Передо мной плескалось огромное озеро всякой мерзости. Каменные своды с трудом сдерживали всё это неистовство богов, натурально плавились и стекали большими каплями. Пожалуй, тут всё скоро провалиться. И геологи потом будут удивляться внезапному провалу, образовавшемуся на месте большой горной вершины.

Ненавистная не могла просто так сдаться. Она впервые встретила такое сопротивление и достойного соперника. Это её сильно задело, как богиню и как женщину. Она стянула сюда все свои силы.

По краю кислотного озера метались все тельхины с испуганными и искажёнными лицами. Их полупрозрачные тела корёжили помехи. Вид был довольно нестабилен. Да и страха и уважения они не вызывали. Хоть и старались делать устрашающие лица.

Я сидела на камне и наслаждалась. Мне бы ещё кресло помягче и попкорн! Я была целиком на стороне мрачного бога. Он спокойно и деловито мочил Ненавистную, не делая скидку на то, что она женщина. И богиня. И красивая женщина и богиня.

Я аплодировала и швыряла мелкие камешки в кислотные воды Стикса. Размахивала руками и кричала «оле-оле-оле!». И очень надеялась, что когда всё это закончится, я не попаду под горячую руку мрачного бога.

Скоро всё было кончено. В середине черно-масляного озёра трепыхалась маленькая лужа кислоты. Тельхины пропали. Ещё пара минут и победа будет окончательной. Но из самой середины кислотной лужицы появилась во всём блеске и негодовании Ненавистная.

Она разъяренно оглядела поле боя и увидела меня.

– Так, это ты погубила мои воды, Случайная! – завопила она. – Погоди, я доберусь до тебя! Пощады не жди! Никакой мирной жизни под греческим небом и мужа тельхина! Я убью тебя! Как убила твою мышь – я просто сверну тебе голову!

Отлично! Я же осталась виновата во всём этом!

Ненавистная пропала в своей кислотной луже с большим всплеском.

На этом битва закончилась. А через несколько минут уже ничего не напоминало о том, что здесь плескалось целое море жидкости несовместимой с жизнью.

Хорошо быть стрекозой

Мы с сожителями на общем собрании решили переждать немного, пока вся суматоха после битвы уляжется. Оба бога успокоятся, и мы тогда сможем, наконец, беспрепятственно пройти это место.

Зал опять был девственно чист. Мрачному хозяину придётся подождать ещё не одно столетие, пока восстановится его интерьер. Но, думаю, у него есть время. Боги никуда не спешат.

Выспавшись под ворчание Люба-эква и Касюма, я проснулась и решила, что пора двигаться. Пёс радостно тыкал меня носом в живот, в ухо, и во всё, что попадётся. Моя кошачья часть страшно протестовала против такого обращения. И лапа сама тянулась дать наглому Псу по морде. Но я собралась, и мы побежали.

Скажу честно, бежать на голодный желудок не так весело. Но проверять, работает ли теперь у меня переносной чум, я не стала в том неуютном месте. Чтобы не привлекать излишнего внимания мрачного бога. Кто его знает, разобравшись с Ненавистной, вдруг он захочет ещё и позабавиться со мной?

Зал мы прошли чуть ли не на цыпочках. По краю, как можно дальше от ручья. Вряд ли Ненавистная повторит свою попытку напасть на меня, после разгрома, но бережёного бог бережёт.

Выглядела пещера странно. Оплавленные скалы, сухой и чистый песок под ногами и мирный маленький ручеёк. Но пить я бы из него не стала. Мы осторожно миновали пещеру, я постоянно оглядывалась и озиралась. И только отбежав на приличное расстояние от неё, я смогла расслабиться и перестать оборачиваться.

Пёс в отличие от меня, обладал более здоровой психикой или более короткой памятью. Он радостно бежал рядом, иногда подпихивая меня носом. Люба-эква иногда на него ворчала, чтобы он не мешал глупой агирись. Глупый агирись на это только хмыкал, но старался не объяснить бабушке, что Пёс её не слышит.

Когда лапы стали заплетаться, и мы с Псом сильно сбавили темп, я решилась на перерыв. Убежали мы уже далеко от той пещеры, и возможно есть шанс, что покинули владения мрачного бога. Я решила попробовать воспользоваться чумом. Мы выбрали подходящее место, я вернулась в человечье обличие и задумалась, а как собственно им воспользоваться? Выкрикивать «чум встань передо мной»? Или опять танцевать танцы с бубнами?

«Глупый агирись!»

Бабушка не выдержала и вмешалась.

«Просто скажи «чум»

– Чум, – просто сказала я.

И он появился! Хорошо, однако, быть почти богом! Очень удобно.

Пёс обрадовался родному чуму и с лаем носился вокруг него. Из чума пахло варёной олениной. Мы не стали дожидаться приглашения от Люба-эквы войти в дом. Зашли, по-братски разделили еду с Псом и решили ещё немного поспать. Я пыталась вспомнить, про Стрекозу, что лето красное пропела и всегда ей был готов и стол и дом. Но не вспомнила. Хорошо быть стрекозой. Только об этом и успела подумать я и заснула.

Так мы бежали довольно долго. Бежали, вызывали чум, ели, спали и опять бежали. Я сбила подушечки лап в кровь. И Пёс тоже. Это вам не по траве бегать. Камни немилосердны. Когда совсем не стало сил бежать, мы с Люба-эквой и Подарком богов, которого я всё чаще стала называть Касюм, решили сделать большую стоянку. Мы целые сутки валялись в чуме и ели оленину. Откуда она бралась? Не знаю. Просто в котле всегда была варёная оленина. Остальное меня не интересовало. Право, боги не должны думать о таких мелочах.

Когда лапы немного затянулись, мы тронулись в путь. И последние два дня, или ночи, я уже давно сбилась в счёте времени, мы бежали. Быстро ставили чум, ели, немного спали и снова бежали. Когда я уткнулась носом в табличку «Грот Романтиков», я поняла, что вернулась домой.

Пермь уже совсем рядом! День пути и я дома. В Кунгурской пещере было темно. Горели только экстренные красные лампочки. Но мне было всё видно и без света. И то, что мне было видно, мне категорически не нравилось. Я пыталась уговорить себя, что это мне кажется, и всё это моя больная фантазия, но я всё равно видела разруху.

Нельзя сказать, что в пещерах как-то особенно чисто или прибрано. Но сейчас – дорожка, выложенная плитами для удобства посетителей, была завалена камнями. Такое ощущение, что кто-то потряс пещеру, как игрушку, и всё, что живописно когда-то в ней располагалось – сломалось. На дорожке валялись куски сталагмитов и сталактитов. Кое-где подземные озёра вышли из берегов, из-за обрушившихся стен. Разруха и запустение.

Когда я бежала вперёд, ещё с мышонком, я видела разные потоки времени одновременно. Они существовали сразу и отдельно друг от друга. Не пересекаясь. Первооткрыватель пещеры с факелом в руках, проходил мимо современных экскурсантов, не тревожа их. Мужчина интеллигентного вида в ватнике, но в шляпе горячо доказывал скучающему партийному работнику, что пещера находится в нетерпимом положении и надо для удобства советских граждан благоустраивать тропы и вход. Тут же разбойного вида мужики, из восемнадцатого века прятали награбленный хабар. Сейчас никого из них не было. Я никого не встретила, пока бежала по пещере.

Я стояла в размышлении, что же могло приключиться в пещере за моё отсутствие, и почувствовала подушечками лап лёгкое дрожание камня. Это были неприятные ощущения. Земля нервно дрожала, передавая мне своё волнение. Хотелось забиться в нору, или куда-то убежать. А ещё хотелось душераздирающе выть.

Точнее, нет, не выть. Выл рядом с безумными глазами Пёс. А я шипела. Хотелось бежать хоть куда, лишь бы бежать.

Древние инстинкты подсказывали мне, что это землетрясение. Но Уральские горы не трясёт уже ни один миллион лет. Этого не может быть. Это самые старые горы на земле! Их уже и за горы-то не считают! Так, сглаженные временем холмы, покрытые лесами. Лишь изредка обнажающие свою каменную сущность.

Пёс стал метаться и биться о камни. Я перестала шипеть и решила вернуть себе человеческий образ. Это, конечно, замедлит передвижение, но поможет справиться с паникой. И мне и Псу.

Я поднялась, с непривычки тут же стукнулась головой о выступ камня. Поймала Пса за ошейник и стала уговаривать его успокоиться. Не знаю, что помогло – мой человеческий вид, или ласковые бессмысленные слова, но Пёс остановился и уже осмысленно посмотрел на меня.

– Спокойно, – я постаралась придать голосу твёрдость, – спокойно, сейчас мы будем выбираться отсюда!

Пёс прижался ко мне, а внутри меня убивалась Люба-эква.

«Мой Пёс, мой смелый Пёс! Не потеряй его, агирись!»

Если б я могла, я бы прижала к себе и Люба-экву, чтобы она не волновалась.

«Вам надо уносить ноги! Мне-то что, я всего лишь Дух всезнания и Подарок богов! Мне не страшны землетрясения, я всегда могу найти для себя сносную биологическую оболочку».

Не выдержал и вспылил Касюм.

Мы с бабушкой одновременно сказали ему «цыц!» и я пошла.

Карабкаться по камням было сложно. Пёс, не везде мог пройти и мне приходилось его затаскивать на большие обломки и помогать спускаться. Продвижение наше затягивалось. Я с тяжёлым вздохом подумала, что неплохо было бы встретить сейчас Синюшку и узнать у неё новости. И выпить бы чаю, размечталась я о несбыточном. Вряд ли бабка Синюшка дожидается нас в своём домике.

Мы дошли до поворота в пещеру, где жила Синюшка. Я не смогла удержаться и решила посмотреть. Как она справляется с землетрясениями? Это был, конечно, лишний крюк, но может быть бабке нужна моя помощь?

«Нет её дома. Я уже посмотрел»

Хмыкнув, сообщил мне Касюм, Дух всезнания.

– Молодец, – проворчала я, и двинулась к дому Синюшки.

Минут пятнадцать мы карабкались по камням. Синюшки дома не было. Как и сказал Касюм, Подарок богов. Но и дома не было. Вместо дома сейчас был огромный осколок камня. Кое-где торчали брёвна, голубенькая занавеска была разодрана обломанным резным наличником. Рядом валялся погнутый самовар.

Проклятая Ненавистная!

Я села на камень и заплакала.

Когда-нибудь я буду смеяться

Пёс тыкал меня холодным носом в лицо. Я отмахивалась и сдувала капли слёз с носа.

«Агирись, надо идти».

Люба-эква сообщила мне это тоном, не допускающим возражения.

Я хотела сказать, что-то резкое, но вместо этого встала и пошла. Пещеру не переставало трясти, и чем дальше я шла, тем толчки становились сильнее.

«Думаю, тебе надо выйти на поверхность. Мне бы не хотелось расстаться с такой биологической оболочкой».

– Сам ты оболочка, – рявкнула я на Касюма, но послушалась.

После очередного толчка, на то место, где мы ещё недавно шли с Псом, упал огромный сталактит, в своде пещеры образовалась большая дыра. Звёздное небо безмятежно заглядывало в пещеру. Спокойствие и тёплый ветер. А я и забыла, что у нас уже настоящая весна. Густой пьянящий запах черёмухи, тяжело стекал вниз, вытесняя сырой холодный подземный дух.

У меня от свежего воздуха закружилась голова, и я схватилась за камень. Он мелко дрожал, где-то внутри горы снова зарождался толчок. Надо бежать.

– Скорее, – я крикнула Псу, развернулась и побежала к провалу.

Наверху есть возможность спастись от землетрясения, а в пещере шансы ничтожно малы. Мы протискивались между камнями, а если не получалось я перетаскивала Пса. Ему было страшно, но он держался и послушно выполнял все мои команды.

Добравшись до провала, я задумалась, а как мы выберемся? Просто так не допрыгнуть. Точнее, я смогу. Если взобраться на упавший сталактит я смогу ухватиться за край и выбраться. А Пёс?

«Агирись!»

Люба-эква заволновалась.

– Бабушка! Неужели ты думаешь, что я его брошу! – рассердилась я на Люба-эква.

Она замолчала, но где-то там, внутри меня горестно вздыхала.

– Пёс, иди сюда! – скомандовала я и закинула Пса на сталактит. – Тебя слишком хорошо кормят, – сообщила я Псу, радостно вилявшему мне хвостом.

Отдышавшись, я забралась на сталактит сама. Места было мало, и бывший сталактит был не очень устойчив. По моему плану мне надо было взять Пса на руки и попытаться вытолкнуть его на поверхность, а потом выбраться самой. Но как взять Пса и подкинуть? У меня нет столько сил. Такое под силу только мужчине. И то, не каждому.

Я смотрела на Пса и прикидывала, как его можно взять на руки, чтобы вытолкнуть на поверхность. Присела, положила его лапы себе на плечи и постаралась встать на ноги. Это оказалось не так-то просто. Сталактит под ногами шатался, Пёс нервничал.

Я выбрала самое устойчивое положение, взяла Пса подмышки и встала. Пёс уткнулся носом мне в ухо и отчаянно сопел. Ему было страшно. Он тяжело дышал и постоянно облизывал свой нос и моё ухо. С Псом на руках я старалась сохранять устойчивость, и совершенно не понимала, как из такого положения у меня получится его закинуть наверх.

Я снова присела, отпустила Пса, чему он очень обрадовался.

– Зря радуешься! – сказала я Псу. – Как вылазить-то будем?

В это время толчок, набиравший силы, где-то внутри горы вырвался наружу. Нас тряхнуло так, что мы кубарем полетели со сталактита.

Я очнулась через несколько минут, мне так показалось, под завывания Люба-эквы.

«Агирись, агирись! Не время валяться на полу, как распутная девка»

Я обиделась на «распутную девку», но согласилась, что на полу валяться не время. Поэтому встала, держась за голову. Приложилась о камень я хорошо.

– Пёс! – позвала я. – Пёс! Не время валяться на полу!

Пса нигде не было. У меня засосало под ложечкой.

– Пёс! – надрывалась я, стараясь не думать о самом плохом.

И услышала поскуливание. Обошла вокруг сталактита, но Пса не увидела. Вокруг были только нагромождения камней, но поскуливание было слышно.

– Касюм, – раздражённо сказала я, – ты Бог всезнания, так скажи мне, где Пёс!

«Положим, что я Подарок богов и Дух всезнания»

– Хватит! – рявкнула я. – Смотри!

«Под камнем»

Пока мы препирались с Касюмом, я превратилась в кошку, и сама нашла Пса. Он был под камнем, и даже жив, и наверняка здоров. Но он был завален грудой камней.

Вернувшись обратно в девку, я стала осторожно разбирать завал, успокаивая одновременно Люба-экву, которая тихо поскуливала во мне и Пса, который тихо поскуливал под завалом.

– Всё хорошо, – говорила я нарочито бодрым голосом. – Правда, всё хорошо, мы все живы, а провал стал больше. Вот сейчас я вытащу тебя Пёс и мы запросто, безо всяких акробатических этюдов сможем выбраться на поверхность.

Минут через десять я задохнулась от нагрузки. Раскидывать камни и беседовать громким и бодрым голосом довольно сложно. Поэтому я молча, закусив губу, оттаскивала камни.

Наконец, я вытащила Пса, ощупала его лапы, голову и тело и даже хвост. В это время он пытался одновременно вылизать мне лицо, вилять хвостом и прыгать от радости.

– Раз ты скачешь, как заведённый, значит, у тебя всё в порядке! – рассердилась я. – Надо двигаться, пока нас снова не завалило!

Надо. Но нет сил встать. Ноги как ватные. Трясутся от перенапряжения и руки и ноги. Нет сил даже смахнуть пот с лица. Я устала! Я больше не могу!

Внутри меня началась истерика. Если б смогла, я бы валялась на полу и била ногами, как трёхлетний малыш.

Я не могу! Всё! К чёрту все игры богов, пещеры и прочие развлечения! Я не могу! Я просто девка, я хочу спать!

Меня так трясло, что я не слышала, что мне кричали Касюм и Люба-эква. Мне было всё равно. Я лягу на камень и мне наплевать, что будет с моей биологической оболочкой.

Пёс вдруг остановился и внимательно посмотрел на меня. Потом оскалился и укусил! Укусил меня!

– Ты, что с ума сошёл! – заорала на него я. – Вот и спасай тебя!

Он снова оскалился и пошёл на меня. Я в бешенстве вскочила, чтобы дать отпор свихнувшемуся Псу.

«Глупый агирись. Умный Пёс поднял тебя на ноги. Теперь беги из пещеры»

– Бежим! – скомандовала я Псу и полезла через провал.

На поверхности была весна. Надрывались соловьи, и одурительно пахло черёмухой. На поверхности не было землетрясения. Была ночь, звёзды и луна. А мы с Псом выбрались из ада.

Отойдя на безопасное расстояние, туда, где нет камней и ландшафт представлял собой унылую и спокойную равнину, я села под черёмухой и закрыла глаза.

Когда-нибудь я буду смеяться над всем этим. Да, лет через десять, вспоминая всё это, я буду помнить только хорошее и смеяться, над тем какая я была дура.

Точно я буду смеяться. Но не сейчас.

Упасть на голову Ненавистной

Я сидела под черёмухой, пока не замёрзла окончательно. Слушала соловья. Я просто сидела и слушала жизнь, обычную жизнь в обычном лесу. Пёс прижался ко мне и спал. С одной стороны, мне было тепло, а с другой уже довольно холодно. Но я всё медлила.

Ощущение физического покоя, тишины и безопасности нарушать не хотелось. Когда ещё выдастся такое? Просто посидеть в весеннем лесу и послушать соловья.

Сожители молчали, но я чувствовала их напряжение. Люба-эква просто изводилась от моего бездействия. А я всё тянула.

Под утро сгустился туман и потянуло сыростью. Я стряхнула приятное оцепенение и встала. Размялась, помахала руками. Есть не хотелось. Надо решить, как добираться до дома.

Если пещеры сейчас недоступны, то придётся добираться обычным путём – по земле. Пешком не вариант, а вот на машине, возможно, получится.

– Ну что, Пес, пошли? – бодро спросила я.

Пёс вскочил, и мы пошли на поиски дороги. Спустившись в город, мы прошли по сонным улочкам с деревянными домиками, потом вышли к центру города. Машин было мало, ранние пешеходы с опаской оглядывались на нас.

Вид, должно быть, у нас был не очень. Скажем честно – мы с Псом были в грязи по уши. И вряд ли нас с удовольствием возьмёт кто-нибудь в попутчики. Ну и ладно. Главное, надо двигаться по направлению к дому.

К обеду мы вышли на федеральную трассу до Перми. Обсохли и приняли более или менее приличный вид. Ну, Пес, по крайней мере, точно. Про себя сказать ничего не могу.

Я шла в красных резиновых сапогах, подарке Тюши, полушубок тащила под мышкой. Мне было жарко и сапоги натирали ноги. Но я ни за что не расстанусь ни с полушубком, ибо в пещерах «ревматизьма», ни с сапогами, ибо то же самое. Я всё же надеюсь, что я доберусь до Перми, и до Тюши с Полозом. И уж там это точно пригодится.

В размышлениях мы миновали пост ГИБДД, откуда на нас с подозрением посматривал лейтенант. Его так и подмывало выйти и спросить у меня документы, или ещё чего-нибудь. Потому что выглядела я как самая настоящая бродяжка. Я не стала его провоцировать, смиренно опустила голову и просеменила мимо, слегка прихрамывая, всем видом изображая покорность судьбе.

Как только мы отошли на порядочное расстояние от поста, я стала голосовать большегрузам, в надежде, что хоть кто-то да смилостивиться и подбросит нас до города. Хотя надежды было мало.

– Эй, садись красавица, подвезу! – затормозил большой и нарядный грузовик, когда я уже совсем потеряла надежду.

Я даже не поняла, что это мне.

– Девушка с собакой! – снова крикнул водитель. – До Перми?

– Да, – обрадовалась я. – До Перми. И что вы меня с собакой возьмёте?

– Вот потому что с собакой и возьму! – улыбнулся пожилой дядька-водитель.

Мы с Псом залезли в кабину. Водитель даже разрешил Псу устроиться рядом со мной на сидение, чему я очень удивилась.

– А почему именно с собакой? – спросила я, как мы тронулись.

– Значит, ты девушка приличная, а не прости господи! – усмехнулся дядька. – Знаешь, их столько по дороге стоит?

– Нет, – удивилась я. – Я первый раз так вот до дома добираюсь, честно говоря.

– Да понятно, – хмыкнул водитель, – видно же девушка приличная, но в трудной ситуации.

– Да, – тут же согласилась я, дядька сам подсказал мне, что ему рассказать, почему я в таком виде и пешком.– Обокрали нас в электричке, вот и идём который день пешком с собакой домой.

– Сволочи, – ругнулся дядька. – Вы, наверное, голодные ребята? Там возьми в сумке пожевать.

– Да, – согласилась я, вдруг почувствовав, что ужасно проголодалась.

И хотя я могла поставить свой переносной чум и наесться до отвала олениной, я без зазрения совести распотрошила сумку водителя и мы с Псом слопали все бутерброды и я выпила половину термоса чая.

– Так у тебя все деньги украли? – спросил водитель, пока я жевала бутерброд.

– Ага, – я согласилась и почти не соврала, ведь денег-то у меня не было.

– Не серчай, много не дам, нет с собой. Поиздержался в дороге, – немного смущаясь, сказал водитель.

– Нет, не возьму, – отрезала я. – Я в Перми живу, мне бы только до города добраться и всё. И я дома. Там бабушка, – непонятно зачем я приплела бабушку, – и зарплата скоро, так что не пропаду. Спасибо.

– Ну и ну, – удивился водитель, – первый раз такую честную вижу!

– Вы мне лучше расскажите, как там в городе? Давно не была, – забыла я, что наврала про зарплату. – Ничего странного не происходит?

– Странного? – хмыкнул водитель. – Странного происходит. У честных девушек всякие поганцы деньги воруют! – рассмеялся он. – А так, не знаю даже, странное это или нет, но в городе плохо стало. Я даже семью увёз. Землетрясения какие-то… это на Урале! Сроду у нас такого не было. И всё по ночам трясёт, понимаешь? Учёные объяснить не могут. Трясёт сильно, но в городе ничего не рушиться. Только иногда провалы случаются, в старом центре, в Разгуляе[5].

– Только там провалы? – почему-то не удивилась я, ведь именно там и протекает моя незабвенная Стикс.

– Только там! – горячо подтвердил водитель. – Но ещё раз ночью потрясёт город и провала как не бывало!

– Ух ты! Обратно затягивается? А потом?

– А потом, снова потрясёт и снова провал!

– Странно, а хоть что-то говорят учёные?

– Говорят, – согласился водитель. – Говорят, что сейсмической активности по ихним счётчикам не наблюдается, вот что говорят, и плечами пожимают, – он выразительно пожал плечами, видимо, как учёные в телевизоре. – Но трясёт же! По ночам трясёт! В старом центре в основном. А мы близко живём, представляешь? На девятом этаже люстра раскачивается! Страшно! Ну, я своих и увёз в деревню. Там не трясёт и этаж первый! – рассмеялся он.

– И правильно!

Часа через два меня высадили в центре Перми. Водитель предлагал взять денег хоть на трамвай, но я отказалась. Пешком пройти оставалось совсем немного. Только вот куда?

Куда мне сейчас идти? В пещеры просто так не попасть. Можно, конечно, попытаться пройти через этот самый провал в Разгуляе, но где гарантия, что он сегодня там есть? Да и потом, можно угодить сразу в неприятности, просто свалившись на голову Ненавистной.

А она и так на меня немного сердита и мне бы не хотелось столкнуться с ней лицом к лицу неподготовленной. Правда, что значит быть подготовленной в моём случае, я не знала. В общем, не хотелось мне падать на голову Ненавистной и всё. Поэтому надо найти способ проникнуть в пещеры незаметно.

Я бомж и я счастлива

Город сильно изменился за время моего отсутствия. Сколько меня не было? Два – три месяца? Ощущение, что целую жизнь.

Упала в подвал я ещё зимой, а вернулась в Пермь в конце весны. Вид, надо сказать у меня был лихой и придурковатый, как говорил Пётр Первый. Чумазая, волосы грязные, одежда – тоже далеко не первой свежести и не по сезону и в придачу большая лохматая собака без поводка и намордника. На меня оглядывались и старательно обходили. Видимо, и запах от меня шёл так себе.

Надо было двигаться. Потому что в таком виде я могла заинтересовать не только офисных зевак, которые повалили на улицы после тяжёлого трудового дня, но и представителей власти. А оказаться в кутузке до выяснения моей личности в планы мои совсем не входило. Документы-то мои остались на съёмной квартире.

Как и вход в подземелья!

Вот куда мне и надо. В свою квартиру. Ладно, в мою съёмную квартиру. Мысль, что там запросто может уже кто-то жить другой не пришла мне в голову.

– Ну, что, пошли? – спросила я на всякий случай Пса.

Город ему не очень нравился. Бегать негде, много чужих людей и запахов. Мы ушли с центральных улиц и стали пробираться дворами. Там меньше людей, машин и вероятности встреть полицию. При переходе через дорогу я держала Пса за ошейник. Он, конечно, воспитанный Пёс и вёл себя пристойно, но в городе никогда не жил и мог испугаться.

К вечеру мы добрались до хрущёвки напротив винзавода. Улица Окулова тем и хороша, что как бы в центре города, но в старом и тихом. Здесь стоят непрезентабельные пятиэтажки. Машин, после того как все разъедутся по домам, мало и прохожих тоже.

Когда я добралась до дома, то серьёзно задумалась: ключей-то у меня не было! Как попасть в квартиру? Я постояла перед подъездом в размышлениях. Телефона, чтобы позвонить квартирной хозяйке тоже не было, впрочем, как и её номера. Ничего не придумав, я решила воспользоваться методом старушки из этого подъезда – подсмотреть в окна.

Мы обошли дом, прошли по тропинке до окон моей квартиры. В квартире продолжали висеть мои шторы и они были не задёрнуты. Я встала на цыпочки, чтобы рассмотреть. Свет нигде не горел, хотя было уже довольно темно. Есть надежда, что там никого нет.

Я подошла к окну, подтянулась за подоконник и заглянула в квартиру уже более решительно. В большой комнате и кухне – никого. Всё стоит на местах, как это было при мне. Все мои вещи в целости. В углу валяются отодранные «с мясом» доски, которыми я заколачивала дверь в маленькую комнату, от крысы.

Я почувствовала спазм в горле. Нет, только не сейчас! Плакать и пытаться проникнуть в свою квартиру не получится! Не время сейчас плакать. Я вздохнула пару раз, стараясь отогнать слёзы.

Спрыгнула и подошла к окну маленькой комнаты. Заглянула. Там тоже ничего не изменилось. Засохшая фиалка и колченогий стул. Так. Так… Если в квартире никто не живёт, значит, она пока ещё моя. Значит, я могу, в принципе, туда зайти, ну хотя бы для того, чтобы взять свои вещи? Могу? Вполне.

– Значит, так, – я присела перед Псом, – я сейчас тебя отведу к подъезду. Ты, как очень умный Пёс, сидишь и ждёшь меня. А я в это время, без подельников совершаю проникновение в квартиру.

Пёс лизнул меня в нос соглашаясь.

– Мне сообщники не нужны. Если что, ты ничего не видел и меня не знаешь. Это и так получается кража со взломом. Хотя, если посмотреть, с другой стороны, там у меня лежит договор аренды квартиры на полгода. И оплачено вперёд за три месяца. И паспорт у меня там, если что… значит, в принципе, я не устраиваю кражи со взломом, а просто попадаю на своё место жительства. Пусть вре́менное, но своё. И пусть странным способом, но так уж мне захотелось! Может я ключи забыла!

Пёс снова лизнул меня в нос.

«Хватит демагогий!»

Не выдержал Касюм, подарок богов.

«Я не знаю, что это за слово, но согласна с Касюмом. Хватит болтать! Залезай уже в квартиру»

Люба-эква поддержала Касюма.

– Вам хорошо! – встала я. – Если, что в каталажку посадят меня! А вы найдёте себе более свободную биологическую оболочку! – закричала я на своих сожителей.

– А ну, пошла отсюда! – закричала уже на меня бабка с верхнего этажа. – Вон, бродяга! Развелось бомжей! Сейчас полицию вызову!

– Всё из-за вас, – прошипела я сожителям. – Если б не орали внутри меня, мы бы уже давно в квартире были.

«Нас неслышно»

Справедливо заметила Люба-эква.

«Я поддерживаю старую женщину»

Сообщил мне Касюм.

– Пошла вон! Я кому говорю! – надрывалась бабка с верхнего этажа.

– Заткнитесь всё! – ответила я сразу всем троим.

Я демонстративно пошла от дома. Про себя прикидывая, что раньше ночи теперь и нечего соваться. Старушки жуть до чего бдительные создания.

Где-то надо переждать всё это время. Тосковать на лавочках мне не хотелось. Во-первых, жёстко, а во-вторых, привлекать своим непотребным видом внимания не хотелось. Я прошла по улице Окулова до Решетниковского спуска. Здесь хоть ещё и центр города и рядом университет, а место глухое. Гаражи, парк, превратившийся в дикий, заросший лес. Ещё ниже к набережной Камы парк становится чуть реже, но всё так же мало посещаем приличными людьми. Да и неприличными, наверное, тоже.

Я выбрала ровный участок, в самом глухом месте, но с видом на Каму и скомандовала «чум!».

К моему удивлению, опять всё сработало! Мой походный чум развернулся, из него уютно пахло супом. Мы с Псом не стали мешкать и быстро расправились с олениной. Потом я заварила себе чай и села на пороге чума любоваться закатом.

Самые красивые закаты в Перми! Если нет в это время туч. А тучи – постоянные спутники нашего города. Небо обложено грязной ватой облаков почти триста дней в году. Но сегодня, ради моего возвращения в родной город погода расщедрилась и выдала потрясающий закат. Небо полыхало. Уходящее солнце поджаривало напалмом лёгкие невесомые облачка и они сгорали во славу искусства и красоты. Когда солнце окончательно исчерпало свои художественные способности и упало в истоме за горизонт, всё небо покрылось муаром серо-буро-малинового цвета. И если вы думаете, что этот цвет такая же какофония, как и его название, то ошибаетесь. Нежнейшие переливы розовых, серых и лиловых оттенков – просто услада для глаз!

Пёс спал, прижавшись ко мне. А я думала, насколько сильно изменилась моя жизнь за последние три месяца! Ещё полгода назад я была замужем, работала по восемь часов в день на скучной работе, потом хлопотала по дому, обихаживая и обустраивая семейное гнёздышко. Женщина с картинки о семейном счастье. Да, вообще, о счастье для женщины.

Большая квартира, налаженный быт, отпуска два раза в год. И тоска. Если б не поступок моего мужа, о котором я узнала случайно, я бы и прожила всю жизнь как во сне.

А сейчас, сейчас я сижу грязная, без маникюра и укладки в чуме, в родном городе, в месте, где бывают только бомжи и бродяги, любуюсь оттенками заката и … да, я счастлива. Несмотря на все потери, боль и разочарования, которые постигли меня за последние три месяца. Я живая. Я люблю, ненавижу и готова биться за свою любовь.

«Сколько патетики!»

Не удержался Касюм, и таки высказал своё «фи» на мои позитивные мысли.

Целую ночь соловей нам насвистывал

К ночи сильно похолодало. От Камы тянуло сыростью. Феерические небесные представления для бомжей закончились, и я зашла в чум. Есть немного времени поспать перед разбойным нападением на квартиру. Этим надо воспользоваться в полной мере. Потому что дальнейшее моё будущее находится в тумане. Если раньше я могла хоть чуть-чуть планировать свою жизнь, то сейчас… сейчас даже трудно представить, что меня ждёт. Раньше стояла цель дойти до сиртя, потом стояли более мелкие цели – выжить, спастись, убежать, поесть и поспать. Потом была цель добраться до Перми с таким же набором маленьких целей – поесть, сбежать, выжить, поспать.

А сейчас? Есть две маленькие цели – дождаться ночи и влезть в квартиру. И всё. А дальше что? Вот спущусь я в подвал? А там? Может быть, несколько вариантов.

Первый и самый ожидаемый – это всё завалено в связи с землетрясениями в центре города.

А второй и все последующие – полная неизвестность.

А третий и последний – меня поджидает там тельхин по приказу Ненавистной. Этот вариант хоть и последний, но его исключать нельзя.

«Хватит болтать, агирись. Спи»

Я сразу представила, как бабушка когда-то стукнула меня по лбу и сказала «спи». Вздохнула. Хорошее было время. Но спать захотелось сразу. Я потянулась и послушно легла на свою лежанку. А Пёс остался у входа караулить.

Проснулась я оттого, что меня тыкал холодным носом Пёс. Я отмахивалась от него, отворачивалась, но тут же будильниками заработали и сожители.

«Вставай, агирись!»

«Ты всё проспишь! Как ты собралась кого-то спасать и побеждать, если спишь без задних ног?»

Ворчал на плебейском языке Касюм, подарок богов.

– Скоро друг мой, ты совсем разучишься говорить «высоким штилем»! – съязвила я. – Без завтрака не пойду!

Мы с Псом наскоро позавтракали. Я налила чай и вышла из чума. Было влажно, прохладно и безумно пахло черёмухой. И ещё соловьи.

«Целую ночь соловей нам насвистывал, город молчал и молчали дома…» сами собой вспомнились строчки романса.

Интересно, вот меня столько времени не было в городе. А мой муж? Вспомнил меня хоть раз? Позвонил? Может быть, искать начал? Он же, всё-таки, любил меня. Ну, или говорил, что любит. Ни в чём нельзя быть уверенной, это я уж точно теперь знаю.

«Боже, какими мы были наивными, как же мы молоды были тогда!»

– Эх, – вздохнула я.

«О чём думает эта женщина!»

Возмутился Касюм, подарок богов.

«И, правда, агирись! Твоё настроение не подходит для больших дел!»

– Чтоб вы понимали! – вздохнула я. – Я вернулась домой, где была когда-то счастлива.

«Тебе казалось, что ты была счастлива»

Ворчливо сказал Касюм, подарок богов.

«А вчера ты была счастлива оттого, что ты бомж, чтобы это слово не значило»

– Да, вы правы! – я выплеснула остатки чая и решительно зашла в чум.

Натянула, как обычно – резиновые сапоги и шубейку. И не оборачиваясь, пошла к своей квартире. Чум с лёгким хлопком свернулся и пропал.

Дойдя до дома, я провела рекогносцировку на местности – обошла дом по периметру. Постояла под своими окнами, заглянула ещё раз внутрь квартиры через окно. Посмотрела, отойдя от дома немного, наверх, чтобы удостовериться, что бабка спит, и я постараюсь не потревожить её чуткий сон.

Потом посадила Пса у подъезда, настрого приказав ждать меня.

– Я тебя, друг мой, натаскалась в пещерах! А запихивать тебя в окно, большая физическая нагрузка для женщины. Ты увесистый мальчик. Ещё неизвестно, что нас ждёт, поэтому будем беречь силы, – я оттягивала неизбежный момент как могла.

Последние секундочки перед взломом квартиры и неизвестности…

Пёс внимательно меня выслушал и остался ждать меня у подъезда.

Я ещё раз осмотрела дом по периметру, посмотрела на окна бабки и всё – отступать было некуда.

«Сними шубу и прикрой им стекло, тогда не будет такого грохота»

Дал дельный совет по взлому Касюм, подарок богов.

– О, – усмехнулась я, но ответила Касюму шёпотом, – ты специалист по взлому? Наконец-то от тебя польза!

Я подобрала обломок кирпича, сняла шубейку и приложила её к стеклу и легонько тюкнула кирпичом.

Но, видимо, очень осторожно. Стекло слегка спружинило и не разбилось.

Я выдохнула и стукнула со всей силы.

Стекло обиженно звякнуло и глухо распалось на осколки.

Я выдохнула ещё раз и прислушалась.

Тихо.

Тогда я отняла шубейку от окна, встряхнула её и натянула на себя. Потом убрала острые осколки, торчавшие из рамы, подтянулась и хрустя разбитым стеклом встала на подоконник.

Ну вот, я и дома. Главное, не отвлекаться и не распускать сопли.

«Молодец, агирись»

Похвалила меня Люба-эква.

Не зажигая света, я пошла к входной двери и открыла её. Дверь открывалась с трудом. Словно её чем-то заклеили снаружи. Толкнув посильнее и разорвав, то чем была заклеена дверь, я вышла в подъезд. Спустилась и впустила Пса. Он обрадовался мне, будто не видел меня несколько дней.

– Ладно, ладно, – проворчала я, – пошли скорее.

Подойдя к квартире, я увидела, что дверь, действительно была заклеена. Как в кино про преступников. На бумажке стояла печать и страшное слово «ОПЕЧАТАНО».

Я не стала разбираться, почему и кто опечатал квартиру, а быстренько зашла и закрыла дверь. Не до вас теперь, не до вас. Всё в очередь.

Пёс бегал по квартире и всё сосредоточенно обнюхивал. А я сразу прошла в маленькую комнату. Закатала линолеум и открыла крышку подвала.

Телефон я оставила у Тюши в избушке, и светить мне на этот раз было нечем. Я включила в комнате свет и посмотрела вниз. Там было, как и в первый раз – темно и влажно. Я спустилась по занозистой лестнице и попыталась повторить Тюшин фокус – взять с пустой стены факел. И у меня получилось!

Подвал не изменился. Сухой, с маленькой отдушиной, единственное отличие – на улице темно и свет не проникал через отдушину в подвал. Но факела было достаточно.

Пёс стоял сверху, свесив голову, и внимательно наблюдал за мной.

В прошлый раз мы пошли сквозь растворившуюся стенку за лестницей. Сейчас стенка стояла на месте, и при ощупывании была очень прочной. Как я ни пыталась тужиться, чтобы она растворилась, как у Тюши, у меня не получалось.

«Ты безнадёжна»

Выдал Касюм, подарок богов.

«Тебя научили ходить сквозь стены»

– Да, я знаю, – рассердилась я, – но собаку не научили!

«Да, но вместе с тобой он пройдёт»

Передразнил мой тон Касюм, подарок богов.

Я выразительно промолчала. Поднялась в квартиру. Оглядела её ещё раз, потушила свет, взяла Пса на руки, и ворча, что его слишком хорошо кто-то кормит, спустилась вниз. И закрыла крышку. Жаль, линолеума не раскатать – это было бы трагично, эпично и ещё чёрт знает как «-чно».

Взяла Пса за ошейник и постаралась пройти сквозь стену. Я прошла, а Пёс – нет.

Вернулась, взяла Пса на руки, ворча про себя, что устала таскать эту чёртову псину на руках, он весит целую тонну и почти в половину меня ростом, прошла!

Я прошла сквозь стену и попала во влажную темноту подземного хода!

Родные подземелья!

– Я пришла! – шёпотом прокричала я, не сумев сдержать волнение.

Не смотри туда!

Мне бы, конечно, хотелось, чтобы меня встретили громом аплодисментов и цветами, ну или хотя бы Тюша вышел из-за угла и обнял меня, но тишина меня тоже порадовала.

Главное, что меня не встречают овациями тельхины с Ненавистной. Значит, у меня появляется мизерный шанс.

Кошкой значительно удобнее передвигаться по пещерам, это я уже знаю. Не бьёшь головой о стены, легче сбежать, если что, и, вообще, удобно, и всё тут.

Я с лёгкостью вернула себе свой любимый облик чёрной кошки. И побежала впереди Пса, на правах хозяйки.

Чувство, что я вернулась домой, переполняло меня. Усы от нетерпения подёргивались, я торопилась скорее, скорее вернутся к Тюше, узнать, что случилось без меня, как Полоз и Модерах.

Думая об этом, я старательно обходила момент, что могу прибежать и… и никого не найти, все погибли, и теперь существует только уральская Греция с правящей Ненавистной.

Я легко ориентировалась во всех поворотах и разветвлениях подземных ходов. По пути встречались разные ходы: почти засыпанные землёй; из старинного красного кирпича и тёмные каменные с высокими округлыми сводами, выложенные из круглых речных огалышей.

Но чем дальше я бежала, тем всё чаще думала, что я не смогу найти никого. Подземелья потрясывало. Я всё ближе подходила к эпицентру землетрясения. Именно из подземелий распространялись толчки, беспокоившие весь город. Но здесь они ощущались как столкновения неимоверных сил, неподвластных человеку.

Вибрация и гул волнами окутывали подземелья. Как и в Кунгурской пещере у меня началась паника. Я оглянулась, Пса трясло, но он упорно бежал за мной. В виде кошки я не смогу противостоять паническим атакам. И не смогу помочь Псу.

Я вернулась в обычный облик девки, погладила Пса и уверенно скомандовала «за мной».

Раньше, несмотря на абсурдность этого заявления, в подземельях была жизнь. Разная и в разных временных потоках. Я это чувствовала и видела. Здесь жили бомжы, бывали лихие люди, как их называл Тюша, и рисковые люди – диггеры. Были и привидения, и ещё какие-то сущности, которыми меня пугал Тюша, но не успел показать.

Иногда я попадала в прошлое и там тоже видела живых людей.

А сейчас – никого.

Совершенно никого.

Ощущение смерти и одиночества.

Куда бы я ни сворачивала – никого не было. Был брошенный хлам, хабар и промозглый холод. Все ушли. И бросили свои пожитки. И в настоящем, и в прошлом. Ушли очень спешно.

А кто-то не смог уйти. Да, иногда встречались брошенные трупы бомжей. И во временных потоках прошлого трупы лихих людей и священников.

В подземельях стоял тошнотворно-сладкий запах смерти. Я старалась обходить места, но один раз, с размаха завернула не туда, и попала в прошлое. Здесь только что произошёл обвал. Рассыпалась каменным горохом стена из огалышей, размером с мою голову. Под грудой огалышей лежал молоденький семинарист с пробитым затылком. Он погиб совсем недавно. Сжимая в руке запрещённый к прочтению семинаристам томик бесовской книги – философии. Испуганный и уже остекленевший взгляд ребёнка, так и не понявшего, что с ним произошло.

Я подошла и закрыла ему глаза. Совсем юный мальчик. Только-только начали пробиваться усы, нежная, почти девичья кожа, уже мертвенно-бледная.

Из запрещённой книги торчал уголок фотографии. Я вытащила её. На фотографии была гимназистка, с вьющимися волосами и ямочками на щеках. Несмотря на строгую форму гимназистки и парадную позу на фотографии, чувствовался её едва сдерживаемый смех. Сложно не влюбиться в такую барышню.

Я спрятала фотографию обратно в книгу. Возможно, его и найдут в прошлом, и вернут карточку смешливой гимназистке. И она будет грустить о нём, хотя бы недолго.

Я вернулась обратно из этого потока. Погладила Пса, присела рядом и прижалась к нему.

Подземелья стали царством смерти.

Мне было необходимо почувствовать рядом живое существо. Я уткнулась в шею Пса и заплакала. Шанс найти хоть кого-то живым становился всё меньше.

Пещеру вновь сотряс глубокий толчок. Пёс дёрнулся от испуга. Поворот, откуда мы только что вышли, завалило полностью.

– Пошли, – вздохнула я, подумав, что семинариста, наверняка теперь не найдут и смешливая гимназистка так и не узнала ни о его любви, ни о его смерти.

Двигаясь всё ближе к эпицентру толчков, я иногда сбивалась с пути. Некоторые, знакомые мне проходы были завалены и приходилось идти в обход.

Наконец, я нашла тот поворот, от которого тянуло сквозняком. Это подземный водяной путь, ведущий в дом купца от самой Камы. По этому пути доставляли товар прямо на лодках.

Богатый, видно, купец, был, коли такой ход вырыл, в который свободно лодка с парусом входила.

В прошлый раз, когда мне Тюша показывал эту лодку, от паруса остались одни лохмотья, борта уже прогнили, и держалась она на плаву на честном слове.

Лодка была расстреляна в упор. Лихие люди не миндальничали. Нападали, убивали и уносили всё, что могли.

Я решила заглянуть в ход. Не знаю, что меня подтолкнуло на это. Пройдя немного, я вышла на маленькую площадку. Внизу плескалась вода и покачивалась новая лодка. Новая! Я опять попала в прошлое. Неужели все потоки прошлого и настоящего перемешались настолько, что я как в Кунгурской пещере в одном месте могу видеть всё сразу?

Но я попала опять в момент, когда произошло всё самое страшное. Лодка была не так давно расстреляна. Ещё пахло порохом. На маленькой пристани, где была причалена лодка, лежал убитый купец.

В лодке расстрелянные работники. Часть товара, доставленного с Камы, была уже выгружена на пристань. Беспощадно вспоротые мешки, просыпанная крупа и кофе. Смерть и разруха.

Я схватила Пса за ошейник и поволокла из этого прохода.

Скорее, скорее бежать отсюда. Туда, где есть хоть кто-то живой! Уже неважно кто!

Ещё несколько поворотов – и я везде натыкалась насмерть. Причём смерть произошла недавно и неважно, в каком временном потоке. Я приходила в тот самый момент.

Мне хотелось бежать не разбирая дороги. Я сбилась с пути, натыкалась на завалы, камни, стукалась головой, запиналась и падала. Ужас окружал меня со всех сторон.

«Не смотри туда!»

Приказал мне Касюм, подарок богов.

И я, конечно же, посмотрела.

На большом камне поджав под себя одну ногу и беспечно болтая второй, сидел Саша. В яркой полосатой шапочке. И улыбался.

Меня нельзя убить

Я смотрела на Сашу и плакала. И не могла пошевелиться. Я хотела его обнять, прижать к себе и почувствовать живого и любимого мной человека.

Пёс вёл себя странно. Он поскуливал и прятался за меня. Наверное, Саше грозила опасность! Он так беспечно сидит в пещере, а вокруг полно смерти и разрушения! Скоро пещеры опять начнёт трясти!

– Саша! Саша! Какое счастье, что ты жив! Я не верила, не верила, что ты погиб! Надо бежать отсюда!

– Зачем? – улыбнулся Саша. – Глупая, – он надменно посмотрел на меня, – какая же ты глупая девка…

– Саша… – я не могла понять, как реагировать на это.

Маленький мальчик, которого я нашла в пещерах, которого я спасала, а он спасал меня, не давая мне замёрзнуть, говорил мне такое.

– Саша… я не понимаю тебя, – медленно проговорила я. – Как ты оказался здесь? И как ты смог выжить?

– Я не понимаю, почему с тобой так все носятся? Ты же дура, – спокойно сказал Саша, изучая меня как насекомое под микроскопом.

Странно и тревожно было видеть на милом, добром лице Саши такое выражение – брезгливости, лёгкого интереса и надменности. Ещё странно было то, что такие выражения несвойственны детским лицам. Возможно, это так не шокировало бы, если бы передо мной был человек старшего возраста. За сорок. Уже побитый жизнью, умудрённый и озлобленный. Но не мальчик десяти лет.

– Та старуха гораздо умнее тебя!

– Какая старуха? – автоматически спросила я, не переставая переживать и размышлять о странной и резкой перемене Саши.

– Которая тебя спасла, – хмыкнул Саша. – Я, конечно, очень надеялся, что ты там и замёрзнешь на этом озере. Но она тебя спасла, – задумчиво сказал он. – Но я её убил! – обрадовался Саша.

– Саша, – ужасаясь, сказала я. – Ты не человек!

– Конечно, – хмыкнул Саша. – Старуха постоянно тебе об этом талдычила. Слишком умная старуха. Она много понимала и чувствовала. И мешала. Зачем она тебя спасла? – разозлился он. – Она меня обманула! – обиженно и совсем по-детски сказал Саша. – Зачем она провела этот ритуал похорон? Зачем? – сорвался на крик он. – Она обманула меня, – уже спокойно констатировал он. – Обманула… а я её убил!

– Наверное, нам пора, – сказала я и стала осторожно отступать к повороту пещеры.

«Этот злой пыпырись убил меня! Мальчика надо наказать»

Рассердилась Люба-эква, до сих пор молчавшая.

– Я бы сказала не пыпырись, а упырысь! Упырь! – разозлилась я от понимания, что Сашка, маленький Сашка, которого я спасала из пещеры, с которым мы спали прижавшись к друг к другу и рассказывали все-все о себе, оказался таким … таким … – Так, кто ты на самом деле? – наконец, спросила я о самом главном.

– Я? Нет! Упырь – это слишком мелко для меня! – довольно хихикнул Сашка. – Тебе правильно говорила старуха, я дух, злой дух! Ну, это если переводить с её ограниченного понимания! – он от радости захлопал в ладоши, как счастливый малыш. – Тебе обо мне рассказывал Тюша! Жаль не получилось его добить… – он притворно вздохнул. – У меня почти получилось подставить этого «прекрасного» Модераха, – он протянул последнее слово кривляясь.

– Подставить? – разозлилась я. – Так, это был ты? Я знала, что Карл Фёдорович не виноват! – удовлетворённо сказала я сама себе, уже не обращая внимания на Сашку. – Пёс, нам пора. Знаешь, когда долго находишься в обществе психически больных людей – можешь заразиться. А оно нам надо?

Я осторожно начала пятиться, чтобы выйти из этого прохода пещеры.

– Так нечестно! – зло и обиженно крикнул Саша. – Так нечестно! Я так долго ждал, чтобы рассказать тебе всё это! Чтобы показать тебе – избраннице богов, какая ты, на самом деле ничтожная и никчёмная дура!

– Саша, ну или как там тебя – злой дух! Завистник богов!

– Я не дух! И не завистник! Я сам бог! Я БОГ! – кричал Сашка и менялся на глазах. Он превращался во взрослого мужчину, даже скорее старого. Его голос гулко разносился по пещерам, вызывая лёгкую дрожь земли. – Я самый старый чёрный бог! Мне нет имени! Я страх, я ужас, я смерть!

Мне и на самом деле было страшно. Надо мной нависал огромного роста мрачный, с глубокими морщинами, с чёрными патлами старик. От него нестерпимо воняло. Он не переставал меняться. Лицо вытягивалось и старело ещё больше. Глаза запали, как у больного человека, череп обтянуло кожей. В руках появился тяжёлый посох. Но эта форма была неустойчива и рябила, как плохой телевизор.

– Я ужас, летящий на крыльях ночи! – автоматически процитировала я какого-то дурацкого мультяшного персонажа, подражая его завываниям.

– Да! – тоном обиженного ребёнка сказал чёрный бог, замерцал и опять превратился в Сашку. – Ещё трудно поддерживать былую форму, – недовольно проворчал он. – Слишком долго я просидел в заточении! Даже эту форму мальчишки и то трудно. А мне нужна энергия, желательно страдания, ужаса и паники, – продолжал ворчать он. – Но приходилось довольствоваться малым. Там бомжа уморишь, тут птичку… то Мыша твоего, – сказал он, внимательно наблюдая за моей реакцией. – У тебя хорошо получалось страдать.

Внутри у меня всё сжалось от злости, хотелось сорваться с места и поколотить этого противного мальчишку. Злого, противного мальчишку. Я вздохнула и сказала:

– Ничего нового. Не хватило сил справиться со мной? Так же как у Ненавистной? Слабаки! – усмехнулась я и для полного уничижения сплюнула на пол.

Где я нахваталась таких дворовых привычек? Но это подействовало. Сашка взбеленился, попытался опять поменять форму, но сил не хватило.

– Я хотел заставить тебя мучиться! Страдать и корчиться от страха и ужаса! – он в отчаянии заколотил кулаками по камню. – Я хотел насладиться зрелищем твоей смерти! Это дало бы мне сил! А как ты страдала на озере! И сдалась! И ведь сдалась! Но эта противная старуха, мне всё испортила! Но я её убил, – задумчиво повторил Сашка.

– Ладно, я всё поняла, мне некогда тут с тобой лясы точить, – сказала я строго. – Пошли Пёс, – я развернулась и пошла, а Пёс обрадованно рванул из этого неприятного места.

– Нет, – Сашка холодно посмотрел на меня, – я ещё не закончил. И не отпускаю тебя, – он топнул ногой и между мной и Псом, обрушилась стена.

Пёс отчаянно лаял и скрёб камни.

– Я умею ходить сквозь стены, – я пожала плечами, стараясь изо всех сил не показывать, как я боюсь за Пса.

– Я знаю, – вздохнул Сашка. – Но ты не уйдёшь. Иначе я убью твоего Пса. Завалю его камнями. Размозжу ему череп, переломаю все лапы и …

– А я убью тебя, – поражаясь своему спокойствия, сказала я.

– Меня нельзя убить, – оторопел Сашка.

– Можно, – я посмотрела ему прямо в глаза и увидела там страх.

Истерики мелкого божка

– Я бог! – закричал возмущённо Сашка. – Меня нельзя убить!

– В последнее время я слишком часто слышу слово «бог», оно не производит на меня никакого впечатления, – отрезала я и отвернулась.

Видимо, всё это надолго. Я голодная и злая. Тихо скомандовала «чум». Он не замедлил появиться, хотя я сомневалась на этот счёт, получится ли меня этот фокус в пещерах. Он встал немного кособоко, упёрся в потолок пещеры, но держался довольно пристойно. Я строго посмотрела на Сашку и зашла в чум.

– Так нечестно! – закричал он на это.

– Я знаю! – сообщила я, отхлёбывая суп.

Невоспитанно отвечать с полным ртом, но невоспитанно насильно оставлять меня в гостях. Поэтому будем считать, что мы квиты.

Огонь в очаге нервно метался.

– Спокойно, – прошептала я Най-ими, и поделилась с духом огня жертвенным мясом.

– Так нечестно! – в истерике кричал Сашка.

Я ему не отвечала. Суп с олениной гораздо интереснее для меня, чем избалованный, психически неуравновешенный ребёнок. Сашка попытался открыть полог чума и дёрнулся, будто прикоснулся к раскалённой сковороде. Най-ими взвилась под потолок, а деревянные божки, стоящие у входа в чум, стали светиться ярко-красным, так что на них было больно смотреть.

– Я шаталась по пещерам бог знает сколько времени, устала, хочу есть и спать. Мне совсем неинтересны истерики мелкого божка!

– Я завалю тебя камнями! – надрывался Сашка.

Раз я ему так необходима, будем торговаться.

– Хорошо, я выйду на порог чума. Буду пить чай и слушать твои бредни. Но ты никогда не сделаешь плохо моей собаке. Ни сейчас, никогда-либо потом. Не убьёшь, не ранишь, не подстроишь так, чтобы она погибла!

«Спасибо, агирись!»

Дрожащим голосом сказала Люба-эква.

– Хорошо, – сквозь зубы ответил Сашка.

– Клянись! – настаивала я, не выходя из чума.

«Требуй с него клятву именем Стикса!»

Прошелестел внутри меня Касюм, голос богов.

– Клянусь, – прошипел Сашка.

«Требуй! Он не сможет её нарушить. Все греческие боги клянутся её именем в серьёзных сделках! Если нарушается такая клятва, они становятся её должниками навечно!»

– Клянись именем Стикса! – потребовала я.

– Нет! – взъярился Сашка.

– Ну, нет так нет, – прокричала я из глубины чума, громко постукивая ложкой о миску с супом.

– Клянусь именем Стикса, – прошипел Сашка. – Но найдётся много охотников убить его, чтобы досадить тебе!

– На охотников найдётся управа! – самонадеянно сказала я.

Налила чай и вышла на порог чума.

– Слушаю, – сказала я и устроилась поудобнее.

– Нахалка и самозванка! Ты даже не богиня, – прошипел Сашка и сел на камень напротив меня, но уже не болтал беззаботно ногой.

– Я слушаю, – напомнила ещё раз я.

– Из-за тебя я забыл, что хотел тебе сказать! – обиженно крикнул Сашка.

– Хорошо, начни сначала. Зачем ты пытался подставить Модераха? – осторожно задала мучивший меня вопрос.

– Модерах это всего лишь пешка, как и ты, – попался на мою удочку Сашка. – Вы все пешки в моей игре! Даже Полоз и Стикс!

– Стикс – сильная богиня! – я подлила масла в огонь.

– Сильная, – со смешком сказал Сашка. – Даже сейчас, когда я не в лучшей форме, я её сделал! Ты же видела! Видела!

– Когда? – честно удивилась я.

– В моём жертвенном пещерном зале! Куда она посмела заявиться во второй раз! И во второй раз уничтожила все жертвы, принесённые мне! А сейчас не так просто скажу я, не так просто добиться, чтобы людишки приносили жертвы богам!

– Это там, где были несчастные лошадки?

– Ну и не только лошади, – гордо сказал Сашка. – Раньше мне приносили человеческие жертвы. А сейчас люди стали слабыми и изнеженными. Приходится довольствоваться прочей живностью. Твоя собака вполне бы сошла на жертву мне, – просительным тоном закончил Сашка.

– Даже не думай! – строго сказала я. – Ты принёс клятву, а это серьёзно, даже в мире богов. А если нарушишь, будешь до скончания веков на побегушках у Ненавистной!

– Не больно-то хотелось жизни твоей собаки, – сплюнул Сашка. – Ещё посмотрим, кто у кого на побегушках будет. И потом ты видела, как я её уделал! Правда, она подумала на тебя, – довольно улыбнулся он. – Поэтому за своё позорное поражение будет мстить тебе! Она обещала! Она обещала над своей кислотной лужей и не сможет нарушить эту клятву! – Сашка довольно захихикал и захлопал в ладоши.

Хлопки отдались гулким эхом по всем пещерам, сотрясениями и обвалами.

– Молодец, молодец, – похвалила его я, чтобы он, наконец, перестал веселиться. Иначе мне уже нечего будет спасать, все пещеры обвалятся и всё на этом закончится. – А для чего ты, вообще, всё это затеял? Сидел себе столько веков тихо мирно, а тут, что? Белены объелся?

– Дура ты, и есть дура! – снисходительно усмехнулся Сашка. – Я сидел, тихо мирно, как ты изволишь выражаться, только потому, что меня замуровали! – он соскочил с камня и забегал туда-сюда по пещере. – Меня! Замуровали в моём капище! И я даже не знаю, кто это был!

– Ну, видимо, кто-то гораздо сильнее тебя, – невинным тоном произнесла я.

– Надеюсь, он умер, – прошипел Сашка и тут же улыбнулся. – Но в мире всегда торжествует справедливость! – он довольно посмотрел на меня. – Всегда! И поэтому глупые и самонадеянные попы, копая свои подземные ходы, наткнулись на меня и выпустили самое большое зло, о коем и не подозревали! – от радости он перешёл на старинный манер. – Молодцы, что и сказать! Молятся, бьются лбами своими чугунными об пол о мире, счастье и любви и сами же выпускают на волю меня! Меня самое большое зло!

– Так себе зло, – хмыкнула я, – пакость мелкая. Упырись. Не дорос ещё до большого.

– Хм, хихикай, пока можешь, – зло усмехнулся Сашка. – Ты даже не представляешь, кто я такой! – он потряс руками, пытаясь показать необъятность своего зла. – Я существовал уже тогда, когда в помине не было твоей подруги Ненавистной и Великий Полоз ещё не вылупился из своего змеиного яйца! Мне тогда уже приносили человеческие жертвы! Уже тогда я был бесконечным злом и ужасом вселенной!

На минуту, всего лишь на минуту, он произнося эти слова, смог вернуть своей прошлый истинный облик, и я содрогнулась от ужаса.

– Ну молодец, – с трудом сглатывая произнесла я. – Горжусь тобой. Хорошо, тебя замуровали демоны, – усмехнулась я потрескавшимися губами, – потом выпустили попы, твоё место сначала занял Полоз, потом тут нарисовалась Стикс. Все заняты дележом твоей земли, и ты полудохлый ничего не можешь сделать. Я правильно поняла?

– Нет! – рассвирепел Сашка. – Да!

– Ты уж определись, – продолжала изводить его я, хотя, честно говоря, мне было страшно, но я чувствовала, что именно эта тактика лишает его сил. Он становился всё меньше, теперь это был мальчик не десяти лет, а лет семи. Маленький и щуплый первоклашка.

– Да! Они думают, что они здесь хозяева и делят свои земли! Пусть пребывают в неведении, пусть думают, что я просто «злое место», – он передразнил Тюшу, – а в это время, я, понимаешь, я сталкиваю их лбами, я играю ими как пешками в своей игре. Сейчас они уничтожат друг друга. Да, прямо сейчас они мутузят друг дружку, со своими людишками, – он усмехнулся, – и мне даже неинтересно кто из них победит. Потому что всё, всё достанется мне!

– Очень умненький мальчик, – вздохнула я. – А зачем тебе нужна я?

– Вот это самый главный вопрос! На чьей ты стороне, на той стороне победа. Понимаешь?

Я кивнула.

– В любом случае не на твоей, – усмехнулась я.

– Да мне всё равно, на чьей ты стороне, – в ответ усмехнулся Сашка. – Ты мне нужна не для этого.

– А для чего? Уж не для того же, что б мы жили долго и счастливо?

– Да, – он согласился таким тоном, что у меня внутри всё сжалось. – Да! Что б долго и счастливо жил… я.

– Слишком много «я», тебе не кажется?

– Не кажется, – сухо сказал Сашка. – У тебя роль простая и незамысловатая. Ты – жертва.

Отлично быть жертвой

Отлично. Давно я не была жертвой. Все как сговорились! В первый раз всё обошлось. А сейчас?

– Ага, – я кивнула, – конечно! Я ведь просто мечтала об этом!

– Да? – радостно спросил меня маленький испорченный мальчик в яркой шапочке. – Ты мне очень поможешь! Я верну свою силу, разгоню весь этот божественный сброд со своей земли, и всё будет по-прежнему: мне будут поклоняться, меня будут бояться и приносить жертвы. Человеческие, – мечтательно закончил он.

– Ты хочешь меня убить? – расстроено спросила я.

– Нет! – успокоил меня ребёнок. – В этом-то вся загвоздка! Ты же бессмертна. Я не могу тебя убить, – он пожал худенькими плечиками. – Ты должна это сделать сама!

Я очень удивилась. Правда. Милый ребёнок просит о такой малости.

– Ты должна сама принести себя в жертву. Желательно при этом побольше мучится, – и он с надеждой посмотрел на меня.

– Такая малость, – я кивнула. – Маленький вопрос: мне-то это зачем?

– Тебе? – удивился Саша, словно его первый раз об этом подумал. – Ты же любишь меня, – совершенно искренне сказал он. – Ты меня спасла. Значит, ты привязана ко мне и испытываешь чувства.

Я не знала, как реагировать на это.

– Знаешь, у меня остыл чай, – я решила взять паузу, чтобы подумать, как выпутаться из этого затянувшегося разговора. – Я заварю свежий и подумаю над твоей просьбой.

– Нет, – печально сказал Саша. – Это не просьба. И тебе уже не понадобится чай. Наш разговор затянулся и мне уже пора. Поставь чашку и приступай. Я могу подсказать тебе самые тяжёлые способы самоубийства.

– Вынуждена тебе отказать, – пожала плечами я. – Мне тоже пора, я слишком задержалась у тебя. У меня есть неоконченные дела.

– Если ты не хочешь делать это сама, я тебя заставлю. Пса, я не могу трогать, я поклялся, – Саша устало вздохнул, – но есть люди, на смерть которых, тебе неприятно будет смотреть.

Мы помолчали. Я думала, как бы мне уйти, желательно тихо, по-английски. А Саша, видимо, размышлял, как уговорить меня исполнить его просьбу. Ситуация была патовая, потому что ни одна из сторон не была готова пойти на уступки.

– Ну, что, – после долгого молчания спросил меня Саша. – С кого начнём? Может быть, с твоего мужа? Я понимаю, не слишком близкий сейчас для тебя человек, вы расстались. Но думаю, тебе будет его жалко.

– Да, – согласилась я, – жалко.

– Лучше бы подошла твоя бабушка, – Сашка внимательно смотрел на меня, ожидая моей реакции, – любимая бабушка, – протянул он. – Булочки с ванилью, добрый и ласковый взгляд, чтение перед сном, – он с нежностью в голосе перечислял мои самые любимые вещи, – но, но к моему большому сожалению она уже сдохла.

– Упырь, – тихо сказала я.

«Не слушай его. Не поддавайся ему. Не слушай его»

В два голоса твердили мне Люба-эква и Касюм, подарок богов.

Это было сложно. При упоминании о бабушке из уст Сашки мне захотелось плакать. Я вдруг почувствовала, как я измоталась и смертельно устала. На меня накатила страшная тоска и я шмыгнула носом.

– Тяжёлая жизнь была у твоей бабушки, – ровным голосом психотерапевта продолжал Сашка. – Война, она потеряла одного ребёнка, потом пришла похоронка на мужа, чуть не погиб второй ребёнок – твоя мать, – Сашка подошёл ко мне, взял меня за руку и заглянул с состраданием в глаза. – Молодец, – он погладил меня по щеке, – всё хорошо. Ты устала, очень устала. Какая девушка выдержит столько? Маникюр не делала, бог знает сколько времени, – он показал мне мои пальцы с обломанными ногтями, – тебе необходимо отдохнуть. Моя девочка, – с интонациями бабушки произнёс он, – моя девочка…

Я выдернула руку, но не удержалась и всхлипнула. Мне нестерпимо захотелось плакать и одновременно избить до крови этого маленького поганца. Расцарапать своими обломанными чёрными ногтями его милое личико.

– Моя девочка, – с наслаждением выдохнул Сашка, – мне хорошо… хорошо… продолжай!

– Гав! Гав! – из-за завала раздался отчаянный лай Пса и царапание по камням.

Я дёрнулась и оттолкнула от себя Сашку. Он упал между камней.

– Проклятый Пёс, надо было убить его сразу! – взъярился Сашка, стараясь подняться.

Я с садистским удовольствием рассматривала, как он пытается подняться и заметила, что вокруг него, между камней, около моих ног мелкими, едва уловимыми ручейками побежал песок. Он возникал из земли и уходил обратно в землю. Сначала это был обычный, светлый песок, какой бывает на речных отмелях. Но постепенно в нём стали появляться золотые искры, и совсем скоро, песчаные ручьи стали золотыми.

Золотоносный ручей стал сворачиваться кольцами вокруг меня. Из мелких, тонюсеньких ручейков сложился один в палец толщиной он вился вокруг меня и складывался в слово «домой». Потом рассыпался и закрутился воронкой вокруг моих ног.

Сашка заворожено смотрел на золотые ручьи и не мог оторвать глаз.

Я тихо скомандовала «чум» и провалилась в золотую воронку, вслед мне неслось обиженное:

– Так нечестно! Вернись!

Пакости это хорошо

Я неслась в золотом песчаном туннеле с хорошей скоростью гоночного автомобиля. Песок окутал меня словно кокон и оберегал от ударов и падений. Рассматривать особенно было нечего и я закрыла глаза. Постепенно движение стало замедляться и меня плавно поставило на ноги.

Песок тонкими струйками сбежал с меня и исчез между досок пола. Я стояла в избе. Вокруг меня в нетерпении прыгал Пёс. Тюша, не смотрел на меня и с серьёзным видом готовил самовар. Аккуратно укладывал щепу, ставил трубу. Что-то напевал и полностью меня игнорировал, хотя было видно, что он улыбается в усы.

– Доброго здоровья хозяину дома, – почему-то сказала я и ещё поклонилась.

– И тебе не хворать, – уже не скрываясь, улыбнулся Тюша. – Вовремя поспела к самовару, значит.

– А сахар Грибушенский ещё остался? – придирчиво спросила я.

– Для дорогих гостей остался, – в тон ответил мне Тюша. – Хватит церемониться-то, садись к столу!

Тут уж я не утерпела, обняла Тюшу и поцеловала в обе щеки. Пёс носился вокруг нас и лаял.

– Добрый Пёс тебе достался. Помощник и защитник! Если б не он, и не нашли бы тебя у этого упыря, – сказал Тюша, наливая мне чай. – Спасибо его хозяйке прежней, значит. Хорошая была женщина.

«Ой, спасибо, спасибо, за добрые слова»

Разволновалась Люба-эква.

– Как есть, так и говорю, – Тюша выразительно посмотрел на меня. – А ты, – он ткнул в меня пальцем, – садись за стол и рассказывай!

– Так я не поняла, а сначала ты с кем общался?

– Доброй женщиной, значит, и общался, не с тобой, – отрезал Тюша.

– Люба-эква её зовут, – сообщила я на всякий случай.

– Понятно, – степенно кивнул Тюша. – Приятно познакомиться.

– А что рассказывать, – сказала я с полным ртом. – Письмо отдала.

– Да знаю я, много лестного о тебе услышал, – серьёзно сказал Тюша. – Молодец.

Я не совсем поняла, каким тоном это было сказано, и правда он так думает или иронизирует, но переспрашивать на всякий случай не стала.

– А у нас как дела? – осторожно спросила я, боясь услышать самое страшное. – А Синюшка как? – спросила я, вдруг вспомнив её раздавленный домик.

– Синюшка, – Тюша вздохнул, – хорошо Синюшка, сейчас в дозоре. Видишь, неспокойно у нас стало сейчас. Стикс распоясалась совсем. Русло меняет как хочет, заливает своей поганой кислотой всё вокруг. Едва сдерживаем, что б наверх не прорвалась, а то людишек помрёт страсть как много.

– Понятно, – как Тюша степенно кивнула я. – Женщина она нервная, переживательная вот и не сдерживается – гневается.

– Неча, гневаться! – рассердился Тюша. – Ишь, разошлась! Чуть Модераха не спалила, что, мол, не оказывает ей знаков почтения и вопче – предатель.

– Это не он! – закричала я, вспомнив, в чём мне признался Сашка. – Не он тебя багром стукнул! Это упырь!

– Я так никогда и не думал. Да, разногласия были у нас, но Карла Фёдоровича – уважаю, не подлец он, – махнул на меня рукой рассержено Тюша. – А упырь этот стравливает нас! Сначала мы не понимали, что есть кто-то третий. Так думали, бабёнка эта Ненавистная тронулась умом-то вот и решила войну затеять. Все гадали, кому выгодно, чтоб война была в подземельях. Понимаешь хоть и не находили мы общего языка со Стикс, но худого мира придерживались. А когда урон стал наноситься обеим сторонам разом – меня вот пристукнули и все подумали на Модераха, потом тельхина любимого, значит, украли у Стикс – задумались. Так и получалось, то одному навредят, то второму. То храм у Стикс разрушат, то домик у Синюшки. То людишек потравят в подземельях, то придушат. Вопчем, обе стороны друг другу пакостят.

– Беда… – задумчиво протянула я. – А сейчас как? Худой мир?

– Война полным ходом, – вздохнул Тюша. – Стикс своих богов привела, греческих. Ходют тут, голые, – недовольно пробурчал он, – но не все пришли на выручку своей Стикс, накопилось, говорят претензий к ней много.

– А наши? – испуганно спросила я.

– Наши, наши тоже есть, – усмехнулся Тюша. – Не зря, значит, ты ходила.

– Сиртя пришли? – удивилась я.

– Менквы, – усмехнулся Тюша. – Под предводительством Урума, твоего знакомца.

– Да ладно! – не поверила я. – Он же меня в жертву принёс Мир-Сунэ-Хуму!

– Вот он их и привёл на помощь! Очень устрашающе выглядят со своими стальными бошками, – хмыкнул Тюша. – И греки эти, голые очень ими впечатляются. Стараются лишний раз не вылазить из своей Греции. Так-то менквы добрые, – неизвестно зачем добавил.

– Я про доброту менквов всё знаю. И на верёвке сидела и на столбе висела. Ну да ладно, главное, пусть они теперь Стикс в жертву приносят. Думаю, она как жертва дороже, чем я стоит, – хмыкнула я. – Правда, Мир-Суснэ-Хум и её отпустит, – вздохнула я, вспомнив вкусный суп в чуме бога, – добрый больно. Ну ладно, это всё лирика, – вдруг вспомнила я. – А война как идёт? Что мы с тобой тут чаи распиваем, когда там, – я махнула в сторону двери, – война?

– Затишье сейчас, – пробурчал Тюша. – Все считают потери и придумывают дальнейшие пакости.

– Пакости это хорошо, – мечтательно пробурчала я и сыто потянулась. – Пакостям надо у Сашки-упыря учиться.

Кто я?

– Так, – стряхнула я сыто-дремотное состояние. – У меня тоже претензий к Ненавистной поднакопилось! – я начала загибать пальцы, считая свои претензии, – Мышонок – раз, Синюшке все озёра попортила – два, любимого моего Мыша уморила – три… Сашка из-за неё погиб… хотя нет. Мыша уморил Сашка, это к нему претензия и что не погиб на озере – тоже к нему претензия, меньше бы пакостил и под ногами мешался! Но и на её счёт тоже претензий предостаточно!

– Сложно-то как у тебя всё, – усмехнулся Тюша. – Как у барыни моей всё записано в книжке «Петьку выпороть за потраву, Сеньку за дерзкий взгляд, Митрия забрить в солдаты за кочервяжность»!

– Я хочу мстить! – насупилась я. – Не будем перечислять, но претензий поднакопилось. Сначала с ней разделаемся, а потом с Сашкой.

– Эк, разбушевалась, – хмыкнул Тюша. – Всё поделила! Первым того, вторым – другого.

– А что, смотреть, как они оба рушат подземелья? Как убивают? И пакостят? Надо же что-то делать! Кто мне все уши прожужжал, что только я смогу решить исход битвы? Зачем ты тогда меня в Стикс пихал?

«Касюм, почему наша агирись так сердится?»

«Кто знает, Люба-эква! Может быть, она боится, что наконец, настало то время, когда следует исполнит свой долг?»

– Так, – я остановилась и прислушалась, – прекратите там обсуждать меня! Мало того, что я вынуждена терпеть вас, как своих сожителей, так ещё вы мне же и кости моете!

– Интересно, – усмехнулся Тюша, – кого ты ещё пригрела, кроме почтенной женщины Люба-эква?

– Того, кто сам напросился, – уклонилась я от ответа.

– Ладно, – согласился Тюша. – Ты, конечно, сила решающая, но не решающая.

– Ещё раз, – помотала я головой.

– Ну, в смысле, что от твоих действий зависит много, но в этой битве решаешь не ты.

– Спасибо, – сказала я и отвернулась.

А потом подумала, встала из-за стола, схватила свою шубейку и вышла из избы.

Сила я не решающая! Ладно… посмотрим ещё. Надо самой разобраться, как тут обстоит дело с войной, с силами противника и прочими военными премудростями. Я ускорила шал. Ладно, ладно! Сам меня отправил, можно сказать, на смерть, а теперь я сила не решающая! Я ещё ускорила шаг. Запнулась и наконец, вернулась в форму кошки, единственную удобную форму для передвижения по подземельям.

Пока я сама с собой обсуждала, как он неправ по отношению ко мне, лапы меня вынесли на берег Стикса. Я притормозила и прервала ненадолго увлекательный диалог с умным человеком. С собой. Спряталась за камень и огляделась.

Было видно, что и здесь прошли землетрясения. Мрачный порядок был нарушен. С той стороны Стикса мерил шагами небольшую площадку Модерах. Стикс за моё отсутствие поменял русло несколько раз, разъедая камень. И сейчас это выглядело не так достойно, как раньше. Река Стикс, перестала быть полноводной и раздробилась на несколько ручьёв. Через каждый ручеёк был перекинут хлипкий мостик, для жаждущих покинуть пределы этого мира и навсегда поселиться в прекрасной солнечной долине Стикса. Но желающих не находилось.

Карл Фёдорович, тяжело ступая, мерно ходил от камня к камню, вздыхал и потирал лоб. Выглядел он неважно.

Я, оглядевшись, осторожно выглянула из-за камня и тихонько мяукнула. Модерах остановился и прислушался. Потом начал ходить снова.

Я вышла из укрытия и перебежала один мостик. Замерла. Прислушалась. У меня ещё ест шанс повернуть. Было тихо. И даже Модерах не обращал на меня внимания.

Я перебежала второй мостик и опять замерла. Потом третий. Замерла. Четвёртый. Замерла. Когда я перебегала пятый и последний мостик, за камнями, отделяющими долиты Стикса от мрачного моста и его придверника Модераха, послышались тяжёлые шаги и бряцание металла.

Я собралась и прыгнула. Если меня застанут на мостике – это будет нехорошо. Очень нехорошо. Прыжок я немного не рассчитала и приземлилась прямо в ноги Модераха. Он от неожиданности резко остановился, посмотрел на меня и точным пинком отшвырнул меня за камень. Я возмущённо пикнула. Дёрнула хвостом и спряталась за камень.

На маленькую площадку вышло два воина. Не совсем голых, как описывал их Тюша, но довольно раздетых. Выглядели они точно так, как рисуют древних греков или спартанцев в учебниках истории за пятый класс. Короткие белые юбочки, с орнаментом вышитым золотом. Сандалии на толстой подошве и куча всякого железа, неимоверно блестевшего, даже без солнца: на ногах, плечах, на голове шлем с высоким гребнем и латы на груди. Всё это бряцало, переливалось и немного скрипело.

В руках доблестные воины держали щиты и копья. В общем, выглядели они, как и положено греческим богам – умопомрачительно. Много голого загорелого тела, много накачанных, переливающихся кубиками и буграми мышц, светлые курчавые волосы, голубые глаза и идеально прямые носы. Хоть скульптуру делай для будущих поколений.

Один из них тихонько ткнул копьём Модераха, чтобы он проникся уважением и сосредоточился на словах, которые сейчас произнесут греческие породистые боги.

Модерах никак не мог сосредоточиться на столь великолепной биомассе. Он старался проверить надёжно ли спряталась эта полудурочная кошка, которая сама пошла в лапы смерти. Видимо, он ещё параллельно размышлял, получится ли зашвырнуть её, то есть меня, обратно за Стикс и как это скажется на длительности моей кошачьей жизни. Поэтому он косил на камень, где сидела я, лицо у него было растерянное, а не подобострастное, каким его надлежало держать при живых богах.

Боги немного гневались и роптали. Поэтому второй воинственный бог топнул ногой, бряцнул железом и ткнул копьём Модераха уже посильнее. Он вскрикнул и обратил на них внимание.

– Прекрасная Ненавистная велела тебе, рабу, явиться к ней. Сейчас.

Модерах склонился перед ними.

– Как прикажет Ненавистная, – он попятился в поклоне, стараясь приблизиться к камню, где была я.

– Как смеешь ты, раб, называть её просто Ненавистной!

Модерах выпрямился и ещё отступил на пару шагов назад, уперевшись в камень, за которым сидела я.

– Прошу простить меня великодушно, – сказал Модерах и поклонился. – Кис, кис, – позвал он шёпотом, оставаясь в глубоком поклоне. Полы поношенного кафтана распахнулись, и я незаметно подошла к нему. – Как прикажет Прекрасная Ненавистная! – одной рукой он подхватил меня, а второй запахнул кафтан. – Как прикажет! – ещё раз повторил Модерах, отвешивая поклоны сиятельным богам.

– Иди! – один подтолкнул его копьём по направлению к тропе, ведущей в долины Стикса.

Модерах не дожидаясь дополнительного приглашения, повернулся и зашагал по тропе. Я удобно устроилась за пазухой у Модераха, помурчала для успокоения. Модерах шёл по тропе немного прихрамывая, и ворчал на меня:

– Откуда ты взялась на мою голову? Что вот теперь с тобой делать? – он остановился и заглянул себе за пазуху, осторожно погладил меня пальцем. – Беспутая ты кошка, как есть беспутая! И что тебя понесло через мостик? И кормить тебя нечем…

– Как же я рада вас видеть, Карл Фёдорович! – промурчала я.

Карл Фёдорович дёрнулся и я чуть не выпала у него из-за пазухи.

– Кто «я»? – осторожно поинтересовался он.

– Ну, – замялась я, не зная, как объяснить, имени мне до сих пор не нашлось – девка, которую Тюша в Стикс спихнул, а вы Мнемозиной отпаивали…

– Девка, – ошарашено протянул Модерах, – ты что же! Зачем? Я ж тебя наверх отправил…

Подарок для Ненавистной

Карл Фёдорович шёл медленно, растягивая время. Я сидела за пазухой и рассказывала ему всё, что со мной случилось. Коротко. Выкидывая все несущественные детали вроде моих переживаний.

Он вздыхал, охал и ругал меня, за то, что я его ослушалась. Иногда я высовывалась, чтобы оглядеться. Уральская Греция сильно изменилась. Это была небеспечная страна под голубым небом с поющими цикадами и долинами засаженными оливами. Небо стало свинцово-серым, таким каким я привыкла видеть его в родном городе. Тяжёлое, давящее небо. В стране, где раньше царило бесконечное лето – настала унылая уральская осень. Оливы облетели, не собранный урожая гнил под деревьями. Цикады умолкли. Вместо них вдалеке раздавались строевые команды. Ближе к горным скалам, почти скрывая белоснежные колонны, раскинулись большие палатки. Перед ними маршировали греческие боги.

Нельзя сказать, что они были лучезарно красивы. Боги были утомлены, измучены и недовольны. А ещё они были в грязи. Поле, на котором они маршировали, представляло собой нормальное русское поле, после затяжных дождей, где-нибудь в конце сентября. Холодно, мокро и мерзко. А, ещё безнадёжно. Погода, пейзаж и настроение богов находились в гармонии.

Когда мы подходили к греческому войску, Модерах застегнул свой кафтан, упихав меня как можно ниже.

– Сиди тихо и не высовывайся! Авось пронесёт, не заметит тебя Ненавистная, – прошептал он.

Я повозилась, устраиваясь поудобнее, так, чтобы мне было хоть что-то видно. Но ничего не получилось. Модерах неспешно дошёл до дворца. Строевые команды звучали совсем рядом, я начала нервничать. Карл Фёдорович прошёл ещё немного и остановился. Поклонился, придерживая меня рукой.

– Приветствую тебя, Прекраснейшая Ненавистная, – пробормотал он скороговоркой нелюбимые слова.

– Приветствую тебя Страж, – усмехнулась Ненавистная.

Раздались лёгкие шаги и она положила руку прямо на меня. – Что ты принёс мне? Доставай!

Модерах покорно растегнул кафтан.

– Кошка? Ты решил мне сделать подарок и отвлечь от грустных мыслей? – она вытащила меня и прижала к себе. – Только мышей у нас здесь нет, – вздохнула она, – но мы найдём чем тебя покормить.

Она развернулась и вошла во дворец. Модерах, тяжело ступая, шёл за ней. Дойдя до зала, где я была прежде, Ненавистная присела на скамью и приказала:

– Докладывай. Что видно с того берега? – устало сказала она.

– Ничего, госпожа. Никто не появляется на том берегу. Уже давно.

– Да, – она опять тяжело вздохнула. – Это-то и плохо. Воинам скучно. Им хочется побряцать оружием и они алчут крови. А все попрятались как мыши! – зло крикнула она. – Даже Полоз! Боится меня?

– Не могу знать, госпожа, – поклонился Модерах.

– Не увиливай от ответа, раб! – топнула ногой Ненавистная.

Я от страха за Карла Фёдоровича неожиданно для себя начала громко мурчать. Ненавистная посмотрела на меня и осторожно погладила.

– Кошки, – протянула она, почёсывая меня за ухом. – Удивительные существа, – тяжело вздохнула, – могут ходить между мирами, и служить проводниками. Их приятно гладить и они успокаивают, – она опять вздохнула, но уже не так тяжело. – Как она попала к тебе?

– Случайно, – пожал плечами Модерах. – Заблудилась или, может быть, искала пищу…

– Случайная, – прошептала Стикс. – Случайная… нет ничего случайного в нашей жизни, всё подвластно Мойрам. Неотвратимая или Прядущая[6]? – она помолчала.– Ладно, иди раб.

Стикс почёсывала меня за ухом. Я оглушительно мурчала, боясь, что она поймёт кто я и вцепится мне в ухо. Теперь уже просто так не убежишь.

– Случайная, – задумчиво повторила Стикс. – Это было бы кстати. Иди раб, – строго повторила она, глядя на Модераха.

Модерах ушёл, кланяясь, тяжело вздыхая, и виновато оглядываясь.

Стикс сидела, задумчиво гладя меня. Молчала и иногда смотрела на грязных измученных богов.

– А знаешь, Случайная, они ведь даже не боги, – вздохнула она. – Так, только герои, – Ненавистная горько усмехнулась. – Ты, наверное, не сильна в наших генеалогических изысках, так вот герои – это дети полубогов. Божественной крови в них чуть, а гонору как у богов. Это всё что мне прислали. Так боги откупились от меня. За все свои нарушенные клятвы они прислали лишь горы мышц!

Она вскочила, и я свалилась у неё с колен.

– Прости, – она обернулась. – Что могут эти люди? Все их геройство заключено лишь в мышцах! Даже ваши страшилища, которые пришли сюда ради тебя и то сильнее их! Понимаешь?

Я неожиданно кивнула. Стикс посмотрела на меня и предложила:

– Может быть, ты вернёшься к естественному виду? Клянусь, что я не сделаю тебе ничего дурного и отпущу тебя, как только ты захочешь покинуть мою страну.

– Если клянётся сама Стикс, значит, она не может нарушить свою клятву? – спросила я.

– Не могу.

Я отряхнулась и поднялась на ноги.

– Надо встретить дорогого гостя, как подобает, – сказала она, разглядывая меня. – Тельхины! – она хлопнула в ладоши. – Накройте стол и принесите подобающую одежду Случайной! – она посмотрела на мой полушубок и сапоги, и добавила. – Если она захочет переодеться в более лёгкие одежды.

Тельхины суетились, подобострастно поглядывая на меня. Выглядели они не очень. Немного полинявшими, как вся уральская Греция.

– А что ты хотела, – Ненавистная проследила за моим взглядом, – на поддержания былого великолепия надо много сил и энергии. А ещё на войну с Полозом. И ещё есть всякие осложнения… – она неопределённо повела рукой.

Тельхины закончили приготовления, и с моего разрешения заменили мне красные резиновые сапоги на лёгкие сандалии. Они осторожно поставили сапоги рядом со скамьёй, где сидела я. Ненавистная жестом отослала их из зала.

– Угощайся, – пригласила она. – Не волнуйся, ты моя гостья сегодня. Всё по-дружески и без подвоха. Я хотела бы обсудить с тобой некоторые вопросы, выгодные для обеих сторон.

– Я слушаю тебя, – внутренне сжалась я.

Я понимала, что она захочет провести со мной переговоры о дальнейшей войне, но имею ли я право принимать решения? Ну, как минимум я смогу передать предложения Полозу. Возможно, Ненавистной легче предложить перемирие мне, чем Полозу? В любом случае война – это невыход.

– Война – это невыход, – озвучила мои мысли Ненавистная. – Надеюсь, ты согласна со мной, как женщина.

Я кивнула, соглашаясь.

– Все эти войны нужны только мужчинам, – продолжила она. – Нам, женщинам подвластны более изящные методы решения проблем. Интриги, красота и дипломатия, – она улыбнулась.

Я кивнула, соглашаясь. Правда, подумала я, что интриги и дипломатия иногда более кровопролитны, чем война. Но, как женщина, я была с ней согласна – война невыход.

– Я хотела бы с тобой, как с равной, – она выделила слово «равной», – обсудить некоторые моменты. Угощайся! Думаю, ты голодна!

Ненавистная налила вина в мой бокал и в свой, сразу отпив из своего. Показывая, что всё по-честному. Потом предложила мне фрукты и мясо. Я отпила, показав, что доверяю Ненавистной.

– Чудесное вино, Стикс! – не удержалась я от похвалы.

– Благодарю, – она улыбнулась. – Ты понимаешь, как трудно мне начать об этом говорить.

Я согласилась.

– Но наша война с Полозом зашла в тупик. Я открываю карты, – она развела руки, показав мне ладони, – с вашей стороны гораздо больше силы. Нефизической, – уточнила она. – Мяса, – она пренебрежительно кивнула в сторону марширующих героев, – больше у меня. Но у вас Полоз, Синюшка, ты и этот, – она дёрнула бровью и неожиданно лукаво улыбнулась, – новый северный бог. Он улыбается всё время, у него такие чёрные глаза, как провалы Аида, и… – она остановила себя, выпив вина, – да, он хорош, как бог.

– Мир-Су́снэ-хум? – уточнила я.

Ненавистная кивнула, чуть покраснев. Я сделала вид, что не заметила.

– Получается, да, – согласилась я. – Думаю, что ты, стоишь пятерых, – польстила я Стикс, – но я с тобой полностью согласна – война принесёт всем больше потерь, чем приобретений.

– Да, – кивнула Ненавистная. – Теперь, раз мы разобрались с напряжёнными моментами между нами, есть ещё один вопрос.

Ненавистная налила ещё вина.

– У меня есть подозрения. Как бы тебе объяснить… – она отпила вина, беря паузу. – Ты уж прости, при всей твоей случайной божественности вряд ли ты способная устроить то, что случилось со мной в далёких и мрачных пещерах, – она вопросительно посмотрела на меня.

– Да, полностью с тобой согласна. Это была не я.

– Я обвинила тебя сгоряча, – продолжила Ненавистная, – но потом, поразмыслив… знаешь, – она быстро взглянула на меня, – под вашим тяжёлым вечно серым небом, – она махнула рукой в сторону выхода, – очень хорошо размышляется. Странно, под небом моей любимой Греции хочется пить и веселиться, наслаждаться жизнью и … – она усмехнулась, – прочими приятными вещами. Надеюсь, он не делал тебе никаких предложений? – Ненавистная ревниво посмотрела на меня.

Я не сразу включилась про кого она говорит. Но потом горячо подтвердила:

– Нет, не волнуйся. Он не в моём вкусе. И я, так понимаю, тоже не в его.

– Так вот, – Ненавистная сделала вид, что мы не обсуждали личные вопросы, – странно, под вашим небом больше размышляется о каких-то совершенно ненужных вещах, – она поджала недовольно губы. – О том, что при всей твоей божественности, ты неспособна на такие подлые вещи. Я способна, – она, немного извиняясь посмотрела на меня. – Я бы именно так и сделала. И что, возможно, есть кто-то ещё. Есть кто-то, кто стоит между мной и Полозом и портит наши отношения.

– Да, – согласилась я. – Есть. Я не так давно об этом узнала.

Дружеская беседа влияет не только на погоду

После долгой беседы, уже почти ночью, Ненавистная предложила мне остаться в гостях до утра. Но я отказалась. Конечно, она сейчас готова вести себя открыто и ищет союзников, но не стоит слишком ей доверять.

Внезапно распогодилось и небо усыпали крупные греческие звёзды. Проснулись цикады и на улице стало теплее.

– Тогда прогуляемся? – предложила Ненавистная. – Вот видишь, как влияет дружеская беседа на погоду в моей Греции?

– Дружеская беседа, Ненавистная, влияет не только на погоду, – философски заметила я.

– Ты можешь называть меня Стикс, – предложила она. – Пойдём, я провожу тебя до реки. Переходить через мост ты теперь можешь сама, без моей помощи, и? знаешь, это даже неплохо. Я буду рада, если ты навестишь меня.

Потом мы шли молча и слушали цикад. Странные отношения между нами – друзья-враги, подумала я. Но это значительно лучше, чем просто враги. Есть вероятность договориться. И выйти из войны с наименьшими потерями. Наших менквов жалко хоть и отправили меня на жертву богу, а всё одно, к ним привыкла, к семиголовым. И греческое «мясо» тоже жалко. Красивые, хоть и не боги. И их любит тоже, наверняка, кто-нибудь.

У мостика мы распрощались, и даже обнялись, под удивлёнными взглядами Модераха. Стикс взмахнула руками и обратившись совой улетела.

– Господи, – Карл Фёдорович подошёл ко мне и недоверчиво посмотрел, – я уж простился с тобой! Всё, думаю, поймёт Ненавистная кто ты и не отпустит.

– Так она и поняла, – согласилась я. – Только вот вовремя я к ней попала. У неё всё плохо, резервы и силы исчерпаны и она готова на переговоры.

– Не доверяй сильно, – сказал Карл Фёдорович. – Сама знаешь, она не богиня справедливости. Её именем, конечно, клянутся даже боги, но она сама, не есть образчик выполнения своих обещаний.

– Да, – согласилась я. – Но думаю, перемирию все будут рады.

– А то ж… – согласился Модерах.

Мы попрощались с Карлом Фёдоровичем и я постоянно оглядываясь перешла мостики. На том берегу меня ждал Тюша. Выглядел он рассерженным.

– Дел у меня больше нет, как за тобой по подземельям бегать! – Тюша посмотрел на меня сердито, из-под кустистых бровей. – Вот что ты за бестолочь! Сама пошла в руки к Ненавистной!

Я наклонилась и поцеловала рассерженного Тюшу в щеку:

– У меня есть хорошие новости! – улыбнулась я. – Ты напоишь меня чаем с сахаром, а я расскажу!

– Ишь чо, – хмыкнул уже не так сердито Тюша, – научилась ужо у Ненавистной торговаться! Пошли.

Маленькая избушка Тюши была полна народа. Вокруг самовара суетилась Синюшка. А за столом чинно восседали Полоз, улыбчивый Мир-Су́снэ-хум, с глазами как провалы Аида, Урум и противный ватный дед сиртя.

– Доброго вечера всей честной компании, – поздоровалась я и поклонилась.

Странно боги влияют на меня. Почему-то в этом обществе я начинаю себя вести церемонно и старомодно.

– Кыш! – обрадовался мне Урум и что-то быстро стал объяснять Мир-Су́снэ-хуму.

– Он, – перевёл мне Мир-Су́снэ-хум, – очень рад, что ты не умерла, когда стала жертвой богу.

– А я-то как рада! – не удержалась я.

– Только не совсем понятно, почему менквы прозвали тебя «Кыш»? – улыбнулся Мир-Су́снэ-хум.

– Когда уважаемые мною сиртя, оставили меня подыхать на запретном поле, – я всё же решила высказать свою обиду, – видимо, для того, что б я замёрзла или была захвачена в качестве домашнего животного к менквам, я первое время отгоняла уважаемого Урума от себя словом «кыш», а он решил, что теперь меня так зовут.

Сиртя нахмурился, но ничего не сказал. А Мир-Су́снэ-хум с удовольствием расхохотался.

– Я представляю маленькую агирись, – сказал он, потирая руки, – как она кричит семиголовому Уруму «кыш»! Наверное, он сильно испугался?

– Наверное, – я посмотрела на Урума, – но только он взял меня подмышку и подарил своей жене. А кстати, – вспомнила я, – божественная Ненавистная велела тебе кланяться. Глаза твои, как бездонные провалы Аида, – я смущённо улыбнулась, – ты произвёл неизгладимое впечатление.

– Не время сейчас об этом говорить, – перебил меня Полоз.

– Простите, Евсей Иванович, – собралась я. – Действительно, не время. Стикс готова к переговорам.

– А вот это, давайте обсудим, – согласился Евсей Иванович.

– Она поняла, что разногласия между нами не так критичны, и что её вполне устраивало то, как было раньше, – начала я. – И с обещанной помощью её очень подвели. Прислали только маломощных «героев», кои не являются богами. Просто «мясо», как выразилась Стикс, которое не идёт в сравнении с воинством Урума. И кстати, повергает героев в шок.

– Хорошо, – согласился Евсей Иванович.

– Она больше сейчас озабочена третьей силой, которая вмешивается в отношения между нами и пакостит всем. Зачем и для чего ей не очень понятно. Я особенно в подробности не вдавалась, что б случайно, чего не выболтать. Силы у неё на исходе, даже на хорошую погоду в своей Греции нет. Небо там вполне уральское, и вообще наступила осень, несмотря на то, что у нас весна. Короче, всё плохо.

– Не будем обольщаться, – подытожил Евсей Иванович. – Но что она готова к переговорам – хорошо. Нечо попросту безвинных людей губить.

– Да! Причём это всё происходит на всех уровнях! – воскликнула я.

– О чём это ты? – удивился Евсей Иванович.

– Ну, как это о чём, – растерялась я. – Вот когда я вернулась в подземелья, я видела, как обвалы происходят и в прошлом, и здесь – сейчас. – Я посмотрела на недоумевающие лица военного совета. – Ну что вы, не были ни разу в прошлом, что ли?

– Прошлое не воротишь, девка, – хмуро сказал Тюша. – Не придумывай.

– Я и тебя видела! – обиженно крикнула я. – Тебя, Тюша, лет двести пятьдесят назад! Помнишь? Как только, ты сюда пришёл за Полозом. Я шла за тобой по пещерам, ты мне показывал и рассказывал, где можно ходить и где нельзя, я немного отстала от тебя, повернула не в тот проход и наткнулась на тебя, молодого.

– Помнишь, – фыркнул Тюша. – Помнишь… а ведь да! Вспомнил, встретил как-то странную девку, ещё сказал, что б шла от греха подальше! Так это ты была?

– Ну вот! – закричала я, чтобы как-то расшевелить замерших сотоварищей. – Ну, что вы так не умеете, что ли?

– Как? – спросил Евсей Иванович. – Между временами ходить, как между стенками? Нет. Я вот могу, быть здесь в человеческом виде. А в виде Полоза я в другом, как сказать-то, в другом мире, куда ни Тюша, никто из людей попасть не может.

– Да, – согласился с Евсеем Ивановичем Мир-Су́снэ-хум. – В человеческом обличии я здесь, в этом течении времени. А когда я лечу золотым гусем, я перехожу в божественный мир. Там нет физического тела. Ну, то есть здесь у вас в мире оно в это время есть – как у Евсей Ивановича тулово Полоза, а у меня золотого гуся, но мы находимся в своём божественном мире в другом состоянии.

– Дак понятно всё объяснил, – сказала Синюшка. – Я вот водой становлюсь там, где людям ходу нет.

– Да ладно, – не поверила я. – Я вот когда возвращалась из своего похода, – опять начала я, – шла и в зависимости от разных подземелий могла попасть в разное время. Понимаете? – чуть не расплакалась я. – В первый раз видела Тюшу, молодого. Потом на меня напали лихие люди, ты мне как раз про них рассказывал, – я посмотрела на Тюшу. – Помнишь? Еле убежала от них. Свернула в другой проход и догнала тебя сегодняшнего. А сейчас, шла и видела… помнишь, мы когда первый раз по подземельям ходили ты мне, Тюша, показывал лодку?

– Да, я её помню, когда она ещё с товаром ходила, новенькую, – согласился Тюша.

– Вот, – воскликнула я. – А я её во второй раз увидела в прошлом. Сразу после того как лихие люди её расстреляли, купца убили и товар забрали. Тоже новенькую, но только что расстрелянную. Там даже порохом пахло. Понимаете? Я тогда вообще много смертей видела, пока шла. Сразу и в сегодняшнем дне и в прошлом. Семинариста вот почти при мне завалило. А ещё, – вспомнила я. – я ещё Карла Фёдоровича видела! Тогда, когда он губернатором был и с каким-то попом встречался! И говорил, что попы подземные ходы рыть начали без согласования с инженерами, и почвы там что-то зыбкие и дорогу в городе у семинарии обрушили, и гневался сильно.

– Да уж, гневлив был батюшка Карл Фёдорович, – усмехнулся Тюша.

– А потом ещё, встретила священника, он всё на меня ругался «бесовским отродьем», и ворчал про книги филозофские. Он шёл, и всё нормально было, а потом повернул за угол и стал прозрачным как привидение, но при этом ворчать не перестал и даже не заметил своего превращения! И ворчал он, – я задумалась, – ворчал он ещё про подземелья, что их зря рыть стали только мол, бесов выпустили на свободу. И потом ещё встретила священников, когда уже с мышом шла! Точно, точно! – вскрикнула я. – Они тогда ещё с жаром обсуждали, что-то про бесовские козни и что скажет на это епископ…

– Да ты к делу давай! – не выдержал Тюша.

– Да, – махнула я на него рукой. – Что после того, как они прокопали ход к семинарии подземный, у них обрушилась стена и там мерзость всякая!

Тюша сердито посмотрел на меня.

– Ну, это, – я от волнения, что нашла что-то важное и никак не могу понять что, стала заикаться. – Нашли в провале этом жертвоприношения человеческие и старые, и новые! В смысле свежие! Ну, в смысле…

– Так вот кто пакостника этого выпустил! – хлопнул по столу Евсей Иванович. – Завсегда я говорил, что где церковники, там и капище! Ну уж не думал, что настолько прав оказался!

Я хочу штопать носки

– Значит так, – в окончании нашего военного совета сказал Евсей Иванович. – Прекращаем споры. И соглашаемся на мир со Стикс. Временный, – с нажимом сказал он, глядя Синюшку. – Понимаю, что ты недовольна, что потравили у тебя много источников. Но если мы будем воевать на два фронта, то проиграем везде.

– И то верно, – поддержал его Тюша. – Надо объединить силы пока со Стикс, чтобы выяснить, как справиться с этим пакостником.

– Получается он тоже из ваших? – осторожно спросила я.– Значит, не врал, когда кричал, что он бог?

– Что значит из ваших? – с ехидцей посмотрел на меня Евсей Иванович.

– Ну, из божественных товарищей?

– Получается, – хмыкнул Евсей Иванович. – Так он и всегда им был. Сколько помню, это капище было всегда. Только вот мелким поганцем, он никогда не прикидывался, – зло закончил Полоз.

– А сколько помните, он когда-то лично присутствовал в подземельях? – уточнила я.

Зачем уточнила – не знаю. Но было такое ощущение, что это важно. Что-то он мне такое говорил. Про форму и про то, почему он сейчас выглядит как мелкий поганец.

– Нет, – сказал Евсей Иванович. – Сколько помню, это сколько я обитаю в этих подземельях, – уточнил он, – капище всегда было замуровано и никого похожего мне не встречалось. А что?

– Что-то он мне говорил, почему он выглядит как мальчишка, – медленно проговорила я, пытаясь вспомнить.

– Вспоминай! – приказал мне Полоз.

– Он сказал, что ему трудно поддерживать даже такую форму, – тянула я ускользающие воспоминания. – Мне было так страшно, что из головы всё повылетело! – расстроилась я.

– Так, – вскочила Синюшка, – отстаньте от девочки! А ты, на, выпей чай, сразу всё и вспомнишь.

Она налила мне горячего чая и усадила рядом с собой.

– А зачем ты ему понадобилась? – спросила она.

– Так ему надо было, чтобы я сама, своими, собственными руками убила себя, – я пожала плечами.

– Ишь, чо удумал, стервец! – фыркнул Тюша.

– А зачем? – на меня внимательно посмотрел Мир-Су́снэ-хум. – Жертва?

– Зачем… – тянула я, – что-то он мне объяснял. Что-то про то, что ему не хватает энергии ужаса и паники. И я ему нужна как жертва! Да! Точно! – закричала я. – Точно! Я всё вспомнила! Он сказал, что его замуровали, неизвестно кто и очень-очень давно! Кто-то смог замуровать его в его же капище. А откопали его попы, случайно, – я пожала плечами. – Вот так.

– Жертва, – протянул задумчиво Мир-Су́снэ-хум, – чтобы восстановить своё былое могущество. И непросто жертва, а жертва практически божественного уровня. И, мало того, добровольная! Хэх, – хмыкнул довольно Мир-Су́снэ-хум, – умён, поганец. А сейчас он слаб, и не может противостоять нам. Поэтому и делает пакости, стравливая обе стороны, чтобы измотать и добиться преимущества.

– Осталось дело за малым, – сказал Евсей Иванович, – узнать, кто и как его замуровал, – он посмотрел на меня.

В избушке воцарилась тишина. Все смотрели на меня чего-то ожидая.

– Что? – испугалась я. – Что вы ждёте от меня? Что я сейчас вам скажу кто его замуровал? Так я не знаю.

– Но ты можешь это узнать, – проскрипел ватный дед.

– Я? Как? – испуганно спросила я.

– Только ты можешь ходить в прошлое, – просто ответил сиртя. – Значит, только ты можешь это узнать.

«А ведь он прав, агирись»

Сказала Люба-эква.

«Я тоже так думаю. Ты можешь вернуться назад, в прошлое и найти того, кто замуровал этого демона»

Касюм во всём теперь поддерживал Люба-экву.

– И что? – я, как обычно, вслух возразила своим сожителям. – И что я у него спрошу? Ой, милейший, а вы не поможете мне замуровать его снова? – но в этот раз получилось удачно и никто не заметил, что я общаюсь с духами.

– Правильно, – согласился Тюша. – Так и спросишь.

«Нет»

Не согласилась Люба-эква.

«Ты сможешь найти его только во время обряда. В тот момент, когда он будет замуровывать этого упырыся, я тебе помогу. А отвлекать этого хорошего человека нельзя! Иначе обряд прервётся и неизвестно чем всё это закончится!»

«Я согласен»

Поддержал Касюм.

Я сосредоточенно вслушивалась в то, что мне говорила Люба-эква и не обращала внимания на окружающих. А окружающие очень внимательно смотрели на меня.

– Ты совещаешься со своими душами? – осторожно спросил Мир-Су́снэ-хум.

Я кивнула.

– А что нельзя его спросить после этого обряда? – уточнила я.

«Он вообще не должен тебя видеть и знать, что ты его нашла. Ты должна посмотреть, что делает этот хороший человек и потом сделать то же самое»

– Как просто! – возмутилась я. – Значит, я не только должна идти неизвестно куда, но ещё и потом замуровывать этого мерзавца! А если у меня не получится?

– Тогда будет всё очень и очень плохо, – ответил мне Евсей Иванович. – Эта мудрая женщина права.

– И ни в коем случае нельзя вмешиваться в ритуал, – добавил Мир-Су́снэ-хум, – и спрашивать ничего нельзя, и показываться на глаза тоже нельзя! Иначе всё измениться. И в настоящем, и в том безвременье, где мы живём и в нашем божественном мире. Ты поняла? – он строго посмотрел на меня.

Я запаниковала. Это такая ответственность! А если я не справлюсь? И почему, почему опять это должна делать я?

«Только не говори, что ты опять хочешь выращивать герань и штопать носки»

Хором сказали мне сожители.

В реке мертвых времени нет

Да, герань и носки были на данный момент очень соблазнительной перспективой. Тихая, спокойная жизнь без истеричных богов и прочих неприятностей.

Но полная горница божественных товарищей неотрывно смотрела на меня и ждала ответа.

– Ну хорошо, – разозлилась я. – Хорошо!

– Вот и молодец девка! – обрадовался Тюша. – И потом ты сама полезла в подвал. Неча было любопытничать!

– Да поняла я ужо! – передразнила его я. – Больше, если, конечно, жива останусь, никогда ни в какие подвалы не полезу. Зуб даю!

– А вот это зря! – хмыкнул Евсей Иванович. – Зубов не напасёшься.

Я не снизошла до ответа, только зыркнула в сторону Полоза.

– Ладно, не серчай, – он положил мне на плечо тяжёлую руку, – понимаю – боязно. Но Тюша правильно говорит – назвался груздём, полезай в кузов! – он довольно расхохотался и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не упала.

– Беспутые вы! – рассердилась Синюшка, – Это вы так девочку успокаиваете перед таким испытанием! Кто из вас бывал в прошлом? Что, думаете это прогулка? Чем это может обернуться? – она упёрла руки в бока и гневно сверкала голубыми глазами.

– Ну, ты Синюшка, не гневайся, – стушевался Тюша, – понимает Евсей Иваныч, что всё непросто. Думаю, он и сам бы сходил, коли смог. Да я бы сам, первый вызвался идти! – Тюша взволнованно вскочил с лавки.

– Вы бы вот о чём подумали, как вы девочку оберегать будете? – смягчилась Синюшка. – Чай, в прошлое попасть не из избушки выйти! – она требовательно посмотрела на Полоза. – Если она по подземельям бродила и случайно попадала в прошлое, то как она сейчас к этому колдуну выйдет? Всяко разно ей надо будет опять по подземельям бродить и искать вход в это самое прошлое!

– Да, – согласилась я, – у меня всегда случайно получалось.

«Не зря тебя Стикс Случайной назвала. Все-то у тебя случайно получается»

Хмыкнул во мне Касюм.

– Это ты ко мне случайно подселился! – рассердилась я на Касюма. – Ещё неизвестно кто ты такой! Может вовсе казачок засланный!

Касюм ничего не ответил на такое оскорбление, но очень тяжело и обиженно вздохнул. И стал тихо-тихо жаловаться Люба-эква.

Никто из божественной компании мне ничего не сказал, но Евсей Иванович очень внимательно посмотрел на меня. Если б у него было рентгеновское зрение, он бы таким взглядом просветил меня насквозь.

– Так это, – нерешительно начал Тюша, стараясь смягчить неловкую паузу, – надо и вправду придумать, как девку-то защитить в подземельях… вдруг пакостник умыкнёт её опять?

– Я пойду с ней, – проскрипел ватный дед.

Вот именно его, в качестве прикрытия мне бы меньше всего хотелось. Я сердито посмотрела на него.

– Да? – я как Синюшка упёрла руки в бока. – Чтобы я потом проснулась где-нибудь в снегу или там жерле вулкана? Или может быть сразу у Сашки-поганца?

– Это ты зря, – тихо сказал Тюша.

– Да нет, – не согласился с ним ватный дед, – она в полном праве обижаться на меня. Но только я эти подземелья лучше всех знаю, – он посмотрел на Полоза, – уж прости Евсей Иванович, но это наша земля изначально.

– Дак и прощения просить не из-за чего, все знают, земля это ваша и вы всегда можете сюда вернуться. Препятствий никто чинить не станет. Авось не подерёмся, места всем хватит.

– Знаю. Не вернёмся. Но поможем, – проскрипел сиртя.

– Ну, стало быть, завтра и начнём, – решительно сказал Евсей Иванович. – Мы отвлекаем поганца, создаём впечатление, что ты, – он посмотрел на меня, – в избе у Тюши прячешься. Охраняем тебя, стало быть, и днём, и ночью, храним тебя как зеницу ока и делаем вид,что ты есть наше главное оружие.

«Так и есть»

Согласилась Люба-эква.

– Я согласен со старой женщиной, душа которой живёт в тебе, – сказал Мир-Су́снэ-хум. – Ты и есть главное оружие. Если ты не узнаёшь, как его запечатать и не сделаешь это, нас всех ждёт хаос и смерть.

– Умеешь ты поддержать, – хмыкнул Полоз. – До вас, надеюсь, даже в самом чёрном исходе дела он не доберётся.

– Доберётся, – просто сказал Мир-Су́снэ-хум. – Если он наберёт силу, он будет мстить всем и моему народу и народу сиртя.

– Да, – согласился с Мир-Су́снэ-хумом ватный дед.

После этих слов я совсем по-другому посмотрела на обоих.

– Ладно, всё это лирика, – подвёл черту Полоз. – Сейчас ты, – он опять посмотрел на меня, – ложишься почивать, а мы ставим охрану вокруг избы. У входа – Урум и ещё парочка самых сильных, – Евсей Иванович кивнул Мир-Су́снэ-хуму. – И я в дозор. Остальные отдыхать.

Проводив гостей, Тюша не позволил мне даже помочь прибрать посуду. Отправил почивать и плотно закрыл дверь. Я, честно говоря, притомилась за этот день, поэтому и слишком упорствовала. Кто знает, сколько времени, мне придётся плутать по этим подземельям?

«Агирись»

Позвала меня Люба-эква, когда я только легла и закрыла глаза.

– Что бабушка?

«Напрасно ты так с Касюмом. Он хороший мальчик»

– Так раз он мальчик, значит, он не Подарок богов?

«Не будь злой, агирись»

Сердито сообщила мне Люба-эква.

«Нет, бабушка, она права, наша агирись»

– В чём я права? – осторожно спросила я.

«Я расскажу, агирись. Я и правда не Подарок богов»

Сказал Касюм.

«Нет, мой мальчик, я сама всё расскажу»

Твёрдо сказала Люба-эква.

«Касюм, на самом деле Дорасеос. Так его когда-то звали, когда он был обычным греческим мальчиком. Но он не обманул тебя, имя Дорасеос, значит, подарок бога. Так его назвала мама, она очень хотела сына»

– Но… – начала было я, но Люба-эква меня перебила.

«Касюм хороший мальчик. Он старался, как мог помогать тебе. И никогда не делал плохого. По крайней мере, после того как попал к тебе»

– Вот эта оговорка несколько заставляет волноваться, – сказала я.

«Ничего такого, о чём тебе стоит волноваться, агирись»

Строго сказала бабушка.

«Когда он был живым греческим мальчиком, ему приходилось воровать еду. Его поймали и убили. Но он очень переживал о своей маме и дал себе слово, когда умирал, что обязательно выберется из страны мёртвых и вернётся домой. Он не знал как. Но потом увидел в той, мёртвой реке тебя и понял, что ты можешь его спасти»

– А ничего, что сейчас уже XXI век, а Древняя Греция со всеми этими богами и представлениями о Стиксе и прочей ерунде была ещё до нашей эры! – хмыкнула я.

«Ничего»

Возразила мне Люба-эква.

«В реке мёртвых времени нет»

Как на смерть посылаешь

Да… я, конечно, надеялась, что в критический момент Подарок богов мне поможет. А оказалось, что это просто душа греческого подростка, погибшего ещё до нашей эры.

Хотя он мне помог. И не раз. И стекло разбить, не разбудив весь квартал и поддерживал как мог, да советы дельные давал, что тоже немало.

Ну, что, будем обходиться тем, что у меня есть: бессмертие, пока я сама себя не уморю; Касюм с практикой воровства и Люба-эква. С такой кампанией можно горы свернуть, при правильном подходе и некоторой осторожности. С утра и приступим. А пока – спать.

Утром после завтрака, Тюша меня перекрестил, поцеловал и выставил за порог.

– Как на смерть посылаешь, честное слово, – нервно пошутила я. – А где охрана-то моя?

– Тебе и думать про неё не стоит, чтоб не выдать. Охрана есть, и этого достаточно. Сиртя всю жизнь под землёй живут, ходят так, что никому не уследить, – успокоил меня Тюша и ещё раз незаметно перекрестил.

Я сделала вид, что не заметила, но дрожжи в коленках прибавилось. Когда тебя так отправляют на дело, вероятность счастливого конца стремиться к нулю.

Я поцеловала Тюшу, потрепала Пса за ухом и строго-настрого приказала остаться дома.

– Ты уж позаботься о нём, Тюша. Нам с Люба-эквой очень эта собака дорога.

– Не волнуйся.

С этим «не волнуйся» я и вышла из дома. Особенного направления у меня не было, я просто пошла наугад. Направо. Потом повернула налево, иногда внезапно оглядываясь, пытаясь удостовериться, что ватный дед меня всё же сопровождает. Но его не было видно. Для быстроты передвижения я вернулась в свой любимый образ чёрной кошки.

Проплутав минут двадцать, я увидела широкую полосу золотого песка, пересекавшую тропу. Песок, когда я подошла ближе, закрутился кольцами, сложился напутствием – «удачи» и пропал.

Видимо, батюшка Полоз держал всю ночь круговую оборону, что б я могла спокойно выспаться. Такие меры предосторожности дико действовали мне на нервы.

«Агирись! Всё хорошо. Главное, мы с тобой»

Успокоила меня Люба-эква.

Касюм отмалчивался, чувствую себя виноватым.

– У нас прекрасная команда, – поддержала Люба-экву я. – Ты шаман, я бессмертная бестолочь и Касюм специалист по взлому квартир, воровству и пудрению мозгов. Думаю, такой набор качеств нам очень пригодится. Я серьёзно, Касюм.

«Ты не сердишься на меня?»

Виновато спросил Касюм.

– Нет, – тихо ответила. – Зачем? Я, конечно, немного расстроена, что ты не Голос богов, я очень надеялась на твою помощь.

«Мальчик тебе и так помогал»

Тут же встала на защиту Касюма бабушка.

– Да, – согласилась я. – И думаю твои несколько противозаконные умения помогут нам больше, чем разглагольствование богов.

«Вот и молодцы, ребята»

Обрадовалась Люба-эква.

После этого я свернула ещё раз направо, потом ещё раз. Подземелья были пусты и тихи. Даже приведений не было. И как я не плутала, я не могла попасть в прошлое. Я болталась в своём привычном безвременье.

Проболтавшись так несколько часов, я решила пойти ва-банк. И направилась прямо к злому месту. К капищу Сашки. Я понимала, что очень и очень рискую, но сколько можно ходить?

Я подошла к тому отвороту, где болталась лодка, заглянула, в надежде, что смогу попасть в прошлое. Но лодка плавала такая же, как и в первый раз, когда я её увидела. Подгнившие борта, пробитая выстрелами мачта и истлевшие лохмотья вместо паруса.

– Чёрт, – выругалась я. – Очень хотелось, чтобы хоть здесь повезло.

Я вышла в основной проход и направилась к капищу. Шла, осторожно переставляя лапы, стараясь не дышать, хотя понимала, что это бесполезно. Сашку такими фокусами не обманешь. Оставалось только надеяться, что его обманут и уведут как можно дальше от меня остальные.

Перед входом в капище я остановилась. Прислушалась. Вздохнула. И подумала, что если бы было опасно, ватный дед меня предупредил. Успокаивая себя только этим, я заглянула внутрь.

Это была большая пещера. Не сравнить, конечно, с тем залом жертвоприношений, где меня пыталась сжечь в кислоте Ненавистная. Примерно как большая комната. Высокий куполообразный и страшно закопчённый потолок. В середине – очаг, которым давно никто не пользовался. Вокруг какие-то тряпки, мусор и запустение.

На меня никто не напал. Было тихо, прохладно и пахло затхлым. Такой запах бывает в закрытой коморке, где полно́ свалено отслуживших и уже ненужных вещей. Они никогда не понадобятся владельцу, но их зачем-то хранят. Такой запах бывает в квартирах стариков, которые живут одни. Они так давно никому не нужны, и всё про них забыли, до момента, когда надо будет вступать в наследство.

Я постояла прислушиваясь. Было тихо. Ну, здесь-то мне должно повезти! Но ничего не менялось. Я походила вокруг очага. Посидела. Полежала. Всё без толку.

«Может быть, ты не можешь попасть в прошлое, потому что ты кошка?»

Спросил меня Касюм.

– Очень может быть, – прошептала я, всё ещё не решаясь слишком обнаруживать себя.

Я вернулась в человеческий вид. Походила вокруг очага. Посидела. Полежала. Всё без толку. Разозлилась. Ещё походила вокруг очага. И решила подождать удачи. Выбрала место напротив входа, прислонилась к стене и закрыла глаза, стараясь настроится на то, что здесь происходило когда-то давно. Очень давно. Я сосредоточилась внутри себя. Отключилась от всего внешнего.

Постепенно перестала слышать подземелья, ощущать влажный и холодный камень спиной и влажную немного склизкую землю под правой рукой. Перестала ощущать своё тело. Я чувствовала, что погружаюсь. Не физически. Моё тело оставалось на месте, но я погружалась сквозь камень и темноту.

Постепенно темнота стала не такой плотной. Я уловила мерцание огня, там ещё ниже. Я потянулась к нему…

Время не подвластно богам

Я тянулась к огню всем своим сознанием. Старалась изо всех сил. Мои сожители молчали, стараясь не спугнуть моё состояние.

Внезапно земля подо мной дрогнула, и я полетела вниз. Я старалась ухватиться за что-нибудь руками и в то же время не упустить тот слабый мерцающий огонёк. Конечно, не известно где он мерцает и куда я опять свалюсь, но стоит попытаться.

Я хваталась руками за камни, корни, обдирала в кровь пальцы, но всё равно стремительно летела вниз. Падение продолжалось долго. И я уже стала сомневаться в своём бессмертии. При падении с такой высоты, при размозжённом черепе и переломанных костях, даже бессмертный вряд ли выживет. Наверняка есть предел бессмертия? Тем более у того, кто не родился сразу с таким свойством.

Через некоторое время падение замедлилось, и я оказалась в той же пещере, откуда упала. Только здесь полыхал огонь. Вокруг всё было услано шкурами. А я мягко приземлилась на лежанку. Отсветы пламени плясали на стенах и потолке пещеры. Потолок был такой же, как и в пещере, откуда я упала – закопчённый. Вдоль стен, с больным вкусом, если так, можно сказать, были выложены выбеленные черепа животных, чередующиеся с человеческими. Большие и маленькие черепа животных и людей, обращённые к очагу, создавали причудливую волну, прерывавшуюся только у входа в пещеру.

Я спрыгнула с лежанки. Мне очень повезло, что хозяина пещеры не было. Не думаю, что бог смерти был бы рад меня здесь увидеть. Хотя, если боги предвидят будущее, думаю Сашка, а сейчас это очень грозный бог был бы очень рад моему появлению. Нет агирись – нет проблем в будущем.

Но если судить по моим знакомым, то можно сделать вывод – время не подвластно богам. Мне, по какой-то счастливой случайности, доступная одна-единственная функция – я могу попасть в прошлое. Но не могу это регулировать – захотела и попала. Нет, это происходит случайно, никому не ведо́мым образом. Я не могу влиять на то, в какое именно прошлое я попаду. Хотя, было бы удобно – выставил день и час, как в каком-нибудь фантастическом фильме, на часах и опа! Находишься там, где и планировал. На самом деле, всё не так радужно – всё достаётся потом и кровью. Реально потом и кровью. Я блуждаю по пещерам и вот, пожалуйста, свалилась в гости к своему злейшему врагу без предупреждения, ободрав все руки в кровь. И при этом я ещё не знаю, в какое время я попала и как далеко от него находиться время, в которое мне нужно.

В общем, рассуждать о временны́х парадоксах можно сколь угодно долго, но надо уносить ноги. Чтобы не попасть в объятья «любимого» бога. Я выглянула из пещеры. Тихо. Осторожно выскользнула и спряталась за камнем, став кошкой. Маленькой чёрной тварью гораздо легче прятаться в тёмных пещерах. Буду ждать. Он ведь когда-нибудь появится и я попытаюсь определить, насколько точно я свалилась в этот раз.

До появления Сашки я успела поспать, поскучать, передумать очень многое о своей жизни и ещё раз поспать. Но я не пропустила его появления. Его я узнала сразу. Хотя он был совсем в другой ипостаси. Не маленький мальчик, с которым познакомилась я и не дряхлый, но страшный старец, которого он мне показал в последнюю нашу встречу.

Бог. Такой, каким его обычно мы представляем. Вечно молодой, прекрасный и надменный. Он возвращался с охоты и тащил за рог сохатого. Довольно улыбался, предвкушая ужин. Лось был ещё жив, хрипел, а с морды валилась кровавая пена. Он уже не сопротивлялся, совершенно обессиленный.

Бог бросил тушу у входа в пещеру. Скинул шкуру с плеч и зашёл в пещеру. Подбросил дров, я увидела, как огонь вспыхнул с новой силой. Вышел и отрубил голову лосю. И привычными, скорыми движениями начал разделывать тушу. Я закрыла глаза, и если б могла зажала уши, чтобы не слышать эти ужасные звуки вспарываемой плоти и чавкающие, доводящие до дрожжи звуки вываливаемых внутренностей. Запахи крови, кала и смерти были невыносимы.

Я иногда подсматривала за богом, но так, чтобы не видеть кровавое месиво. Бог был счастлив и наслаждался процессом. С удовольствием втягивал воздух, упиваясь запахом смерти и страха. Чёрные длинные волосы падали ему на глаза, прилипали к потному лбу. Он улыбался, хищно показывая белые зубы. Закончив, он выпрямился и с наслаждением облизал пальцы. Кровь сбега́ла по тонкому запястью бледной мускулистой руки до самого локтя.

Выбрав самый большой кусок мяса, бог зашёл в пещеру. Я прождала ещё какое-то время. И решила посовещаться с сожителями.

– Ну и что вы думаете по этому поводу? – тихо спросила я.

«Я думаю, что прежде чем разговаривать, надо убраться подальше отсюда»

Сказал Касюм.

– Соглашусь, – ответила я и с радостью побежала как можно дальше.

Пещеры в основном не изменились. Не было только тех ответвлений и проходов, которые построили люди. Пещеры были пустынны. Отбежав на значительное расстояние, и решив, что отсюда меня точно не услышат, я спросила:

– Ну, так и что вы думаете? Мы точно попали или промахнулись?

«Я думаю – промахнулись»

Сказал Касюм.

«Слишком он молодой и беспечный»

Согласилась бабушка.

«Думаю, когда его замуровали в его пещере, здесь уже обитали люди. И он успел им порядком надоесть, если шаман решился на такой шаг. Это не просто так замуровать бога»

– Я думаю, – хмыкнула я.

«Нет, ты даже не думаешь об этом. Обычно шаман, даже только попытавшийся сделать это, обречён на смерть. А уж у которого это получилось…»

– Люба-эква ты меня порадовала. То есть при любом раскладе я обречена.

«Ну почему? У тебя есть большие преимущества перед шаманом. Ты бессмертна. С тобой я и Касюм»

– Но такой исход вполне вероятен? – допытывалась я. – Почему все самые важные подробности моего задания всплывают в самом конце? Когда деваться, в принципе, уже некуда?

«Вероятен. Даже сильно вероятен. Но есть шанс спастись. И потом, ты бы всё равно согласилась помочь. О чём тогда разговаривать и сожалеть?»

– Да, о чём сожалеть? – саркастически передразнила я Люба-эква. – Только о загубленной жизни.

«Только не начинай про носки и герань»

Рассмеялся Касюм.

– Хорошо, – улыбнулась я. – Тогда нам надо выбираться отсюда. Обратно взлететь мы наверняка не сможем, придётся топать ногами.

«Тогда пошли»

Согласились сожители.

Я начала методично прочёсывать все пещеры, особенно уделяя внимание всем развилкам и поворотам. В любом из них мог оказаться выход в родное безвременье.

Я бродила довольно долго. В животе урчало и лапы уже отказывались повиноваться.

«Можно, наверное, вызвать чум. Но я бы не стала этого делать»

Сказала Люба-эква.

– Да, неизвестно как это сработает в прошлом, – согласилась я.

Когда я уже смирилась с неизбежностью ночёвки в прошлом и стала просто подыскивать себе место для сна, дорогу мне преградила сучковатая палка и мне скомандовали:

– Стой.

Демагогия

У меня от неожиданности подкосились ноги. Но я постаралась идти дальше.

– Стой, говорю, – из-за камня вышел сиртю. – Там опасно. Пойдём другим путём.

Я побрела за ним на подгибающихся конечностях. Ватный дед шёл не оглядываясь, совершенно точно уверенный, что я бреду за ним. Два раза мы заходили за небольшой выступ, а там оказывался маленький тоннель, по которому обычный человек не смог бы пройти. Дед помещался только-только, а я свободно бежала.

Один из таких тоннелей вывел нас прямо к Тюшиной избушке. Ватный дед, не прощаясь, зашёл обратно в тоннель и пропал. Я не в силах возвратиться в человеческий вид, только поскребла лапой в дверь.

– О, маленькая ты моя! – на руки меня подхватила Синюшка. – Иди, иди сюда родненькая! Сейчас накормим, обогреем и спать! Не мужики – изверги! – ворчала она, усаживая меня на лавку. – На, вот водички моей попей, сразу сил прибавится, – Синюшка поставила передо мной блюдце с водой.

Я для приличия лизнула пару раз. Но сил и правда стало больше, и я с удовольствием вернулась в человеческий вид.

– Как я устала, – жалобно сказала я.

– Вот я тебя накормлю сейчас и сразу спать! – Синюшка погладила меня по голове, и мне сразу захотелось плакать. – Завтра никаких гуляний по пещерам! – строго сказала она.

– Хорошо, – я с радостью согласилась, но подумала, чем быстрее всё это закончиться, тем будет лучше.

«Да, да и сможешь вязать носки и выращивать герань»

Рассмеялся Касюм.

Синюшка накормила меня до отвала. На все вопросы она только ойкала, что беспутые мужики уморили девочку. Но я сильно и не сопротивлялась. После ужина я осоловело смотрела на Синюшку и уже ничего не понимала, о чём она говорит. Синюшка глянула на меня и быстро выпроводила спать.

Утром, под причитания Синюшки я снова отправилась на поиски того самого времени, когда шаман замуровывал Сашку. Я, не мотаясь по подземельям, решительно направилась сразу к капищу. На этот раз я не оглядывалась и не искала глазами своего охранника – ватного деда. Я убедилась в его исключительной способности появляться, когда необходимо и быть совершенно незаметным во всё остальное время. Это прибавило мне уверенности.

К капищу я подходила на цыпочках. Осторожно прислушивалась и принюхивалась. Но было всё спокойно. Возможно, его просто отвлекают от меня Полоз и кампания. Внутри капища было, как и вчера тихо и запущено. Я направилась на то место, где мне удалось так удачно провалиться. Просмотрела, прощупала – всё было как обычно. Земля – чуть влажная, камень и никаких намёков на провалы.

Я ещё раз обошла пещеру, попробовала посидеть в разных местах, но всё равно вернулась на вчерашнее место. Вернула себе человеческий облик и стала ждать, настраиваться. Старалась думать одновременно и про Сашку, и про шамана, который смог его замуровать.

Трудно представлять себе человека, о котором ты ничего не знаешь. Можно, говорят попробовать считать информацию о нём с другого человека – которого знаешь ты и знает он. Но вся проблема, что про этого шамана не знает никто. Поэтому я просто представляла его гипотетический образ и его чувство к Сашке. Он должен был его сильно не любить, чтобы решиться на такое. Ведь по словам Люба-эквы, он сразу же погиб после этого.

Интересно отчего?

«Оттого, что он использовал все свои жизненные силы, дурочка»

Грустно сказала бабушка.

«Конечно, шаману жизненных сил намного больше отпущено богами, чем простому человеку. Но они всё равно конечны. А во время такого ритуала шаман выкладывается весь, иначе просто не получится»

– Значит, если я выложусь до последней капли своих бессмертных сил у меня может получиться? – спросила я.

«Может получиться. А может – нет»

Ответила Люба-эква.

Как всегда. На все мои вопросы я получаю уклончивые ответы. Или ответы загадки. Как хочешь, так и понимай.

Ладно, от разговоров ничего не изменится. Я закрыла глаза и стала представлять себе Сашку чуть старше, чем увидела вчера, но младше, чем того страшного старика, которым меня пугал этот вредный мальчишка. И думала про шамана.

Постепенно я перестала ощущать окружающий меня мир, и через какое-то время почувствовала, что проваливаюсь. Но теперь я не стала хвататься за камни, а просто позволила себе упасть. Падение было долгим, но не как вчера. Я также плавно опустилась на меховую лежанку, в том же месте, где я сидела только что в безвременье. Лежанка стала богаче – шкур было раза в два больше. В пещере прибавилось и черепов. Они стояли пирамидами. Большими – из черепов животных. Поменьше – из человеческих черепов, и совсем маленьких – детских. Я содрогнулась при мысли, сколько жертв было принесено этому кровожадному богу.

Но времени на размышления у меня не было. Я слышала, как кто-то подходил к пещере. Шаги были уверенные, тяжёлые. Это был большой человек. Наверняка – бог.

Я возвратилась в форму кошки, и шмыгнула к выходу. Но не успела. У входа стоял мрачный бог. Он обернулся. За ним покорно шла маленькая девочка. Очень испуганная. Совсем одна. Она всхлипывала, но очень старалась не плакать.

Бог посмотрел на неё, устало вздохнул, но это всё он видел уже много раз. Много – много раз.

– Прекрати, – безразлично сказал он.

Бог был старше, чем в прошлый раз. Лет сорока, если мерить человеческими мерками. Или веков сорока, если мерить божественными. Наверное, я не разбираюсь. Но был божественно хорош собой. Но омерзителен. Если бывают такие сочетания.

– На этот раз вам не удастся провести меня, – строго сказал бог. – Я выбрал тебя и тебя всё равно будешь моей жертвой. Иначе я убью их всех. Ты этого хочешь?

– Нет, – всхлипнула девочка. – Я их люблю.

– Дураки. Только людей можно развести на эту несусветную глупость – любовь! – хмыкнул бог и прошёл в пещеру.

В момент, когда он прошёл и оказался на мгновение спиной к выходу, я шмыгнула из пещеры. Девочка увидела меня и улыбнулась сквозь слёзы.

– Беги, – прошептала она мне.

Как же мне захотелось остаться и расцарапать лицо этому мерзавцу! Я бы убила его голыми руками! Правда! Лишь бы спасти её.

«Уходи!»

Прикрикнула на меня бабушка.

«Ты не можешь вмешиваться! Иначе всё рухнет»

Я заставляла себя переставлять лапы, но они не слушались. Как можно оставить ребёнка на растерзание этой гадине?

«Иди сейчас же!»

Ещё раз прикрикнула на меня Люба-эква.

Я покорно выбежала из пещеры и спряталась, как и в прошлый раз, за камнем. Видеть я могла только вход в пещеру. Но слышно было хорошо. Девочка сидела у самого входа в пещеру и горестно вздыхала. Тихонько уговаривала себя быть смелой ради своего народа, который она так любит.

Я вцепилась когтями в землю, боясь, что я не выдержу и сорвусь спасать её. Но я понимала, что делать этого нельзя. Иначе неизвестно чем всё это обернётся. Единственно чем я себя успокаивала – так это тем, что всё это уже произошло. И я знать бы об этом не знала в своём времени. И если б не провалилась сюда.

«Всё это уже случилось», – бормотала я про себя.

И кто знает, как отразиться мой героический поступок? Я, конечно, не фаталист, но, возможно, избежав смерти девочка, случайно, при случайном вмешательстве меня, всё равно погибнет чуть позже? Ведь такое возможно? Чтобы, например, сохранить какой-нибудь дурацкий божественный баланс?

Рассуждая так, я себя успокаивала, но в то же время чётко осознавала, что всё это лишь демагогия.

Все рассуждения – демагогия

Все мои рассуждения – демагогия. И это не успокаивало, а, наоборот, лишь добавляло страданий.

Люба-эква и Касюм в два голоса кричали на меня, стараясь привести в чувство. Только эти голоса и удерживали меня от прыжка.

– Нет, нет, я не могу её бросить! – шёпотом кричала я.

Наверняка я бы сорвалась. И плюнув на все предосторожности, предупреждения, крики Люба-эква и Касюма постаралась бы её спасти. Но в тот, момент, когда мои мышцы напряглись, готовясь к прыжку, я услышала шаги. Шаркающие шаги смертельно уставшего человека.

Я отошла поглубже в тень и стала ждать. Из-за поворота показался старик. Маленький, сгорбленный старик. Весь белый, с длинной белой бородой. Из бороды торчал нос-картошкой и сверкали бледно-голубые глаза. Было видно, что он решился, на что-то очень важное. С таким выражением идут на смерть, осознанно, не ожидая спасения или щедрости врага.

В белые пушистые волосы, окружавшие голову венчиком, кое-где были вплетены маленькие медные украшения, иногда издававшие мелодичный звук. Издалека старик был похож на громадный клок ваты, из которого торчала сучковатая палка. Белый и пушистый.

Но взгляд старика был взглядом камикадзе. Ради своей цели он убьёт всех, даже ценой своей жизни.

Из пещеры ему навстречу вышел бог.

– Ты пришёл, – просто констатировал он. – Ты должен это сделать сам.

– Прошу тебя! – старик упал на колени. – Прошу тебя! Забери мою жизнь! Я готов вынести любые мучения, чтобы доставить тебе удовольствие. Только отпусти её…

– Иди, деда, – из пещеры вышла маленькая девочка. – Иди, ты должен уйти, я сама сделаю всё, чтобы спасти наш народ. Я внучка шамана, и я выполню свой долг. А ты выполнишь свой и спасёшь наш народ.

– Как мило, – радостно улыбнулся мрачный бог. – Мне уже хорошо. Сколько бессмысленной отваги, долга и самопожертвования! Сколько горя и страха! Сколько мучений в ваших жалких душонках.

Шаман тяжело поднялся с колен и посмотрел богу в глаза.

– О, – отшатнулся бог от старика. – Тебе бы побольше сил, шаман, ты бы мог убивать взглядом, – без иронии сказал он. – Но закончим на этом. Возьми свой нож и сделай своё дело.

– Нет! – воскликнул шаман.

– В тот раз ты меня обманул. На этот раз не удастся. Ты вырежешь ей сердце у меня на глазах. А не принесёшь мне в жертву сердце уже умершего ребёнка, как ты сделал в прошлый раз.

Старик сжал зубы и схватился за свою палку так, что побелели костяшки пальцев.

– Нельзя обманывать богов, – сухо сказал мрачный бог. – Я меняю правила. Вы приносите жертву мне, и я сам выбираю кого. И поторопись, мне надоело ждать.

Мрачный бог громко сглотнул предвкушая. Я посмотрела на него. Его лицо исказилось, руки тряслись, он постоянно облизывал губы. Зрачки расширились. Он, не отрываясь, смотрел на старика, впитывая все его горе, страх и ужас. Ему было этого мало. Он жаждал ещё.

– Не тяни, старик! – прикрикнул он, уже почти не сдерживаясь. – Иначе я вырву ей сердце сам. Потом тебе, а потом уничтожу весь твой народ. Хотя, нет. Тебя я оставлю на сладкое, чтобы увидеть как ты проклянаешь себя! – судорожно прошептал он.

Бог-наркоман. Вот он кто. Мерзкий, злобный божок-наркоман. Он живёт только за счёт страха и ужаса своих жертв. Я точно знаю, что я сделаю. Я замурую его в его же капище. Я сделаю это, несмотря ни на что.

«Тебе лучше уйти»

Тихо сказала мне Люба-эква.

«Думаю, видеть то, что будет сейчас тебе не надо. Это лишит тебя сил»

– Как я смогу уйти? – прошептала я. – Бросить их здесь?

«Я тебе уже всё говорила. Тебе нельзя вмешиваться. Ты должна исполнить свой долг в своём времени. И спасти свой народ»

– Да, да, ты права… но…

«Агирись! Если ты погибнешь сейчас, ты никого не спасёшь!»

Прикрикнула на меня бабушка.

«Ты всех погубишь, не только себя. Ты не узнала, как его можно замуровать. Ты не готова к этому. А просто напрыгнуть на него и порвать в клочья, как ты мечтаешь это сделать, ничего не решит! Сейчас же уходи!»

Если бы Люба-эква могла, она бы ещё топнула ногой.

«Ты нашла кто тебе нужен, и теперь сможешь попасть в тот момент, когда он будет мстить этому упырысю. Но мстить он будет подготовленным»

– Да, – согласилась я и пошла вглубь пещер.

Месть плохой помощник

Я плутала по пещерам, пока меня не остановил сучковатой палкой ватный дед.

– Ты знал его? – только и спросила я.

– Нет, – пожал плечиками дед, – это было много веков назад. Даже сиртю не живут столько.

– Но ты знал, что шаман сиртю сделал это? – ещё раз спросила я.

– Да, – согласился дед. – Но ты должна была найти его сама. Моё знание не помогло бы тебе. Это самый великий шаман нашего народа, – сказал сиртю.

– А ты знал, почему он это сделал?

– Он спасал свой народ, – просто ответил дед.

– Он мстил, за свою внучку.

– Месть плохой помощник, – сухо сказал дед. – Тебе пора к Тюше.

Больше он не разговаривал со мной за всю дорогу. И спустя несколько поворотов и тоннелей сиртю вывел меня к дому Тюши.

У входа сидел Пёс и напряжённо вглядывался в темноту. Почуяв меня, он бросился навстречу и повизгивая облизал с головы до лап. Я рефлекторно начала трясти лапами и шипеть.

– Дождался! – из избы вышел Тюша. – В дом не шёл, всё тебя ждал.

– Мы уж думали, всё, пропала наша девочка! – выбежала за Тюшей Синюшка. – Двое суток тебя не было! Я им все плеши проела, окоянным этим бестолочам!

– Ладно, ладно, пришла же она, – виновато сказал Тюша и подхватил меня на руки. – Вертай ужо человечий вид!

– Сейчас водички моей попьёт и будет тогда вертать! – передразнила его Синюшка.

Поставила передо мной блюдце с водой. Я нехотя полакала. Хотя даже это не было сил делать. Я бы легла спать хоть где. Лишь бы спать. Но сил и правда прибавилось. Я вернулась в человечий вид и села за стол. Всё тело ломило, руки тряслись от возмущения на мерзкого Сашку.

– Какой он гад! – только и смогла сказать я вместо приветствия. – Ненавижу его! И отомщу за всё!

– Эх, девка, – тяжело вздохнул Тюша, – месть-то плохой помощник.

– Сговорились с дружком со своим! – запальчиво крикнула я. – А ты знаешь, вот знаешь, что он сделал?

– Да знамо, что, – сказал Тюша, – пакостил как мог.

– Пакостил! – взвизгнула я.

– Покричи, покричи милая, – Синюшка погладила меня по голове. – Легче станет.

– Да, он… – не выдержала я и заплакала.

Синюшка прижала мне к себе и просто гладила по голове. Когда слёзы закончились, я сидела ещё какое-то время, обняв Синюшку. Потом отстранилась и почувствовала облегчение и смущение.

– Вот и ладно, – просто сказал Тюша. – А теперь поёшь и спать.

Я жевала не чувствую вкуса еды, быстро запила чаем и пошла в комнату. Но сон долго не шёл. Перед глазами стояла маленькая девочка «я выполню свой долг». Простые и страшные слова. Маленькие девочки должны играть в куклы и не знать таких ужасных слов. Я вздохнула и повернулась набок.

Утром я встала с ощущением, что сегодня всё получится. Я найду то время, когда шаман законопатил этого мерзкого божка в его пещере. На долгие века. Каким-то образом он заставил его сидеть там и подчинил своей воле. Пусть даже ценой своей жизни, но он выполнил своей долг перед своим народом. Звучит, конечно, страшно патетично, но это именно то, что я чувствовала сейчас. И именно это помогало мне встать с постели, поесть и выйти из избы, несмотря на протесты Тюши и Синюшки.

Пса пришлось привязать в избе. Он никак не отпускал меня и пару раз взвыл от досады.

– Нехорошо это, – насупилась Синюшка. – Не ходи.

– Нет, – сказала я, проверила крепка ли привязь Пса и вышла. – Сегодня я найду то время.

Обернувшись кошкой, я, не мешкая, побежала к капищу. Не заботясь о том, если там Сашка или нет. А вот тем, чтобы его там не оказалось, пусть заботиться Полоз. Даже думать сейчас не хочу, как они это делают. Танцы с бубнами пляшут перед Сашкой или уговорили саму Ненавистную ему демонстрировать танцы живота. Мне совершенно безразлично. Точнее, у меня просто нет на это сил. Даже думать. Просто думать. У меня стоит одна-единственная цель – добраться до нужного времени, всё увидеть, запомнить и вернуться.

Про второй этап, когда я сама буду в роли заклинателя Сашки, я сейчас даже не думаю. Потому что наверняка свихнусь от ужаса, что у меня не получиться и всё пойдёт прахом.

Я добежала до капища, с разбегу плюхнулась на то самое место телепортации в прошлое мелкого пакостного божка, вернула человеческий вид. И уже привычно стала сосредотачиваться на омерзительном боге, на шамане и на том времени, когда происходил ритуал.

На этот раз получилось всё удивительно легко. Только я закрыла глаза и представила себе бога и рядом шамана, как сразу стала погружаться. Не открывая глаз и не хватаясь за камни. Просто позволила себе упасть в нужное время.

Перед тем как опуститься на лежанку и открыть глаза я услышала шёпот.

Укупорить бога

Очень надеюсь, что я попала не в разгар ритуала! Иначе меня замуруют вместе с этим поганцем в капище. Хотя, тут возможны и варианты. Можно ли, например, замуровать в ходе ритуала в прошлом беспутую девицу из будущего? И как отразится это на ритуале?

А ещё сразу возникла картинка, как я выцарапываю глаза этому поганцу.

Всё это промчались у меня в мыслях галопом, пока я открывала глаза и бежала из капища. Мне сильно повезло. Не зная процесса попадания в прошлое, я всё это делала интуитивно, наобум и наугад. И вполне могло так случиться, что, если выкинуть из этого процесса наобум-наугад-интуитивно-везучая бестолочь, хоть одно составляющее всё развалится как карточный домик. Я попаду не туда, или не вовремя, или ещё лучше – прямо свалюсь на этого чёртова бога.

Но размышлять и строить гипотетические теории у меня сейчас нет времени. Кто-то ходит рядом с капищем. Это или пакостный бог, или шаман, или незапланированная сущность. Слишком много «или» в последнее время.

Я привычно шмыгнула из капища и спряталась за камнем. Услышала бормотание и шарканье. Бог так не шаркает. Наверняка уже начался подготовительный этап ритуала. И я попала вовремя!

Из-за поворота вышел шаман. Видимо, прошло много времени, когда я видела его в прошлый раз. Он сгорбился, морщин стало больше. Но ощущение небывалой силы шло от сиртя. Он бормотал и расставлял какие-то фигурки. Маленькие, по виду медные фигурки. Я прищурилась и вытянулась в струнку, чтобы разглядеть. Фигурки не больше спичечного коробка и очень похожие на Люба-эква деревянных болванов, которые стоят в чуме у самого входа.

«Да, очень похожи!»

Согласилась со мной Люба-эква.

«Шаман замыкает кольцо вокруг капища»

Пояснила мне бабушка.

Шаман сиртю приближался ко мне. Видимо, я со своим камнем тоже попадала в круг. Я выглянула и осмотрелась. Надо бы куда-то спрятаться, а то и вправду меня замуруют с мелким пакостником. А это будет совсем несмешно!

Я вышла и остановилась буквально на секунду, размышляя, за каким камнем мне спрятаться, чтобы было всё хорошо видно.

Шаман повернулся в мою сторону.

– Кыш! – зло прошипел он.

Я бросилась, не разбирая за первый ближайший камень.

«Тебя не должны видеть! Ты мешаешь ритуалу и неизвестно как это скажется!»

Рассержено сказала Люба-эква.

У меня тряслись лапы от испуга, что я могла всё испортить. Я даже стукнулась пару раз головой о камень, наказывая себя за дурость. Правда, таким способом вряд ли что-то можно поправить. Остаётся уповать на самое важное составляющее «наобум-наугад-интуитивно-везучая бестолочь».

Я притихла и поклялась Люба-экве, что буду просто прозрачной и больше ничего не испорчу. Я обратилась в слух и зрение.

Выверяя каждое движение, место и положение шаман расставил фигурки. Огляделся и спрятался так же, как я за камень. Пришло время ожидания.

Когда от напряжения меня начало трясти и одновременно сводить в судороге лапы, наконец появился главный герой сегодняшнего действия. Он шёл, не оглядываясь, слегка улыбаясь. Он тоже изменился. Стал старше. Но двигался легко. У входа в капище остановился и огляделся. Я перестала дышать, чтобы случайно не выдать себя.

Бог зашёл в пещеру, стянул шкуру с плеч и швырнул её на пол. Потянулся и лёг на меховую лежанку.

Я подождала ещё какое-то время. Ничего не менялось и ритуал не начинался. У меня зачесалось от волнения ухо, потом второе, я едва сдерживала себя, чтобы не начать нервно почёсываться. От этого стало чесаться ещё больше. И я совсем извелась.

Но что-то изменилось. В пещерах изменился запах. Я огляделась и увидела, как тонкой струйкой тянется белесый дымок из глубины пещеры в сторону капища.

«Не вздумай вдыхать это!»

Прикрикнула на меня Люба-эква.

«И заберись куда-нибудь повыше!»

– Что это? – испуганно прошептала я.

«А он молодец, этот шаман! Это он его окуривает травами и вводит в бесчувственное состояние! Молодец!»

Ликовала Люба-эква.

«Эх, а я-то не додумалась до этого! Старалась понять, как его заставить смирно сидеть во время ритуала? А оказалось всё просто! Бестолочь я»

«Нет, бабушка, ты умная»

Не согласился Касюм.

Я запрыгнула на камень и стала наблюдать, как дымок сначала незаметной тонкой струйкой проникал в капище. Злобный божок закашлялся, попытался выйти наружу, но зашатался и упал.

С этого момента дым наполнил капище мощной струёй. Бог попытался несколько раз встать, но потом перестал двигаться.

«Убить его невозможно. Он бог и бессмертен. А вот на какое-то время ввести в бесчувственное состояние можно. Если он в человеческом виде, а не в божественном»

Объяснила мне Люба-эква.

– Интересно, а у этого поганца есть божественная форма? – спросила я.

«Наверняка. Но думаю, он ленив и беспечен»

– Получается это его слабое место! – чуть не закричала я от радости. – За столько веков он не изменился!

«Просидев столько веков в заточении, он просто потерял все свои силы. Вспомни, когда он ждал от тебя жертвы»

– Ну, и что? – не поняла я.

«Жертва нужна для поддержания его божественной силы. Он же паразит – живёт за счёт страданий»

– Значит, мне повезло, – заключила я. – Мне в качестве замуровываемого бога он достался в весьма поношенном и измождённом виде. Получается у меня всё же есть шанс его укупорить.

«Получается. Но ты смотри, что делает шаман, а не болтай»

Не болтай!

Легко сказать, не болтай! У меня на нервной почве случился словесный понос, как говорила моя бабушка.

Но мне пришлось заткнуться, потому что из прохода пещеры вышел шаман.

Он сгорблено шёл, бормоча заклинания и мерно постукивая своей сучковатой палкой. На палке были навязаны маленькие медные фигурки. При каждом ударе фигурки издавали мелодичный звон. Нежный и успокаивающий. Хотелось закрыть глаза, свернуться клубком и заснуть.

«Не вздумай спать!»

Прикрикнула на меня бабушка.

Я вытаращила глаза и старалась смотреть и запоминать. Иногда даже кусала себя за лапу, в тот момент, когда чувствовала, что глаза совсем слипаются.

Касюм и бабушка начинали кричать на меня, чтобы я не засыпала. Но позвякивание было таким мерно-успокаивающим и бормотание настолько усыпляющим, что я на секундочку закрыла глаза. Всего на одну секундочку!

Проснулась я от мощного удара, который потряс подземелья. Шаман изменился до неузнаваемости. Он бил своей сучковатой палкой с такой силой и мощью, что от неё осязаемо расходилась мощь волнами. Сиртю стал выше, почти в два раза, борода и волосы развевались в такт удара палкой. Он стоял с закрытыми глазами полностью погруженный в себя и отчётливо произносил слова заклинания, но совершенно на незнакомом мне языке.

Вокруг капища горела ярко-красная линия, соединяющая раскалённых добела медных фигурок в круг. Она вздрагивала в такт ударом палки. От неё тянулись тонкие пульсирующие линии к капищу и поднимаясь по камням соединялись где-то вверху. Они создавали невыносимо яркую сеть пульсирующих линий.

Капище под этой сетью чернело, словно съёживалось и уменьшалось в размерах. Чернота становилась всё плотнее, плотнее сгущалась и становилась ярче. Я не знаю, как это объяснить. Но чернота была настолько же яркой, как и пульсирующие раскалённые добела линии.

Голос шамана всё набирал и набирал силу. И в тот момент, когда казалось, что я не смогу перенести уже ни одного его слова, что меня просто разорвёт на мелкие части, он ударил палкой с такой силой, что меня снесло ударной волной с камня.

Я вцепилась когтями и зубами в камень, чтобы не улететь в ту чёрную дыру, которая образовалась под ярко-белой сеткой. После удара палкой сетка вспыхнула невыносимым ярким светом, совершенно ослепив меня. И погасла.

«Агарись! Ты только держись! Сейчас будет самое страшное!»

Закричала бабушка.

Мгновение ничего не происходило. После вспышки было тихо и темно. Шаман стоял, не шевелясь, прислушиваясь. Он смотрел невидящими глазами. Точнее, вместо глаз у него были бельма.

Вдруг на месте капища стало что-то происходить. Темнота ещё сгустилась, стала ещё плотнее и словно лопнула внутрь себя. Я вцепилась в камень как могла, но глаза не закрыла.

Ещё секунду ничего не происходило, но после шаман пошатнулся и упал. Он съёжился до своего обычного размера. И стал маленьким сиртю лежащим навзничь.

Лопнувшая чернота оживилась и с противным всхлипом стала всасывать в себя мелкие камушки, медных божков, мусор, черепа и шамана. Его потащило к дыре. Но он не сопротивлялся, скорее всего, он был уже мёртв.

Всё, что попадало в дыру мгновенно вспыхивало и превращалось в сверкающую пыль, которая поглощалась чернотой.

Меня тянуло в эту дыру. Я чувствовала, как ветер треплет мою шерсть, которая от ужаса встала дыбом на загривке. Мне хотелось выть и бежать отсюда как можно скорее. Но я понимала, что как только я разожму когти и зубы, я последую за божками и шаманом в чёрную дыру. Я тихо подвывала, но не отпускалась.

«Держись, агирись! Это скоро кончится»

Уговаривала меня Люба-эква.

Как только шаман пропал в дыре, действительно всё прекратилось. С лёгким чавкающим хлопком ненасытная дыра закрылась. И стало тихо. Капище стояло на своём месте, не было ни дыма, ни шамана, ни божков, ни мелкого мусора.

«Всё, агирись»

Выдохнула бабушка.

Я постаралась отцепиться от камня, но не смогла. У меня свело мышцы от напряжения. Я не могла ни разжать зубы, ни отцепиться когтями от камня. Я дёргалась, пока мне не надоело.

«Пережди, агирись. Это судорога»

Я висела и плакала от страха и ужаса. Я понимала, что я не смогу. Никогда не смогу так сделать.

Когда судорога прошла, я просто упала на землю. Но не могла встать. Всё. Я больше не могу. Я не могу!

Из глаз катились слёзы. Но не было сил их даже смахнуть.

Рассказывай ужо!

Когда я очнулась, то почувствовала, что меня несут. Я мерно покачивалась у кого-то на плече. Открыв глаза, я увидела белые волосы и медные висюльки.

Сиртю? Неужели он остался жив и выбрался из чёрной дыры?

– Лежи не дрыгайся, – проскрипел знаковый голос. – Вот хорошо, что я за тобой таскался по всё этим пещерам! Сдохла б не иначе, в своём прошлом, – ворчал ватный дед.

– А как ты смог попасть в прошлое, – спросила я, еле ворочала сухим языком. – Вы же мне все сказали, что не умеете этого делать?

– Я не говорил, – хмыкнул дед. – И потом тебе об этом знать совсем не надо было. Расслабилась бы, как в безвременье, и шастала бы, не оглядываясь. Вот первый раз шла – боялась и строжилась. А потом – всё, – продолжал ворчать он, – расслабилась, ишь неуязвимая выискалась!

– Ладно, виновата, -согласилась я.

– Конечно, – удовлетворённо сказал дед.

– А как ты в прошлое попадаешь? – повернулась я и устроилась поудобнее на жёстком плече.

– Как-как, знамо, как, идёшь за тем, кто может туда попасть и попадаешь, – сурово сказал дед.

– Значит, не умеешь сам ходить, – констатировала я.

– Умею, – не согласился дед, – только вот зачем это делать? Исправить ничего нельзя. Попасть сложно. Прошлое оно как кисель, непонятное. Выходить тоже сложно. Можно заплутать и потеряться где-нибудь между прошлым и настоящим. И зачем всё это?

– Зачем, зачем, – ворчливо, в тон деду ответила я. – А мне зачем?

– Тебе надо, – пожал плечами дед, так что я чуть не свалилась.

Повернув за угол, мы вышли к избе Тюши. Он передал меня с рук на руки Синюшке и пропал.

Синюшка причитая надо мной, как над покойником, насильно напоила водой, сказав только, что меня не было неделю, заставила вернуть человеческий вид, накормила.

Расспрашивать меня никому не дала, прикрикнув на Полоза. Отправила меня спать.

Уже засыпая, я слышала, как она чихвостит Евсея Ивановича и Тюшу.

Проспала я ровно сутки. Проснувшись, услышала, как Синюшка ходит за дверью и шикает на всех, кто пытается разговаривать громче, чем шёпотом.

Я, жмурясь и потягиваясь, вышла в комнату. Зевала и никак не могла сосредоточиться.

– Ну, рассказывай ужо, – сердито сказал Евсей Иванович. – Мы извелись все! Только не начинай, Синюшка! – остановил он возмущённую бабушку.

– У меня точно не получится, – честно созналась я. – Это такая силища нужна, я уж не говорю о том, что я неминуемо умру в конце.

– Ты не одна, – нежно похлопал меня по руке Мир-Су́снэ-хум. – Мы поможем тебе. Сил тебе точно хватит. Мы поделимся, – улыбнулся он, сверкнув чёрными глазами.

Я кисло улыбнулась в ответ, и подумала, что я понимаю Ненавистную, которой так понравился этот бог.

В избу не стучась вошла Стикс. Улыбнулась и посмотрев на меня положила по-хозяйски руку на плечо Мир-Су́снэ-хума.

Здесь многое поменялось в моё отсутствие.

– Нашлась маленькая Случайная, – она улыбнулась мне. – Я рада, что ты ещё жива. Знай, тебе всегда найдётся место в моих долинах.

– Спасибо, – я улыбнулась в ответ. – Ты очень добра, но, пожалуй, я не буду торопиться.

– Хватит! – рявкнул Евсей Иванович. – Жеманничать потом будете, когда всё закончится. А сейчас – рассказывай! – он строго посмотрел на меня.

Стикс недовольно дёрнула бровью, но ничего не сказала. Села рядом с Мир-Су́снэ-хумом, слегка прижавшись. А я сосредотачивалась, на том, как всё это рассказать, но не могла оторвать взгляда от этой парочки.

– Хватит пялиться! – рассердился Полоз.

Я от неожиданности и смущения, что меня застали за таким занятием, дёрнулась и покраснела.

– Ну, в общем, – вздохнула я, – сволочь он и злодей.

– Молодец, – саркастически улыбнулся Евсей Иванович, – мы об этом и не подозревали!

– Я тебе что говорила, – Синюшка грозно посмотрела на Полоза. – Не забижай девочку! Понял?

– Понял, – примирительно сказал Полоз. – Так ужо поведай нам ещё что-нибудь полезное.

– Кмм, – я собралась с духом и начала рассказывать с того момента, как в третий раз провалилась в капище мелкого поганца.

Меня слушали молча не перебивая. Лишь Синюшка горестно вздыхала.

– Ну, и кого какие мысли по этому поводу? – спросил Евсей Иванович, когда я закончила рассказ.

– Силен был шаман, – сказал Тюша.

– Я думаю, что одну девочку отпускать на такое дело не следует, – Синюшка строго посмотрела на присутствующих.

И задержалась взглядом на Стикс, которая с нежностью смотрела на луноликого Мир-Су́снэ-хума.

– Я тоже, – согласился Полоз. – Мы пойдём. Не всё, – он посмотрел на Тюшу, который уже был согласен идти прямо сейчас. – Разделимся. Кто-то останется, кто-то пойдёт. Нельзя всем скопом переться.

– Я согласна с тобой, – кивнула Синюшка. – Вдруг чего пойдёт не так, кто-то должен смочь вытащить всю компанию.

– Так, кто из нас пойдёт? – он снова осмотрел всех. – Я, сиртю и Мир-Су́снэ-хум.

– Нет, – не согласилась я. – Сиртю, конечно, очень бы помог, но я бы оставила его на подстраховку.

– Да, – нехотя согласился он. – Тогда кто?

– Вы, без сомнения, – я кивнула Полозу, – Мир-Су́снэ-хум…

– И я, – промурлыкала Стикс и мягко-предупреждающе посмотрела на меня.

– Вот и хорошо, – подытожил Полоз. – Что ещё надо?

«Травы и болванов»

Сказала мне Люба-эква.

«Но всё это есть в чуме. Надо только поискать. Я расскажу где»

– Хорошая женщина Люба-эква сказала, что всё остальное есть в моём переносном чуме.

– О, ты тоже обзавелась походным чумом, – улыбнулся Мир-Су́снэ-хум, – очень удобная вещь в не очень удобных обстоятельствах, – и он, довольно улыбаясь, быстро взглянул на Стикс.

Полоз недовольно хмыкнул, но удержался от язвительного замечания.

Линия Маннергейма и прочие развлечения

Всю следующую неделю я сидела в чуме, развёрнутом рядом с избой Тюши. Сначала искала травы, заботливо высушенные и спрятанные в сундуках Люба-эква. Потом мы с ней экспериментировали с разными составами. Подобрав несколько решили проверить это незаметно на ком-то из наших.

Я, конечно, понимала, что это не очень хорошо, но, но сложные проблемы требуют неадекватных поступков.

Я по очереди воскурила три разных состава трав, собрала ароматный дым в банки, плотно укупорив и пошла искать жертвы, для эксперимента.

На добровольцев я не очень рассчитывала, потому сразу решила прибегнуть к хитрости.

– Евсей Иванович, – утром экспериментального дня первым мне попался Полоз, – а соблаговолите отведать запах, – пока он собирался мне ответить, я открыла банку и сунула ему под нос.

Он от неожиданности вдохнул и зашатался. Схватился за мой чум и чуть не уронил его.

– Так это что за диверсия? – загремел он на все подземелья. – Уморить меня решила?

– Слабоват составчик, – констатировала я. – Знаешь, Люба-эква, может и ничего, может это Евсей Иваныч силён, но надо, чтобы на убой…

«Да, надо бы посильнее. Попробуй сразу третий»

Согласилась Люба-эква.

– Так я не понял! – возмутился Полоз мои пренебрежением.

– Так это я готовлю смесь для нейтрализации Сашки, – объяснила я. – Не на себе же пробовать? Только на божественном товарище, что б с гарантией.

Он что-то проворчал невразумительное мне в ответ и пошатываясь зашёл в избу.

Я двинулась на поиски следующего добровольца. Кто попадётся – тот и виноват. Попались сразу двое – Мир-Су́снэ-хум и Ненавистная. Мысль, что я сейчас опробую на них это газовое оружие, доставило мне скромное удовольствие. Третью банку я назначила для Стикс.

– Сразу приношу извинения, но это необходимо, – я не оттягивая на всякие «добрый день и как вы поживаете», сунула каждому из них приготовленную банку с экспериментальным составом.

Стикс позеленела и упала. Мир-Су́снэ-хум закачался, позеленел, но устоял.

– Что и требовалось доказать, – улыбнулась я. – Спасибо, мои извинения даме, она очень помогла.

Для уверенности зажав три пальца, чтобы не забыть номер самой действенной смеси, я, подпрыгивая, побежала к чуму.

«Он, конечно, замечательный. Но тебе ведь он не нужен»

Сказала Люба-эква.

– Кто? – спросила я, остановившись.

«Мир-Су́снэ-хум. Зачем он тебе?»

– Он милый, – согласилась я, – он мне не нужен. Мне просто хотелось немного отомстить Стикс, за прошлое. Теперь мы в расчёте.

«Беспутая глупая девочка»

Сделала вывод бабушка.

В чуме собрав правильную смесь, смешав её в достаточном количестве, чтобы уложить в трансе всех богов в округе, мы занялись с Люба-эква за болванов.

С болванами было сложнее. Их надо было расставить так, чтобы они создали замкнутую силовую линию, которую нельзя нарушить изнутри. У меня всё не получалось. Я злилась, а вся моя линия Маннергейма бесконечно разрушалась.

Болваны не вставали, разваливались и дезертировали с поля боя, словно понимая, что их ждёт в конце неминуемая гибель. Я перепробовала все возможные варианты расстановки, но линия держалась максимально пару минут.

«Может быть, мы пригласим сиртю»

Спросил меня Касюм.

– И чем он поможет? – резко спросила я. – Будет бубнить, что я бестолковая и не могу сама справиться!

«Касюм прав, агирись»

Сказала Люба-эква.

«Думаю, здесь недостаёт одного элемента, поэтому всё разваливается»

– Как давно ты это думала? – строго спросила я.

«Я вспомнила, что, когда я заболела и уже совсем умирала, я наказала старшего духа нашего рода. Выпорола и выставила его из чума. А потом умерла»

– И что? – я упёрла руки в бока, сдула прилипшие к потному носу волосы. – Где этот самый главный болван?

«Наверное, он остался там, где стоял чум»

– Отлично! – рассердилась я. – Что мне прикажешь теперь делать? Бежать за ним?

«Нет, думаю, он теперь обиделся на меня и бесполезен»

– Тааак… – протянула угрожающе я. – Делать-то что?

«Делать нового болвана. И позвать сиртю»

– И кто будет делать болвана? – спросила я.

«Ты»

Радостно сообщила мне бабушка.

– Понятно, зовём сиртю.

Войско болванов

Дед сиртю материализовался сам, минут через двадцать. Как узнал? Непонятно, но главное, не пришлось бегать искать его по подземельям.

– Помоги, – попросила я, описав проблему.

– Болваны теперь твои и делать тебе, – дед, как всегда, был немногословен.

– Это я уже поняла. Делать-то как?

– Бьёшь в бубен, настраиваешься, призываешь нужного духа или героя, и делаешь. Он должен объединить всех твоих болванов. Всё просто.

– Ага, – согласилась я. – Просто. Тебе, может, и просто. А я не резчик по дереву, чтобы личины духа вырезать.

– Тут бестолочь, не надо быть резчиком. Тут надо передать суть духа в материал.

– Ещё не легче, – вздохнула я. – А дерево какое?

– Выбора у тебя большого нет сейчас, – сказал дед, – это там, наверху надо выбрать дерево, подходящее для твоего рода, спилить с заклинаниями, высушить, принести жертву и только тогда вырезать личину, – он тщательно перечислил все необходимые шаги. – А ты делаешь из того что найдёшь.

Он развернулся и вышел из чума.

– Помощник, – недовольно пробурчала я. – Этак я и без него бы сделала.

«Но самое главное он тебе сказал»

Въедливо сообщила мне Люба-эква.

«Этот болван должен быть твоим личным, и он должен объединить всех остальных»

– Ага, – не согласилась я. – Вот ещё бы знать какой мой болван!

«Ложись спать, глупый аригись, и попроси Най-ими показать тебе его»

– Ладно, – согласилась я, – вот это дельный совет.

Угостив Най-ими мясом, я легла спать. Постаралась настроиться на нужного мне болвана. Очень надеясь на то, что я увижу его во сне прямо сегодня. Потому что ждать дальше невозможно.

Мне, конечно, не рассказывали, как Полоз и компания сдерживают Сашку, но по обрывкам разговоров я понимала, что это стоит больших усилий.

Он постепенно набирает силу перехватывая не только птичек и крыс в качестве жертв, но и нападает иногда и на людей. Нашли несколько бомжей, искорёженных, подвергшихся пыткам. Тюша шёпотом, уже когда я почти заснула, рассказывал Синюшке, как он с трудом отбил от поганца любителя лазить по пещерам – диггера.

И Евсей Иванович, как-то не сдержался возмущённо рассказывал Тюше и Мир-Су́снэ-хуму, какие всё же таки люди дураки. Сами, сами ищут себе смерть! Лезут в пещеры. А тут, и вовсе – полезли в капище! Прямо Сашке в лапы!

– Ты мне объясни, – он стучал по столу кулаком, не обращая внимание на шиканье Синюшки, – вот объясни мне, зачем искать себе смерть? Сколько дураков этих беспечных уже гонял от капища! Нет, лезут туда, ищут себе приключений! Намедни вот, трое пролезли, давай там фонарями светить, восторгаться, что мол нашли, о чём в газетах недавно писали. Что, мол, когда-то попы случайно нашли место жертвоприношений! И надо рассказать об этом всем! Я их пуганул. Но не ушли ведь!

Евсей Иванович перешёл на шёпот и мне пришлось бессовестно подслушивать под дверью. Когда диггеры уже почти вылезли из капища, на них напали. В темноте бедолагам было не видно кто и как. Началась паника. Они бестолково метались, не давая выйти друг другу. И в итоге один из них, кто последним вылезал, остался без ноги. Её кто-то отхватил прямо по колено. Непонятно как – или откусил, или отсёк. Они орали как сумасшедшие. Кровью было залито всё вокруг. Евсей Иванович осторожно вывел их короткой дорогой к выходу. Надеясь, что парень остался жить.

– Кто-то, – хмыкнул Тюша, – понятно кто! Вот порадовался поганец!

У Ненавистной стали пропадать герои. Они, решив, что раз перемирие, и больше войны нет, стали устраивать себе экскурсии по пещерам. За что и поплатились. Их тоже стали находить, замученными, с искажёнными от ужаса лицами.

В общем, сделала вывод я, что Сашка целенаправленно набирает силу, и теперь это уже не маленький мальчик в яркой шапочке.

Ночью мне ничего не приснилось, ни нужный болван, ни какой-либо подсказки, как его делать. Я встала хмурая и молчала до обеда, стараясь придумать, как мне его сделать.

– Ну хоть чаю-то попей! – приставала ко мне Синюшка.

Я села насупленная за стол, чай не пила, а тосковала над чашкой.

– Нет, ты понимаешь! – в избу вошёл рассерженный Тюша. – Опять пропал герой у Стикс! Вот она убивается! Жалко ей. Жалко, – он пожал плечами. – Конечно, жалко, душа человеческая ведь! Хоть и шляется голый по подземельям, – недовольно закончил он.

Я отодвинула чашку и решительно встала из-за стола. Всё! С этим надо кончать! Сколько можно! Этак я могу ждать и год, пока мне нужный болван приснится!

Я взяла первое попавшееся полено у печки, нож и пошла в чум. Буду резать этого болвана там. Какой получится – такой и сойдёт.

Синюшка и Тюша молча посмотрели мне вслед.

– Так, – я уселась у очага с поленом и ножом в руках, чувствуя себя преглупо. – Начнём.

«Ты, агирись, главное, не переживай. У тебя получится. Я с тобой. Это ничего, что женщины не должны резать болванов. У нас ситуация исключительная. Вот и действуем, исключительно, полагаясь на себя. И меня. И удачу»

Неопределённо закончила Люба-эква. И я поняла, что она тоже сильно сомневается. Это, конечно, не прибавило мне уверенности. Но в исключительных ситуациях ведём себя как получится, перефразировала я и повертела нож.

– Будем рассуждать логически, – сказала я, чтобы подбодрить себя и сожителей, – болван нужен мой личный, чтобы собрать этих несерьёзных товарищей, – я ткнула ножом в сторону сиротливо стоящих болванов у входа в чум. – Поэтому представим кого-то… – я задумалась, – кого-то строгого и имеющего отношения ко мне.

Я помахала ножом, погладила полено.

– Дедушка! – воскликнула я. – Точно! Почему я сразу не вспомнила! Дедушка у меня был строгий. Но добрый. Бывший военный. Он быстро всех построит рядами и объяснит кому и куда выдвигаться!

Я посмотрела на полено. И почувствовала себя папой Карло наоборот. Тот вырезал себе сына, а я деда. Полено, даже близко не было похоже на деда. Вот только… только если эту полоску на коре принять за морщинку… у деда была такая морщина. Суровая, между бровей.

Я мысленно нарисовала брови, а потом очертила их ножом. Так. Уже неплохо. Потом провела нос, вспомнив, что он с горбинкой. Уже хорошо! Начнём с бровей и носа, а там посмотрим.

Через час я сидела вся в стружках, два раза с налёта пырнула себя ножом, волосы прилипли к потному лбу. Но брови деда на полене, они получились!

Потом я перешла к носу. С горбинкой. Дед, когда смеялся его смешно морщил. А когда сердился – дёргал кончиком носа. Нос у него показывал все его настроения. И когда он сердился, я заворожённо наблюдала за его носом. Нос жил своей собственной жизнью на лице деда.

Дед сердился, сердился, а потом останавливался на минуту и смотрел на меня, а я пятилетняя сидела с открытым ртом и наблюдала за ним.

– Деда посердись ещё, – просила я.

Дед хмурился полсекундочки, а потом начинал смеяться. И говорил, что я совершенно бестолковая девица.

Пока я старательно вырезала лицо деда, то высовывая от усердия кончик языка, то прикусывая нижнюю губу, как бабушка, разговаривала с дедом.

– Понимаешь, – говорила я, – не слушаются болваны. Вот сейчас тебя поставим во главе болваного войска и всё наладится! Ты ж командир!

Дед в ответ хмурил свои деревянные брови и уже сдувал с несуществующего подбородка стружку.

Когда я закончила, мне почудилось, что деревянный болван подмигнул мне и дёрнул носом. Я немного всхлипнула и обняла его. Как же мне не хватает моих дедушки и бабушки!

Разговор по-девичьи

Сил идти на ужин к Синюшке не было. Я обняла деревянного болвана и заснула.

Посреди моего прекрасного сна о море, беззаботном загорании и попивании вина с красивым молодым человеком, который немного смахивал на луноликого Мир-Су́снэ-хума бесцеремонно вклинилась Люба-эква.

«Вставай! Сейчас самое время зарядить твоего болвана и подключить его!»

– Ай, отстань! – махнула во сне я на Люба-эква. – Я заработала немного отдыха, хотя бы во сне?

«Вставай»

Жёстко приказала мне Люба-эква.

Я села, слегка покачиваясь и недовольно ворча:

– Бабушка, но можно это сделать днём? Или утром? Обязательно ночью?

«Обязательно. Пока есть связь твоего вырезанного болвана и героя твоего рода – нельзя спать. Надо закрепить её. Оживить болвана и накачать его силой! И тогда он поможет победить!»

– Ладно, – смирилась я. – Бубен?

Я протянула руку и в руке оказался уже знакомый мне бубен. Не зная, как правильно настраивать связь и закреплять её, я понадеялась, как обычно, на «авось» или свою везучесть.

Встала с лежанки. Поставила деревянного болвана перед собой, посмотрела в его глаза и постаралась представить, как дед дёргает носом и хмурится.

Ударила в бубен.

Волны от удара в бубен я ощущала физически, они напоминали ровные и мощные волны на море.

Ударила ещё раз.

Моё тело подстроилось и завибрировало вместе с волнами.

Ударила ещё раз.

И перестала существовать как физическое тело. Я стала чистой вибрацией звука и света. Пульсирующей и непереносимо яркой. Единственным тёмным пятном был деревянный болван.

Я сосредоточилась на глазах болвана и мерно, волнами наполняла их светом. Раз. Ещё раз. Ещё раз и бесконечное число раз. До тех пор, пока в ответ не почувствовала слабый отклик.

Я постаралась вложить в болвана всю свою любовь и силу, которую давал мне бубен. Я била по нему мерно, без остановки.

Бум.

Любовь.

Бум.

Сила.

Бум!

Болван перестал быть тёмным пятном в моей непереносимо белой вибрации. Он ответил мне яркой и сильной вспышкой света. Вспыхнул и залил всё вокруг тёплой волной любви.

Бум!

Я закрепила успех. И закрыла глаза.

***

Проснулась я оттого, что Пёс тыкал меня мокрым и холодным носом. Нетерпеливо скрёб лапой и повизгивал. Рядом с ним стояла Синюшка и осуждающе смотрела на меня.

– Я конечно, понимаю, спасение мира, болваны и народное творчество, это всё очень важно в жизни молодой женщины, – она угрожающе сдвинула брови, – но надо хоть иногда питаться!

– Ага, – я радостно согласилась с ней. – Я ужасно голодная!

От этого Синюшка подобрела, но строго скомандовала:

– Значит, быстро вставай и приходи в избу завтракать!

В избе была полна горница людей, точнее, богов. Евсей Иванович, Мир-Су́снэ-хум, Тюша и Стикс. И все выжидающе смотрели на меня.

– Ну? – не выдержал Евсей Иванович.

– Что, ну? – пробубнила я, вцепившись в поджаренную оладушку с малиновым вареньем.

– На, ещё сметанки сверху, – Синюшка щедро плюхнула мне ложку сметаны.

– Получилось? – едва сдерживаясь пояснил Полоз.

– Наверное, – беспечно отозвалась я и откусала ещё оладушки со сметаной и малиновым вареньем.

Сметана с вареньем побежали по пальцам, я принялась их невоспитанно слизывать, чтобы не упустить ни капли вкусноты.

Все молча наблюдали за моими кулинарными ухищрениями.

– Варварство какое, – поморщившись, не выдержала Стикс.

– А ты попробуй, – не прожевав, посоветовала я.

– Нет, – холодно отрезала Ненавистная, – у меня к тебе разговор, лично, по-девичьи… – она дёрнула бровью.

– Даже не начинай, – облизнула я варенье, – ничего личного, я на всех поэкспериментировала.

– Да, – подтвердил Полоз, – меня тоже чуть не уморила. Не сердись на неё…

Стикс взглянула на меня и ничего не сказала.

– Но зато Мир-Су́снэ-хум, наверняка очень трепетно о тебе заботился? – улыбнулась я.

– Да, – Стикс улыбнулась и слегка порозовела.

– Так, – громыхнул Евсей Иванович, – хватит бабских разговоров! Объясни, что у тебя получилось?

– Ну, – протянула я, – думаю, что-то получилось. Я проверю сегодня. Я вырезала главнокомандующего болвана и провела обряд зарядки и накачивания его силой. Всё как мне сказала Люба-эква. И закончилось всё как всегда, я упала моськой вниз и ничего не помню.

– Значит, получилось, – улыбнулся Мир-Су́снэ-хум. – Ты молодец, маленькая агирись! Если б не получилось, ты бы почувствовала это.

– Надеюсь, – вздохнула я. – Сейчас расправлюсь с оладьями и проверю своё деревянное войско на боеготовность.

– Проверь и доложи, – хмуро посмотрел на меня Евсей Иванович. – И будем планировать операцию. Сил нет уже с этим пакостником воевать!

– Да, – вздохнул Тюша. – Он заметно подрос, в последнее время. Уже не мальчик…

– Это плохо, – расстроилась я, – это очень плохо. Хватит ли у меня сил справиться с ним?

– Не волнуйся об этом, агирись, – мягко улыбнулся Мир-Су́снэ-хум, – ты не одна.

Распрощавшись со всеми, нежно улыбнувшись Стикс, я ушла в чум. Расставила болванов, в середину с некоторым трепетом поставила своего болвана и сказала:

– У нас должно всё получиться! Вы мне поможете справиться с мелким пакостником! Ваша задача – держать силовую линию, пока я бью в бубен и пляшу шаманские танцы. Всё понятно? Сейчас у нас генеральная репетиция.

Я ещё раз поправила болванов, поменяла местами двух, с особенно злобными лицами и вздохнула.

– Долгой и счастливой жизни, я вам не обещаю, – я дёрнула носом, как дедушка. – И себе, кстати, тоже. Предыдущий шаман геройски погиб со своими болванами. Но выхода у нас нет. Дезертировать мы не можем. Поэтому, будем биться насмерть, – я тяжело вздохнула.

Хорошо говорить напутственную речь перед смертельным боем перед деревянными болванами. Вряд ли я смогла бы, так сказать, точнее, вдохновить на бой людей.

– А ты молодец, – хихикнул в моей голове Сашка. – Не сдаёшься.

Я буду рядом, маленькая агирись

Я подумала, что мне это показалось. Дёрнула головой, словно отгоняя назойливую муху.

– Хи, хи, – опять прозвучало в голове противным Сашкиным голосом.

– Брысь отсюда! – гаркнула я, подражая деду. – А то не посмотрю, что ты бог, устрою тебе армагеддон прямо сейчас.

Гаркнула я, конечно, знатно, но колени у меня дрожали как у кролика перед удавом. Хотя я очень старалась не выдать своего страха.

– Ты боишься меня, – довольно пропел Сашка. – Боииишься…

– Нет! – рявкнула я и почти сама поверила в это.

– Тогда приходи, поговорим… – нежно протянул он, – моя девочка…

– Зачем это? – тянула время я, стараясь придумать, что мне сделать.

Если я пойду к нему, смогу ли я справиться с ним? А если нет? Если не смогу? Без поддержки остальных? Вся подготовка насмарку? И всё придётся начинать сначала? Если будет кому начинать сначала…

«Не ходи!»

Прикрикнула на меня Люба-эква.

«Ты же понимаешь, что он специально тебя дразнит. Он понимает, что мы готовимся. И не знает к чему. Вот и пытается тебя выманить»

– Приходи ко мнеее… – Сашка пропел опять, – у меня есть чем тебя порадовать!

«Не смей отвечать!»

Я молчала.

«И не смей ничего думать!»

Кричала мне Люба-эква.

«Встань и иди к Синюшке!»

У меня тряслись руки и ноги, я постаралась встать, но упала.

«Самое время проверить болвана!»

Закричала мне Люба-эква.

– Дед, выручай, – прошептала я, размазывая слёзы.

Вот и вся моя подготовка! Я только что напутствовала свои войска, а сама, как размазня рыдаю только от одного голоса в моей голове! Я посмотрела на главнокомандующего болвана и потянулась к нему.

Мне показалось, что он рассерженно дёрнул носом и нахмурился.

– Деда, не подведи, – шептала я и ползла к нему.

– Иди ко мнеее, – весело напевал Сашка.

Я доползла и взялась за болвана. Он ярко вспыхнул. Невыносимо ярко. За ним вспыхивали как по команде остальные болваны. Сначала рядом – справа и слева, потом следующие, как гирлянда с огоньками. Когда засияли самые маленькие крайние болваны, они слились в одну яркую линию.

– Ай, – вскрикнул Сашка. – Так нечестно!

И пропал. Он пропал из моей головы.

– Вы молодцы! – выдохнула я. – Линия Маннергейма работает!

Я поднялась, потная и на трясущихся ногах. Болваны вспыхнули ещё раз и погасли.

– Будьте наготове, – приказала я.

Пошатываясь, я добрела до избы Тюши и дёрнула дверь.

– Ты как привидение! – воскликнула Синюшка.

– Идём замуровывать сегодня! – выдохнула я.

– Что случилось? – ко мне подошёл Евсей Иванович.

– Я не знаю, как получилось, но он разговаривал со мной, – сказала я, – прямо у меня в голове. Если б не болваны, не знаю, как бы я справилась.

– Да, – протянул Мир-Су́снэ-хум, – набрался паразит силушки. А болваны сработали?

– Сработали! – воскликнула я. – Ещё как!

– Хорошо, – Евсей Иванович хлопнул меня по плечу так, что у меня покосились ноги, – я, конечно, не так планировал, но дальше тянуть нельзя. Вы, – он посмотрел на нас, – сидите здесь и ждёте. Я на разведку. Поищу паразита.

Я открыла рот, чтобы сказать, что пошла собираться.

– А её, – он грозно посмотрел на всех, – ни на шаг не отпускать!

И вышел, хлопнут дверью, на ходу рассыпаясь золотым песком.

– Чаю сейчас выпьешь! С травами и мёдом, – сказала Синюшка, заваривая чай. – Виданное ли дело, воевать собралась, а сама, того и гляди, в обморок хлопнется!

Я с радостью повиновалась. Потому что чувствовала себя прескверно, и не представляла, как в таком состоянии можно совершать подвиги.

– Я бы посоветовал тебе, маленькая агирись, не оставлять чум без присмотра, – сказал Мир-Су́снэ-хум, – раз уж этому поганцу удалось проникнуть тебе в голову, то в чум проникнуть легче лёгкого.

Я соскочила, подавившись горячим чаем.

– Там же болваны! – закричала я. – И травы!

– Меньше болтай! – строго сказала мне Синюшка и насильно усадила обратно.

«Что, бестолковая агирись, ты не можешь просто позвать чум?»

Сказала Люба-эква.

«Ты совсем потеряла голову от страха?»

Немного сердито спросила бабушка.

– Да, – призналась я. – Я потеряла голову от страха. Это ужасно, когда он говорит у тебя в голове! Ощущение, что я теперь нигде не могу быть в безопасности! – и тихо скомандовала. – Чум!

Услышав лёгкий хлопо́к, свернувшегося чума, я успокоилась.

– Не волнуйся, маленький агирись, – Мир-Су́снэ-хум нежно погладил меня по голове.

А Стикс нахмурилась и недовольно поджала губы.

– Не волнуйся, – продолжил луноликий бог. – Твоя голова, как твой чум. Непрошеным гостям там не место. Просто не пускай его, – он лучезарно улыбнулся, – поняла? Закрой полог чума, и всё.

– Я ужасная паникёрша, – горестно вздохнула я. – Я ваша надежда и паникёрша! Как я смогу справится?

– Ты – сможешь, – твёрдо сказал Мир-Су́снэ-хум и взял меня за руку.

От этого прикосновения я успокоилась и почувствовала силы. Мир-Су́снэ-хум держал меня за руку, безмятежно улыбался и смотрел на меня. Постепенно меня наполняла его безмятежность, спокойствие и уверенность, что у меня всё получится.

– Я буду рядом, маленькая агирись, – он пожал мне руку и отпустил, – я всё время буду рядом с тобой.

Стикс сдержанно фыркнула, но ничего не сказала.

Пока все мирно болтали, делая вид, что ничего не происходит, я изводилась. В сотый раз вспоминала правильное построение болванов и где лежит большая банка с травой для создания газовой атаки на Сашку.

Потом вдруг вспоминала, что мы не отработали, как будет поступать дым от приготовленной смеси трав именно к Сашке, минуя всех остальных. Ведь если он действует и на Полоза, и на Стикс, разумно предположить, что так он подействует и на всех остальных. И при неосторожном использовании, дым просто выведет из строя всё моё войско!

На нервной почве я чесала за ухом Пса так самозабвенно, что он недовольно тряс головой и старался уворачиваться. Но чувствуя моё истерическое состояние не отходил от меня, заглядывал мне в глаза и лизал руку.

«Прекрати трястись!»

Командовала мне Люба-эква.

«Агирись, ты не одна. Мы же с тобой. И даже при самом плохом исходе дела мы тебя не бросим. Будем жить в долинах Стикса втроём с бабушкой»

Поддерживал меня Касюм.

Это конечно, радовало, но как-то не очень. Мы со Стикс друзья-враги. Ближе этих отношений между женщинами и быть не может. И она приглашала меня жить в свои долины, но у меня были другие планы.

«Герань и носки»

Хмыкнул Касюм.

«Это скудное воображение агирись. Ведь она ничего более интересного пожелать себе не может!»

Вторила ему Люба-эква.

– Могу, – тихо не согласилась я.

«И что? Что ты хочешь после победы на Сашкой? У тебя должна быть действительно сто́ящая цель, чтобы победить!»

– Ну, – замялась я. – Ну… я хочу купить ту квартиру, из которой я провалилась в подземелье. Оставить вход в ванной для Тюши, – вздохнула я, вспомнив свою первую встречу с крысой.

«А ещё?»

Настаивала Люба-эква.

– Ещё, я хочу гулять по родной Перми. Ведь теперь я её знаю совсем по-другому!

«А ещё?»

Я задумалась и посмотрела на Мир-Су́снэ-хума и Стикс. Да, если б мне встретился такой мужчина, как луноликий бог… но нет. Нет, это бог! «За миром наблюдающий человек» и посредник между богами и людьми. Таких мужчин не бывает.

«То тогда, возможно, ты бы захотела замуж?»

Подслушав мои мысли, спросила Люба-эква.

– Бабушка, перестань меня сватать! – прошипела я.

– Между прочим, она права, – рядом присела Синюшка. – Ты молодая и красивая девушка.

– Перестаньте! – подпрыгнула я.

– Выходим! – в избе появился золотой песок, а потом и Полоз.

«Зато ты перестала дёргаться из-за пустяков»

Победно заключила Люба-эква.

«Нет способа лучше отвлечь от неминуемой смерти девушку, как заговорить с ней о свадьбе»

О Псе позаботьтесь, если что

У меня опять затряслись руки. Но в то же время я разозлилась на Люба-эква и Синюшку.

– Кто, о чём, о вшивый о бане, – прошипела я. – О Псе позаботьтесь, если что.

– Дай-ка, я тебя поцелую, моя девочка, – Синюшка обняла меня и прошептала, – не волнуйся. Ты сильная. Гораздо сильнее, чем тебе кажется. И у тебя всё получится.

Мне стало легче, я улыбнулась и смело шагнула за порог. У входа в избу стояли Стикс, Мир-Су́снэ-хум, Тюша и Евсей Иванович.

– Ну, все готовы? – спросил Полоз. – Сиртю отвлекает поганца, чтобы мы смогли подготовиться у капища. Сейчас выдвигаемся и устраиваем нашему красавцу пышную встречу. У тебя всё готово? – Евсей Иванович посмотрел на меня.

– Всё в чуме, чум переносной, – в тон Полозу ответила я.

Стикс стояла бледная и держалась за Мир-Су́снэ-хума. Луноликий бог ласково смотрел на неё и улыбался.

– Пойдём короткой дорого́й, – усмехнулся Полоз и рассыпался золотым песком.

Песок закружился вокруг моих ног, потом выше, ещё выше и я оказалась опять в золотом коконе. И провалилась сквозь землю. В этот раз я пугаться не стала, просто закрыла глаза и доверилась службе доставки Полоза.

Меня мягко поставили на ноги у входа в капище. Через секунду рядом стояли все остальные.

– Ты в дозор, – Полоз кивнул Мир-Су́снэ-хуму, – ты помогаешь агирись, – кивок Стикс. – Мы с Тюшей держим оборону.

– Пошли, – я улыбнулась бледной Стикс. – Мы справимся, Ненавистная. И вы будете жить долго и сча́стливо с Мир-Су́снэ-хумом. А за это стоит бороться.

Странно, я воспользовалась приёмом Люба-эквы, чтобы подбодрить Стикс и это получилось. Неужели мы все такие предсказуемые?

– Называй меня Стикс, – улыбнулась она.

– Хорошо, Стикс, – я взяла её за руку. Пойдём. Там есть место, где надо развести костёр и зажечь травы. Они помогут его одурманить на какое-то время. Нам надо всё подготовить.

Мы повернули в то место, где шаман сиртю много веков назад зажёг свой ритуальный костёр.

– Чум! – скомандовала я, когда мы дошли до места. – Стикс, в чуме лежат дрова. Тебе надо разжечь костёр и держать его в постоянной готовности. Я в это время расставлю болванов – это будет наша защитная линия.

Мы зашли в чум, и я показала, где можно взять дрова.

– Най-ими, – я подошла к очагу, – прими мою жертву и помоги нам! – я кинула кусок мяса в огонь.

Огонь вспыхнул и лизнул мне руку не обжигая.

– Стикс, огонь для костра тебе даст Най-ими, – я улыбнулась всё ещё бледной Стикс. – У нас непременно получится.

Я собрала своё войско болванов и вышла из чума. Сейчас, главное, сосредоточиться и выставить всех в полном порядке. Так, чтобы моя линия Маннергейма заработала и не подвела меня. Болванов пришлось прятать за камнями. Это не маленькие медные болваны сиртю, которых было не видно. Мои основательные вояки с суровыми лицами.

Когда расставила всех, кроме главнокомандующего, я остановилась. Ещё раз мысленно проверила правильность расстановки и прочертила примерно линию, как выстроилось моё войско.

– Ну, – я обняла главного болвана, – не подведи дед!

И поставила его ровно в центре линии. Как только я отпустила болвана, сразу почувствовала, как линия сомкнулась и наполнилась энергией. Значит, я всё сделала правильно, и это поможет мне удержать Сашку, пока я завершаю обряд. Проверив работу линии, я мысленно пригасила её до минимума, чтобы не спугнуть Сашку.

Странно, как только я начала действовать страх и нервозность ушли. И я тщательно и методично делала то, что должна была делать. И всё. Бояться и переживать было уже поздно. Надо выполнить своё предназначение, а дальше… ну что будет, то и будет.

Расставив болванов, я пошла обратно к чуму. Стикс уже распалила маленький костёр и внимательно следила за ним, поддерживая ровный небольшой огонь. Я принесла из чума приготовленную смесь трав и тихо скомандовала:

– Чум!

Он с лёгким хлопќом свернулся и пропал.

Теперь нам осталось только ждать. И это – самое трудное.

Где-то во тьме подземелий ходит в дозоре Мир-Су́снэ-хум. Тюша и Полоз затаились и оберегают нас со Стикс. А ватный дед, пожалуй, сейчас занят самым страшным. Он отвлекает и заманивает Сашку в ловушку. Он один. И беззащитен.

«Ну не так и беззащитен»

Сказала мне Люба-эква.

«Вспомни, я тебе рассказывала, что они могут уходить сквозь землю. Пропадать и появляться в любом месте, особенно в своих любимых подземельях. Искать сиртю – искать смерть»

– Да, – согласилась я. – Но он сейчас в качестве приманки. Надеюсь, он достаточно ловко умеет прятаться и пускать пыль в глаза богам.

Я от бездействия опять стала нервничать. И чтобы хоть как-то себя занять начала рисовать на земле. Чертила линии, рисовала свой чум, непонятные кружки и волны. Стикс интересом заглядывала мне через плечо.

– Знаешь, – она улыбнулась, – я как-то неприлично счастлива. И всё это благодаря тебе.

– Мне? – удивилась я.

– Конечно, – она нежно обняла меня за плечи, – он же пришёл за тобой. Ну, не за тобой, – она смешалась, – а помогать нам. Но пришёл за тобой, – она совсем сбилась.

– Я очень рада за вас, – я улыбнулась. Он очень добрый. Я честно говоря думала, что таких мужчин просто не бывает на свете.

– Но он бог, – засмущалась Стикс. – И я очень переживаю за него.

– Я тоже, – сказала я. – За всех переживаю.

– И не зря, – из-за поворота вышел Сашка.

Иди подобру-поздорову

Мелкий поганец сильно изменился. Это был уже не мальчик. И даже не юноша. Это был молодой мужчина. Сильный, уверенный. Яркая полосатая шапочка была заткнута небрежно за пояс. Ощущение силы и энергии переполняли его. Он как хороший спортсмен наслаждался пиком своей формы и не мог стоять спокойно, играя мышцами, он победно смотрел на нас со Стикс. Даже тяжёлая ноша, за плечами не тяготила его. Добыл где-то оленя в наших пещерах?

– Я думал ты умнее, Стикс, – он усмехнулся. – Ты же богиня смерти. Коварная и неподкупная. Что ты делаешь с этими слюнтяями?

Стикс смешалась и покраснела.

– Мы же договаривались с тобой о разделе, – он презрительно посмотрел на неё. – Или тебе было мало предложенного? Думаешь, от них, – он мотнул головой в мою сторону, – ты получишь больше?

– Мы ни о чём не разговаривали! – воскликнула Стикс. – Не надо пользоваться моими способами, чтобы стравить нас!

– Не надо, так не надо, – скривился Сашка, – эти способы придуманы мной, ещё до твоего появления. И потом, стоило попробовать, – он неожиданно радостно улыбнулся.

Я, слушая перепалку Сашки и Ненавистной, тихо нащупывала приготовленный пакет с травами. Даже распечатывать не буду, брошу сейчас в огонь всё. Весь пакет способен уложить всех богов в радиусе пяти километров!

– Хотя, конечно, – он притворно вздохнул. – Трудно быть одинокой богиней. Тем более в возрасте. Кто позарится на старушку? – он тоненько и противно хихикнул. – Разве что заштатный мелкий божок с окраины. Надеюсь, он действительно так хорош, как ты только что о нём вздыхала на плече у своей «подружки», – он, кривляясь произнёс последнее слово.

– Иди подобру-поздорову, – сказала задиристо я.

– Ах, моя девочка, – Сашка подошёл ко мне и приподнял меня за подбородок.

Мне пришлось встать на цыпочки, иначе бы я просто повисла у него на руке, болтая ногами в воздухе.

– Мне даже искать тебя не пришлось, – он приблизился к моему лицу так, что я чувствовала его дыхание. – Ты сама пришла. Молодая, нежная и упорная девочка. Ты лучше, намного лучше, чем эта старуха Стикс.

Ненавистная зашипела на эти слова как рассерженная кошка. Я чуть скосила глаза в её сторону и постаралась, пока Сашка занят мной и не смотрит по сторонам, швырнуть пакет с травами в огонь.

– Не дёргайся, – выдохнул Сашка мне в лицо. – В этот раз ты подаришь мне наслаждение, – он прикоснулся губами к моим губам. – Я выпью тебя до капли, упиваясь твоими страданиями и бессилием.

Я скривилась от омерзения, но терпела домогания Сашки. Пока было неясно, попал пакет с травами в огонь или нет. Надеюсь, оскорблённая Стикс закинет, его в огонь.

– Ты омерзителен! – крикнула Стикс и выдернула меня из рук Сашки.

– Да, – меланхолично произнёс он. – Ты раньше тоже была такой, пока не обабилась.

Ненавистная загородила меня и стала раздражённо тыкать Сашку кулачками в грудь. Я не удержалась и упала рядом с костром. Пакет с травами тихо тлел, распространяя струйкой состав номер три. Самый убойный состав для бога. Я набрала полные лёгкие воздуха и тонкой струйкой стала раздумать пламя.

– Мне с вами хорошо, девочки, – сказал Сашка и отпихнул от себя Стикс, – и я принёс вам подарок.

Сашка сдёрнул с плеча свою ношу и кинул к нашим ногам. У его ног лежал белый клок ваты. Пушистые волосы с вплетёнными медными украшениями, которые жалобно звякнули, упав на пол. Вредный старик сиртю. Сашка пихнул его носком сапога и выжидающе посмотрел на нас.

– Достойный был противник, – удовлетворённо сказал он, – потешил меня своими фокусами. Ну и я его тоже потешил, – Сашка радостно заржал, – своими!

Стикс с криком бросилась на Сашку, отвлекая его от меня. Огонь разгорелся, и дым повалил большими клубами.

– Дед, не подведи меня, – крикнула я и направила всё своё внимание на главнокомандующего болвана.

Я сразу же почувствовала, как мощно включилась моя линия Маннергейма. Яркая, ослепительно яркая полоса света уходила от ближайшего ко мне болвана вглубь подземелья.

– Что это вы задумали, мерзавки! – заорал Сашка.

Он ринулся ко мне, отшвырнув с дороги Стикс. Она, падая, вцепилась в него, силясь удержать.

– Бубен! – крикнула я и протянула руки.

Я почувствовала знакомую тяжесть от бубна и ударила в него, что есть сил. Волна шаманской мощи прошла через меня и сметая всё на пути покатилась по пещерам.

Сашка старался скинуть Стикс с себя, но она визжала, как дикая кошка и не давалась. Он взбесился и не церемонясь оторвал её от себя. И швырнул на пол.

Стикс снова кинулась на него. Она упала ему в ноги, и захлёбываясь удушающим дымом, который стлался по земле плотным слоем, дёрнула Сашку изо всех сил. Он не удержался и упал рядом, со Стикс.

Я, не отвлекаясь на Стикс и Сашку, стала ритмично бить в бубен. Сашка ещё попытался встать, но безуспешно. Он кашлял, сыпал угрозами, но не мог подняться. Стикс намертво вцепилась ему в ноги.

Я не знала, что надо мне говорить, но решила, что закрою глаза и почувствую, как сделать правильно.

«Бабушка, подсказывай», – это последнее, что я помню.

Дальше я била в бубен и речитативом говорила на незнакомом мне языке. Через минуту всё вокруг меня залил ослепительный свет. Я сама стала светом и чистой энергией, ритмично пульсирующей в такт ударам бубна.

Бум.

Бум.

Бум.

Единственное чёрное пятно в моей ослепительной вселенной был Сашка.

Где-то на краю подсознания маячило, что там рядом лежит Стикс, и если всё получится, как я видела в прошлом, она погибнет. Или будет навсегда замурована вместе с мрачным богом.

Но я уже не могла остановиться. Моё тело било в бубен и читало заклинания, совершенно независимо от того, что я думаю.

Бум.

Бум.

Бум.

Тёмное пятно постепенно бледнело и словно покрывалось пеплом.

Не на том месте лежит мелкий поганец. Мы же планировали его замуровать в капище. А сейчас куда он замуруется?

Я не думала обо всём этом, эти мысли сами текли где-то далеко, на окраине моей ослепительной вселенной, не мешая мне делать то, что я должна.

Ослепительная заградительная линия моих болванов постепенно сжималась вокруг тёмного пятна.

Бум.

Бум.

Бум.

Линия сжималась, образовывая круг. Сжимая тёмное пятно.

Бум.

Бум.

Бум.

Круг сжавшись до размера моей ладони нестерпимо вспыхнул, превратившись в пульсирующую точку. И пропал. Я обессилено рухнула на колени.

«Вот и всё. Сейчас будет как тогда, в прошлом», – подумала я. – «Ещё один взрыв чёрной материи наоборот и мы все пропадём. Сашка, Стикс, я и ватный дед».

Ну и ладно. Я сделала то, что должна. Остальное неважно.

Спасаем выживших

Я проснулась оттого, что мне было жарко и тяжело дышать. Приоткрыв глаза, я увидела, что лежу там же, где и была – у капища. Костёр не горел, дыма не было.

Я вздохнула и закрыла глаза.

Как всё закончилось я не очень хотела знать. Скорее всего, закончилось всё плохо.

Как минимум – старик сиртю погиб и Стикс, вероятнее всего, тоже. Всё было бесполезно и зря. Я самонадеянная идиотка, погубившая всех. Останусь лежать здесь. Навсегда.

Странно, почему молчат мои сожители? Люба-эква при моём бесконечном нытьё уже надавала бы мне пару виртуальных подзатыльников или просто бы строго сказала бы прекратить ныть.

Я ещё раз тяжело вздохнула, но глаза не открыла.

– Курлы, – раздалось у меня над самым ухом. – Я думаю, мой дорогой Касюм, эта бестолковая агирись решила и в самом деле умереть.

– Да бабушка, – рассмеялся Касюм.

Но не внутри меня, а рядом. Но я всё равно не открыла глаза. Мало ли, после всего пережитого это вполне могло быть моей галлюцинацией. Или заманухой мерзкого Сашки. Ведь не известно, получилось у меня или нет.

– До чего упорная в своей глупости агирись, – вздохнула Люба-эква. – Ладно Пёс, разрешаю тебе её разбудить и облизать.

Я приоткрыла один глаз. Рядом со мной, на камне сидела глухарка и внимательно смотрела на меня, то одним глазом, то вторым. Около неё сидел маленький мальчик. Его я видела в первый раз. Единственное, что меня смутило, мальчик был полупрозрачный. Он был почти голый, в одной набедренной повязке и в разбитых сандалиях.

У камня, где сидели мальчик и глухарка, едва сдерживая своё нетерпение, переминался передними лапами Пёс.

Я ещё раз вздохнула и отвернулась. Пёс сорвался с места и принялся царапать меня лапами и вылизывать, жарко дыша мне в ухо.

– Ладно, ладно, – отмахивалась я от Пса, – встаю!

Я, хмурясь, села и уставилась на довольную парочку.

– Позволь представить тебе, – курлыкнула глухарка, – Это Касюм, подарок богов и дух всезнания!

– А почему, позвольте спросить, вы сидите вот так запросто на камне? – сердито спросила я. – С чего это вы решили, что меня можно просто так бросить?

– Глупый агирись, – сказала глухарка-бабушка, – мы выполнили, то что должны. А теперь у каждого своя дорога.

– Нет! – испуганно закричала я. – Ты бросаешь меня?

– Я же тебе говорила, мой любимый Касюм, – притворно вздохнула Люба-эква, – что она даже не спросит, что сталось с негодным божком. Она будет опять кричать и возмущаться, и жаловаться на судьбу.

– Ну, и что, – проворчала я. – Получилось?

– Да, ты молодец, агирись! Ты стёрла его в пыль! – воскликнул Касюм. – Теперь ты можешь штопать неизношенные носки и выращивать герань!

– А, – я немного помедлила, – Стикс?

– Воды Стикса покинули Пермь, – сказала бабушка, – остался обычный ручей. Касюму пора вернуться в долины Стикса на родину и найти свою маму. А мне пора улетать, – она перебила мои возражения, – иначе я не смогу возродиться в какой-нибудь прекрасной маленькой агирись. А тебе, – она строго посмотрела на меня одним глазом, чуть склонив голову, – пора жить дальше.

– И что я буду делать одна? – чуть не расплакалась я.

– Мы же с тобой говорили об этом, помнишь? – сказала бабушка. – Для начала ты хотела купить ту квартиру.

– Да, – шмыгнула носом я. – Но зачем она мне, без вас?

– Чтобы жить, агирись, – строго сказала Люба-эква. – Иди ко мне, я обниму тебя на прощание.

Я подошла к камню, на котором сидела бабушка и осторожно взяла её на руки. Ещё я постаралась обнять полупрозрачного Касюма, но у меня не получилось. Он был прохладным и бестелесным. Но я всё равно постаралась прижать его к себе, понимая всю бесполезность этого жеста.

Люба-эква потёрлась о мою щеку головой, а потом больно тюкнула меня:

– Пообещай мне, глупый агирись, что ты никогда не будешь ныть, и разрешишь себе жить долго и счастливо!

– Обещаю, – заплакала, не сдерживаясь, я. – Обещаю. Я так люблю вас!

Глухарка тяжело взлетела и протяжно крича пропала в коридорах подземелья. Касюм растаял в воздухе. Я осталась стоять одна около пустого капища. Пёс прыгал рядом со мной. Я вздохнула и вспомнила про своё обещание Люба-эква.

– Ну, что пошли поищем выживших, – постаралась жизнерадостно сказать я.

Пёс радостно гавкнул и побежал по направлению к избе Тюши.

Через пару поворотов мы наткнулись на Синюшку горестно вздыхавшую над Тюшей.

– Девочка моя! – она кинулась обнимать меня. – Ты живая!

– А Тюша? – испуганно спросила я.

– Дышит, – успокоила меня Синюшка. – Но очень слабо. Хорошо, что меня оставили в избе! А я-то ругалась на Полоза! А оказалось, что хорошо! Хожу вот ищу всех вас по подземельям!

– А кого ещё нашли? – спросила я, боясь узнать, кого ещё не нашли.

– Мир-Су́снэ-хума, – сказала она. – Еле доволокла.

– А Полоза?

– Вот сейчас Тюшу домой доставим и Полоза пойдём искать, – строго сказала она, – и найдём всех!

Она посмотрела на меня.

– Боюсь, что сиртю и Стикс – нет, – всхлипнула я.

– Всё, – скомандовала Синюшка. – Все слёзы – потом. Сейчас ищем и спасаем остальных.

К вечеру мы нашли и Евсея Ивановича. Всех притащили в избу и разложили по лавкам. Моя газовая атака накрыла всех божественных товарищей.

Жить буду долго и счастливо, как обещала

Через неделю, когда все поправились, я ушла.

Я вернулась в свою съёмную квартиру. Тюша, ворча, проводил, меня до моего подвала, но подниматься в квартиру не стал, как я не зазывала.

Я влезла по шаткой лестнице, Тюша помог мне поднять Пса. Стараясь не заплакать, я смотрела, как он привычно взял со стены факел, шаркая и вспоминая ревматизьму ушёл в глубину пещеры.

В маленькой пустой комнате ничего не поменялось. Всё так же стоял колченогий стул и засохшая фиалка.

Мне было страшно больно, но я обещала Люба-эква, что буду жить долго и счастливо.

Стояла душная ночь. Я устала. Прощания были долгими и поэтому со всеми делами, я решила разобраться завтра. Подумать о своей жизни и о том, как мне жить счастливо.

Я заклеила разбитое стекло клеёнкой, задёрнула шторы и застелила свежую постель. Всё. Я вернулась.

Утром я с непривычки попыталась встать в другую сторону. Стукнулась ногой о стену и вспомнила, что теперь я живу долго и счастливо. Что мне надо срочно завести герань и носки. А ещё разобраться со своей нынешней жизнью. Наверное, надо работать. Иначе на что жить? С последней моей работы я думаю, меня уволили за систематические прогулы.

И потом, интересно, почему до сих пор эта квартира пустует? Неужели не истёк срок моей аренды? Но с этим я разберусь позже. Я наконец сообразила, в какую сторону мне вставать и выбралась из постели. Раздёрнула шторы, сказала Псу, что сейчас пойдём гулять, но перед этим я зачем-то зашла в пустую маленькую комнату.

Потрогала босой ногой пол, в том месте, где под линолеумом спрятан вход в подвал. Посмотрела в окно. И заметила на колченогом стуле большой кожаный мешок. Вчера его не было.

Я осторожно подошла к нему, потрогала. Попыталась поднять. Он был очень тяжёлым. Ломая ногти, развязала тугие верёвки. Мешок до краёв был набит старинными золотыми монетами. Сверху лежала записка, нацарапанная на обрывке бумаги.

«На квартиру».

Через три месяца я её купила. Денег от продажи части монет осталось ещё и на спокойную жизнь примерно на год. Остальное я спрятала в подвале. На долгую и счастливую жизнь, так я обещала Люба-эква.

Решила вопрос с полицией, которая по заявлению моего бывшего мужа, объявила меня пропавшей без вести. Он вдруг решил помириться, и не найдя меня нигде поднял на уши всех, включая стражей порядка. Пришлось долго объясняться, придумав невероятную историю, о том, что я влюбилась и сбежала с любовником. Бывший муж обиделся, что я так быстро забыла его и пропал, к моей радости, из моей жизни. Жить долго и счастливо с ним не входило в мои планы.

На работу я решила не устраиваться, пока. А там посмотрим. Я слонялась по квартире и всё не могла придумать, чем себя занять. Я купила мебель, красивую посуду и расставила её в старинном буфете со скрипучей дверцей. Потом купила стиральную машинку. Потом записалась на кулинарные курсы, потом пошла на фитнес, на йогу, на рисование. Научилась водить машину. Я никак не могла придумать, чем себя занять.

Через полгода я вспомнила, что ещё я хотела гулять по Перми. Это-то я не исполнила! И жаром принялась за прогулки. Пёс был только рад этому. Мы плутали по старому городу, изучали особнячки и разваливающиеся деревянные домики. Заглядывали в палисадники. А по вечерам я читала вслух Псу все книги, связанные с городом. А потом мы снова шли гулять, блуждая без цели. Но каждый раз, я совершенно случайно оказывалась в районе Разгуляя, старинного центра Перми.

Именно здесь небольшая безымянная речка, когда-то давно отделяла губернский город от кладбища. Её и назвали, усмотрев в этом некое изящество Стиксом.

Сейчас пермскую долину Стикса прорезает Северная дамба, дорога соединяющая центр города и рабочую Мотовилиху. Рядом с речкой стоят недостроенные, ещё в советское время гаражи. А чуть выше по течению стоит на старом кладбище недавно отремонтированная церковь.

Оказавшись в долине Стикса, я каждый раз зарекаюсь сюда приходить. И обещаю себе, сегодня я ещё поброжу здесь, а завтра ни ногой! Я забираюсь на крыши гаражей и смотрю, как солнце закатывается за Стикс, слушаю, как грустно звонит колокол церкви, призывая задуматься живых о жизни. И каждый день, слыша звон колокола, я понимаю, что жить счастливо у меня не получается.

А сегодня, видимо, был какой-то праздник и колокола били радостно и звонко. И я подумала, что обещание, данное мной Люба-экве, я никогда не смогу исполнить. По крайней мере, здесь.

Вечером я собрала некоторые вещи, написала на всякий случай записку, если кто-то опять потеряет меня, оставила её на столе. Вошла в маленькую комнату и откинула линолеум. Открыла крышку подвала и позвала Пса:

– Ты со мной?

Пёс радостно взвизгнул и поскрёб меня лапой. Я, ворча, что кто-то слишком много есть, спустилась с Псом в подвал, захлопнула за собой крышку. Взяла, как Тюша, со стены факел и шагнула в темноту.

Потом не удержалась, подпрыгнула от переполнявшей меня радости и закричала:

– Я вернулась!

КОНЕЦ.

Обложка для книги создана дочерью автора Шестаковой Софьей, которая разрешает использование изображений на безвозмездной основе.

Примечания

1

Тельхины – обладавшие волшебной силой злые демоны, братья Роды. Дети Посейдона и Галии. Жили на о. Родос. Тельхины выковали для Кроноса серп, которым тот оскопил Урана. Считалось, что они губят посевы, поливая землю водою из р. Стикс, смешанной с серой. Тельхинов было девять, некоторые из них впоследствии вместе с Реей переселились на о. Крит, где стали называться куретами.

2

Согласно Гомеру, мойрами, прядущими нить человеческой судьбы, были три сёстры – Лахесис («дающая жребий» ещё до рождения человека), Клото («прядущая» нить человеческой жизни) и Атропос («неотвратимая», неуклонно приближающая будущее)

3

Агирись – девочка, дочка (манси)

4

Касюм – младший брат (манси)

5

Разгуляй – район в городе Перми

6

Согласно Гомеру, мойрами, прядущими нить человеческой судьбы, были три сёстры – Лахесис («дающая жребий» ещё до рождения человека), Клото («прядущая» нить человеческой жизни) и Атропос («неотвратимая», неуклонно приближающая будущее).

Content

Шестакова Галина Нехорошая квартира

Квартира

Крыс

Подвал

Полоз

Владения

Стикс

Подарок богов

Подземелья

Лихие люди

Правила безопасности

Не утерпела

Узаконенный бес

Иду с навигатором

Богиня Стикс

Побег Случайной

Путь

Встреча

Саша

Лёд

«Лиль» звучит прекрасно

Праздник Вороны

Ложись, ты умерла

Рождение откладывается

Нет мне имени

Кладбище мамонтов

Противный клок ваты

Сиртя

Кыш!

Менквы – ошибка богов

Меня не съели

Настоящая приличная девушка

Жертвенный человек для Мир-Су́снэ-хум

Посадочная полоса для бога

Твоя душа печально кричит глухаркой в лесу

Больше чем бог или извечный вопрос «Что делать?»

Неудачница – уровень «больше чем бог»

Кто говорит с духами

Властелин вселенной

В духи после смерти

Она нашла меня

Пора и страшно

Свободна

В путь

Я виновата во всем

Хорошо быть стрекозой

Когда-нибудь я буду смеяться

Упасть на голову Ненавистной

Я бомж и я счастлива

Целую ночь соловей нам насвистывал

Не смотри туда!

Меня нельзя убить

Истерики мелкого божка

Отлично быть жертвой

Пакости это хорошо

Кто я?

Подарок для Ненавистной

Дружеская беседа влияет не только на погоду

Я хочу штопать носки

В реке мертвых времени нет

Как на смерть посылаешь

Время не подвластно богам

Демагогия

Все рассуждения – демагогия

Месть плохой помощник

Укупорить бога

Не болтай!

Рассказывай ужо!

Линия Маннергейма и прочие развлечения

Войско болванов

Разговор по-девичьи

Я буду рядом, маленькая агирись

О Псе позаботьтесь, если что

Иди подобру-поздорову

Спасаем выживших

Жить буду долго и счастливо, как обещала

Примечания