Юлия Левченко

Маленькая женщина в большой психиатрии

© Левченко Ю., текст, 2025.

© ООО «Издательство АСТ», 2025.

Введение

Дорогие читатели, приветствую вас на страницах этой книги! Погружаясь в загадочный мир психиатрии и в мою жизнь внутри него, я хочу обратить ваше внимание на одну важную вещь. Пожалуйста, не накладывайте описанные ситуации на вашу собственную жизнь.

Я настоятельно прошу вас не спешить ставить себе диагнозы, основываясь на прочитанных симптомах.

В конце некоторых глав вы найдете специальные сноски, которые кратко и доступно объяснят суть тех или иных диагнозов.

Если у вас все же возникнут сомнения относительно своего состояния, лучше всего обратиться к врачу. Как мы все знаем, «все персонажи и события в книге вымышлены, любые совпадения случайны».

Берегите себя и оставайтесь внимательными к своему психическому здоровью. Надеюсь, что эта книга поможет вам понять сложные аспекты психиатрии и, возможно, даже откроет новые горизонты в вашем восприятии себя и окружающего мира.

Эпизод 1

Моя паническая атака

Я сидела в классе, в воздухе витала атмосфера напряжения и ожидания. Напротив меня находилась большая доска, на которой неразборчивым почерком были написаны термины и что-то, напоминающее нашу тему.

– Посмотри, что нам нужно будет выучить дома за сегодняшний вечер! – обратилась ко мне подруга.

Я повернулась налево и увидела её каштановые волосы, которые так блестели под светом ламп, что казались совершенно нереальными, как будто они были сняты с обложки глянцевого журнала.

– Что это? – я указала пальцем на любовно склеенные листы А4, на которых разноцветными карандашами были изображены схемы головного и спинного мозга, латинские термины и какие-то запутанные схемы.

– Это восходящие и нисходящие пути нервной системы, Юля, – ответила мне одногруппница, посмотрев на меня.

Я вновь начала изучать её лицо, его черты становились размытыми, а её голос, казалось, был приглушенным. Я перевела взгляд снова на ее волосы, которые по-прежнему казались мне неестественными. Внезапно, окружающий мир стал неясным. Я закрыла глаза, а затем открыла их вновь, но ощущение того, что я нахожусь не в том месте, где должна быть, только усилилось.

Фоном звучал голос нашей учительницы, Елены Петровны, которая объясняла, что нас ждет сегодня на занятии, что необходимо выучить, какие задания впереди. Но я не могла сосредоточиться, не получалось прийти в себя. Я снова посмотрела на Киру, и она, казалось, что-то мне говорила, но всё было как будто в тумане, очень тихо, едва уловимо.

Я мотнула головой, закрыла глаза. В этот момент меня охватило головокружение, и слабость накрыла, как тёплый плед, который вдруг становится тяжёлым и невыносимым. В это время наша преподавательница вышла из кабинета. Вокруг началось шуршание: одногруппницы начали ходить по классу, обсуждая, как им будет сложно учить огромную простыню восходящих и нисходящих путей нервной системы. Я никак не могла отделаться от ощущения, что моё тело не принадлежит мне, будто я нахожусь в другом пространстве.

Скоро это начало пугать меня. Лёгкая тошнота усилилась, и я, переборов себя, приняла решение отпроситься с занятия.

Психологически это было для меня тяжело. Учиться было нужно, пропускать занятия было нельзя – особенно на медицинском. Пропуск на меде означал упущенное занятие, а упущенное занятие – некачественная подготовка к домашнему заданию.

Елена Петровна вернулась в класс и окинула взглядом всех нас.

– Ну что, обсудили, как кто будет учить, а главное – рисовать этот чудесный рисунок? – она указала на листы А4, которые передавались по столам, на которых любовно, чьей-то студенческой рукой, были нарисованы все нервные переходы, восходящие и нисходящие пути, а также красиво изображён головной мозг с его разрезами и спинной мозг.

В моём состоянии отстранённости я тихо подошла к учителю и попросила уйти, потому что мне очень плохо. Чуть наморщив нос и повернув рыжие кудри в мою сторону, наша недовольная преподавательница ответила:

– Хорошо. Но будьте добры, подготовьтесь к домашнему заданию.

Я быстро собрала учебники, забросила их в сумку и, отмахнувшись от вопрошающего взгляда соседки, почти выбежала из кабинета.

Занятия проходили в большой больнице в моём городе. Я пулей вылетела со второго этажа, перебежала по переходу, и в какой-то момент ощутила, что если не выйду на улицу сейчас, то упаду. Выбежав на свежий воздух, я глубоко вздохнула полной грудью. В этот момент я поняла, что нахожусь на пороге больницы. Вот мои ноги ощущают ступени, вот я рукой держу сумку, а другой прикрываю серое пальто, чтобы весенний ветер не раздувал его.

Медленно спускаясь по ступеням, я шла к выходу, мысленно терзаясь. Мысли лились в голове сплошным потоком: «Как я смогла отпроситься?», «Там должно быть практическое занятие», «А как мне делать домашнее задание?», «Что подумают мои одногруппницы?», «Что со мной вообще происходит?». Спешно я дошла до забора и вышла за пределы больницы.

Уже на улице я посмотрела на небо, перед собой и, чувствуя учащённое сердцебиение, пошла вдоль дороги. Внезапно мне стало не хватать воздуха, голова закружилась, и я не могла понять, что со мной происходит. Я как зомби дошла до ближайшей остановки, села на скамейку и начала спешно дышать: вдох-выдох, вдох-выдох. Головокружение и сердцебиение не утихали, а я стала хватать ртом воздух. Уцепившись пальцами за деревянный выступ скамейки, я пыталась наладить дыхание: глубокий вдох-выдох, глубокий вдох-выдох. Я не знаю, сколько просидела в таком состоянии, но мне казалось, что это была вечность.

Но вдруг, в какой-то момент, мне стало легче. Я подняла глаза вверх и увидела синее-синее небо. Это была ранняя весна.

Паническая атака – внезапный приступ тяжёлой тревоги, сопровождаемый мучительными ощущениями.

Приступ панической атаки реально можно перепутать. С чем? Обычно с чем-нибудь смертельным.

«О, боже, я умираю! У меня рак/инфаркт!» – первая мысль в голове.

Поэтому пройдёмся по симптоматике панических атак:

– боль в области груди,

– нехватка воздуха,

– учащённое сердцебиение,

– потливость,

– озноб,

– тремор,

– головокружение,

– тошнота,

– частые позывы к мочеиспусканию,

– чувство дереализации и деперсонализации.

И самое главное – ЖИВОТНЫЙ СТРАХ, который невозможно объяснить и трудно контролировать.

Что провоцирует паническую атаку? Усталость, недосып, кофеин, алкоголь и недоедание. И ещё масса негативных факторов.

Как справиться? Парадокс, но помочь человеку справиться с приступом может даже банальное объяснение сути панических атак. Пациент не так мучительно переживает приступ, если знает, что это точно НЕ СМЕРТЕЛЬНО.

Что делать, если вы заподозрили, что страдаете приступами панических атак?

1. Сходить к терапевту, кардиологу, неврологу и эндокринологу и убедиться, что у этих специалистов к вам вопросов нет.

2. Идти к психиатру.

Эпизод 2

Мой депрессивный эпизод средней степени тяжести

Тремя месяцами ранее, держа трубку мобильного телефона, я слушала слова, которые перевернули мой мир: «Юля, мне хорошо без тебя засыпать и просыпаться. Не нужно мне больше звонить». Этот разговор пронзил меня как холодный нож, и с тех пор мне трудно вспомнить, что происходило в моей жизни.

Память о тех днях окутана густым туманом. Но я отчетливо помню, как ко мне приходили подруги, и как я долго не вставала с кровати. У меня была чудесная собака, и именно с ней гуляли мои подруги, заботясь о том, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Я провела в таком состоянии целых три недели, в течение которых не покидала дом, словно заточённая в тёмной комнате. Мои подруги пытались заставить меня встать, напоминали о жизни за пределами этих стен, но в моем сознании царила пустота.

Я не могла есть, не хотела даже умываться. Каждый день сливался в один бесконечный поток серых мыслей и безразличия. Как будто мой мозг амнезировал все яркие воспоминания, а вместо них оставил лишь холодные оттенки отчаяния. Я помню, что иногда смотрела в потолок и задавалась вопросом: как жить дальше? Какой смысл теперь жить? Слова о том, что мне так больно, так больно внутри, проносились у меня в голове, но казались бесполезными.

У меня возникало чувство, будто внутри меня зияет черная дыра, которая невыносимо гудит и требует внимания, но я не знала, как её заполнить.

По словам одной из моих подруг, я даже высказывала мысли о суициде. Не о самом акте, скорее, о бессмысленности существования. Я произносила: «Какой смысл теперь жить? Мне так больно». Эти слова навсегда остались в памяти моих близких. Я не могла понять, что происходит, и, вероятно, именно это отчаяние и страх стали началом моего первого и, надеюсь, последнего депрессивного эпизода.

Этот эпизод произошел, когда мне было 20 лет и я была охвачена волшебной любовью, словно написанной кем-то в книге. Под лучами закатного солнца я познакомилась с чудесным молодым человеком в одном из южных городов России. Мы вместе проводили время, смеялись и мечтали о будущем. А потом, спустя несколько месяцев, под бой курантов я отыскала свой новогодний подарок – кольцо в коробочке в виде маленькой мышки. Мне сделали предложение, и я с удовольствием согласилась. Казалось, что жизнь дарит мне самый прекрасный подарок.

Но вскоре, оказавшись перед выбором между будущей профессией и организацией семьи, я замешкалась. Мой любимый человек не мог понять мою нерешительность, и его терпение иссякло. Разрыв стал ударом, после которого мне было очень трудно восстановиться.

В тот период моего полного разрушения, боли и потери я просила у всех совета, говорила, что надо что-то сделать, очень хотела поехать посмотреть ему в глаза, увидеть, что это какая-то ошибка. Я просто не верила, что так может быть…

Но в тот момент нужной поддержки и помощи я не нашла и так и не решилась приехать и задать те самые вопросы.

После этой боли, живущей со мной многие годы, я сформировала девиз своей жизни: сделай всё, что ты можешь сделать, чтобы потом не жалеть о том, что ты что-то не сделал.

И по сей день я живу по этому правилу и благодаря нему никогда с сожалением не оглядываюсь назад.

Эти два эмоционально тяжелых эпизода – потеря любви и угроза будущего – привели меня к осознанию, что, несмотря на боль, я должна выбрать путь, который будет соответствовать моим внутренним стремлениям.

С этого момента я начала анализировать свои чувства, и со временем поняла, что психиатрия станет моей новой целью. Именно эта дисциплина могла помочь не только мне, но и другим, кто сталкивается с подобными испытаниями. Я вспомнила, как в моменты наибольшего страха и одиночества мне не хватало поддержки – человека, который мог бы сказать: «Ты не одна. Это пройдёт».

Я понимала, что желание стать психиатром не просто появилось, оно было вызвано собственным опытом. Я хотела стать проводником в мир, где люди могли бы найти понимание, поддержку и надежду на исцеление. Я решила, что смогу быть тем специалистом, который поможет другим справиться с теми тёмными периодами, которые когда-то поглощали меня.

Депрессивный эпизод – это состояние плохого настроения, которое длится от двух недель и более. Это одно из аффективных расстройств, т. е. расстройств, связанных с эмоциональной сферой.

Депрессия – одно из самых распространенных психических заболеваний. Оно относится к группе аффективных расстройств и характеризуется сравнительно легко распознаваемыми симптомами.

Депрессия бывает разных типов. Наиболее распространённым из них является эпизодическая депрессия, также известная как большие депрессивные эпизоды.

– Лёгкое депрессивное расстройство – характеризуется пониженным настроением, продолжающимся не менее двух недель, большую часть дня и почти каждый день. Дополнительно больной теряет интерес и удовлетворение от деятельности, которая раньше доставляла ему удовольствие. Заметны общая утомляемость и упадок сил.

– Умеренный депрессивный эпизод – при этом типе расстройства наблюдаются дополнительные симптомы, такие как чувство неоправданной вины, суицидальные мысли, проблемы с концентрацией внимания, нарушения сна, повышение или снижение аппетита, проблемы с поддержанием веса.

– Тяжёлый депрессивный эпизод без психотических симптомов – в эпизодах тяжёлой депрессии отчетливо видны страдания больного человека. Возникают попытки суицида, больной страдает от хронического стресса и не может выполнять повседневную работу и обязанности.

– Тяжёлый депрессивный эпизод с психотическими симптомами – для него характерны все вышеперечисленные симптомы, а кроме того, наблюдаются такие формы поведения, как галлюцинации, бред или иррациональное мышление[1].

Эпизод 3

Психиатрическая больница

Шестой курс – это особое время в жизни студента-медика. Мы уже чувствуем себя почти врачами, но ответственности за последствия наших действий пока нет. Именно на этом этапе многие будущие терапевты начинают задумываться, какую узкую специальность они выберут.

Тот день, когда я вышла из больницы после очередной пары, я помню до сих пор. Мы, собравшись нашей компанией из девяти веселых девчонок, которых я по року судьбы возглавляла, так как была старостой группы, стояли у выхода из больницы и решали, как доехать до психиатрической клиники, которая в нашем городе в простонародье называлась «Дурка». На транспорте туда мало кто ездил, так как больница находилась на самом краю города, почти на отшибе, можно логично предположить, почему именно там.

Доехать туда можно было только на маленькой маршрутке под номером 5. Посовещавшись и собрав анамнез нахождения психиатрической больницы, кто-то вспомнил, что она территориально находится рядом с дерматовенерологическим диспансером. Ну, собственно, курс дерматологии у нас был на третьем курсе, поэтому относительно мы еще помнили, куда и в какую сторону нужно ехать.

Добравшись до больницы, первое, что я почувствовала, выйдя из транспорта, – это страх. Перед нами возвышалось пятиэтажное здание с несколькими длинными одноэтажными корпусами, словно щупальцами, тянущимися вдоль главного здания. По территории бродили пациенты: кто-то сгребал снег, кто-то вез каталки с бельем, связанным в большие комы, кто-то просто гулял. Их зимняя одежда лишь частично скрывала медицинские робы – голубовато-зеленые штаны выглядывали из-под курток. И всё это как-то органично двигалось слева от нас, что я на несколько секунд застыла, наблюдая за происходящим. Производило это очень странное впечатление.

Мы вошли на территорию психиатрической больницы, где находились впервые. Мы медленно-медленно двигались к пятиэтажному зданию. Вдруг какой-то крик эхом отозвался в снежной пустоте. Затем тишину нарушила песня, донёсшаяся из одного из корпусов. И резко наступила тишина. Я ощущала себя чужой на этом месте, как будто мир замедлился, и любая встреча с кем-то из пациентов могла принести опасность. За всё время следования к корпусу мы бурно обсуждали все, что предстало перед нашим взором: кто эти люди, куда они везли каталки.

Пар в психиатрической больнице у нас было немного, так как программа курса психиатрии в медицинском университете предусматривает две недели практики и несколько посещений острых отделений для написания академической истории болезни. До этого нам уже был начитан лекционный материал.

Затем каждый студент был прикреплён к куратору и закреплён за своим пациентом. Конечно же, студентов психиатрического курса ведут в острые отделения, где находятся пациенты, которые переживают яркие психотические эпизоды, находятся с тяжелыми диагнозами или вообще находятся на длительном или постоянном пребывании в психбольнице.

Как потом я узнала уже из своего психиатрического опыта как врача, в каждом отделении есть определённые персонажи, которые из раза в раз демонстрируются студентам, чтобы была написана какая-то стандартная академическая история болезни и не было сюрпризов. И очень редко случается, когда лечащий врач-куратор проявляет инициативу дать какого-то относительно свежего пациента, чтобы разобрать его со студентами.

Итак, при распределении мне достался пациент, которого я очень хорошо помню и по сей день. Это был мужчина около 50 лет, худощавый, невысокий, с тёмными длинными волосами. Когда мы зашли в отделение, он сидел за шахматной доской, переставляя фигуры в хаотичном порядке.

Я думаю, что стоит рассказать о моём первом входе в отделение. На входе вас встречает массивная железная дверь, которая открывается специальным ключом. Когда я оказалась перед этой дверью, она открылась с характерным скрипом, и нас сразу окутал запах – смесь кислой еды, духов и физиологических выделений. Как только я переступила порог, дверь захлопнулась с громким грохотом, оставив нас внутри, где перед нами открылся длинный коридор. Слева от меня были кабинеты с табличками «Ординаторская», «Заведующая отделением», «Комната медперсонала». А дальше еще одна такая же массивная дверь, за которой взору представилось огромное отделение с комнатами по обеим сторонам. Это было мужское отделение.

Как только дверь закрылась, все пациенты обернулись к нам. Одни ходили хаотично, другие сидели за столами, третьи приставали к санитаркам со своими навязчивыми идеями. Кто-то из них стал сразу подходить к нам и активно интересоваться, кто мы такие и с какой целью пришли сюда. Я заметила, что среди пациентов четко выделялись санитары, у них была специальная медицинская одежда зеленого цвета и очень усталые, пустые и местами отстраненные лица – они выглядели словно выжженные изнутри.

Это было достаточно странно и страшно. За все время, пока мы двигались вдоль самого помещения, тенью от нас справа и слева стояли санитары.

Мой пациент сидел за столом в столовой. У него перед глазами был лист бумаги, и он, ничего не делая, просто смотрел на него. Дальше мой куратор подозвала его, представила нас друг другу. Первое, что сказал пациент мне: «Дайте ручку, мне надо написать письмо. Дайте ручку. Мне надо написать». Он повторял это снова и снова, словно застрял на одной фразе. Его глаза были широко раскрыты, рот приоткрыт, а нервный смех периодически прорывался сквозь его бессвязную речь. На тот момент я находилась в шоке от увиденного. Он постоянно подхихикивал, обходил меня слева и справа. Что-то тараторил ещё без остановки, и весь посыл заключался в том, что ему необходима ручка. Эта просьба была абсолютно бессвязной, но я всё равно пыталась уловить хоть какой-то смысл.

Мой куратор сказала, что я могу побеседовать с ним за столом, собрать анамнез ну и, собственно, возвращаться в учебную комнату. На сегодняшний день я уже не помню, как происходил сбор анамнеза этого человека. Но…

Разговор с ним был странным. Он утверждал, что его держат здесь незаконно, что его ищут родственники, и ему просто необходимо написать письмо, чтобы они смогли его забрать. Прощаясь, он вдруг посмотрел мне прямо в глаза, при этом его острый нос подёрнулся, а тонкие губы скривились в усмешке, и сказал: «Принеси конфеты».

Я поспешно вышла из отделения, за мной вновь захлопнулась дверь, оставив меня с ощущением тревоги и странного напряжения, которое не отпускало до самого конца практики. Вот таким выдалось первое посещение стационара, в котором в дальнейшем я проработала какое-то время.

Эпизод 4

Никто не спасёт, а я смогу

Зайдя в учебный класс, я сразу заметила возбуждение на лицах своих одногруппниц. Все были настолько взволнованы: кто-то обсуждал пациента, кто-то молча просматривал конспекты. Со мной в отделении была одногруппница, она вошла следом.

– Слушай, я ему, наверное, завтра принесу две коробки конфет, – сказала она.

– Насть, да, ты права. А я сейчас быстро сбегаю и дам ему ручку, чтобы он написал письмо. Не понимаю, почему никто не может дать ему эту ручку.

Мы начали обсуждать своих пациентов. Она работала со своим пациентом рядом со мной, и я слышала рассказ её пациента, а она – моего. Наш учебный день закончился, и куратор дал задание: составить правильно анамнез, набросать академическую историю болезней, а потом принести на проверку через определённое время. Выйдя из психиатрической больницы, мы ещё долго обсуждали отделение, а я думала о своём пациенте. Ехала домой через заснеженные леса и не могла успокоиться. «Почему ему никто не может помочь?» – спрашивала я себя. Да, скорей всего, у него есть какое-то психическое заболевание, он много говорил, высказывал ненужные вещи. Он даже сам признался, что у него были галлюцинации, но сейчас они уже прошли. Он же так страдает. На тот момент я не понимала, почему его не могут вылечить врачи. Есть же терапия, которая убирает галлюцинации.

Позже мой куратор, когда я хотела передать ручку, объяснил мне, что этот пациент находится в больнице на длительном лечении уже больше 15 лет. В его состоянии имеется затяжной безремиссионный характер. У него постоянные бред и галлюцинации, и та ручка, которую он просил, когда-то, 15 лет назад, была в его руках орудием убийства – ею он убил свою жену. Это объяснение заставило меня пересмотреть своё желание помочь ему напрямую. После этого, конечно, мешок конфет был принесён в отделение для всех, а вот все ручки остались у меня в сумке.

Я запомнила одну простую истину: никакие предметы извне не должны попадать в острое отделение. Я задумалась о том, что было в голове у этого человека, что привело к трагедии? Что побудило его убить свою супругу? Какая была симптоматика, как развивалось заболевание?

Сдав анамнез и экзамен на отлично, я поняла, что психиатрия – это не просто академическая дисциплина. Экзамен я сдавала одному из своих будущих преподавателей. Это была молодая женщина с красивыми светлыми длинными волосами, ярко-голубыми глазами, которая очень трепетно и бережно относилась к студентам, в отличие от многих её коллег. Она разжёвывала нам все детали, а особенно законы о психиатрической помощи, которыми так интересовались на кафедре.

Сдав экзамен и пройдя курс психиатрии, я поняла, что теперь эта специальность лежит на второй чаше весов. До этого на первой чаше обосновалась специальность гинеколога. Своё решение я поменяла слегка позже, а именно двумя месяцами спустя, когда попала на практику в гинекологическое отделение. Акушерство у нас уже было, и я в принципе понимала, что это за профессия. Я начала ходить на дежурства. Однажды, находясь на ночном дежурстве в постродовом отделении, я обратила внимание на то, что, находясь в родовых отделениях, у меня почему-то странно кружится голова. Я начала акцентировать внимание на своеобразном запахе: это такой сладковатый аромат, который витал повсюду. Я до сих пор не могу понять, что это, возможно, это какое-то средство обработки, но этот запах мне встречался только в родильных домах. Потому что, находясь на практике и на учёбе в университете, мы прошли и морг, и хирургию, и до этого никаких состояний помутнения сознания или тошноты, или падения в обморок в моей жизни не было.

Так вот на том ночном дежурстве я находилась на приёме вместе с врачом, на постродовой ревизии матки. И во время этого приёма я чуть не упала в обморок, а после беседы с доктором я услышала фразу:

– Детка, если ты решила стать гинекологом, то стоит забыть об этой профессии.

Я в принципе и не сопротивлялась, и в тот момент чаша весов перевесила в пользу психиатрии. Я вспомнила, как когда-то сама пережила панические атаки и депрессивные эпизоды, и как мне не хватало поддержки. Проанализировав, я поняла, что если я буду участвовать в моменте, в жизни любого человека как проводник, который будет рассказывать, что это не смертельно, что так бывает, что это можно убрать и корректировать, что на этом не заканчивается жизнь, что можно справиться, то я могу быть поддержкой. Я поняла, что мне бы хотелось участвовать в таком процессе и скорее всего стать специалистом, который будет лекарем души. То есть тем человеком, которого мне в свое время не хватало, тогда мне не посоветовали сходить к специалисту и не объяснили, что со мной происходит. И что не нужно несколько месяцев страдать и умирать, и думать о плохом, и метаться в кошмарных снах и панических атаках.

На шестом курсе я окончательно решила: я буду психиатром.

Эпизод 5

В интернатуру психиатрии – не берём

Последний день учебы помню до мелочей. Все медики ждали этого дня, того самого дня, который мы называли «судным». День распределения.

Эта сцена всегда напоминала мне эпизод из «Гарри Поттера», когда ученики надевали шляпу, и она распределяла их по факультетам. Вот только у нас шляпы не было, да и решение принимали вовсе не магические существа, а серьёзные люди – главные врачи. Аудитория, в которой мы оказались, больше походила на ритуальный зал. Куполообразная, с высокими потолками, где сидели около пятидесяти взрослых, грозных, серьёзных главных врачей. Нас завели стадом. И вывели стадом. Затем по одному в эту большую аудиторию входили «жертвы» и их «покупали». Процедура была проста: ты заходишь, высказываешь свои предпочтения, рассказываешь о своих оценках, достижениях, о том, в какой области хочешь работать. Затем один из врачей вставал и говорил: «Беру». Это касалось только бесплатных мест или целевых направлений. Конечно, были и те, кто готов был платить за свою интернатуру, им было проще – они могли выбрать любую клинику, где захотят проходить практику.

Мы все стояли у двери в полном напряжении. Это было заметно в каждом движении. Кто-то нервно перебирал край халата, кто-то поправлял свою идеально выглаженную шапочку. Халаты должны были быть белыми, без единого пятнышка, а шапки – накрахмаленными. Всё должно было кричать о профессионализме. Но этот внешний блеск не мог скрыть хаос, который творился у нас внутри.

В какой-то момент мы сгрудились в небольшой группке, как стайка маленьких птичек, тихо чирикая о своих планах. В нашем девичьем коллективе царила лёгкая паника. Не все из нас знали, какую специальность выбрать. Некоторые из девчонок до последнего момента не могли определиться. Были те, кто руководствовался только тем, что выбирали бесплатное место – неважно какое. Представляете, такие люди есть и сейчас, и это вполне нормально. Ведь можно просто не понять, что больше всего нравится, а иногда и вовсе хочется заниматься всем – лечить любые болезни. Бывает и так.

Я стояла у двери, стараясь держать себя в руках. И тут до меня донесся фрагмент разговора. Услышанное заставило меня резко обернуться, словно ток прошел по телу.

– В этом году в психиатрию не набирают.

Внутри всё оборвалось. Я почувствовала, как в груди начало нарастать тепло, похожее на первые симптомы панической атаки. Рядом стояла одна из наших методисток. Я подошла к ней, надеясь, что это просто ошибка:

– Как это не набирают в психиатрию? – выдохнула я, с трудом контролируя голос. – У нас что, нет набора в этом году?

Она тяжело вздохнула и ответила:

– Да, всё верно. Парадокс, но все эти годы интернатура в психиатрии была. А в этом – наш профессор не подтвердил сертификат и лицензию на интернатуру. Остаётся только ординатура, и то с ограниченным количеством мест.

Я почувствовала, как мои ноги стали ватными. Два года ординатуры. Два года учебы вместо практики. Два года без взрослой врачебной жизни. Да и мест-то всего несколько! Как же так?

Сложив руки на груди, я пыталась переварить эту информацию, но в голове начиналась настоящая буря. «Может, выбрать другую специальность? Но я ведь хотела стать психиатром! На что я буду жить эти два года? Как дальше быть? Даже если удастся попасть в ординатуру, что значит „ограниченное количество мест“?»

Пока я была в раздумьях, настала моя очередь. Я выдохнула и шагнула в аудиторию. Сердце бешено колотилось, но я не могла позволить себе показать волнение. Пройдя через этот своеобразный кастинг, меня взяли в ординатуру на два года. Это были два долгих года, полных открытий, трудностей и надежд.

Эпизод 6

Внутренние метания

После того, как я увидела своё имя в списках ординаторов, которые следующие два года посвятят себя психиатрическому стационару безвылазно, в голове начали роиться мысли.

На меде учатся шесть лет. И все шесть лет ты так или иначе 80 % времени посвящаешь учебе. Все весёлые гулянки, молодёжные тусовки, ночные загулы, алкогольные ретриты, в основном, 80 % ответственных будущих медиков обходят стороной. И когда ты выпускаешься, ты думаешь о том, что ты мало того что учишься шесть лет – больше чем кто-либо другой – ты ещё год должен учиться специально, а в моем случае – два.

Моему запутавшемуся мозгу не было покоя. Были абсолютно разные мысли: как учиться, а когда я буду работать, а как зарабатывать, на что жить? Потому что я была уже взрослой девочкой, и, дай Бог здоровья моим родителям, они мне помогали, но подрабатывать у меня не было возможности, потому что не было оконченного образования. Да, нам платили стипендию. Но стипендия в то время составляла – 2 700 рублей, не больше.

Внутренние метания продолжались около месяца. Меня очень поддержал мой любимый папа, который все время верил, что из меня выйдет чудесный врач, невероятной квалификации. Конечно, мы размышляли о том, что возможно мне нужно поступить в интернатуру в другой город или пропустить как-то год. Но в итоге сошлись на том, что ординатура тоже имеет своеобразные плюсы. Потому что учиться два года лучше, чем один. Особенно, когда есть хоть какая-то финансовая гарантия со стороны родителей.

На тот момент, когда я попала в ординатуру, мне было 23 года. В 23 года мои ровесники в классе уже прекрасно работали, хорошо зарабатывали, кто-то даже открыл свой бизнес. Мои внутренние метания были связаны с внутренней ущербностью, потому что начинаешь сравнивать себя с ровесниками. Думать о том, что как же так получилось, что я все учусь и учусь. И нет никакого просвета, нет никакой деятельности, и нет никакого выхлопа в виде оплаты труда или ещё каких-то плюсов.

Но обратного пути не было. Я уже настроилась на специальность психиатрии. Начала читать книги. Всю жизнь любила читать, с 13 лет буквально бессмысленно проглатывала все книги, которые попадали в мои руки. Но это лето я посвятила чтению специальной литературы, чтобы еще раз убедиться в правильности своего выбора.

И 1 сентября мы, небольшая, но стройная кучка из семи человек, со всего потока из двухсот выпускников, вновь перешагнули порог знакомой психиатрической больницы, готовые стать психиатрами.

Эпизод 7

Родное острое третье отделение

После распределения по отделениям, нас, ординаторов, разбросали по разным направлениям. У нас был руководитель практики, преподаватель, и он нас распределил по отделениям, за которыми мы должны были закрепиться как минимум на три месяца. Моё назначение оказалось в родном третьем отделении – остром мужском. Именно с этого отделения началась моя глубокая связь с психиатрией, полная контрастных эмоций: любви, ненависти, страсти, отвращения.

Вход в отделение был через тяжёлую железную дверь, открываемую специальным ключом. Мы прошли в длинный коридор, где меня представили врачам, заведующей и медицинскому персоналу. В отделении не было отдельной ординаторской, так что мне и моему коллеге отвели бывший изолятор, на котором так и осталась висеть табличка, но его переделали под кабинет. Он находился прямо в отделении, и каждый раз, когда я выходила, я оказывалась среди пациентов – психически больных людей. Остальные врачи находились в другой части отделения, за дверью, которая отделяла их от пациентов.

Первое знакомство с моим наставником, Николаем Александровичем Сочинским, оставило неизгладимое впечатление. Он напоминал мне доктора Хауса: высокий, на его тонком аристократическом лице было спокойное выражение. В тонкой золотистой оправе очки и самые запоминающиеся пальцы, длинные пальцы, которые барабанили по столу. Этот чудесный человек мне запомнился ещё и абсолютно нейтральными интонациями своего голоса, невозмутимым лицом и просто потрясающей тихой харизмой.

Мой первый пациент, наверное, он мне запомнится надолго, довольно-таки ярко и красочно ворвался в кабинет Николая Александровича, где мы сидели вместе с моим коллегой и вкушали всю информацию о вводных психиатрических данных. Резко открывается дверь, и в проёме оказывается молодой человек на вид лет 19–20, с всклокоченными волосами, с абсолютно непонимающими глазами. Он резко заходит в кабинет. Подходит к умывальнику. Открывает два крана. Из крана начинает литься вода бешеным потоком. Он начинает активно умываться. При этом мы с коллегой сидим просто в полном шоке. Я перевожу глаза на Николая Александровича, он сидит с абсолютно невозмутимым лицом. Это дало какое-то успокоение, что в принципе, наверное, происходит что-то в рамках разумного. Молодой человек начинает активно умываться, разбрызгивая воду вокруг себя на зеркало, которое висит перед умывальником, со словами: «Ой, б**, ой, б**, вот это да, вот это да. Вот это я, да, вот это я». Ну и, собственно, умываясь и периодически посматривая в зеркало, он продолжал банные процедуры.

Тут его Николай Александрович прерывает, чтобы он остановился:

– Толя, успокойся, закрой краны, что случилось?

На что этот Толя поворачивается к нам и начинает очень быстро и сбивчиво рассказывать:

– Николай Александрович, вы знаете! Да вот тут такое дело! Мы на крыше с голубями кабель тянули. И я что-то не дотянул. И голуби, они сидели. Смотрели. А кабель же надо тянуть. А мы его потом ещё и домой потянем. И голуби, короче, мне помогали. В общем, я не пойму. И я что-то смотрю на себя. И я не я, – и дальше этот бред продолжился примерно в таком же контексте.

Мои глаза, мне кажется, на тот момент, стали шире блюд, но при этом Николай Александрович абсолютно не менялся в лице, его невозмутимость в очередной раз внушала уверенность. Он приподнялся, подошел к Анатолию. Достаточно таким волевым жестом положил ему руку на плечо, усадил его на стул со словами:

– Толя, присядь, сейчас мы разберёмся и с голубями, и с кабелем, – и начал собирать анамнез.

Вот с такого пациента, как вы, наверное, уже поняли, в психотическом эпизоде, в обострении, начался мой путь практических занятий в психиатрии.

Эпизод 8

Грамотный сбор анамнеза

После участия в сборе анамнеза я узнала, что Толя рос в достаточно благополучной семье с мамой и папой, учился на неплохие оценки, имел некоторые достижения и, по мнению окружающих, был абсолютно здоровым мальчиком. Когда пришло время призыва в армию, его отправили на службу. Однако всего через несколько месяцев его комиссовали по статье с диагнозом F20 – шизофрения.

Параноидная шизофрения – форма расстройства, при которой преобладают параноидные синдромы, то есть нарушения восприятия реальности, связанные с появлением бредовых убеждений и галлюцинаций. Больные склонны думать, что их преследуют, заговорщики хотят им навредить или убить, они обладают особыми способностями или миссией, являются избранными или великими людьми.

Галлюцинации могут быть слуховыми, зрительными, обонятельными или тактильными. Пациенты слышат голоса, которые комментируют их действия, критикуют или приказывают что-то делать. Они могут видеть нереальные образы или существа, чувствовать запахи или прикосновения. При этом больные уверены в правдивости собственных ощущений и не поддаются логическим доводам.

Параноидная форма отклонения относится к непрерывному типу течения шизофрении, то есть симптомы не исчезают полностью даже при лечении. В МКБ-10 параноидная шизофрения имеет код F20.0.

Симптомы параноидной шизофрении:

Симптомы расстройства проявляются по-разному в зависимости от стадии заболевания, индивидуальных особенностей больного и воздействия внешних факторов. Однако можно выделить несколько основных признаков параноидной шизофрении:

– Бред. Ложные убеждения, которые не соответствуют действительности и не корректируются опытом или аргументами. Наиболее распространённые формы бреда: преследования, ревности, величия, религиозный, эротический, соматический. Больные думают, что их подслушивают, травят, вторая половина изменяет, боги или демоны вступали с ними в контакт, они встречаются со знаменитостью или страдают от неизлечимой болезни.

– Галлюцинации. Иллюзорные ощущения, возникающие без реального стимула. Видения бывают разных модальностей: слуховые, зрительные, обонятельные, вкусовые или тактильные. Самые частые галлюцинации при параноидной шизофрении – слуховые. Пациенты слышат голоса, которые обращаются к ним или разговаривают между собой, комментируют их поведение, критикуют или приказывают что-то делать. Голоса могут быть знакомыми или незнакомыми, дружелюбными или враждебными, одиночными или множественными.

– Расстройства мышления. Нарушения логики и связности мыслительных процессов. Больные демонстрируют несвязность речи, неуместность ассоциаций, неадекватность суждений, бедность содержания мысли, застревание на одной теме.

– Расстройства эмоциональной сферы. Пациенты становятся апатичными, безразличными к окружающим и себе, либо, наоборот, агрессивными, раздражительными и подозрительными. Они испытывают страх, тревогу, гнев, вину или гордость по поводу собственных бредовых идей или галлюцинаций[2].

Это был первый раз, когда я столкнулась с подобным диагнозом. В моей голове не укладывалось, как человек, у которого, судя по собранному анамнезу, всё было в порядке, мог внезапно заболеть шизофренией. Семья – благополучная, никакой отягощённой наследственности, никаких трагических событий в прошлом. Всё выглядело так, словно его заболевание возникло буквально из ниоткуда. Для меня, человека, только что вступившего на путь психиатрической практики, это было непостижимо.

После беседы с пациентом нас отправили выполнять рутинные задания: переписывать истории болезней, заполнять карточки, распечатывать осмотры. Вся эта бумажная работа, как казалось, была далека от реальной практики, которой я так жаждала. Прошло несколько часов, и я, не в силах больше терпеть своё любопытство, постучалась в кабинет Николая Александровича.

Зайдя, я тут же, как голодный студент, начала засыпать его вопросами:

– Николай Александрович, ну как такое возможно? Я не понимаю. Мы собрали анамнез – у него нет наследственной предрасположенности. Пациент уверяет, что в его семье никто не страдал психическими заболеваниями. А ведь в книгах говорится, что шизофрения частично передаётся по наследству. У него не было никаких тяжёлых эпизодов в жизни, которые могли бы привести к этому состоянию. Да и вообще, возможно, он просто электрик, который слишком увлекся голубями на крыше. Может, это просто стресс или какое-то иное временное расстройство?

Николай Александрович поднял на меня глаза, улыбнулся с лёгкой иронией и сказал:

– Юля, ты в психиатрии всего один день. Тебе предстоит увидеть еще очень много интересного. У твоего юноши действительно диагноз «шизофрения», и это не первый его случай обострения. Со временем ты научишься собирать анамнез более тщательно, будешь следить за динамикой болезни. Но сейчас я хочу показать тебе кое-что, чтобы ты поняла, как в жизни всё может быть непросто и двойственно.

Он вышел в коридор и окликнул женщину по имени-отчеству. Я услышала шаги, доносящиеся издалека, и вскоре в конце коридора показалась пожилая дама. Николай Александрович, наклонившись ко мне, тихо шепнул:

– Смотри, сейчас к нам подойдёт «неотягощенная наследственность».

В коридор вошла женщина лет шестидесяти. На ней была ярко-оранжевая короткая юбка, поверх которой – светлое коричневое пальто. Из-под пальто виднелся зелёный свитер. Волосы её были выкрашены в ярко-оранжевый цвет, уши украшали пластиковые серьги, которые только подчеркивали ее эксцентричность. Она подходила к нам с быстрой, нервной походкой и тут же начала тараторить:

– Николай Александрович, ну что же это такое! Опять я не уследила! Ну сколько можно! Мы столько анализов сделали, столько врачей прошли, но никто в нашей семье не болеет! Да что же это такое! Как же мне это надоело!

Её голос лился непрерывным потоком. Она повторяла одну и ту же фразу, каждый раз переставляя слова, но не добавляя ничего нового. Я стояла ошеломлённая: её внешний вид, её речь, всё в ней казалось неправдоподобным. Как же так? Никто в семье не болеет, но она сама была живым опровержением своих слов.

Николай Александрович, с привычной невозмутимостью, слушал её монолог, не перебивая, лишь иногда кивая головой. Наконец, когда её поток слов иссяк, он спокойно сказал:

– Не переживайте. Всё будет хорошо. Мы не в первый раз видим вашего сына в стационаре. Через две недели сможете с ним встретиться.

Женщина слегка вздёрнула бровь, надула губы и, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла так же быстро, как и пришла.

Когда она скрылась за дверью, Николай Александрович повернулся ко мне, правым уголком рта ухмыльнулся и сказал:

– Ну вот, Юля, видишь, какая «неотягощённая наследственность».

Я, пораженная увиденным, вздохнула и молча направилась обратно в кабинет, на котором по-прежнему висела табличка с надписью «Изолятор».

Эпизод 9

Рабочий процесс. Насилие в сторону врача

Чем больше ординатура проникала в мою кровь, тем яснее становилось, что я выбрала действительно непростую профессию. Параллельно с занятиями в отделениях я читала множество психиатрических трудов: толстую красную книгу с грозной надписью «Психиатрия», методички ведущих специалистов, дополнительную литературу, чтобы хоть как-то подготовиться к встречам с теми, кто страдает от тяжёлых расстройств. Однако, как я вскоре поняла, в психиатрии главную роль играет практика.

С каждым днём я становилась все более наблюдательной, видя перед собой людей с такими серьезными заболеваниями, как шизофрения или органическое поражение центральной нервной системы. В нашем отделении было относительно мало пациентов с депрессивными или тревожными расстройствами. Зато мы часто сталкивались с теми, кто страдал от деменции или биполярного расстройства.

В очередной рабочий день, сидя за столом и глядя в окно, я наблюдала за пациентами, которые, используя лопаты, хаотично забрасывали снег, формируя сугробы. Рядом с каждой группой пациентов находился санитар, и таких «группок» на территории психиатрической больницы насчитывалось не меньше пяти или шести. Кто-то, выполнив свою трудовую обязанность, тихо курил в сторонке, кто-то продолжал работу, а кто-то даже носил снег на носилках. Наблюдая за этой сценой уже в позднее вечернее время, я задумалась о том, как мне, непосредственной девочке с хрупким внутренним миром, удалось выбрать именно психиатрию.

Как я смогу справиться с этими тяжёлыми пациентами? Каждый раз, заходя в отделение, я ощущала холодок по спине. Я чувствовала взгляды на себе. У всех пациентов была привычка: когда в отделение входил врач, они, словно стайка голубей, слетались к нему. Странное сравнение, но казалось, что сейчас я буду разбрасывать корм, а они будут его клевать. Они окружали меня, задавая вопросы, дёргая за рукав и обращаясь ко мне: «Доктор, возьмите меня на беседу, доктор, я хочу поговорить». И вот, когда ты в десятый-пятнадцатый раз приходишь в отделение с плановым осмотром, эта ажитация вызывает лишь животный страх и желание быстро выскочить за железную дверь и больше не возвращаться.

Со временем я привыкла к такому вниманию, и пациенты тоже адаптировались к тому, что в нашем отделении появились ординаторы. Постепенно, когда я заходила в отделение, практически никто не подлетал ко мне.

Однако был один случай, который запомнился мне надолго. В один из рабочих дней я пришла в отделение в новом халате, полная историй и с желанием посмотреть пациента, которого госпитализировали полчаса назад с острым психозом. Обычно такие пациенты помещаются в отдельные палаты и подлежат особому наблюдению санитаров. Я вошла в коридор и не заметила, как слева ко мне подлетел именно тот пациент, к которому я и направлялась. Он дернул меня за халат, нагнулся и начал срывать его с меня. Мои истории болезни упали на пол.

В эту секунду ко мне ринулись два санитара: один закрыл меня своим телом, а другой повалил пациента на землю и начал кричать на него, замахиваясь кулаком. Я закричала: «Остановитесь, остановитесь, не надо этого делать!» Санитар, услышав мой крик, мгновенно остановился. Впоследствии я узнала, что этот пациент, к сожалению, не среагировал на введенную дозу транквилизаторов.

Этот эпизод врезался мне в память навсегда. Именно тогда я поняла, что психиатрия – это очень опасно.

Эпизод 10

Нейролептический синдром

С каждым новым днём в ординатуре в моей голове всё более четко укладывались диагнозы, их диагностика и возможное лечение. Я стала осознавать, насколько важна не только теория, но и практика, которая подкрепляет знания. Каждый осмотр, каждый визит в отделение превращался в возможность не просто увидеть, но и понять состояние пациента. Временами я записывала в дневник все наблюдения, собирая информацию о каждом из них. Со временем выстраивалась некая картина, которая помогала мне предугадать, что может произойти с пациентом завтра или послезавтра.

В какой-то момент я осознала, что в психиатрии ключевую роль играет именно насмотренность. В отличие от многих других медицинских специальностей, где теоретическая база имеет первостепенное значение, здесь, в психиатрии, практический опыт и интуиция становятся определяющими. Без них трудно постигнуть глубину проблем, с которыми сталкиваются пациенты.

Однажды я стала свидетелем эпизода, который навсегда остался в моей памяти. В нашем отделении находился мужчина, примерно в возрасте 60–65 лет. В процессе сбора анамнеза я узнала, что он был подполковником, вышедшим на пенсию. После травмы головы, полученной в результате легкой черепно-мозговой травмы, у него начали проявляться психические отклонения. Он стал подозревать своих близких в слежке и верить, что за ним следят некие службы. И всё бы было ничего, но он начал видеть во всех соседях врагов, тех, которые ставят прослушивающие устройства, начал видеть врагов во всех своих родственниках. Это было уже настолько невыносимо, что родственники вызвали скорую помощь и пациента госпитализировали в психиатрическую больницу.

Оказалось, что у бывшего военнослужащего настолько суровая и неусыпляемая психика, что очень долго ему не могли подобрать терапию, которая бы помогла ему.

Однажды, зайдя к нему на осмотр, я заметила, как он медленно приближается ко мне в своих комнатных тапочках. Он двигался чуть сгорбившись, на полусогнутых коленях, перебирая ноги, словно они были из свинца. При этом бормотал себе под нос:

– Юлия Вячеславовна, они меня дратуют, они меня дратуют.

Я насторожилась и попросила его пройти ещё раз. Он подчинился, продолжая мрачное повторение своих слов. В недоумении я обратилась к своему куратору, Николаю Александровичу. Он вошёл в отделение и, хмыкнув, произнёс:

– Пойдем, Юля, перекурим.

Мы спустились вниз, и он закурил сигарету, позволяя себе выдохнуть клубы дыма. Затем с серьёзным видом сказал:

– Вот сейчас ты наблюдала такое явление как нейролепсия. Ты читала в книгах про это?

– Конечно, читала, Николай Александрович.

– Так вот, так нейролепсия выглядит на самом деле.

– Но как такое может быть?– возразила я.– Это же ятрогения[3]. Как можно довести человека до нейролепсии? Так не может же быть!

– Может, Юля. Когда невозможно подобрать нейролептики и нужную дозировку, а психика человека очень долго сопротивляется, нам ничего не остаётся, как убирать все галлюцинации и бред с помощью нейролептиков. Но у них есть и другая сторона – побочные эффекты. Мы дадим ему корректор, и его состояние нормализуется.

После этого случая я поняла, что не всегда лекарства, которые мы назначаем, приносят ожидаемую пользу. И эта встреча осталась в моём сердце надолго. Образ этого бывшего военнослужащего, его отчаяния и страха, запечатлелся в моей памяти. Слово «дратует» так ярко врезалось в сознание, что я до сих пор использую его в своей практике и ничем другим заменить не удается. Оно стало символом той тонкой грани между медицинской помощью и психической болью, которую мы обязаны преодолевать, чтобы помочь людям.

Нейролептический синдром – неврологические нарушения, возникающие вследствие приема нейролептиков и других средств, влияющих на дофаминергические рецепторы. Наблюдаются двигательные расстройства: паркинсонизм, тики, гиперкинезы, стереотипии, двигательное беспокойство, дрожание туловища и конечностей[4].

Нейролептический синдром – распространённое следствие применения медикаментов с антипсихотическим действием. Ранее считался практически неизбежным следствием назначения таких лекарств. В настоящее время эта точка зрения пересмотрена. Появились средства нового поколения, обладающие менее выраженными побочными эффектами. Разработаны схемы терапии, призванные улучшить качество жизни. Тем не менее, проблема по-прежнему остается актуальной. По мнению некоторых специалистов, лекарственный паркинсонизм составляет около 30% от общего количества случаев синдрома Паркинсона[5].

Эпизод 11

Подстава от профессора

Каждый день моей практики был насыщен бурей эмоций: от глубокого сожаления до искренней радости, от злости до трогательного умиления. Ординатура по психиатрии запомнится мне как борьба нескольких частей моего «я»: одна часть стремилась продолжать свой путь, в то время как другая не раз задумывалась о том, чтобы всё бросить и сменить специальность.

В группе ординаторов я исполняла роль старосты, и в какой-то момент наш профессор вызвал меня к себе. Он попросил заменить лекцию для студентов. Это был конец первого года ординатуры, и я чувствовала невероятную важность момента. Мне так хотелось увидеть этих студентов, ребят, ощутить в их глазах искренний интерес и желание узнать больше о психиатрии. Ведь к тому времени у меня уже было что рассказать.

Когда я вошла в класс, меня встретила весьма необычная картина: в аудиторию завалилось двенадцать студентов. За ними, с неким опозданием, вошли двое, которые уселись на последних рядах парты и без всякого стеснения яростно дожевывали какие-то булки. Я усмехнулась, но быстро взяла себя в руки. Начала с отметки присутствующих, а затем обратилась к старосте с просьбой озвучить тему занятия.

– Гомосексуализм, – гордо заявила она.

«Это какой-то пи****», – промелькнула мысль в моей голове.

Профессор явно подшутил надо мной.

– Ну что ж, гомосексуализм, значит, гомосексуализм, – сказала я, принимая вызов.

Записывая эту книгу и не зная, когда она выйдет, я уже знала, что на сегодняшний день в России в МКБ-10 гомосексуализм все еще считается психическим расстройством. В МКБ-11, согласно последним новостям, будут рассмотрены другие варианты.

– Кто подготовил доклад? – спросила я, осматривая аудиторию.

Юноша со второго ряда, явно смущенный, поднял руку. Мы начали слушать его доклад, который явно был скопирован из интернета. Через пять минут мне захотелось зевать, а через семь я оставила попытки вслушаться и прервала его.

– Ребята, давайте немного пораскинем мозгами. Тема у нас, конечно, интересная. У нас нет плана по походу в отделение. Так вот, мне хочется вам задать вопрос. В городе N…

А, действительно, на тот момент по последним новостям, которые я читала, был издан такой приказ.

– В городе N директор районной школы решил ввести экспериментальные классы-параллели, где девочки и мальчики будут обучаться отдельно, вплоть до 11 класса. Давайте поразмышляем на эту тему и попробуем связать её с нашей сегодняшней дискуссией.

В аудитории развился чудесный диалог: один студент, затем другой начали активно участвовать в обсуждении. Последние ребята, которые быстренько дожевали свои бутерброды, также включились в обсуждение. Не заметив, как пролетело время, мы провели 30 минут в живой беседе.

Когда я покинула аудиторию, меня переполняло ощущение удовлетворения. Я кайфовала от того, что смогла заинтересовать студентов, от их вовлечённости и разнообразия мнений. В тот момент я поняла, что ординатура даёт мне не только медицинские знания, но и возможность осознать, что в будущем, когда я приобрету опыт и стану действительно хорошим врачом, я бы хотела преподавать. Преподавать, вести диалог со студентами и передавать им все навыки, которые я собирала по крупицам.

Ординатуре родной психиатрической больницы и в ее лице Николаю Александровичу я благодарна за объяснение и понимание азов психиатрии на практике, поддержку, долгие, где-то очень нудные разъяснения мне, что практика и книга – это две рядом идущие, но разные вещи. Спасибо, мой первый учитель!

Эпизод 12

Детская наркология

После успешного окончания ординатуры у меня оставалась всего пара недель до решения вопроса о том, куда я пойду работать. Когда я поступала в ординатуру, у меня не было договоров с больницами, поэтому работу приходилось искать самой.

На тот момент единственное свободное место в моем городе было в наркологической больнице с детским отделением. Недолго думая, я подала документы в наркологическую больницу и одновременно подала заявление в другой город на прохождение дополнительного образования по специализации «наркология».

Не могу сказать, что, выпускаясь из психиатрической больницы, у меня было сильное желание стать наркологом. Я вообще мало понимала, что это такое, и мои познания в области наркологии ограничивались лишь знанием о том, что эта наука существует. Однако я осознавала, что если сейчас упущу год или полгода, то, вероятнее всего, будет сложно вернуться в профессию, и я могу упустить свой шанс. Так получилось, что я параллельно вышла на работу, начиная с профилактики наркомании и алкоголизма среди подростков, и продолжала ездить в соседний город на обучение.

Этот период был достаточно тяжёлым, ведь необходимо было успевать всё. Главный врач дал возможность уезжать два дня в неделю, и параллельно я продолжала работать.

На работе, как я уже упоминала, мы занимались профилактическими беседами, но это было далеко не всё. Наше наркологическое отделение заключало договоры со всеми школами района, и мы выезжали в каждую школу, где среди определённых классов читали лекции о вреде употребления психоактивных веществ, повышении качества жизни и нормализации здорового образа жизни. Мы также вели беседы с трудными подростками или ставили их на консультативное наблюдение по просьбе педагогов.

Иногда, во время школьных освидетельствований, мы сталкивались с ситуацией, когда у подростка в моче обнаруживалось наличие наркотиков. Бывали случаи, когда дети приходили в школу в состоянии наркотического опьянения, в том числе от марихуаны. В таких случаях мы ставили их на консультативное наблюдение, которое предполагало ежемесячные визиты подростка на контрольный осмотр и сдачу анализов. Каждое посещение фиксировалось, и ставилась галочка, подтверждающая, что человек не употребляет наркотики. Таким образом, подросток находился под наблюдением на протяжении года.

Этот опыт был невероятно ценным и непростым. Я сталкивалась с разными ситуациями и характерными чертами подростков, а также их проблемами. Многие из них не осознавали последствия своих действий, и мне хотелось помочь им осознать реальность. Порой казалось, что именно на нас, медицинских работниках, лежит ответственность не только за здоровье, но и за будущее этих молодых людей. Я знала, что работа в детской наркологии – это не просто медицинская профессия, а настоящая миссия, и это вдохновляло меня на новые свершения.

Какие симптомы могут указывать родителям на то, что их ребенок употребляет наркотики?

Советую обратить внимание на восемь видов симптомов физического и эмоционального характера, которые свидетельствуют об употреблении человеком наркотиков.

1. Типичным признаком является воспаление век и носа. Зрачки или сильно расширены, или сильно сужены в зависимости от того, какой вводился наркотик.

2. Могут проявляться отклонения в поведении. Человек бывает заторможенным, угрюмым, отсутствующим или, наоборот, ведет себя истерически, шумно, проявляет чрезмерную подвижность.

3. Аппетит может быть чрезмерно повышенным или совершенно отсутствовать. Может наблюдаться потеря веса.

4. Происходят неожиданные изменения личностных особенностей. Человек может становиться раздражительным, невнимательным, пугливым или, наоборот, агрессивным, подозрительным, готовым взорваться по любому поводу.

5. Появляется неприятный запах от тела и изо рта. Проявляется небрежное отношение к личной гигиене и одежде.

6. Могут возникнуть проблемы в системе пищеварения. Случаются поносы, тошнота и приступы рвоты. Часто болит голова и двоится в глазах. В числе других признаков физического разрушения организма можно назвать также изменение состояния кожного покрова (дряблая кожа) и общего тонуса организма.

7. На теле можно обнаружить следы уколов, обычно они бывают на руках: очень важный симптом! В эти места иногда попадает инфекция, и там появляются нарывы, язвы.

8. Разрушаются представления о моральных ценностях, и они замещаются извращенными идеями.

Данные симптомы могут проявляться вместе или по отдельности, для качественной диагностики и дальнейшего назначения лечения НЕОБХОДИМО обратиться к врачу.

Эпизод 13

15-летняя зависимая

В то время, когда я успешно училась на нарколога и мой курс подходил к концу, у нас был очередной выезд в школу, где мы читали лекции. Мы придерживались определённой схемы, избегая лишней воды и сосредотачиваясь на фактах, которые могли бы заинтересовать подростков. Я часто раздавала бумажки, на которых дети анонимно задавали вопросы. Смех и оживленные разговоры заполняли кабинет, а я чувствовала, как ребята становятся более раскованными, когда я выгоняла надзирающих учителей.

В ходе беседы мне становилось ясно, что в классе есть определённые «красные флажочки», на которые стоит обратить внимание. Некоторые классы выглядели более благополучными, чем другие.

На одном из таких выездов ко мне подошла учительница и попросила уделить особое внимание 15-летней девушке, находящейся в наркотической зависимости. В школе практически все знали о её проблеме, и многие желали помочь. При личной беседе с этой девочкой я узнала, что она уже долгое время на серьёзных наркотических препаратах и откровенно просила о помощи.

После нашей беседы я приняла решение госпитализировать её в психиатрическую больницу, что может показаться странным, но многие наркологические состояния ведут к психиатрическим последствиям. Это была необходимость, и я чувствовала, что именно там она сможет получить надлежащую помощь.

Самое печальное в этой истории заключалось в том, что, когда я разговаривала с девушкой, она призналась, что на наркотики её подсадили ребята, которые могли свободно передвигаться по школе и латентно распространяли наркотики среди учащихся. Удивительно, но директор школы был в курсе ситуации с распространением наркотиков, однако не проявлял особого интереса к этому вопросу и не искал виновных. Таким образом, школа оказалась в довольно тяжёлой ситуации, связанной с употреблением психоактивных веществ, а внутренняя работа по профилактике и лечению не проводилась.

После госпитализации эта девушка провела в больнице месяц, и после выписки у нее, казалось, всё шло относительно благополучно. Однако, к сожалению, я не знаю, как сложилась её судьба впоследствии. Эта история оставила глубокий след в моём сердце, и я продолжаю надеяться, что ей удалось справиться с зависимостью и найти свой путь к нормальной жизни.

Эпизод 14

16-летний семьянин

Следующая история из моей практики запомнилась мне надолго. Заканчивался рабочий день, и я уже собиралась домой: все карточки были сданы, я даже переоделась. Вдруг мне с первого этажа набирает охрана и сообщает, что ко мне бежит подросток. Я останавливаюсь и разрешаю пропустить молодого человека.

Минут через пять в кабинет вбегает парень, запыхавшийся и растерянный. Он плюхается на стул и просит прощения за опоздание.

Сразу я начинаю вычитывать ему мораль: рабочий день закончен, и вообще-то следовало бы появляться раньше. Я уже давно не видела его – он пропустил контрольную явку и не приходил два месяца.

Однако, как это часто бывает в моей практике, я меняю гнев на милость и начинаю беседу. Он рассказывает, что опоздал, потому что бежал с работы. Окончание рабочего дня у него, конечно, было ненормированным. Мы проводим обследование, тест оказывается чистый.

В процессе общения выясняется, что парень уже несколько лет работает посменно и практически шесть дней в неделю. Ему на тот момент было 16 или 17 лет.

Я спрашиваю его, почему он так загружен работой, почему не дает себе отдыха. Он отвечает коротко, опустив глаза в пол:

– Мне надо жену с ребёнком содержать.

Тут я, слегка опешив, начала задавать наводящие вопросы. И этот юноша мне рассказал о том, что он женился на девушке, которая его старше лет на семь, и у этой девушки был ребёнок. И ребёнка он этого усыновил и считает нужным их содержать и заботиться об их благосостоянии.

Я поспешно отпускаю молодого человека, чтобы он быстрее вернулся к своим близким. Однако сама из кабинета не выхожу, наверное, в течение 20 минут, потому что внутренний долгий мыслительный процесс не дает мне подняться со стула. Я начинаю размышлять о том, какое право я имею рассказывать ему, когда и куда нужно приходить. Этот человек, возможно, смышлёнее и мудрее меня в его возрасте. Он взял на себя ответственность за двоих людей – маленького ребёнка и свою супругу. Его мужество в этом поступке не может не вызывать восхищения, ведь не каждый взрослый способен на такое.

После этих размышлений я впервые осознаю, что, вероятно, в этом отделении и в этой профессии мне не суждено задержаться надолго. Это становится очевидным: работа с таким пластом пациентов и с теми сложностями и болью, которые испытывают дети из-за влияния социума, родителей и друзей, оказывается для меня невыносимой. Я понимаю, что моя помощь будет всего лишь каплей в море, и это не то, что я хочу. Я хочу делать больше, чем просто лечить – я хочу менять жизни.

Эпизод 15

Я не детский нарколог

Чем дольше я работала в детской наркологии, тем яснее становилось мне, что эта профессия не для меня. Сейчас будет глава признания, в которой я расскажу о том, что, к сожалению, я не смогла справиться с такой работой.

Почему? Каждый раз, когда я начинала беседовать с подростком – будь то на контрольном приеме, когда он приходит сам или его приводят учителя или социальные службы, – я всё больше понимала, что корни проблем уходят глубоко в детство. Как бы банально это ни звучало, всё начинается с раннего возраста.

Когда передо мной сидел «взрослый ребёнок», который уже взял на себя ответственность за свою жизнь, я понимала, что за его действиями стоят убеждения и модели поведения, заложенные в детстве. А кто в это время был рядом? Конечно, это наши родители, близкие и родные. Мои размышления, как врача, уперлись в простую истину: для решения проблем подростка нужно говорить не только с ним, но и с его родителями.

Однако на практике я сталкивалась с трудностями. Во-первых, не все родители готовы со мной беседовать; во-вторых, не все хотят; в-третьих, меня не воспринимают как специалиста; и, в-четвертых, некоторые родители не считают нужным прислушиваться к моему мнению. Такие примеры можно продолжать до бесконечности.

В результате я понимала, что могу оказать лишь мизерное влияние на ситуацию. Я могла лишь поддержать этого маленького человека и рассказать ему, что употребление наркотиков или алкоголя может привести к плохим последствиям. Но даже если я тратила 10, 15, 20 или даже 30 минут на беседу, в конце концов, этот ребёнок возвращался в свою семью, в свой социум, где все прежние факторы оставались неизменными. Моя беседа могла повлиять на его жизнь только на 10 %.

С каждым разом я всё больше убеждалась в том, что не могу помочь всем этим детям, не могу глобально объяснить родителям, что они делают неправильно и как могут оградить своих детей от вредного воздействия. Я понимала, что моя работа, возможно, была напрасной.

Наверное, именно тогда, во второй раз в жизни после первого эпизода, я начала испытывать симптомы депрессии: нежелание идти на работу и отсутствие смысла в том, что я делаю. Я не видела долгосрочных результатов своей работы. Через какое-то время ко мне снова возвращались пациенты, и я наблюдала, как их вновь засасывает тот социум и образ жизни, который они пытались покинуть.

Моя работа в детской наркологии длилась недолго – около двух лет. Что она мне дала? Она дала мне колоссальный опыт, который, я надеюсь, поможет мне в воспитании моего ребенка. Она научила меня, к сожалению, легкой неприязни к некоторым взрослым родителям и дала мне много уроков о том, как общаться с людьми, зависимыми от наркотиков и алкоголя, независимо от их возраста.

И, к сожалению, она открыла мне глаза на печальную реальность: детская наркология в России находится на одном из последних мест, и это не может не огорчать.

Эпизод 16

Новое дыхание

Чем больше я работала в детской наркологии, тем яснее становилось мне, что нужно искать другую работу. Психологически мне было тяжело, и я понимала, что моё призвание ближе к психиатрии. Однажды мне неожиданно поступило предложение от моего старшего давнего знакомого, который ранее занимал руководящие должности в больнице моего города. Он открыл частный кабинет вместе с коллегой и пригласил меня стать третьим врачом в этой команде.

Моя новая работа заключалась в освидетельствовании людей на допуск к вождению, приобретению оружия и выполнению различных профессиональных обязанностей. В свободное время я могла практиковаться, брать частные консультации и параллельно получать поддержку от двух старших коллег, которые никогда не отказывали мне в помощи. Эта перспектива вдохновила меня, и я быстро согласилась, понимая, что нужно набирать практический опыт в психиатрии.

А на детской наркологии далеко я не уеду, потому что детская наркология не предполагала собой каких-то масштабных больших назначений, лечения взрослых пациентов, как я хотела, или понимания того, чем отличаются определенные группы препаратов и как они действуют все-таки на взрослый организм.

Воодушевленная, я подала документы на новую работу. Помню, как в первый день пришла в красивом белом халате. Кабинет находился на втором этаже большого частного корпуса, который располагался в спортивном комплексе. Это было красивое здание из ярко-красного кирпича. Витиеватая лестница вела на второй этаж. Маленькая частная психоневрологическая клиника имела два кабинета и широкий ресепшн. За ним стояла улыбчивая женщина по имени Елена, которая вскоре стала мне добрым товарищем, помощницей и даже старшей сестрой в некоторых вопросах.

Когда я вошла в кабинет, меня встретил Николай Игоревич. Он обнял меня, улыбнулся и представил всем сотрудникам клиники. В штате находились два врача-психиатра, один врач-невролог, который снимал электроэнцефалограмму головного мозга[6] с помощью известной многим шапочки, и, конечно, наш администратор Елена, которая тепло приняла меня и впустила в новый коллектив.

С этого момента начался новый этап в моей жизни, и я ощутила, что нашла своё место.

Эпизод 17

Спасение лупатой лягушки

Постепенно я начинала ощущать себя настоящим психиатром. Ко мне приходили люди на индивидуальные консультации, и благодаря этому я набиралась опыта, назначала медикаментозную терапию и часто видела положительные результаты. Один случай особенно запомнился мне как экстраординарный.

В кабинет пришла пожилая пара: мужчине было чуть больше семидесяти, а его жене около семидесяти. Они выглядели скромно, и сразу же стало видно, что супруг глубоко переживает за свою жену. Он рассказал, что она долгое время находится в депрессивном состоянии, в унынии, перестала заботиться о себе и даже потеряла интерес к еде. Мужчина боялся, что с ней может произойти что-то ужасное.

Когда я начала беседовать с милой пожилой женщиной, выяснилось, что у неё сильно снизился аппетит, она потеряла порядка 15 килограммов и испытывает постоянную астению на фоне личных переживаний и страха за свое состояние.

Тщательно собрав анамнез и выслушав эту потрясающую, спокойную и такую органичную пару, я назначила женщине терапию, понимая, что ее состояние действительно критическое. Если эта терапия не поможет, возможно, мне придется предложить ей госпитализацию в стационар, от которой она на начальном этапе, как и многие пациенты, отказывалась.

Отпустив пару, я поспешила домой, потому что на днях решилась на покупку первой в своей жизни машины. Да, конечно, она стоила небольших денег, но для меня это было серьезным шагом, так как в моей жизни появился ребенок – мой любимый сын, и мне нужно было быть мобильной и очень быстро перемещаться по городу.

На моё объявление откликнулось несколько человек, я взяла в банке кредит и на выходных, тщательно выбрав, купила себе прекрасный Nissan Micra. Машина была красивого бежевого цвета с таким же бежевым салоном. Мои начальники называли её «лупатой лягушкой», но, несмотря на это, она осталась моей самой любимой машиной и по сей день.

Когда я впервые села за руль, имея уже семилетний стаж вождения, меня охватил ужас, но я понимала, что мне нужно передвигаться, возить ребёнка по городу. И вот однажды, спускаясь зимой по мосту от дома до работы, я попала в скользкую колею. Машину вынесло на обочину, и я на полном ходу врезалась в столб. Машину развернуло, и её нос аккуратно обнял столб. Если бы не это, я могла бы упасть в глубокий кювет и вряд ли осталась бы жива.

Это было серьёзное потрясение, но, слава богу, в салоне не было моего ребёнка. На протяжении двух недель я находилась в ужасе, не зная, где взять деньги на ремонт машины, ведь она была куплена в кредит. Ходила совершенно понурившись, с темной тенью на лице, и абсолютно не понимала, что теперь делать со всем этим, потому что на протяжении уже долгого времени сама себя содержала и не находилась на обеспечении родителей.

Спустя несколько недель ко мне вновь пришла та пара. Это было за 3–4 недели до начала весны. В кабинет зашла сияющая женщина с ярким румянцем на лице, гораздо более бодрая по сравнению с тем, как она выглядела на первой консультации. Её супруг активно благодарил меня за правильно подобранную терапию, обнимал и, стесняясь, подал мне чёрный пакет с подарком, сказав:

– Здесь коробка конфет, съедите за чаем.

Я улыбнулась и, отказываясь, всё же приняла подарок. Затем он обратился к своей супруге:

– Тут вот моя родная вам купила кошелёк.

Они приехали из Вышнего Волочка, и этот кошелёк был расшит тоненькой золотистой ниточкой. Пожилая женщина с дрожащими руками протянула мне этот кошелёчек, точнее это был чехол для телефона, и, обняв, поблагодарила за то, что я вытащила ее из глубокой депрессии. Она поделилась, что теперь они собираются с мужем в долгое путешествие, и вообще она хочет подняться на высокую гору и преодолеть множество километров пешком.

Я была счастлива, что на начальном этапе лечения и захода в психиатрию не промахнулась с лечением и смогла помочь этой чудесной женщине. Когда они вышли из кабинета, я забыла про чёрный пакет с подарком. В конце рабочего дня, собрав вещи, я наткнулась на него. Решила, что коробку конфет отдам Елене, своей чудесной помощнице. Открыв пакет, я обнаружила не только коробку конфет, но и конверт. Когда я открыла его, поняла, что в нём лежит 50 тысяч рублей – именно та сумма, которая мне была необходима на ремонт машины.

Эпизод 18

Рыбина под шубой

В нашем штате, в клинике, работали три врача-психиатра. Два из них были моими чудесными начальниками, которых я любила одинаково, несмотря на то, что они были совершенно полярными личностями. С нашим администратором Еленой мы шутили, что сейчас у нас неделя Николая Игоревича, а вторая неделя – Владимира Александровича. Каждый из руководителей вносил свою атмосферу в рабочие будни.

На неделе Николая Игоревича мы знали, что нужно активно работать, имитировать бурную деятельность, мало смеяться и вступать в диалог с ним только тогда, когда он в хорошем настроении. А вот неделя Владимира Александровича сулила более приподнятое настроение: его перепады настроения давали возможность немного расслабиться, поговорить о сплетнях психиатрического мира или устроить себе долгожданный обеденный перерыв.

В один прекрасный день, обсуждая с Леной наших постоянных клиентов, я узнала одну забавную историю. Частой пациенткой нашей клиники была женщина по фамилии Рыбина. Во время обострений она постоянно звонила нашему регистратору, стараясь записаться к одному из психиатров, и чаще всего выбирала именно Николая Игоревича. Если он был занят, ее выбор падал на Владимира Александровича. В моменты своего обострения Рыбина не стеснялась обвинять Лену в том, что она спит со всеми нашими начальниками, и даже фантазировала о том, что врачи клиники спят друг с другом.

Николай Игоревич и Владимир Александрович знали нашу пациентку и старались избегать её записи на приём, а если она уже записывалась, то старались вести разговор спокойно, чтобы не провоцировать её.

Однажды, когда я пришла в клинику, я заметила озадаченное лицо Елены и странные звуки, доносящиеся из кабинета. Я взглянула на Лену, и она, приложив палец к губам, шепнула: «Тихо, там Рыбина у Николая». Тут я начала подробно расспрашивать, чем вызвано удивлённое лицо Лены, и выяснилось, что в августе в клинику вошла женщина в длинной красивой норковой шубе и сразу проникла в кабинет моего начальника. Как только я узнала начало этой истории, резко распахнулась дверь, и из кабинета вылетел Николай Игоревич с криками.

– Юлия Вячеславовна, будьте добры, проведите нашу пациентку к выходу из клиники!

Я увидела испуганные глаза Николая, а за ним – голую Рыбину, стоящую в центре кабинета, рядом валялась её норковая шуба. Лена не смогла сдержать смех и прыснула, а я собрала всю волю в кулак и попросила Рыбину одеться.

Пока я сопровождала её к выходу, Рыбина рассказывала мне о том, что я тоже являюсь местной проституткой, сплю со всеми начальниками и так же её не понимаю. Еле-еле мы выпроводили эту пациентку из клиники, и потом, когда я позже узнала от нашего регистратора, от моих коллег-психиатров, что эта пациентка их достаточно долго преследует, и в какой-то момент ей удалось прорваться в клинику, зайти к одному из моих начальников в кабинет и, скинув красиво по-киношному шубу, предложить себя и все свои услуги в распоряжение своего лечащего врача.

Гиперсексуальность, или повышенное половое влечение, часто встречается у людей, страдающих биполярным аффективным расстройством (БАР) или маниакально-депрессивным психозом. Человек испытывает резкую смену настроения: энтузиазм, приливы энергии, жажда приключений (мания) сменяются унынием и потерей интереса к жизни (депрессия).

В маниакальной фазе его сексуальное влечение находится на пике, часто бывает несколько сексуальных партнёров. Он склонен к беспорядочным связям, бесконечному просмотру порнографии и с трудом может отвлечься от эротических фантазий даже на работе[7].

Эпизод 19

Бессонница

Очередной день приёма в частной клинике. Записалась ко мне женщина. Судя по её предыдущим сообщениям, она не раз обращалась к психиатрам и искала стороннее мнение о своей ситуации.

Открылась дверь, и на пороге появилась женщина 58 лет, хорошо выглядящая, но с тревожным взглядом. Присев рядом со мной, она выложила из пакета огромную кипу бумажек и начала свой долгий рассказ.

Важно отметить, что такие кипы документов на приемах «любят» все врачи, и я не исключение. Вздохнув, я погрузилась в изучение этих бумаг. В это время женщина рассказывала о том, что на протяжении пяти лет страдает от бессонницы, причем только ночью. Ей удаётся заснуть в среднем на 30 минут, но затем она пробуждается и не может больше заснуть. Документация о многочисленных походах к психиатрам свидетельствовала о том, что вся таблица Менделеева была использована этой женщиной. Даже самые тяжелые снотворные препараты, которые, казалось бы, не могли назначаться при таком состоянии, назначались.

На одной из страниц я заметила название препарата, который должен был помочь в любом случае. Это средство назначалось в стационаре при тяжелых ажитациях и укладывало даже самых тяжёлых больных. Я спросила пациентку о нём, и она, вскинув глаза, ответила:

– Ой, да, вы знаете, на этом препарате я поспала не 30 минут, а 40.

В тот момент я поняла, что мне предстоит решить огромную задачу со звездочкой. Полностью собрав анамнез и расспросив о том, какие препараты она принимала, как долго, в какое время и с чем, я поняла, что ничего не подходило под то, что у неё действительно была органическая проблема со сном. Все перечисленные препараты были использованы.

Пришлось признать, что, скорее всего, потребуется госпитализация в стационар для подбора терапии на сильных седатиках и транквилизаторах. Но женщина абсолютно не производила впечатление тяжелого, зацикленного человека, у которого нарушилась формула сна на фоне каких-то психогенных изменений.

Дальше я начала подробнее расспрашивать её о жизни и выяснила, что, когда ей было 30, она родила ребенка. Укачивая свою дочь ночью, она, заснув, уронила её. Слава богу, всё обошлось без последствий, но она так сильно себя винила, что не могла спать ночами. Эти состояния, характерные для многих женщин, в итоге забылись, и с годами у неё полностью исчез сон, а спать она могла только днём.

В этот момент в голове мелькнула мысль о синдроме Мюнхгаузена[8]. Бывают такие пациенты, которые преувеличивают многие вещи. И говоря, что они спят полчаса, на самом деле они спят 4 часа. Но познакомившись с этой женщиной получше и побеседовав с ней, я поняла, что предпосылок к вранью у нее нет. Она действительно настолько устала не спать ночью, что все вышесказанное было правдой.

Я предложила ей вариант, хотя и не самый идеальный: начать психотерапию и разобрать тот момент, который произошёл в её жизни много лет назад, когда она поставила себе запрет на сон. Ушла пациентка слегка недовольная – она не получила очередную гору таблеток, которые, как она думала, могли бы помочь.

Через три недели, связавшись со мной, она поблагодарила за подсказанную идею и специалиста, который занимался с ней психотерапией. В течение полугода он постепенно помог ей восстановить её сон, и всё это обошлось без медикаментов.

Очень часто я говорю своим пациентам на приёме, что они должны быть настроены на терапию. Наш мозг может победить любое лекарство, даже самое тяжёлое. Этот случай ярко продемонстрировал, как внутреннее сопротивление женщины действительно победило, и, поняв причину своих страданий, она вновь обрела спокойный сон.

Бессонница – расстройство сна, которое характеризуется недостаточной продолжительностью или неудовлетворительным качеством сна либо сочетанием этих явлений на протяжении значительного периода времени.

Большинство расстройств сна развиваются у предрасположенных лиц после воздействия отягощающих факторов – как серьезных (например, болезнь, разлука и т. п.), так и повседневных, но носящих длительный характер стрессоров. Факторы, закрепляющие патологический паттерн сна (негативные привычки в организации сна, например, злоупотребление кофеином в вечернее время или использование только специфических подушек или аксессуаров, сменный график ночной работы, страх отсутствия сна и т. п.), способствуют закреплению порочного круга и стабилизации нарушений. На предрасположенность к нарушениям сна могут указывать тревожные черты характера и склонность к подавлению эмоций. Существенная роль отводится факторам окружающей среды: шумовой, световой обстановке, дискомфортному температурному диапазону или высокогорным условиям.

Расстройства сна неорганической природы не нужно путать с расстройствами сна органического генеза, эпилептиформных расстройств, а также с нарушениями сна при аффективных расстройствах, энцефалитах, злоупотреблении наркотическими веществами, при некоторых соматических заболеваниях.

Эпизод 20

Красивая и несчастная

В очередной рабочий день ко мне на частный приём записалась девушка, представившись Ингой. Открылась дверь, и в кабинет вошла красивая, стройная девушка с длинными тёмными волосами и выразительными глазами. У неё была точёная фигура и достаточно приветливое выражение лица. Сев напротив меня, она сразу начала рассказывать о своих проблемах: постоянных приступах сниженного настроения, нежелании что-либо делать и тревоге, которая просто выбивает её из колеи. Эта девушка, оказалось, служила на государственной службе, она занимала высокий пост, следила за собой, занималась спортом, выглядела шикарно для своего возраста и по социальным меркам была достаточно счастливым человеком, но проблема крылась внутри.

Собрав анамнез, я узнала, что пациентке 40 лет. Она никогда не была замужем и у неё нет детей. Эта невероятная красота вызывала только положительные эмоции, но в ней проскальзывала нотка стервозности и, возможно, даже агрессии. Когда Инга разоткровенничалась, я поняла, что это лишь маска. Внутри неё скрывалась абсолютно ранимая и трепетная душа.

Инга пожаловалась на то, что ей очень трудно находить контакт с мужчинами. Даже если ей удаётся это сделать, ей попадаются лишь ненадёжные ребята. Некоторые ищут в ней любовницу, которую нужно содержать при своей основной семье, другие – просто женщину для временных отношений. Инга мечтала о семье и детях, но не могла понять, что делает не так и почему её постоянно тянет в глубокие депрессивные эпизоды, из которых она не может самостоятельно выбраться.

Её работа приносила радость, она часто занималась спортом, у неё был большой круг подруг. Но ни с того ни с сего, в любой день и в любой месяц года, с утра у неё резко пропадало настроение. Она могла залёживаться в кровати, не выходить из квартиры, не желая общаться с людьми и даже ухаживать за собой. Астенические явления преследовали её в любой момент: она могла лежать без движения несколько дней. На основной работе она брала больничные, а коллеги уже привыкли к её периодическим вспышкам состояния и прощали эти моменты.

С Ингой мы взаимодействовали довольно долго, и могу сказать, что продолжаем это делать и по сей день. Ей был выставлен диагноз «депрессивное расстройство средней тяжести», позже – «рекуррентное депрессивное расстройство». Инга оказалась настоящим молодцом. Я объяснила ей, что ее состояние, к сожалению, наследственное: она упомянула, что похожими проблемами страдает её мама. Я рассказала ей, как нужно жить и взаимодействовать со своей болезнью.

В первую очередь, с ней нужно дружить. Понимать, когда возникают эпизоды, и в такие моменты срочно звонить мне и своему лечащему врачу. Медикаментозная терапия действительно нужна, так как падение эмоциональных гормонов приводит к депрессивному состоянию. Необходимо продолжать заниматься спортом, а также регулярно посещать психотерапию – поддерживающую, которая будет держать её на плаву, давать силы для работы, жизни и формирования семьи.

Инга прислушивалась к моим рекомендациям и старалась выполнять их. После того как мы вошли в ремиссию, она довольно долго держалась на достигнутом уровне, но мы продолжали взаимодействовать. Каждый раз, когда ей становилось совсем плохо, Инга настаивала на госпитализации в стационар, от которой я её постоянно удерживала. Я говорила ей, что она справится, что тип личности её вытянет, что она должна бороться и что её состояние может обойтись без стационара.

Эта история не заканчивается до сих пор. Мы периодически продолжаем взаимодействовать. На сегодняшний день я отпустила Ингу домой в медикаментозной ремиссии после трёх-четырёх посещений меня с консультирующей целью и осталась безумно довольна тем, что она сделала такие шаги к выздоровлению.

Эпизод 21

Зовите меня Сюзанна

Очередной день приёма начался как обычно. В расписании была пациентка с типичными жалобами, и я ожидала увидеть молодую девушку лет двадцати – судя по голосу, сдержанному и, возможно, немного нервному. Когда раздался скромный стук в дверь, я пригласила войти. В кабинет вошла высокая худощавая девушка, её тёмные волосы были небрежно собраны в пучок, а шарф свисал с плеч, заметно длиннее, чем обычно носят. Одежда выглядела слегка неряшливо, как будто девушка спешила или ей было безразлично, что на ней надето. Она молча присела на стул напротив меня и взглянула с лёгким вопросом в глазах.

– Алиса? – обратилась я к ней, глядя в карту.

– Не совсем, – ответила она, и в её голосе проскользнуло что-то неопределённое. – Да, меня зовут Алиса, так меня зовет бабушка, и все так привыкли меня называть. Но вообще, – тут она сделала паузу, будто набиралась решимости, – меня зовут Сюзанна.

Эта фраза немного насторожила меня, но я, стараясь не придавать значения внутренним догадкам, кивнула.

– Хорошо, Сюзанна. Как вам удобнее, так и буду вас называть.

Мы начали обсуждать её жалобы: тревожность, нарушение сна, сниженное настроение. Признаки депрессивного эпизода, как я предполагала. Но что-то в её поведении настораживало: ответы были обрывочными, скомканными, как будто девушка не могла сосредоточиться на одном предмете. Иногда она замирала, смотрела в пол, словно пыталась что-то вспомнить, и затем начинала отвечать с самого начала, как будто забывая, о чём шла речь минуту назад.

Решив глубже копнуть, я начала задавать вопросы об её детстве, о родителях. Когда разговор зашел об отце, её лицо мгновенно изменилось. Глаза, прежде тёмные и рассеянные, вдруг засверкали ярко-зелёным оттенком, а выражение лица стало жестким, почти агрессивным.

– Отец… – медленно начала она, чуть прищурившись. – Он… – тут её голос дрогнул, но она продолжила, на удивление спокойно: – Отец убивал животных на наших глазах и объяснял мне и моим братьям, что это нормально. Он устраивал что-то вроде уроков анатомии…

Я отметила это как важную деталь: такой травматический опыт мог серьёзно повлиять на её психику. Я попыталась переключить разговор на более нейтральные темы, спросила о подростковом возрасте. На лице девушки появилось подобие улыбки, она тепло заговорила о бабушке, которая, как оказалось, была для неё единственным светлым воспоминанием.

Однако стоило упомянуть о других людях, связанных с её отцом, как выражение её лица снова изменилось. Глаза потемнели, лицо стало напряжённым.

– К нам часто приходили его друзья… Я не помню точно, что происходило, но я точно знаю, что ничего хорошего, – сказала она, сжав кулаки, словно пытаясь удержать поднимающиеся из глубин сознания обрывки воспоминаний.

Самое тревожное началось, когда Сюзанна рассказала о своих провалах в памяти. Она не могла вспомнить несколько дней из своей жизни, и часто ей приходилось спрашивать у друзей, что происходило вчера или позавчера. Её молодой человек рассказывал ей о событиях, которые она напрочь забывала.

– Он сказал мне, что мы ходили в кино на прошлой неделе… Но я этого вообще не помню, – говорила Сюзанна, нахмурившись. Её лицо выражало смесь тревоги и непонимания, но в то же время – нечто отстраненное, как будто она и сама не верила в происходящее.

Чем больше она рассказывала, тем сильнее у меня росло подозрение. Я вспоминала книгу о Билли Миллигане, первом человеке, у которого официально диагностировали расстройство множественной личности. Слушая Сюзанну, я начала задавать наводящие вопросы, пытаясь подтвердить свои догадки. Ответы девушки становились всё более расплывчатыми, но некоторые её реакции – смена позы, выражения лица, интонации – были настолько различными, что я начала замечать, что передо мной сидят несколько разных людей, запертых в одном теле.

Когда наша консультация подошла к концу, я предложила Сюзанне пройти дополнительное обследование у психолога, которому я доверяла и который имел опыт работы с такими сложными случаями.

Через несколько дней мне позвонила Нина, психолог, к которой я направила пациентку. Она была взволнована.

– Юля, ты не поверишь! У неё действительно множественные личности. Я работала с ней два с половиной часа и точно видела как минимум двоих. Она переключалась, это было невероятно.

Меня пронзило осознание: все мелочи, на которые я обратила внимание, – смена выражения лица, разное поведение – всё это указывало на то, что Сюзанна не одна в своём теле. Нина подтвердила мои подозрения: у Сюзанны было пять личностей: две мужские, две женские и один мальчик-подросток.

После подтверждения диагноза я поняла, что на амбулаторном этапе помочь Сюзанне я не смогу. Это был слишком сложный случай, требующий длительной и кропотливой терапии. Я связалась с коллегами из крупного города, чтобы направить её на дообследование в стационар.

На момент нашего последнего разговора Сюзанна всё ещё была в шоке от диагноза. Её удивление и растерянность были очевидны. Она попросила время, чтобы подумать.

Я не знаю, как сложилась её судьба, но надеюсь, что ей удалось найти путь к соединению всех её личностей и обрести внутреннюю гармонию. Но есть шанс, что она продолжает жить с несколькими своими «я», принимая это как часть своей жизни.

Расщепление личности (диссоциативное расстройство личности) – психическое заболевание, характеризующееся появлением в человеке второй личности. В психиатрии выделяется множественное диссоциативное расстройство личности, при котором одновременно в пациенте уживаются несколько личностей. Иногда диагностируются случаи, когда в одном человеке находится более ста личностей.

Диссоциативное расстройство личности, как правило, происходит у людей, которые в детстве пережили много насилия, сексуализированного насилия или каких-то очень сильных потрясений и психика не вынесла этого опыта. Она расщепилась на несколько частей, и каждая её часть несёт свой функционал.

Эпизод 22

Судьбоносная поездка

На приём ко мне пришел молодой человек. В течение часа мы беседовали, однако некоторые аспекты его анамнеза и личность оставались для меня загадкой. Так как у меня в психиатрии ещё не так много опыта, я решила найти ответы на свои вопросы в социальных сетях. Я ввела его имя и фамилию в поисковик и вскоре нашла его страницу. Там я нашла ответы на некоторые вопросы по избирательному выбору картинок и некоторых песен, но, помимо этого, меня ждало кое-что более неожиданное.

В один момент я уставилась в экран и долго перебирала в голове фамилию пациента. Она оказалась идентичной фамилии человека из моего прошлого. На несколько секунд я замерла, глядя на список людей, выданный Яндексом. В числе этих людей всплыли фамилия и имя моего старого друга, увлекавшегося фотографией. На одной из фотографий был запечатлен и мой любимый человек, который несколько лет назад сыграл значительную роль в выборе моей профессии. Именно он произнёс те холодные, как лёд, слова: «Мне легко засыпать и просыпаться без тебя».

В моём сердце вновь разразилось что-то похожее на паническую атаку, но я быстро справилась с этой волной эмоций, хотя учащённое сердцебиение осталось. Зашла на страничку нашего общего друга и начала просматривать его фотографии. На одной из них я увидела человека, который давно покинул мою жизнь, но о котором я всегда помнила. На его безымянном пальце сверкало золотое украшение. Находясь в лёгком эмоциональном аффекте, я решила написать приветственное письмо другу. Написала: «Привет от той самой белокурой мечтательницы», поинтересовавшись, как у него дела, и помнит ли он обо мне.

В воспоминаниях из прошлого мой любимый человек познакомил меня с его лучшим другом. Мы часто проводили время в его доме, на весёлых посиделках и уютных вечерах. Эти воспоминания были для меня настолько ценными и тёплыми, что, когда мой друг ответил: «Юлечка, конечно, я помню о тебе. Как твои дела? Как сложилась твоя жизнь?», я уже не могла остановиться в переписке. Я делилась своими ощущениями и жизнью, которая на тот момент изменилась на 180 градусов. Он помнил, как мы вечером попивали чай и как я мечтала стать гинекологом.

Несколько дней мы общались, и я установила условие: он ни в коем случае не должен рассказывать о том человеке, который нас связывал. В какой-то момент он пригласил меня в гости, сказав: «Приезжай в гости. В тот самый дом. К тому самому мне. К той собаке, которая была тогда. Мы давно не виделись». На тот момент мы не виделись почти 9 лет. Всё происходило как в аффекте. Я позвонила подруге, попросила отвезти меня в Москву, и она согласилась.

Наше путешествие стало отдельной историей, полной приключений, но сейчас не об этом. Приехав в пункт назначения, я оказалась под натиском воспоминаний: уютного дома из бруса, теплых отношений и юношеской трепетной любви. На пороге меня встретил друг с доброй ухмылкой и произнёс: «Я всегда знал, что мы ещё когда-нибудь встретимся». Мы обнялись, и я, нервно поправляя волосы, спросила: «Ты не говорил ЕМУ, что я приеду? Ты не рассказывал, что мы общаемся?» Он просто улыбнулся и показал, куда можно положить свои вещи, указав на комнату.

Я поднялась на второй этаж и приняла душ. И как сейчас помню, спускаясь по деревянной лестнице, я смотрела вперёд, где горел мой любимый камин и потрескивали дрова. Спустившись вниз, я подняла глаза и увидела ЕГО – ОН стоял передо мной и улыбался.

В течение всего вечера в моей голове звучал лишь один вопрос: «Почему ты меня бросил? Почему это произошло так резко и категорично?» Ответ на этот вопрос я так и не получила.

Я узнала, что после нашего расставания он женился на девушке, ровно через пять месяцев. Её звали так же, как и меня, и она работала в схожей профессии.

Они стали родителями двоих детей. Каждый раз, когда я спрашивала, выбирал ли он между мной и ней, и было ли ему проще быть с ней, я получала только грустную улыбку в ответ.

Мы проговорили несколько часов. На утро я частично получила ответы на внутренние вопросы, которые носила в себе столько лет.

Уходя он повернулся на меня и задумчиво произнёс:

– Ты какая-то не как все, как с другой планеты… С Луны. Да, с луны… Лунная девочка… Моя лунная девочка. Я даже знаю, как буду коротко тебя называть.

– Как?

– Потом узнаешь..

И ушёл, не оборачиваясь.

Тот человек так и не убрал маленький стульчик из части моего сердца, на котором остался сидеть, продолжая грустно и мило улыбаться, даже спустя много лет.

Эпизод 23

Уход от двух мужчин

В какой-то момент я осознала, что моя миссия в любимой психоневрологической клинике подошла к завершению. Каждый день я проводила профосмотры, встречая на своем пути людей с различными судьбами и проблемами. Однако у меня не было возможности углубиться в их переживания, задать важные вопросы, назначить лечение или полностью собрать анамнез. Это не входило в мои обязанности и не предусматривалось в договоре.

Моя основная обязанность заключалась в том, чтобы провести профосмотр по стандартным критериям, провести человека по определенной схеме обследования и, в конечном счете, вынести решение о допуске или недопуске к работе, к получению лицензий на оружие или к вождению транспортных средств. Я постоянно сталкивалась с разными личностями, но те, кто приходил ко мне на частные консультации, были поистине единицами, так как наша клиника не рекламировала свои услуги как частная, не распространяла большую рекламу о том, что здесь работают специалисты, готовые провести индивидуальный приём.

Мои начальники, которые вели частный приём, привлекали тех пациентов, которых уже знали, тех, кто обращался к ним ранее на других местах работы. Сарафанное радио в нашем городе работало безукоризненно, и все больше людей приходило к нам за помощью.

Этот коллектив, как ни странно, стал для меня близким и родным. Несмотря на разнофазность характеров моих начальников, я до сих пор с теплотой вспоминаю обоих и считаю их своими учителями. Они показали мне, что такое психиатрия, какие медикаменты нужно назначать, с какими нужно быть осторожным, как взаимодействовать с пациентами и какие последствия психиатрия может оказать на общий образ жизни и личную жизнь.

Я искренне благодарна этим двум мужчинам за то, что они продемонстрировали мне, как можно с уважением относиться к доктору-девушке в мужском коллективе. Они бережно охраняли меня от профессиональных трудностей и всегда искренне поздравляли с праздниками, делая атмосферу на работе теплой и дружелюбной.

Николай Игоревич, спасибо вам за мудрость и терпение, за то, что на мое «А как?» всегда находили ответ «Вот так».

Владимир Александрович, спасибо за понимание того, что самая страшная война может превратиться в самый незабываемый мир и долгую ремиссию.

Среди сотрудников нашей клиники была Лена, администратор, которая в какой-то момент заменила мне старшего товарища. Она иногда жалела меня, иногда вытирала слёзы, когда я расстраивалась из-за рабочих моментов. Лена делилась со мной секретами женской мудрости, и, наверное, на её советах и поддержке выросла та часть меня, которая стремилась к дальнейшему развитию в психиатрии.

Так вот, в какой-то момент я поняла, что, вероятно, мне нужно двигаться дальше, когда увидела вакансию в больнице, под ведомством которой находился весь район, в котором я живу. Однако был один маленький нюанс: это место было декретным. И самое интересное, что если бы я попала на свободное место, не связанное с декретом, то район моего города заплатил бы мне дополнительно 2 миллиона рублей за то, что я принимаю решение работать в этой больнице.

Тем не менее, мне настолько хотелось попасть туда, что я была готова рискнуть. Я понимала, какое количество и качество пациентов там ожидало, и осознавала, какой огромный опыт и знания я смогу получить. Не раздумывая, я согласилась и пошла на декретное место, которое должно было продлиться два года. Это было решение, полное надежд и ожиданий, которое обещало новые горизонты в моей профессиональной жизни.

Эпизод 24

Здравствуй, районная больница

Когда я впервые оказалась в районной больнице, она поразила меня своими масштабами. Четыре, а то и пять корпусов, расположенные на обширной территории, как будто открывали передо мной целый мир, где психиатрия могла развиваться и помогать людям. Эта больница обслуживала всю область, и я понимала, что здесь мне предстоит встретить пациентов с разнообразными историями и диагнозами.

В мои обязанности входила ежедневная консультация пациентов, которые обращались за медицинской и психиатрической помощью. Также обслуживание пациентов на дому. Мы называли эти консультации «выезд на дом». Также проведение профосмотров, которые я научилась проводить на предыдущем месте работы. И участие во всех мероприятиях государственной больницы, которые включали в себя всё то, что на тот момент было необходимо.

В этом новом для меня месте я встретила Валентину Андреевну – своего третьего учителя. Она была приятной женщиной средних лет, которая проработала в больнице почти всю свою жизнь. Эта женщина выглядела не по возрасту молодой, ухаживала за собой и была неофициальным «надзирающим психиатром» нашего кабинета. Её мудрость и опыт были неоценимы. Мы с Валентиной Андреевной часто обсуждали сложные случаи и находили оптимальные решения для пациентов.

Также среди моих коллег была Наталья Игоревна, чуть постарше меня, с которой мы быстро нашли общий язык. Она была полна энергии и всегда была готова поддержать в любой ситуации. А две чудесные медсестры, работающие с нами, стали моими незаменимыми помощницами. Их доброта и умение обращаться с пациентами всегда меня вдохновляли.

Я с легкостью влилась в новый коллектив, который оказался невероятно теплым и отзывчивым. В этой больнице работали добрые, светлые люди, которые, хоть и где-то по-своему хитрые, где-то по-своему желающие получить свою выгоду, но всегда готовые помочь друг другу. Время в этой больнице запомнится в достаточно ярких, радужных красках.

Медицинский персонал иногда подходил ко мне с просьбой провести медосмотр для себя, родственников или знакомых. Они угощали меня шоколадками и другими вкусностями, Это было настолько мило и непосредственно, что не вызывало никаких плохих эмоций. Я понимала, что в этой атмосфере взаимопомощи и поддержки мне будет легко работать.

Эта больница дала мне возможность узнать, какие бывают пациенты с глубокой психиатрической патологией, которую, возможно, нынешние молодые врачи не имеют возможности увидеть.

В моем распоряжении находилось множество пациентов из разных населённых пунктов, и дважды в неделю я выезжала на дальние расстояния, чтобы обследовать тех, кто не мог добраться до больницы. Эти поездки, которые мы называли «выездом на дом», часто становились настоящими приключениями. От больницы это находилось на расстоянии в 40–60 километров.

Несмотря на такие выезды, эта работа не приносила мне неудобств и неудовольствия. Каждый выезд сопровождался веселыми шутками нашего водителя. Я любовалась живописными пейзажами нашего аграрного края, где в ясные дни цветущие поля и зелёные леса создавали волшебную атмосферу. Воспоминания о тех поездках остаются тёплыми и яркими, несмотря на то, что порой мы сталкивались с трудностями – холодные зимние дни, когда слякоть и снег осложняли дорогу, не могли затмить радость от общения с людьми.

Эта больница и все выезды оставили в моей душе лишь светлые впечатления и благодарность. Я чувствовала, что здесь я не просто работаю, а действительно помогаю людям, и это наполняло мою жизнь смыслом.

Эпизод 25

Стакан наполовину полон, или первичный психотический эпизод

Я сидела за своим рабочим столом, заполняла амбулаторные карты, и тут раздался звонок коллеги из отделения неврологии. Я взяла трубку и услышала нервный голос коллеги, который очень просил как можно быстрее спуститься в их отделение, потому что у пациентки начался психоз.

Отложив карту, я кивнула сама себе, зная, что «вызов в неврологию» – это не просто формальность. Поспешив предупредить коллег, я направилась к отделению. На сердце у меня стало тревожно, а в голове роилось множество вопросов. Что такое психоз? Почему неврологи не могли справиться с этим состоянием? Что меня ждёт за дверью?

Подходя к отделению, я заметила, что коридор был пустым, словно само место ждало, что я войду и нарушу тишину. Зайдя в ординаторскую, я открыла дверь и обнаружила, что никого нет. Повернувшись налево, подошла к посту, где сидели медсестры.

– К кому я пришла? – спросила я, надеясь на конкретику.

Все они молча указали пальцем на палату, и в воздухе витала какая-то тревожная тишина. Я почувствовала, как напряжение нарастает – это было похоже на некое предчувствие беды. Все, кто был на посту, смотрели на меня с опасением, и я невольно задалась вопросом, что же происходит в той палате.

Зайдя в палату, я увидела пустое помещение, рассчитанное на шесть человек, но сейчас в нём находилась лишь одна пациентка. У окна сидела худощавая женщина, не очень высокого роста. Она не повернулась ко мне, а лишь уставилась в окно, как будто пребывала в поисках ответа на какие-то неведомые мне вопросы.

Я подошла ближе и осторожно окликнула её по имени-отчеству. На мгновение она повернулась ко мне, и я увидела её лицо – глаза были абсолютно отсутствующими, полными злобы и отчаяния, а выражение лица застыло в безмолвном протесте против всего сущего.

Рядом с её кроватью стоял стол, на котором стоял стакан, наполовину наполненный водой. Я решила ещё раз попытаться установить контакт, окликнув по имени-отчеству.

– Что вас беспокоит? – спросила я, стараясь говорить спокойно.

Пациентка злобно посмотрела на меня, и вдруг из её рта полилась безостановочная тирада.

– Вот посмотрите, они смотрят, а здесь все мешают! Мешают мне! Вот видите стакан? – она очень близко подошла ко мне, ее глаза впились в мои.

– Вижу, – спокойно ответила я, стараясь сохранить невозмутимость.

– Вот видите, – она схватила стакан, перевернула его и поставила обратно на стол, вода в стакане осталась на месте.

– Вот видите, вода стоит.

– Вижу, – повторила я, не желая выходить из игры, которую она сама развернула.

– Вот! А это что значит?

– Что это значит? – переспросила я, ощущая, как накаляется ситуация.

– Ну что здесь что-то не то происходит. Вот видите, они смотрят!

– Кто смотрит? – обратилась я к ней, пытаясь понять, на кого она указывает.

– Ну вот эти люди, они за окном на меня смотрят. Смотрят, преследуют! – её голос становился всё более нервным.

И дальше начался абсолютно непередаваемый бред, который был характерен для пациентов, которые действительно резко могли впасть в психоз. С пациенткой я провела около 30 минут, стараясь успокоить её, вернуть в реальность, но ловила себя на мысли, что всё это время смотрела на перевернутый стакан.

Вода в нём не вытекала, оставалась на прежнем уровне, как и её мысли, застрявшие в этом состоянии.

Из беседы с пациенткой я узнала, что всю жизнь она работала провизором в аптеке. На фоне стрессов и изменений в жизни, когда она попала в неврологию, ей стало казаться, что за окном находятся люди, которые её преследуют. Она чувствовала, что имела дело с чем-то угрожающим, и искала, где спрятаться от этой воображаемой опасности.

После беседы я вышла из палаты, где меня уже ждал встревоженный медицинский персонал. Я успокоила всех, объяснила, что происходит, и направилась в ординаторскую, чтобы встретиться с лечащим врачом. Мы обсудили назначения для купирования психоза, возникшего, вероятно, на фоне менопаузы, и что в данной ситуации неврологи не могли справиться без помощи психиатра.

После этого вызова я наконец-то ощутила свою нужность и важность профессии. Я поняла, что врач-психиатр необходим в любой больнице, независимо от её профиля. Это был важный урок о том, как забота о психическом здоровье переплетается с физическим состоянием, и что иногда стакан, наполовину полный, может быть метафорой для всей нашей жизни.

Под первым психотическим эпизодом понимается впервые возникшее психотическое состояние.

Наиболее часто встречающиеся симптомы первого психотического эпизода это: значительные поведенческие расстройства, галлюцинации, бред, двигательное возбуждение или, наоборот, ступор, спутанность сознания и кататонические симптомы. Часто встречается в клинике первого психотического эпизода и когнитивный дефицит, который включает ухудшение рабочей памяти, скорость обработки информации, вербальное и визуальное обучение, рассуждения и социальное познание[9].

Данный диагноз в Российской федерации ставится при первичной госпитализации при вышеуказанных симптомах.

Эпизод 26

Герой в банном халате, или биполярное расстройство

В один из моих приёмных дней, под конец рабочего времени открылась дверь, и зашёл молодой человек в сопровождении супруги. Он выглядел немного неуверенно, а его жена, судя по всему, была сильно взволнована. На протяжении часа мы с ним беседовали, и в этот момент у меня возникли серьёзные трудности с постановкой диагноза. Он подробно рассказывал о том, как долго у него проявляются различные жалобы и как эти состояния влияют на его жизнь. Супруга, сдерживая слёзы, делилась эпизодами, которые, по её словам, были совершенно невыносимыми. В то время заболевание, такое как биполярное расстройство, не так часто встречалось в психиатрической практике, особенно в той сельской местности, где я работала.

Я наблюдала этого человека на протяжении полугода и, в конце концов, смогла выставить ему диагноз биполярного расстройства. Мы очень трепетно и осторожно начали подбирать медикаментозную терапию. Валерий на тот момент был достаточно прилежным биполярником, соблюдал правила подбора терапии. Однако в моменты мании он, конечно же, не приходил, и приходила только супруга, рассказывая истории, которые происходили с ним.

Когда Валерий впадал в манию, первое, что он делал, это надевал костюмы волшебных героев и ходил по городу, фотографируясь с детьми. Сначала это выглядело как безобидная шалость, но вскоре его мания приобрела более широкие масштабы. Он купил автомобиль, декорировал его в стиле супергероя и, надев костюм, ездил по городу, фотографируясь не только с детьми, но и со взрослыми. Валерий даже навязчиво предлагал свои услуги различным компаниям, занимающимся организацией праздников.

Я часто видела его на улице, проезжая на своем автомобиле. Он бегал по большому мосту, который соединял две части нашего города, а его плащ развевался на ветру. Он при этом выкрикивал какие-то слова, которые, вероятно, должны были вдохновлять прохожих.

Однако его мания иногда купировалась по настоянию супруги, так как он начинал делать менее безобидные вещи. Он тратил все свои сбережения, хранившиеся на банковской карте, на костюмы и организацию праздников, которые сам же и придумывал, и которые не приносили никакого дохода. В результате он уходил в ноль.

Возможно, после таких периодов наступала фаза депрессии. В одном из эпизодов, о котором он сам мне рассказал, когда мания только начиналась, он решил испытать нервную систему батюшки и пришёл в церковь на причастие в банном халате. Батюшка не смог ему отказать, хотя явно проявил свой протест. В результате между ними завязался молчаливый диспут, и Валерий уверенно отстаивал свою точку зрения о том, что к Богу можно приходить даже в трусах. Батюшка, вероятно, решил, что видеть его в трусах было бы слишком рискованно, и разрешил ему присутствовать в халате.

Но Валера был достаточно корректируемым пациентом. Часто, когда мы пытались сгладить его манию, он приходил ко мне с грустным видом. Его фраза, произнесенная в один из таких разов, осталась со мной на долгие годы: «Так скучно вы живете в нормальном состоянии, я так жить не могу».

Этот пациент выбрал для себя стратегию: он не принимал терапию во время мании, а принимал лекарства только во время депрессии. Как сложилась его жизнь на сегодняшний день, мне неизвестно, но из анамнеза я помню, что это был высокоинтеллектуальный человек с высшим образованием, преподаватель английского языка. Я надеюсь, что у него всё хорошо и он нашёл свой путь.

Маниакально-депрессивный психоз – хроническое заболевание аффективной сферы. В настоящее время это расстройство именуется как биполярное аффективное расстройство (БАР). Данное заболевание существенно нарушает социальное и профессиональное функционирование человека, поэтому пациентам необходима помощь специалистов.

Данное заболевание характеризуется наличием маниакальных, депрессивных, а также смешанных эпизодов. Однако в периоды ремиссий (улучшения течения заболевания) симптоматика выше обозначенных фаз практически полностью исчезает.

Мания или гипомания – это повышенное настроение и бурная физическая и психическая активность. Умственная деятельность становится неоднородной – внимание улавливает каждую деталь, но его сложно надолго сконцентрировать на чем-то одном. Мысли постоянно «скачут», одна идея быстро сменяется другой. Все эмоции усиливаются: радость – до эйфории, раздражение и обида – до агрессии, подозрительность – до паранойи. Физическая активность также повышается: спать почти не хочется (три часа сна кажется достаточно), сексуальное влечение возрастает. Поведение становится импульсивным, безрассудным, иногда даже авантюрным и эксцентричным. Человек может стать одержимым какой-то идеей. В эпизоде мании могут появиться бред и галлюцинации.

Гипомания нравится всем, кто ее хотя бы раз переживал. При гипомании, в отличие от мании, реже возникают бред или галлюцинации, сохраняется критичность, агрессия ниже. Тем не менее, гипомания – это не нормальное для психики состояние, мозг работает в усиленном режиме. На ускорение психических процессов идут резервные ресурсы, а когда они заканчиваются, наступает полное истощение. При гипомании психика как бы бежит спринт. Представьте, если вы всю жизнь будете только бегать – организм быстро истощится и износится. Так же и с психикой. Гипомания может переходить в более неприятные состояния – манию или депрессию.

Другим признаком биполярного расстройства будет не просто плохое настроение, а депрессия, от легкой непродолжительной до тяжелой длительной. Здесь все наоборот. Активность падает: когда нужно что-то делать, нет ни сил, ни желания. Умственная деятельность даётся ещё сложнее: кроме отсутствия желания и сил, сложно сконцентрировать внимание, вспомнить, проанализировать, принять решение. Переживание эмоций притупляется, за исключением обостряющихся обидчивости, чувства вины, безысходности, растерянности, тревоги или безразличия. Меняется аппетит, появляется бессонница или чрезмерная сонливость.

Почему нельзя не лечить манию?

При принятии медикаментов только в фазу депрессии, фаза мании не меняется, соответственно во время эпизода мании будут затрачены огромные силы организма на обеспечение его определёнными гормонами. Есть риск, что в следующем эпизоде депрессии сам эпизод станет длительнее, а эпизод мании станет короче. То есть вы не сможете вылечить биполярное расстройство, если будете лечить его только в период депрессии.

Эпизод 27

Семейные секреты, или шизофрения

В один из дней ко мне на приём пришёл отец и привёл свою дочь. Дочь уже была совершеннолетней, но ситуация заключалась в том, что после того, как она родила, ей стало очень плохо.

При сборе анамнеза и отдельной беседы с папой выяснилось, что мама этой пациентки долго болеет шизофренией, состоит на учете в психиатрии и имеет инвалидность. Отец отмечал, что у дочери проявлялись некоторые странности в поведении, на которые никто из близких не обращал внимания.

В какой-то момент она поехала в соседний город на дискотеку и, скорее всего, находясь в приподнятом настроении, а возможно, под действием наркотиков или на выбросе гормонов, познакомилась с молодым человеком. Завязался роман, и вскоре они сыграли свадьбу. После этого она забеременела и, вынашивая ребёнка, начала вести себя неадекватно после родов, по словам папы.

Поговорив с девушкой, я заметила признаки активного бреда воздействия и активного бреда преследования. Она показывала мне телефон, тыкала в экран пальцем, утверждая, что там есть переписки её мужа и любовниц. Говорила, что её преследуют эти любовницы, что он ей изменял и продолжает изменять, она писала сообщения каким-то незнакомым людям. На приёме девушка была активно возбуждена.

Я прописала ей коррективную терапию, и через месяц ко мне пришел молодой человек. Он заглянул в кабинет и представился. Я ответила ему и задала вопрос, чем могу помочь. Он озвучил, что является супругом той самой пациентки и хотел бы со мной поговорить. К сожалению, в первый день я не могла ему дать никакой информации. Я объяснила правила, которым придерживается психиатрическая помощь в России, и сказала, что он должен получить разрешение своей супруги, чтобы я могла рассказать ему о её состоянии.

Спустя некоторое время девушка пришла на осмотр снова. Я спросила её, могу ли я рассказать её супругу определённую информацию о ней. Она согласилась, но с ненормативной лексикой и обвинениями в его адрес, что он хочет сделать ей что-то плохое. Тем не менее, она согласилась на примирение и разрешила мне рассказать ему о том, что с ней происходит.

Спустя недолгое время её супруг пришёл и поделился своей историей. Он рассказал, что познакомился с девушкой на дискотеке, где она была сексуально привлекательна и красива. Завязался роман, он влюбился, но никто из её родственников и близких не предупредил его о том, что она страдает от какого-то заболевания. И только после… Он замечал её приподнятое настроение и странное поведение, но списывал это на капризы беременной, так как они недолго жили вместе. И вот после того, как родился ребёнок, дебют шизофрении приобрел масштабный оборот.

На данный момент молодой человек находился в полном раздрае, не понимая, что делать дальше, как забрать у неё ребёнка и нужно ли это, и как ему жить дальше и жить ли.

Для меня это была достаточно сложная ситуация.

Я дала ему рекомендации, но понимала, что, как бы ни были ценны эти советы, судьба каждого складывается по-своему. Из-за отсутствия открытого общения с родственниками или, возможно, укрытия информации, он оказался в ловушке, и его решение зависело только от него.

Как правильно поступить в данной ситуации супругу пациентки – вопрос, на который нет ответа.

И каждый для себя решит эту ситуацию по-своему.

Но я бы хотела отдельно уделить внимание поведению отца девушки, который недобровольно стал созависимым родственником и повлиял на дальнейшую судьбу семьи и ребёнка, появившегося в этой семье.

Созависимость – вид дисфункциональных отношений, в котором один из участников психологически и эмоционально зависим от другого и потому жертвует ради него своими интересами и потребностями.

Термин «созависимость» используют иначе – для описания любых несбалансированных и неравноправных отношений, в которых один человек постоянно выступает в роли получающего, другой – в роли дающего.

И это крайне негативно сказывается на жизни последнего.

Созависимость, как считается, может принимать самые разнообразные формы, возникать не только между романтическими партнерами, супругами, родителями и детьми, но и также между друзьями и даже начальником и подчиненным.

Чаще всего для человека, находящегося в роли дающего в созависимых отношениях, свойственны:

Концентрация на одном человеке – на том, кто находится в роли получающего в отношениях.

Стремление всеми силами избегать конфликта с ним.

Потребность в том, чтобы постоянно сверяться с его мнением, даже в простых повседневных делах.

Потребность спрашивать у него разрешение перед тем, как что-нибудь сделать.

Склонность постоянно извиняться перед ним – даже когда не сделал ничего плохого.

Склонность сочувствовать человеку, даже когда он причиняет боль.

Желание – и активные попытки – спасти или изменить людей с зависимостями или заболеваниями, чьи проблемы очевидно не разрешимы силами одного человека.

Готовность сделать для получающего что угодно, даже если это причиняет дискомфорт.

Склонность идеализировать другого человека.

Необходимость нравиться другим, чтобы нравиться самому себе.

Сложности с тем, чтобы найти время на самого себя, так как все оно уходит на другого.

Чувство, что в отношениях с получающим вы теряете самого себя, ваша личность размывается и как будто бы перестает быть значимой.

Если вы нашли у себя несколько признаков созависимости, обязательно обратитесь за помощью к квалифицированному специалисту[10].

Эпизод 28

Адаптивная биполярка

История о нелеченном, но адаптивном биполярном расстройстве. Ко мне на прием пришла девушка, которая начала жаловаться на перепады настроения, фазности. В принципе, она пришла, чтобы получить диагностическую консультацию, поскольку уже осознавала, что с ней происходит что-то необычное. Появление Валерии открыло в моей практике ящик Пандоры: за ней медленно, но верно начали подтягиваться биполярные пациенты, каждый со своей уникальной историей.

Девушка рассказала, что не готова и не собирается принимать лекарственные препараты. Однако она смогла адаптировать свою манию и депрессию под себя. Это выглядело так: она работала, имела свой магазин турецкой одежды, и ей нужно было закупаться товарами. Чем чаще проходили эти закупки, тем выгоднее это было для её бизнеса. Она ждала стадии мании, когда её охватывала энергия и огромное количество сил. В это время она максимально активно каталась от родного города до Турции, возила тюки с одеждой, бегала, развешивала вещи, отпаривала их и всё организовывала.

Как только эта активность заканчивалась и начиналась фаза депрессии, девушка отлёживалась на берегах тёплого моря на деньги, заработанные во время её функциональной мании. Это была уникальная история из моей практики, где мания и депрессия каким-то образом были интегрированы в её жизненный уклад, создавая парадоксальное, но в то же время эффективное функционирование.

Не могу сказать, как сложились жизненные обстоятельства этой девушки, но, по моему мнению, биполярное расстройство всё-таки стоит лечить с помощью медикаментов. В противном случае фазы мании будут становиться всё короче, а фазы депрессии – всё длиннее, что может привести к серьёзным последствиям. Адаптация может быть временным решением, но без медицинской помощи ситуация только ухудшится.

Эпизод 29

Ложный алкоголизм, или тревожное расстройство

В больнице района, где я работала, была такая государственная услуга, как вызов на дом. Эту услугу мы осуществляли по направлениям, и для того чтобы получить направление, человеку нужно было пройти не три круга, но два точно, государственных привязок. Сначала пациент должен был обратиться к участковому терапевту, вызвать его на дом, если не мог сам прийти, или же прийти на приём, получить направление к психиатру. Затем ему необходимо было приехать в государственное учреждение, записаться в журнал, а когда у врача появится свободное время, его вызовут. В нашей больнице было много вызовов на дом, потому что на моём участке проживало много пожилых людей, людей с нарушениями опорно-двигательного аппарата или просто тех, кому было лень доехать до врача. Все они обслуживались на дому.

Одна из историй, которая произошла во время одного из таких выездов, на мой взгляд, стала знаковой, чтобы отделять одно заболевание от другого. Я приехала в частный дом, где меня встретили пожилые мужчина и женщина. Они вызвали врача для своей дочери. Со слов родителей, их дочка страдала от алкоголизма и была практически хронической алкоголичкой, молодая девушка, которая постепенно спивалась. Она пила вместе с супругом, и это продолжалось уже на протяжении нескольких лет. Сама девушка по образованию была учителем. Таким образом, она оказалась в плену алкоголя, и этот процесс длился довольно долго. У родителей и дочери был общий дом и двор, и мама с папой часто навещали свою дочь, наблюдая за её пагубной привычкой. Они стали достаточно тревожными и уже не первый раз вызывали врача, но до этого это были наркологи частного порядка.

Побеседовав с девушкой, я выяснила, что несколько лет назад она вышла замуж, и её супруг оказался эмоционально нестабильным человеком, ныне модным абьюзером. На фоне этого у девушки развилось тревожное расстройство, усугублявшееся тем, что её отец был военным, и их многие знают. Поэтому обращение к психиатру не рассматривалось. В итоге девушка начала потихоньку уходить в алкоголь, принимая небольшие дозы, чтобы снизить уровень тревожности.

Кроме того, поскольку супруг также употреблял алкоголь, это стало иметь характер бытового пьянства. Однако активно при сборе анамнеза она подчеркивала, что не хочет выпивать, у неё нет тяги, и она только «подпивает», когда тревожность усиливается. К тому времени тревожность у неё появлялась достаточно часто. Но нынешнее состояние, причём встретила она меня тоже, слегка выпивши, усугубилось тем, что полгода назад родители, хлопоча о состоянии своей дочери, не предупреждая её, вызвали домой двух гарных хлопцев высокого роста, широкого телосложения, которые ей внушительно стали вменять историю про алкоголизм и молча, взяв ее под руки, погрузили в ПАЗик. Куда её довезли, девушка не знает, но она находилась на протяжении трех дней в закрытом помещении, где ей приносили воду, какое-то минимальное количество еды. И в этом помещении находилась не она одна.

После такой «помощи», вернувшись домой, от страха и нагнетаемых мыслей, возникших от информации, которую она получила, девушка действительно начала выпивать ещё больше. После беседы с ней и назначения медикаментозной терапии я уехала, но стала анализировать, в какой момент её тревожное состояние перешло в вынужденный алкоголизм и сформировалась ли уже зависимость?

Далее эта девушка продолжала находиться под моим наблюдением. Успешно, спустя год медикаментозной терапии, она стала выходить на улицу, общаться с людьми – чего не было ранее. Она настолько была в тревоге и изменённом состоянии, что не могла даже ответить на звонки, когда ей звонили, предположим, из школы учителя, общалась девушка только по СМС. Она не выходила из дома и даже не ходила в магазин, не говоря уже о том, чтобы сесть за руль, хотя раньше хвасталась, что очень любила ездить.

Таким образом, через год медикаментозной терапии она смогла выходить на улицу, ездить за рулём, ухаживать за собой и краситься. Однако, к сожалению, вопрос в отношении дальнейшего взаимодействия этой девушки с её родителями остался открытым. Потому что такую «помощь» не пожелаешь даже врагу. Когда родители, не разобравшись в ситуации, обращаются к неквалифицированным людям, это приводит к очень агрессивным и негуманным методам лечения. Вот такая история приключилась со мной во время домашнего вызова.

Тревожное расстройство – это собирательное название состояний, которые характеризуются необоснованной тревогой и страхом по поводу всего, что окружает человека. Зачастую тревога не имеет видимых причин, продолжается долгое время и сопровождается соматовегетативными признаками – повышенной потливостью, учащённым сердцебиением, тремором, нарушением сна и аппетита. При этом тревога не поддаётся осознанному контролю, её не получается подавить усилием воли или внутренними убеждениями. Чрезмерное беспокойство заставляет человека избегать травмирующих ситуаций, общения с друзьями и родственниками, взаимодействий в коллективе. Нередко тревожное расстройство проявляется в сочетании с иными психическими заболеваниями.

Основные симптомы: повышенное беспокойство и тревожность, эмоциональное напряжение, приступы панических атак, колебания настроения, отказ от социальных взаимодействий, конфликтность, вспышки агрессии, плаксивость, раздражительность, нарушения сна, учащенный пульс, дрожь, озноб, частая усталость и сонливость, боли в разных частях тела[11].

Эпизод 30

Высокие отношения

И вновь интересная история из будней психиатра. Ко мне на приём попадает молодая женщина с жалобами на дневное поднятие настроения до возбуждённых маниакальных эпизодов. Она не может понять, хорошо это или плохо, потому что работает в библиотеке. С одной стороны, такое состояние мешает ей, но с другой – она успевает переделать кучу дел и активно выполняет свои обязанности в течение дня. Собирая подробно анамнез, я выясняю, что такие эпизоды не каждый день, они не имели места в её прошлом, и вдруг, без видимых причин, начали проявляться.

По моему клиническому мышлению, такие состояния ну никак не укладываются в рамки известного мне заболевания. Я продолжаю собирать анамнез и интересуюсь другими аспектами её жизни. Выясняется, что она живёт с молодым человеком, который страдает зависимостью и употребляет определённые наркотические вещества. Мы с ней договариваемся о том, что я попробую подкорректировать её состояние с помощью легкого препарата, который будет временным, а не системным. Она параллельно очень просит меня оценить состояние её молодого человека. Хотя я не являюсь лечащим наркологом, я нарколог-консультирующий и, в случае необходимости, могу назначить медикаментозную терапию, если пациент будет готов сотрудничать и если не будет наблюдаться тяжелая зависимость.

Однако меня не покидает мысль об её эпизодах, которые описаны довольно неопределённо. С одной стороны, лечение лёгким препаратом купирует её состояния, но не до конца. По типу личности девушка достаточно спокойная, работа у неё тоже не стрессовая.

Когда на приём приходит её молодой человек, мы начинаем выяснять, какие наркотические препараты он употребляет. И тут мне приходит в голову совершенно неожиданная мысль. Как показывает моя практика, подобные мысли не бывают просто шальными – они всегда имеют под собой реальную основу. Я спрашиваю его: «Скажите, пожалуйста, а вы случайно не давали тех психотропов, которые употребляете, своей супруге?»

И как вы думаете, что он отвечает?

Он говорит: «Да, я ей подливаю их в суп, чтобы она была сексуально активна, а то она грустная какая-то». Занавес.

Хочу всех успокоить: ситуация разрешилась достаточно благополучно. Я предотвратила возможную драку у себя в кабинете, и все закончилось миром.

Эпизод 31

Прощание с районной больницей

В районной больнице я проработала достаточно долго, чтобы осознать: хорошая медицина может существовать абсолютно везде. В этой больнице меня очень по-доброму приняли, очень по-доброму где-то лукавили и очень по-доброму где-то хитрили.

Такие вещи происходят на каждом рабочем месте, только выражение «очень по-доброму» не всегда оказывается уместным. Я искренне благодарна этой больнице за встречу с моим учителем, Валентиной Андреевной. Эта удивительная женщина открыла для меня мир психиатрии с точки зрения человека, который посвятил этой специальности всю свою сознательную жизнь. Она не только спасала людей, рдела за них всем сердцем, но и продолжает делать это и по сей день. Валентина Андреевна рьяно защищает своих пациентов, выступая за их права до последнего. И, конечно же, с благодарностью уходит домой с полными пакетами, но, к сожалению, не денег, а продуктов.

Эта больница дала мне многое и научила меня тому, что самая страшная и непростая психиатрия, о которой не прочитаешь в учебниках, существует именно здесь – в тех медицинских учреждениях, которые находятся в районах, где цивилизация отступила назад. Это места, где некоторые люди по разным причинам не могут обратиться к врачу или просто не имеют на это финансовых возможностей. За время работы в этой больнице я завела множество хороших знакомств, и с людьми, которые трудились рядом со мной, я продолжаю поддерживать общение и по сей день.

Но самое важное, что я извлекла из опыта работы в этой больнице, – это осознание того, что каким бы квалифицированным врачом ты ни был, особенно в области психиатрии, огромную роль в твоей жизни играет опыт. Опыт и насмотренность формируют твоё восприятие и понимание людей и ситуаций. Ты можешь столкнуться с различными судьбами в самых потаённых уголках этого чудесного города, на границе с другим городом и даже другой страной. Я встречала людей, которые местами разговаривают на суржике, которые местами терпят то, что невозможно терпеть в городских условиях, которые в силу отдаленности района и, возможно, малых возможностей часто выпивают и… В связи с этим можно увидеть просто невероятную клинику проявления заболеваний, которую ты никогда не увидишь.

Я хочу искренне поблагодарить эту больницу за всё, что она мне дала. Это были одни из самых счастливых и насыщенных дней в моей жизни, когда меня, молодого врача, бросали в самые разные условия и ситуации. В тот момент я могла думать, что это жестоко и нечестно. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что, если бы не забота и мудрость чудесной Валентины Андреевны, не поддержка моих коллег и не судьбы тех, кто оказался в сложных ситуациях, я бы никогда не узнала, что такое психиатрия на самом деле – та, о которой не пишут в книгах. Эти уроки и воспоминания навсегда останутся со мной как важная часть моего профессионального пути.

Эпизод 32

Ну здравствуй, психдиспансер

Передо мной вновь предстал тот самый знакомый пейзаж, который я запомнила еще с университетских лет: высокий забор, обширная зеленая территория и слева – пациенты в полосатых костюмах, неторопливо прогуливающиеся вдоль дорожек. Кто-то с нежностью ухаживает за цветами, кто-то стоит в тени деревьев и сдержанно курит, а кто-то носит большие мешки в цех стирки белья. Над ними стоит надзиратель, и эта картина вроде как дежавю, но всё-таки всплыла из моих воспоминаний вновь.

Теперь я смотрела на психиатрическую больницу как на новое место своей работы. Зайдя на территорию, я повернула направо, где находился психиатрический диспансер.

С предвкушением вдохнула воздух и, дёрнув за ручку, открыла дверь, входя в прохладное помещение. Передо мной раскинулась красивая регистратура, а за столом сидел приветливый администратор, который с живым интересом поинтересовался, чем может мне помочь и куда я направляюсь. Улыбнувшись, я произнесла: «Я, вероятно, пришла поработать». В ответ администратор радостно улыбнулась и сказала:

– А вы новый врач? Ну тогда вам к нашей заведующей на второй этаж!

Поднявшись на второй этаж и переговорив с заведующим диспансерным отделением, который любезно согласился предоставить мне место работы на ближайшие несколько лет, я спустилась в свой будущий кабинет. Села за стол, глубоко выдохнула и оглядела пространство, полное новых возможностей.

Что меня ждало в ближайшие дни, я представляла себе лишь смутно, в размытых картинках и воспоминаниях, но до конца не осознавала, что именно.

Прошло всего два дня, и я быстро втянулась в рабочие процессы: меня ввели в курс дела, объяснили мои обязанности и познакомили с будущей медсестрой. Это была приятная женщина лет 45 с короткой стрижкой и пытливым взором. В первый день она произвела на меня двоякое впечатление: Ирина Николаевна иногда с любопытством разглядывала меня, иногда критически поднимала брови на мои вопросы касательно трудоустройства и дальнейшей работы, а в какие-то моменты просто загадочно улыбалась или с фырканьем переключалась на компьютер.

Моё первое впечатление о медсестре оказалось неоднозначным, и в те дни я думала, что мне предстоит нелёгкая работа, хотя впоследствии поняла, что была ошибочна в своих предположениях. Теперь я врач диспансерного отделения психиатрической больницы, и это, безусловно, новый виток в моей жизни и новое накопление опыта совсем другой формы работы и иной формы взаимодействия с пациентами.

За окном была ранняя весна, и в какой-то момент я почувствовала, что, может быть, всё-таки я скучаю по предыдущему месту работы, где был активный интенсив, где я ездила по всем районам и областям, где в большой больнице было долгое и приятное взаимодействие со врачами разных специальностей. Но, отогнав эти мысли от себя, так как я уже шагнула в новую стезю, которая называлась психиатрическим диспансером, я начала свой новый путь.

Работа в диспансере оказалась многообразной и насыщенной. Обязанности врача участкового включали оформление амбулаторных карт, динамическое наблюдение психиатрических пациентов, состоящих на учёте. Я узнала, что существует несколько категорий учета: в нашем диспансере использовались две – категория К и категория Д. Был еще спецучет, но эта категория в мой участок не входила. Для этого был специальный участок, который наблюдал таких пациентов, он называется ДДН. На моем участке была категория К, которая подразумевает консультативных пациентов, которые обращались разово или систематически, но не чаще, чем раз в два месяца в среднем. Обычно эти пациенты не лежали в стационаре и не имели серьёзных диагнозов, они получали терапию по обычным бланкам нестрогой отчетности.

Вторая категория пациентов, состоящих на Д-учёте, требовала постоянного внимания. Эти люди ежемесячно приходили за получением лекарств по льготной или не льготной категории, периодически лежали в стационаре и нуждались в регулярном наблюдении. Как вы понимаете, из категории К они могли плавно перейти в категорию Д, но обратного хода не было.

В мои обязанности входило оформление направлений на медико-социальную экспертизу с последующим вопросом об инвалидизации, а также сбор и сдача документов. Я также выписывала направления в стационар для дальнейшей госпитализации и решения вопросов о лечении. Выписка лекарств по двум отраслям – это платные или бесплатные лекарства, которые государство выделяло своим пациентам по двум бюджетным линиям. Периодически в мои обязанности входило допускать или не допускать людей, которые имеют карту в диспансере, до ношения оружия или получения прав.

Эта систематика не была для меня новинкой, поскольку что-то подобное я уже встречала в детской наркологии, но теперь я столкнулась с классической государственной психиатрией, которая известна многим как основная форма оказания психиатрической помощи.

По мере того как я ближе знакомилась со своей медсестрой, я поняла, что мне досталась замечательная помощница. Она периодически поддерживала меня, подбадривала и в каких-то случаях осуждающе смотрела, давая понять, что есть определённые вещи, которые лучше не делать или не говорить. Временами она делилась со мной информацией о своих пациентах ещё до их прихода, с заботой подсовывая мне бумажки с надписями, фамилиями и короткими характеристиками.

Моя медсестра работала на этом участке довольно долго, и за годы её практики прошло немало врачей, поэтому она прекрасно знала своих пациентов. Она делилась многими историями их жизни, позволяя мне лучше понять их мир. Государственная медицина, хоть и ограниченная во времени и финансах, не исключала человеческого подхода к людям.

Каждый день мне предстояло осмотреть около 15–17 пациентов: выписать лекарства, пообщаться с ними, направить на дополнительные исследования. Возможно, просто поддержать, возможно, послушать какую-то жизненную историю. Адаптировалась я довольно-таки быстро, и эта своеобразная работа даже в какой-то момент начала мне приносить удовольствие.

Эпизод 33

Хроническая пациентка

В один из обычных рабочих дней, сидя на приёме, я готовилась к консультации пациентов. Тут Ирина Николаевна познакомила меня с тем, что меня ждёт.

В тот момент, когда я принялась изучать предстоящих пациентов, одна женщина привлекла мое внимание. Она выглядела лет на 65, с темными волосами, собранными на затылке. Она вошла в мой кабинет медленно, как будто каждое её движение было обременено неким невидимым грузом. Так же неспешно села на стул, подняла на меня глаза, которые казались абсолютно пустыми и неэмоциональными. Уголки её губ были опущены, а выражение лица не оставляло сомнений: это была усталость, безысходность и жгучая потребность в помощи.

– Здравствуйте, – произнесла она с легким вздохом, – доктор. Вы мой новый участковый врач?

– Здравствуйте, Наталья Николаевна, – ответила я, стараясь придать своему голосу тепло и уверенность. – Да, теперь я ваш новый участковый врач, и все вопросы, касающиеся вашего психического здоровья, вы можете смело задавать мне.

Словно потерянная в бесконечном пространстве своих мыслей, она продолжила:

– Я лечусь уже давно, у меня долгая депрессия. Я просто пришла за лекарствами.

На её лице почти ничего не читалось. Эмоции, кажется, давно покинули её. Вся жизнь сосредоточилась на одном: на беспокойстве о том, как бы получить очередную дозу медикаментов. Я выписала по предыдущим записям стандартную схему лечения, а затем, стараясь проявить заботу, поинтересовалась, не нужно ли ей что-либо еще, или поменять терапию, как помогает ей эта терапия, как она себя чувствует. В ответ она тихо произнесла, что ей ничего не нужно, терапия ей не помогает, но она привыкла к ней. Каждый день, несмотря на постоянное состояние бессмысленности и внутренней тревоги, она лишь продолжала принимать препараты, понимая, что их необходимо пить. Но ей казалось, что они не приносят облегчения, но все равно она выполняла это действие уже автоматически, словно это было частью её рутинной жизни.

Я бросила взгляд на свою медсестру и, заметив, как ее красивые очерченные брови слегка взметнулись вверх, поняла по её мимике, что никаких действий предпринимать не следует. За этот короткий период я уже успела выучить некоторые особенности её мимики, что позволяло мне понимать её реакцию лучше, чем прежде.

После того как дверь за пациенткой закрылась, я вновь обратила внимание на её амбулаторную карту и обратилась к Ирине Николаевне с вопросом:

– Слушайте, у пациентки рекуррентное депрессивное расстройство тяжёлой степени. Она не раз проходила стационарное лечение. Ирина Николаевна, что происходит? Почему она говорит, что ей не помогает терапия, может быть, ей следует её тогда поменять?

Вздохнув, моя медсестра охарактеризовала пациентку следующим образом:

– Гревцева – это старая пациентка, она не раз была в стационаре, она ипохондричка. Юлия Вячеславовна, вы можете изучить её схему лечения, но многие врачи уже пытались изменить терапию, и, к сожалению, ничего ей не поможет. Почитайте её историю, и вы всё поймёте.

Мой рабочий день продолжался в довольно сумбурном темпе. Пациенты приходили один за другим: некоторые выглядели неплохо, стабильно чувствовали себя на терапии. Я выписывала им препараты. Кто-то приходил рассказать о своём состоянии, в принципе, динамически получить отметку. Первично я получила документы на оформление группы инвалидности. Все шло в привычном режиме.

На выходе с работы я столкнулась с чудесным специалистом – клиническим психологом. Это была невысокая девушка с длинной пшеничной косой, которая, сияя улыбкой, представилась:

– Здравствуйте, я Аврора.

– Здравствуйте, Аврора. Я новый доктор – Юлия Вячеславовна.

С этого знакомства завязался наш крепкий крейсер дружбы. Аврора оказалась великолепным специалистом в своей области, и вскоре она не раз помогала мне и во многих ситуациях спасала касательно постановки диагноза и проведения дифференциальной диагностики.

Мы обменялись несколькими стандартными фразами, решили, что будем взаимодействовать. Единственное, что спросила меня Аврора, как я сошлась со своей медсестрой.

– Вполне неплохо, да, она своеобразная женщина, но мне подходит, – ответила я.

Аврора улыбнулась и сказала:

– Это здорово, потому что Ирина Николаевна у нас действительно своеобразный человек.

На этом наш рабочий день подошел к концу, и я направилась домой, но мысли о той пациентке не покидали меня. Изучив её амбулаторную карту, я заметила, что она периодически проходит стационарное лечение раз в два года или раз в год. Обычно ей назначают инфузионную терапию, в принципе возвращают плюс-минус к той же самой медикаментозной терапии, на которой она находилась.

Однако динамика её состояния оставалась неизменной. Эта женщина наблюдалась в диспансере на протяжении 25–30 лет и уже имела давно устоявшийся диагноз с инвалидизацией.

На следующий день, придя на работу, я вновь наткнулась глазами на ее карту. Что-то в её фамилии, имени, отчестве и адресе показалось мне странно знакомым. Вспомнив об этом ещё в день приёма, я решила тщательно проанализировать ситуацию. С грустью осознала, что такие пациенты, как она, впервые обратились в психиатрическую больницу еще в 80-х годах, встали на учёт и проходили интенсивное лечение. В те времена психотерапия как наука не была столь развита. Не существовало психологической поддержки для пациентов, и именно такие, как Наталья Николаевна, могли быть залечены до состояния, близкого к овощу, о чем нередко упоминают в различных непроверенных источниках.

Ведь что такое состояние овоща, если порассуждать на примере этой пациентки? Это когда в течение долгого времени подбор медикаментозной терапии любой группой препаратов, которая пьется постоянно, беспрерывно. И что происходит с человеком? У него стираются все эмоции: и негативные, и позитивные. Состояние похоже на депрессивное, но вроде как бы без глубинных переживаний. То есть человек становится абсолютно стертым эмоционально: не плохим и не хорошим. И вот тогда, когда проходит этот рубеж и гормоны эмоциональные прекращают вырабатываться самостоятельно, человек становится просто как безэмоциональная кукла, которая автоматически проживает свою жизнь, поддерживая хоть какой-то уровень жизни благодаря медикаментам.

Про эту пациентку я не раз вспомню в нашей книге, и со временем вы поймете, почему её история оставила такой глубокий след в моём сознании.

Эпизод 34

Вызов на дом

Придя на работу, моя медсестра сразу с порога заявила:

– Юля Вячеславовна, у вас сегодня срочный вызов на дом через заведующую. Надо прямо сейчас с рабочего времени ехать.

– Что случилось? – задаю ей вопрос.

– Наш диспансерный пациент отказывается идти к нам на ежемесячный приём, отказывается принимать лекарства. Мать трубит панику.

– Ну что ж, надо так надо, – сказала я. – Тем более, если заведующая с приёма отпускает. Вы сами справитесь?

– Конечно. Какие у меня варианты? – фыркнула медсестра, но при этом любовно мне подмигнув.

Дождавшись рабочую машину, я поехала по назначенному адресу. Поднявшись на самый последний этаж по велению рока, я позвонила в дверь. Дверь мне открыл невысокий мужчина, неряшливо одетый, с бегающими тревожными глазами.

– Доктор!

– Здравствуйте! – поздоровалась я.

– Здравствуйте, Юлия Вячеславовна, мы вас ждали, мы вас ждём.

Впереди, перебивая супруга, появилась женщина пожилого возраста и тоже достаточно неряшливая.

– Заходите, заходите, он в своей комнате, проходите налево.

Перешагнув порог квартиры, я почувствовала бьющий в нос запах мочи. Слегка чертыхнувшись про себя, не решаясь разуваться, я двинулась по длинному темному коридору, который извивался и вел в направлении комнаты.

По всей квартире были разбросаны какие-то тряпки. Ходили кошки. Мужчина и женщина шли за мной. В какой-то момент я ощутила реальный страх за спиной. В квартире было достаточно темно, сумрачно. Тут, дойдя до деревянной двери, обшарпанной, побитое стекло на ней было занавешено тряпкой, я постучалась в дверь и её приоткрыла.

За компьютерным старым столом сидел молодой человек лет 20 с длинными запутавшимися волосами до плеч, явно не расчёсанными порядка нескольких месяцев, и грязными пальцами с длинными ногтями и перебирал по клавиатуре, что-то бормоча.

Я окликнула его:

– Иван.

Иван поднял глаза на меня. И я увидела злобное выражение лица.

– Что вы здесь делаете? – задал он мне вопрос.

– Иван, я ваш новый участковый врач. Подскажите, пожалуйста, как вы себя чувствуете?

– Нормально я себя чувствую. Затрахали вы меня все, что вы ко мне пристали.

Дальше полилась бранная речь, прерываемая только междометиями, которые можно печатать. Я, пока Иван выбрасывал из себя все маты, которые он знает, окинула взглядом комнату. В углу стояла старая деревянная кровать, на которой были набросаны какие-то тряпки. На полу стояла жестяная миска с супом. Рядом с ней бегали хаотично тараканы, и вместе с ними кошка лакала этот суп.

– Иван, почему вы не хотите идти в диспансер?

– Мне нечего там делать, у меня нет проблем.

– Да есть у тебя проблемы, ты до этого принимал лечение. Сынок, тебе нужны таблетки, – встряла его мама. – Доктор, скажите ему, что ему нужно лечиться. Дайте ему таблеток, сделайте ему укол.

– Что нам делать, Иван? Скажите, пожалуйста, вы хотите со мной побеседовать?

– Я не хочу с вами беседовать. Уйдите из моей квартиры. Что вы здесь делаете? Я не больной, я вполне нормальный.

Глубоко вздохнув и чертыхнувшись про себя еще раз, я повернулась к родителям и задала вопрос:

– Скажите мне, пожалуйста, почему вы не вызвали скорую?

– Зачем нам скорую, если у нас есть участковый?

– Ваш сын отказывается от лечения, и от медикаментозной помощи, и от беседы с лечащим врачом, а это соответствует статье по недобровольной госпитализации. Чем я вам здесь могу помочь? Я же не заставлю Ивана пить таблетки и не запихну их ему в рот.

– Ещё ты мне что-то запихнёшь, да я тебя сейчас убью, – поднялся Иван.

Я резко развернулась, прикрыла дверь и пошла по направлению к коридору. Если честно, это было одно из моих посещений, которое действительно внутри меня подняло волну страха. Я очень быстро передвигалась и двинулась к выходу. За мной также на очень близком расстоянии шли родители.

– Послушайте ещё раз, я никаким образом вашего сына не заставлю принимать препараты. Он агрессивный, он опасен сейчас, возможно, даже для вас.

– Как это вы не заставите? Вы же участковый врач, вы должны. Вот до этого к нам врач приезжал, она с ним сидела, разговаривала, чай пила.

Про себя я подумала: «Ещё бы я здесь чай попила».

– А вы не хотите с нами беседовать? Я на вас пожалуюсь.

– Я вам повторяю ещё раз. Нынешняя ситуация предполагает вызов бригады скорой помощи и обращение за помощью в стационар.

– Мы не будем ложиться в стационар. Моего сына там залечат. Я не хочу. Я хочу, чтобы он был дома.

– Я ещё раз вам повторяю, ваша ситуация сейчас выходит из-под контроля.

– Он раньше меня слушал, – перебивая супруга, сказала женщина. – Он принимал все таблетки, а сейчас у него запор. Я ему делала с утра клизму. Он не может за собой ухаживать. С ним там в стационаре неизвестно, что сделают.

В какой-то момент я поняла, что диалог с этой семьей и с этим пациентом невозможен.

– Я вам еще раз повторяю, и я доведу до сведения скорой помощи, что у них есть такой пациент и обязательно они приедут и помогут вам его госпитализировать в стационар.

– Не надо, мы не согласны.

– Хорошо, заполняйте отказ.

Мать пациента заполнила бланк на отказ, проводила меня со словами, что более ничтожного и невыносимого доктора они не встречали, и закрыла за мной дверь. Вернувшись в диспансер, я молча присела на стул, подпёрла голову рукой и стала смотреть в одну точку.

– Что случилось, доктор? – спросила Ирина Николаевна.

– Да знаете, вот съездила к Ивану и послушала, какой я «чудесный» специалист и почему я ему не запихнула насильно таблетки.

– Да, это для его мамы характерно, она так со всеми беседует. Ну что, с посвящением вас после домашнего вызова, – сказала моя медсестра.

– Спасибо. Что делать будем с пациентом?

– Ничего, сейчас мама ему скажет, что он поедет в стационар, Ваня испугается и начнет пить таблетки.

– А за каким хреном я ездила тогда домой?

– Затем, Юлия Вячеславовна, что многое в диспансере построено именно таким образом, – сказала загадочно моя медсестра и углубилась в свою работу.

Закон РФ от 02.07.1992 N 3185-1 (ред. от 04.08.2023) «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при её оказании»

Статья 29. Основания для госпитализации в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, в недобровольном порядке.

Лицо, страдающее психическим расстройством, может быть госпитализировано в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, без его согласия либо без согласия одного из родителей или иного законного представителя до постановления судьи, если его психиатрическое обследование или лечение возможны только в стационарных условиях, а психическое расстройство является тяжелым и обусловливает:

а) его непосредственную опасность для себя или окружающих, или

б) его беспомощность, то есть неспособность самостоятельно удовлетворять основные жизненные потребности, или

в) существенный вред его здоровью вследствие ухудшения психического состояния, если лицо будет оставлено без психиатрической помощи.

Эпизод 35

Внутренний конфликт

Ко мне на приём пришла пациентка, которая периодически наблюдалась на моём участке, но я с ней не была знакома. Это была достаточно высокая женщина, лет 45–50. С грустным видом она присела напротив меня и начала жаловаться на приступ сниженного настроения, на нежелание что-либо делать, на невозможность доехать сюда.

– Доктор, да я к вам доехала еле-еле, такси вызывала, хотя денег вообще нет. Нет сил вообще никаких идти. Вообще нету никаких сил.

– Расскажите, пожалуйста, что вы принимаете? В каких дозировках? Что вы меняли в последнее время?

– Я ничего не меняла. Пью вот терапию полгода. Вроде было неплохо. А сейчас, получается, с мужем рассорились. Он меня оскорбил, обидел. Я вот так расстроилась, так расстроилась. Но вроде терпела, терпела. Месяц ходила, терпела. И теперь понимаю, что ну невозможно уже. Невозможно, я не могу встать, я не могу куда-то пойти, что-то делать. А дома надо еду готовить, дома надо за своими ухаживать.

Изучив карту пациентки, я обратила внимание, что она является консультативной пациенткой, но лежала в стационаре пару раз именно для того, чтобы подобрать терапию, потому что предыдущая схема переставала действовать. Я начала её опрашивать, указывая на названия:

– А вот эти препараты пробовали? А эти пробовали? А вот эти? Вспоминайте, пожалуйста, что вам помогает.

Пациентка назвала несколько препаратов, которые действительно ей давали в стационаре, и эта терапия помогала ей выйти из этого состояния. И потом вновь по старой схеме её возвращали на привычную терапию, и это вполне рабочая схема, стоит заметить, ей помогала дальше жить и, в принципе, чувствовать себя неплохо.

– Ну что ж, вы готовы к госпитализации? – задаю я вопрос, который витает в воздухе. И, собственно, пациенты обычно за этим приходят, если разговор начинается именно с этой темы. Но они стесняются заявить о том, чтобы им дали направление в стационар. Вроде как бы некоторые доктора очень в штыки это воспринимают. Мне говорили, что многие доктора даже говорят, что это они должны решить, идти вам в стационар или нет, подходит ли ваше состояние для такого или нет.

– Да, доктор, да, если можно, пожалуйста, дайте направление. Мне просто полежать, мне нужно вот покапаться и всё, я встану и пойду.

– Хорошо, договорились.

Выписала пациентке направление в стационар, дала ей на руки бумагу, сориентировала, куда ей идти, и предупредила, чтобы она пришла завтра пораньше, потому что сейчас уже разгар рабочего дня, чтобы доктор успел опросить и положить её на госпитализацию. Как только за пациенткой закрылась дверь, моя мудрая медсестра задала мне вопрос.

– Юлия Вячеславовна, я, конечно, всё понимаю, вы доктор, но вероятно, эту госпитализацию надо было согласовать с заведующей отделением, к которой она пойдёт.

– Ирина Николаевна, а для чего мне нужно это согласовывать? Есть негласное правило?

– Ну нет, та заведующая отделением, к которой она пойдёт, любит, когда с ней госпитализацию согласовывают.

– Ну здесь же есть показания к госпитализации. Пациентке действительно плохо, ей необходима медикаментозная терапия, которая нигде, как в стационаре, не назначится.

– Смотрите, Юлия Вячеславовна, я просто рассказываю, просто рассказываю, – сказала медсестра и углубилась в свои бумаги.

После вот этого посыла я начала задумываться, что имела в виду медсестра и что последует дальше. Чем больше я работала в стенах диспансера, тем больше понимала, что конкретно в этом заведении есть очень много подоплек и каких-то подводных камней, о которых ты не знаешь, устраиваясь на эту работу. Очень интересное взаимодействие с коллегами, и периодически о каких-то негласных правилах ты должен знать.

Гнев богов, как говорится, не заставил себя долго ждать. На следующее утро, ровно в 8 часов утра, мне набрал неизвестный номер. Когда я сказала стандартную фразу: «Алло, да, я вас слушаю», – в ответ мне гневный женский голос начал тираду:

– Хорошо, что вы меня слушаете, Юлия Вячеславовна. Это Подгорная, заведующая третьим отделением. На каком основании вы отправили мне пациентку?

– На основании того, что ей необходима стационарная помощь, потому что пациентка себя чувствует очень плохо, и неплохо было бы ей полежать стационарно.

– А кто это решает, что ей было бы неплохо полежать?

– В данный момент, доктор, этот вопрос решаю я.

– А вы со мной его согласовали?

– А для каких нужд мне нужно согласовывать с вами, если на сегодняшний день койко-места не все заняты и пациентка нуждается в стационарном лечении?

– Ах, вот вы как разговариваете, – сказала мне заведующая отделением. – Ну хорошо, хорошо, я подниму этот вопрос о вашей инициативности на ближайшей ВК-комиссии.

– Я немного не поняла, доктор, а в чём загвоздка?

– Вы должны её лечить на амбулаторном этапе. Её состояние я не считаю показанием для госпитализации в стационар.

– У неё достаточно высокая толерантность к препаратам, которые назначаются на амбулаторном этапе, – парировала я.

– Хреново вы решаете, работаете, наверное, недавно, – сказала она и бросила трубку.

Так как динамик был у меня достаточно громкий, моя медсестра вновь подняла высоко брови и кивнула, тем самым молча сказав мне фразу: «Я же говорила».

Потом, впоследствии, я узнала, что именно та заведующая отделением очень хорошо и плотно дружит с определенными верхами того диспансера, в котором я работала. И, конечно же, сверху я получила повелительную просьбу больше так не делать. В моей работе в диспансере это был один из первых звоночков, когда я поняла, что самодурство и наглость здесь существуют и играют не последнюю роль в решении вопроса о лечении и госпитализации пациентов.

Эпизод 36

Я ничего не сделала, или недобровольная госпитализация

Мой рабочий день подходил к концу. В основном за сегодняшний день он состоял из оформления бумажек и стандартного бланка направления на комиссию МСЭ[12]. И тут в мой кабинет вошел мужчина, хорошо одетый, в строгом деловом тёмно-синем костюме, со сосредоточенным взглядом, устремившимся на меня.

– Вы Юлия Вячеславовна? – спросил он.

– С утра была я, – ответила я своей любимой фразой, уже предполагая, что рабочий день у меня заканчивается, а тут что-то наклёвывается.

– Юлия Вячеславовна, можем с вами побеседовать?

– Можем, конечно, раз вы зашли. Присаживайтесь.

Молодой человек представился. Он оказался юристом и поведал мне одну историю, в которой попросил помощи.

– На вашем участке есть одна пациентка, но она у вас не числится. Она когда-то очень давно обращалась в психиатрическую больницу благодаря своим родителям. Это было лет 15 назад. Но лечение, которое ей было назначено, я думаю, скорее всего, она не принимала.

История её жизни сложилась таким образом. Её родители – преподаватели, она жила вместе с ними. Когда она стала взрослой, они купили ей квартиру. Девушка переехала туда, начала формировать свою семью, вышла замуж и родила ребёнка. И вот после того, как она родила, с ней начали происходить странные вещи.

Об этих вещах её родители не очень знали, но знал муж. И после того как случился развод, родители начали вникать в ситуацию, которая происходила дома у их дочери. Оказалось, что после родов их дочь стала очень трепетно относиться к ребенку, настолько, что очень часто не давала его никому, и родители очень редко приезжали к ней. Но когда приезжали, видели суперчистоту в доме и интерпретировали поведение мамы как охранительное в сторону своего ребёнка. Ребёнка она не давала в руки и, когда он уже подрос, привозила к бабушке и дедушке только под контролем. Со временем родители стали замечать, что их дочь часто не выходит на связь. Учителя из школы стали говорить о том, что ребёнок не приходит на уроки. Родители начали вникать в ситуацию, и оказалось, что мама после родов стала психически нестабильна: она закрывала квартиру, закрывала своего ребёнка, периодически не кормила его и не ухаживала за собой. Если понимала, что в квартиру кто-то придёт из родственников или чужих людей, активно убирала дома и делала вид, что ничего не происходит. Потом по суду родители лишили её родительских прав, перевели на себя опеку. Сильно она не сопротивлялась. И дальше она просто перестала с ними общаться, не выходила на связь и вела затворнический образ жизни.

Когда родители уже достигли преклонного возраста, а она была достаточно взрослой, соседи вышли на связь с родителями и начали рассказывать им о том, что их дочь ведет асоциальный образ жизни. Из её квартиры постоянно исходил тошнотворный, невероятный запах фекалий и ещё чего-то, что она бродяжничает, собирает мусор и, судя по всему, складирует этот мусор в квартире.

Печально вздохнув и услышав эту короткую историю, я примерно поняла, что происходит с пациенткой, и объяснила юристу, что, наверное, он в курсе, что по законодательству, если человек не лишен дееспособности и отказывается общаться с психиатром, к сожалению, никуда дальше общения мы не можем пойти.

При дальнейших беседах оказалось, что пациентка не приносит вреда никому, только ходит, бродяжничает, собирает мусор в квартире, который со временем источает зловонный запах и мешает соседям. Юрист показал мне очень много жалоб и петиций, написанных от руки, которые подавались в управляющую компанию этого дома, не один раз соседи писали коллективные просьбы и жалобы на имя главного врача, но эти жалобы или не рассматривались, или куда-то откладывались в долгий ящик.

Объективно, когда родители обратились к этому юристу, оказалось, что эта женщина ходит по улице, возит за собой маленькую тележку, на которую собирает мусор, а также собирает кошек, и всё это она привозит себе в квартиру. Ситуация оказалась очень сложной и на первый взгляд малорешаемой. Я попросила дать мне немного времени подумать над ней, чем я могу помочь, и мы расстались с адвокатом до следующего дня.

На следующий день, продолжая беседу, выяснилось, что эта пациентка пару раз выставляла на лестничную клетку свечи, которые зажигала. Они догорали и валялись по всей лестничной клетке. Хотя бы вот эту историю можно было хоть как-то подбить под статью «угроза для себя и окружающих», но при никаких других моментах невозможно было её уличить в том, что она нуждается в недобровольной госпитализации.

Титаническими усилиями и взаимодействием нескольких дней мы собрали целую бригаду. В эту бригаду входил врач скорой помощи, с которым я договорилась. Собственно, я, заведующая отделением стационара, которая пошла мне навстречу, и даже заместитель главного врача, узнав об этой ситуации, тоже пошла навстречу. И для того, чтобы госпитализировать эту женщину, мы задействовали как минимум 7 человек.

В тот день мы были на созвоне с адвокатом. Женщина шла по парку и везла за собой котомочку. В очередной спокойный день к ней подъехали её родители, начали пытаться с ней беседовать, она начала активно от них отстраняться, уходить, но агрессию никакую не проявляла. Завязался разговор, была вызвана скорая психиатрическая бригада, по моей просьбе, активно ждущая моего звонка, и еле-еле эту женщину погрузили в машину скорой помощи, руководствуясь тем, что просто довезут её до стационара, чтобы побеседовать.

Титанический труд увенчался успехом. Карета скорой помощи доехала вместе с адвокатом и родителями этой пациентки до стационара. В приемном отделении уже эту пациентку ждали врач отделения, я и заместитель главного врача. Открылась дверь кареты скорой помощи. Моему взору предстала женщина, по амбулаторной карте которой было 45 лет, но на вид ей было все 68. В маленьком платочке, в грязной оборванной одежде и с каталочкой мусора.

Женщина тихо села на стул, и началась беседа.

– Я ничего не делала, я просто ехала, никому не мешала.

– Да, Елена Ивановна, вы никому не мешали, но послушайте, возможно, вы всё-таки нуждаетесь в нашей помощи. Как вы себя чувствуете?

– Я чувствую себя достаточно хорошо, неплохо.

– Как вы взаимодействуете с соседями? Что вместе с вами сейчас находится?

– Я собираю вещи, они мне нужны. Мне эти вещи необходимы для дома. Это все мои вещи. Я никому не мешала. Я никому не делала плохо. Отпустите меня.

Этот сначала диалог, затем монолог, потом снова диалог вчетвером и впятером продолжался на протяжении часа. Титаническими усилиями мы уговорили пациентку лечь в стационар для лечения, и ее согласие было подписано под моими долгими уговорами и советами её родителей и адвоката. Когда она поставила свою подпись, последний раз взглянула на своих родителей и сказала: «Я вас ненавижу». И пошла медленной-медленной походкой по длинному психиатрическому коридору в сопровождении двух санитаров.

Позже, через пару дней, адвокат прислал мне видео из её квартиры, которую вскрыли после того, как госпитализировали эту женщину. Квартира была вся наполнена мусором.

Весь пол и стены были испачканы фекалиями и мочой. А в шкафах и тумбочках, которыми была заполнена вся квартира, находились высушенные трупы кошек.

После этого видео адвокат прислал мне сообщение: «Юлия Вячеславовна, вы не представляете, вы спасли весь дом. Спасибо вам большое».

Забегая вперёд, я скажу, что эта пациентка более или менее стабилизировалась в эмоциональном состоянии, но, конечно же, как вы понимаете, не вылечилась и, наверное, уже не вылечится никогда. Запущенный эпизод шизофрении не был купирован. Я точно знаю, что она вернулась домой, уже в более ухоженную и чистую квартиру. И как продолжилась её жизнь и её путь, к сожалению, я не знаю.

Эпизод 37

Мой первый раз

Я сидела на приёме, когда в мою дверь робко постучали. Она открылась, и передо мной появилась девушка, которую я давно знаю.

– Инга, что вы здесь делаете? – задала я вопрос, немного удивившись.

– Здравствуйте, Юлия Вячеславовна, – ответила моя пациентка в чёрной одежде, входя в кабинет.

Это была та самая Инга, у которой был депрессивный эпизод, она ухаживала за собой, занималась спортом. Но она не была у меня в диспансере никогда. Инга наблюдалась в клинике, где я работала до перехода в диспансер.

– Что вы здесь делаете? – повторила я вопрос, чувствуя, что что-то не так.

– Юлия Вячеславовна, у вас на учёте состоит Гревцева, пациентка.

– Да, да, я знаю, есть такая.

– Это моя мама.

Моё сердце резко ёкнуло.

– Она покончила вчера жизнь самоубийством.

Инга молча села на стул, и в этот момент я вспомнила ту женщину с потухшим взглядом и как тогда мне в её карточке фамилия и адрес показались знакомыми.

– Погодите, Инга, почему вы мне раньше не рассказывали? Вы же знаете, что я перешла работать в диспансер. Оказывается, ваша мама у меня по участку, она состоит у меня на учёте.

– Да, Юлия Вячеславовна, состояла. Я не стала вам говорить, я просто знаю свою маму, знаю, что она давно наблюдается. Я прекрасно знаю о её состоянии.

– Инга, а что случилось? – в этот момент я перекинула взгляд на медсестру, она вопрошающе смотрела на меня, перебив:

– Подождите, девушка, Гревцева ваша мама, что с ней случилось?

– Моя мама вчера вечером спрыгнула с балкона, – тихо сказала Инга.

– Инга, расскажите по порядку, что произошло.

– Вы знаете, Юлия Вячеславовна, три дня назад моей маме стало очень плохо. Она не знала, что делать, и начала звонить заведующему отделением, в котором она наблюдается. Она хотела госпитализироваться без вашего направления, но ей отказали. Сказали, что мест нет и ей нужно терпеть. Она просто положила трубку, вышла на балкон и сбросилась.

В кабинете повисла тишина.

– Инга, подождите, почему вы мне не сказали? Набрали бы, я дала бы ей направление.

Инга глубоко вздохнула, словно этот вздох был из самой души. В какой-то момент мне показалось, что это даже вздох облегчения.

– Вы знаете, Юлия Вячеславовна, я с ней давно не живу. Как вы знаете, она болела и страдала очень давно. Это отец сказал, что она сбросилась, я и не знала. Я не знала, что она хотела лечь в стационар. Она всё делала сама, как хотела. Знаете, мне кажется, она отмучилась, – сказала Инга и замолчала. – Я знаю, что она чувствовала, вы же меня знаете давно. В общем, я пришла сообщить это, дать вам заключение о смерти и сказать, что такая пациентка у вас больше не стоит на учёте.

– Инга, я вам очень соболезную, я вас очень прошу, держитесь. Приходите, если что-то нужно. И вы же теперь знаете, что это за заболевание.

– Да, я знаю, я благодарна вам за то, что вы мне объяснили. Надеюсь, я не продолжу этот путь, путь своей мамы.

– Нет, вы никогда его не продолжите. Вы не продолжите только лишь потому, что поняли, что нужно делать, как проходить все эти испытания, и в каких ситуациях обращаться к врачу, и что можно делать помимо этого.

– Да, я знаю, – тихо ответила Инга.

– Как вы себя сейчас чувствуете?

– Более или менее нормально, сейчас нужно решить все организационные моменты по похоронам. И с отцом надо что-то делать, как-то его поддержать. Я даже не знаю.

– Инга, давайте я дам номер психолога, вы поговорите с ним.

– Вы знаете, Юлия Вячеславовна, у меня нет ни возможности, ни времени. Сейчас мне нужно решить проблемы с похоронами. Дальше я не знаю. Возможно, я даже уеду, а может быть, буду дальше жить. И что делать с квартирой? – Инга опустила голову.

В такие моменты, когда к тебе приходят такие пациенты, понимаешь, что вот он, тот момент, когда ты реально ничего не можешь сделать.

Ты начинаешь в какой-то момент не любить свою профессию, чувствуешь свою беспомощность. Но тут Инга подняла на меня свои глаза и сказала:

– Спасибо вам, что вы есть, я вам за всё благодарна, – оставив копию свидетельства о смерти молча на столе, она направилась к выходу.

– Инга, вам что-нибудь нужно? – вдогонку крикнула я.

– Нет, спасибо, вы всё сделали, – она ушла и закрыла дверь.

Вот такой момент в очередной раз заставил меня задуматься о смысле моей профессии и качественном оказании психиатрической помощи. Это был один из первых моментов, в которых я начала понимать, что, вероятно, в таком месте, как диспансер, и с такими пациентами я долго не смогу работать. Мне тяжело видеть эти выгоревшие лица, которые когда-то надеялись, но потом перестали.

Это была моя первая пациентка, которая совершила суицид. И где-то в глубине души я чувствовала свою вину – за то, что вовремя не оказала ей медицинскую помощь, за то, что не смогла предугадать её действия и мысли.

Многие врачи говорят о том, что у каждого врача есть своё кладбище, но я не была готова хоронить кого-то в своей практике.

Эпизод 38

Дары осени

Уже освоившись в диспансере и проработав там порядка полутора лет, я познакомилась со всеми коллегами, и каждый из них оставил свой след в моём опыте. Кто-то мне активно импонировал, с кем-то я так и не нашла общего языка. Однако особую дружбу я завела с еще одной чудесной девушкой – медсестрой, которая находилась на соседнем участке. Она иногда замещала мою медсестру, и мы с ней вместе очень здорово и весело проводили время на приёме. Работая в тандеме, мы всегда чувствовали себя настоящей командой, и это очень помогало в нашем деле. Она была и есть настолько квалифицированным и мудрым специалистом, которая так же, как и моя медсестра, знала всех своих пациентов, по-своему их любила. И очень часто я брала в замещение именно её участок, когда её доктор болел или уходил в отпуск. И мы очень здорово вместе работали, ведь тандем психиатра и медсестры – это уже половина успеха.

Аня была невысокой девушкой, с прекрасными формами, с открытыми, искренними синими глазами и длинными, роскошными волосами, которые она всегда собирала на затылке в аккуратный пучок. Я постоянно делала ей комплименты о том, как шикарно смотрятся её волосы, и настойчиво советовала распускать их. Аня всегда, смеясь, вздергивала бровь и отвечала:

– Юлия Вячеславовна, мне так удобно!

– Но ты же красивая с длинными волосами! – продолжала восхищаться я.

– Мне комфортно так, – с хохотом отвечала всегда Аня.

Очень часто мы проводили время втроем, даже вне работы Аня, Аврора и я общались, разговаривали о пациентах и об общей жизни и очень плотно сдружились.

В нашем диспансере было как хорошее, так и плохое, но всегда было множество тем для обсуждения. Мы обменивались историями о пациентах, рассуждали о том, как к ним подходить с психологической и психиатрической точки зрения. Часто пересекались участки, и мы понимали, что знаем того или иного пациента и знаем, какие могут быть махинации.

Да, махинации со стороны пациентов были разнообразными. Некоторые из них стремились получить лекарства раньше срока, другие пытались выпросить дополнительные препараты для своих родственников или знакомых. Кто-то хитро приходил за правами, находясь на консультативном наблюдении или диспансерном учете, но все попытки наших хитрых пациентов, которые шли вразрез с законом, мы пресекали и доброжелательно объясняли, что, к сожалению, их просьбы невозможно осуществить.

В один из обычных дней в наш кабинет зашла моя постоянная пациентка, чтобы поблагодарить меня за приём и медикаменты. Для неё благодарность была неотъемлемой частью общения с врачом. Открылась дверь, и мне навстречу шагнула женщина с ярко накрашенными губами и бровями, с огненно-рыжей копной волос, худощавая и нелепо одетая. Она всегда приносила мне один и тот же пакет благодарности, в котором находилось мыло – если это не было мыло, то это обязательно был какой-то набор для душа. Пакетик с яблоками, завернутый в привычный пакет из-под батонов с надписью «батон» зелеными буквами, и всегда бесплатные журналы, которые почтальоны подбрасывают ежедневно в почтовые ящики.

С улыбкой она уселась на стул и произнесла: «Это вам дары осени!», хотя, как ни странно, за окном была не осень, а весна. Я традиционно поинтересовалась её состоянием, она поделилась тем, как прекрасна пора, как спелые яблоки радуют глаз, а свежие газеты – ум. Эта прозаичная речь органично вписалась в момент, когда она оставила свой пакет на моем столе и, улыбнувшись, получив рецепт, снова ушла.

Следом в кабинет зашла Аня.

– О, Иванова опять пришла с дарами осени! – хихикнула она. Мы все вместе рассмеялись. Такие истории в диспансере встречались не часто, но о подобных пациентах многие знали.

У меня также был один пациент, который долго страдал от шизофрении и алкогольной зависимости. Но при правильной медикаментозной терапии он чувствовал себя достаточно неплохо, хотя иногда всё же злоупотреблял. Он приходил исключительно для получения направления в стационар, осознавая, что на самом деле допился или видит галлюцинации, с которыми уже свыкся.

Каждый раз, когда я видела его фамилию в расписании, мне становилось весело, потому что знала, что сегодня меня ждёт очередной «подарок».

Николаев входил в кабинет, широко распахнув дверь, и с заговорщическим видом доставал из подмышки полбутылки коньяка. С торжественным выражением лица ставил её на стол и говорил: «Это вам, Юлия Вячеславовна! Я знаю, доктора любят! Мне нужно направление в стационар». Я улыбалась, выписывала ему направление и, обменявшись с ним любезностями, напоминала о необходимости заканчивать с алкоголем. Он всегда отвечал стандартной фразой: «Да-да-да, вот сейчас подлечусь и закончу». Получив долгожданное направление, он бодрым шагом направлялся в стационар.

Вспоминается мне еще одна моя частая пациентка, которая долгое время наблюдалась у меня. У неё был диагноз шизофрении, но она в прошлом была учителем, и её болезнь протекала достаточно легко, что позволяло ей вести активную жизнь. В стационаре она была всего один раз, и каждый месяц приходила ко мне за медикаментами. Я подобрала ей качественную терапию, и благодаря этому она могла путешествовать с мамой по всему миру. Периодически она просила у меня заключения для перевозки лекарств через границу. Она часто привозила мне подарки из разных стран, и мы с удовольствием беседовали о её путешествиях.

В последнее её посещение она принесла мне красивый набор из чая и кофе и рассказала о том, что познакомилась с молодым человеком из Индии, который позвал её замуж. Ей предстояло знакомство с его родителями, и, возможно, она станет его женой. Я искренне радовалась за неё, ведь это была достойная девушка, бережно и ответственно относившаяся к своему здоровью. Не знаю, как сложилась её судьба, но я искренне желаю ей всего самого лучшего.

Не всегда, как вы, мои читатели, понимаете, шизофрения носит дефектный контекст. При грамотной медикаментозной поддержке это заболевание может протекать достаточно благополучно, и человек вполне может быть социализирован. Он может создавать семью, путешествовать по странам и радостно делиться своими впечатлениями.

Эпизод 39

В лапах нарцисса-психопата

Ещё одна история, которая имела годовое продолжение в моей практике, но о ней я не могу не рассказать.

Ко мне обратилась женщина, а изначально приходил её супруг с просьбой проконсультировать супругу по поводу её состояния. Женщина средних лет, красиво выглядящая, с длинными русыми волосами, аккуратно собранными на затылке, но с печальным, грустным, уставшим выражением лица, жалобы были на отсутствие сил, постоянные депрессивные эпизоды, которые не раз наблюдались у разных психиатров. Она сообщала о том, что не может ничего делать при пятерых детях, испытывает трудности сосредоточения и просто не имеет моральных сил.

Побеседовав с Лидией, я поняла, что у неё наблюдаются депрессивные эпизоды, и, судя по анамнезу, возможно, речь шла о рекуррентной депрессии, которая лечилась с переменным успехом. Мне показалось, что она просто в очередной раз ищет помощи, специалиста, который сможет помочь. Мы договорились о том, что я назначу лечение, а через некоторое время она свяжется со мной для контрольного приёма.

Прошло совсем немного времени, и Лидия написала мне сообщение. Она сообщала, что чувствует себя не очень хорошо: есть незначительные улучшения, но в целом ощущает упадок сил, депрессивное состояние и чувствует себя выхолощенной и пустой. Я назначила ей встречу через неделю. К сожалению, у меня не было свободного времени, и мы раньше встретиться не могли.

Через несколько дней субботним утром раздался телефонный звонок, который разбудил меня.

– Юлия Вячеславовна, здравствуйте. Это следственный комитет. Моя фамилия Николаев. Мы расследуем дело Сергеевой.

– Подождите, что за дело? Кто такая Сергеева?

– Это ваша пациентка? По словам её супруга, она у вас наблюдалась.

– Что случилось?

– Она сбросилась со своим ребёнком с 12 этажа.

Я выдержала секундную паузу.

– Что нужно от меня?

– Мы вас вызываем на допрос как свидетеля.

– Хорошо. Скажите, куда и во сколько я должна подъехать?

Мне озвучили время и место. Положив трубку, я закрыла глаза и начала тревожно вспоминать эту фамилию, это имя. Долго мне не пришлось вспоминать. Я поняла, что разговор идёт о той самой Лидии, с которой мы договаривались встретиться в понедельник.

Волна холода прокатилась по моему телу. Суицид. Второй суицид, Юля, на твоей практике. Я выдохнула, но уровень тревоги в моём теле не снизился.

С трудом дождавшись дня и времени, я пришла на допрос. Достаточно любезный молодой человек представился, проводил меня в кабинет и ввёл в курс дела.

– Юлия Вячеславовна, к вам нет никаких претензий. Мы расследуем дело о самоубийстве или убийстве – ещё пока непонятно. Нам нужна информация, которой вы владеете. С чем к вам обращалась эта пациентка? Не говорила ли она о намерениях суицида, или, возможно, ей кто-то угрожал?

Так как я была вызвана по повестке, я должна была дать общую информацию о состоянии и жалобах пациентки.

– Вы точно поняли, что это за пациентка?

– Да, я поняла, что это за пациентка.

– Давайте уточним, чтобы не было недопонимания. Я вам покажу.

Он отодвинулся от стола, из верхнего ящика достал пластиковый пакет, открыл его и вынул мобильный телефон. Нажал на экран, телефон разблокировался, и я увидела на лицевой стороне экрана свою пациентку, обнимающую сына.

В этот момент у меня закружилась голова. Первая мысль: мне стало просто неприятно, что чужой человек держит личные данные, личный телефон моей пациентки.

– Вот, это она. Вы поняли про неё?

– Да, – сказала я, – я поняла, что это она. Вы можете мне рассказать, что произошло?

– Да, она вместе со своим младшим сыном сбросилась с балкона. Дверь на балконе была закрыта изнутри, так что у нас есть версия об убийстве.

Мы беседовали в течение 40 минут. Я находилась в каком-то полусознательном состоянии. Когда вышла из следственного комитета, то вдохнула полной грудью воздух, мысли стали биться: «Господи, я опять пропустила. Я опять не успела. Это опять случилось. Опять. Это я виновата. Как я не услышала? Как я не узнала? Я могла пропустить».

Но, анализируя ситуацию, я поняла, что Лидия не говорила мне ничего, абсолютно ничего о своих мыслях. Мы даже не успели полностью познакомиться.

Придя домой, я впервые в жизни выпила залпом полстакана водки. После этого я выдохнула и начала анализировать, стараясь сохранять спокойствие. Анамнез я собирала правильно. Никаких суицидальных мыслей не было. Мы договорились встретиться в понедельник. Эта фраза звучала в моей голове как заезженная пластинка.

Больше никакой информации я не узнала, и эта ситуация постепенно потеряла актуальность и практически тихо была закрыта. Предполагаю, что дело было закрыто с решением о суициде, попытке самоубийства, которая завершилась. Но меня долго не покидала эта ситуация, и я винила себя в том, что недосмотрела.

Эта история имела продолжение ровно через год. Я уже не работала в диспансере, когда в кабинет постучала молодая девушка. Она села напротив и начала тихо плакать, слегка подрагивая плечами.

– Я не хочу жить. Я больше не хочу жить. У меня есть дочь, но я не вижу смысла жизни. Я просто так не могу.

– Успокойтесь, – сказала я, налив ей воды и подав салфетки. – Давайте выясним, в чём дело.

Девушка рассказала, что влюбилась в молодого человека, стала с ним жить, у него было трое детей. Она вместе с дочерью переехала к нему, но со временем начала замечать, что ей психологически некомфортно. Тем не менее любовь, как она говорила, перевешивала. Прожив с молодым человеком семь месяцев, она всё больше чувствовала себя ничтожеством.

Периодически он транслировал ей это словами и поведением. В какой-то момент она рассказала, что начали появляться мысли о суициде, о том, что она не хочет жить, что испытывает невыносимые эмоции, что давление и манипуляции со стороны молодого человека невозможно терпеть. Но уйти она не могла, так как очень любила его. Как только она пыталась уйти, он всяческими подарками, вниманием и любовью возвращал её.

На момент нашей консультации она находилась в полном раздрае. Мы договорились, что я выпишу ей поддерживающую терапию и она придёт ко мне через 5 дней. Я дала ей некоторые инструменты, чтобы привести себя в порядок, и записала её на следующую встречу. Когда, поднявшись со стула, она прощалась со мной, то сказала:

– Спасибо большое, мне стало чуть-чуть легче, но я вам не сказала ещё кое-что.

– Что? – задала я ей вопрос.

– А вы помните ситуацию, когда в нашем городе год назад девушка спрыгнула с балкона со своим ребёнком?

В этот момент моё тело пронзила молния.

– Да, помню, – сказала я.

– Так вот, это была бывшая супруга моего молодого человека.

Сглотнув ком, я сказала:

– Я была бывшим психиатром этой девушки.

Глаза моей пациентки расширились.

– Как это? Как такое может быть? Я пришла к вам не оттуда, мне не там советовали, а моя близкая подруга сказала, что вы хороший специалист. А это вы? Это к вам обращалась Лидия?

Закрыв на несколько секунд глаза и вновь открыв их, я ответила:

– Да, это была я, но я не успела. Василина, вероятно, так случилось и так нужно, чтобы именно я вам помогла.

На этом мы расстались, а я после приёма, закрыв кабинет, больше никого не смогла принимать. Лишь одна мысль звучала в моей голове: «Её ты уж точно спасёшь».

Титаническими усилиями мне стоило вырвать Василину из лап психопата-абьюзера. Благодаря психологу, моей работе и многим помогающим специалистам сейчас у этой девушки всё хорошо. Она вышла замуж и счастлива в браке.

Но хочется сказать, если на вашем пути попался человек-психопат, тем более с нарциссическими чертами, который активно занимается абьюзом по отношению к вам. Девушки, бегите от него или бегите к психиатру, психологу, который поможет вам избавиться от таких взаимоотношений. Подробно я не буду описывать в этой книге все прелести взаимоотношений с психопатом-абьюзером, но чуть ниже в сноске расскажу, какие красные флаги присутствуют при таких заболеваниях и когда стоит не только уходить, а просто бежать от такого человека.

Любой психопат имеет нарциссические черты, но не каждый нарцисс психопат, только у перверзного нарцисса возможны психопатические проявления. И психопат, и нарцисс, в своих проявлениях, являются абьюзерами. Абьюзер – это человек, который совершает различного рода насилие над своей жертвой (психологическое, экономическое, сексуальное, физическое).

И нарцисс, и психопат лишены эмпатии, она у них когнитивная (мысленно простроенная, безэмоциональная), нет сочувствия и сопереживания. Но у нарциссов есть нарциссический стыд. У психопатов и у нарциссов практически нет саморефлексии, то есть они не могут адекватно оценивать свои действия и поступки по отношению к окружающим. Психопат в принципе «прав всегда» сам для себя, его мало волнует чьё-то мнение. Нарцисс живёт и действует по своему бессознательному сценарию, цель которого спрятать как можно глубже свою хрупкую, низкую самооценку и предъявить миру идеальную картинку. Поэтому, ни «долюбить», ни «излечить своим отношением» их невозможно.

Психопат склонен ко всем видам насилия, в том числе и физическому. У нарцисса физическое насилие над жертвой часто отсутствует или может быть эпизодическим, либо проявляется в некоем «не до».

Психопат может склонять жертву к половому акту без её на то желания, нарцисс чаще манипулирует сексом, отказывая в нём жертве длительное время или взаимодействуя сексуально только по своему желанию.

Нарцисс использует манипуляции для получения нарциссического ресурса, который заключается в его восхвалении, восхищении им жертвой, признании его уникальности, особенности. Экономические ресурсы (жилье, деньги) и социальные (продвижение по службе, возможность получения нужных знакомств, связей от жертвы) они как бы вторичны и идут в подтверждение того, что ему все и всё должны приносить на блюдечке, только потому, что он такой прекрасный.

Психопат всё делает осознанно, именно для получения выгод он и использует жертву. Ему всё равно на мнение окружающих, главное отличие от нарцисса в том, что у психопата часто присутствует асоциальное поведение (он может хамить открыто окружающим, применять силу по отношению к жертве, предавать, вести полузаконный бизнес, иметь открытых недоброжелателей, которых как-то обидел или обманул в прошлом)[13].

А теперь представьте, что эти два человека слились воедино. Это и будет психопат-нарцисс.

Эпизод 40

Деменция

Вскинув взор на компьютер и расписание, я обратила внимание, что ко мне записана первично пациентка, 67 лет. Отсутствие каких-либо обращений говорило о том, что пациентка в диспансере впервые. Как правило, такие пациенты и в таком возрасте впервые редко приходили. Обычно их приводили родственники. Чуть дальше вы поймёте, почему.

В дверь постучали. Зашла встревоженная молодая девушка, её лицо выражало явное беспокойство. Она обратилась ко мне:

– Доктор, можно мне коротко, пять минуточек объяснить, что происходит? Я маму записала. Мама за дверью останется, – быстро произнесла она, будто старалась уложиться в минимальное время.

Уже предчувствуя, что будет нелегко, и понимая, что происходит, я задала ей вопрос:

– А мама точно за дверью останется, самостоятельно посидит?

– Сейчас я уточню, – также встревоженно дернулась девушка в сторону, к двери, за которой ждала её мать, и что-то спросила, после чего сказала: – ну вроде посидит.

– Ну хорошо, заходите, можно дверь приоткрытой оставить, – произнесла я, стараясь создать атмосферу доверия.

Девушка вошла ко мне в кабинет, присела на стул, но так и не смогла успокоиться: её руки нервно перебирали друг друга, а глаза бегали по комнате.

– Вы знаете, что-то с мамой творится не то. Я вот стала замечать, что она стала забывать, как-то странно говорит, звонит, что-то спрашивает у меня, хотя это же спрашивала пять минут назад, постоянно всё переспрашивает. Вы знаете, я переживаю, я вроде повторяю ей, прихожу домой, смотрю, не убрано. Вы не подумайте, я не к тому, что она должна убираться, я просто не понимаю, что происходит, ведь она всегда такой не была: работала, с домом справлялась. Да, отец ушёл 5 лет назад, но она держалась молодцом. Не пойму, то ли у неё депрессия, может быть, ей антидепрессанты назначить? – начала она сбивчиво рассказывать.

– Хорошо, я поняла. Остановитесь, – прервала я её. – Я вас услышала, давайте сделаем так: вы сейчас садитесь рядом, только к моей медсестре поближе, а маму можете ввести в кабинет. Я с ней поговорю, и вы всё услышите.

– Да, конечно, – она быстро ринулась к двери, позвав маму.

В кабинет вошла женщина, стесняясь, с абсолютно рассеянным, непонимающим взглядом, в котором был один немой вопрос: «Что я здесь делаю? Что происходит?» У неё была медленная и неуверенная походка. Она двинулась в мою сторону, присела на краешек стульчика и со страхом начала наблюдать за мной.

– Анна Николаевна, не бойтесь, я доктор. Ничего плохого я не сделаю, никуда вас не отправлю, – стараясь развеять её страх, я подмигнула. – Давайте с вами просто побеседуем.

На её лице я увидела слегка удивлённое выражение, и, на несколько секунд, даже состояние страха как будто чуть-чуть отпустило её.

– Вы не против, если я с вами побеседую? – задала я стандартный вопрос для психиатра, который всегда уместен и нужен с юридической точки зрения, особенно когда пациентка пришла с родственниками.

– Да, я не против, – сказала она всё ещё настороженно.

– Как вас зовут?

Пациентка представилась, подтвердила имя и отчество, которые я сверила с электронной картой.

– Сколько вам лет?

– Ну, мне 60 лет, – замешкавшись, сказала пациентка.

Обратив внимание на карту, я увидела, что ей на самом деле 67.

– Хорошо, а какого вы года рождения?

– Тысяча девятьсот… Тысяча девятьсот… – и пациентка снова начала нервничать, рассеянно перебирая край подола своего платья.

– Мам, ну не нервничай. Ты же знаешь, какого ты года рождения, – вмешалась её дочь, всё ещё полная тревоги.

– Помолчите, пожалуйста. Сейчас с пациенткой буду разговаривать я. Мы с вами уже поговорили, – мягко, но твёрдо ответила я, чтобы дочка немного успокоилась.

Тревожная дочка замолчала, но её глаза продолжали метаться от меня к маме.

– Ну, бог с ним, Анна Николаевна. Если не можете вспомнить, ничего страшного, вспомним потом. Давайте мы с вами поотвечаем на обычные вопросы. Есть ли у вас дочка?

– Да, есть, – слегка задумавшись, ответила женщина.

– Как её зовут?

– Светлана, – утвердительно произнесла она.

Я встретилась глазами с дочкой и зрительно задала ей вопрос: «Так?» Подняв брови, девушка утвердительно кивнула, но всё равно её напряжение чувствовалось.

– Хорошо, а Светлана замужем?

– Вроде замужем, – задумавшись, продолжает говорить пациентка.

– А как зовут её мужа?

– Георгий.

В этот момент я опять взглянула на дочь, поднимая брови, и на её лице отразилось глубокое смятение. Она просто неистово начала мотать головой в разные стороны, выражая отрицание.

– Понятно. Хорошо. А сколько у вас внуков? И есть ли они?

– Есть у меня внуки, трое внуков, – ответила она с лёгкой растерянностью.

Опять вскидываю брови, и девушка, понимая, что происходит, начинает кивать головой.

– Давайте постараемся вспомнить, как зовут ваших внуков?

– Андрей, Иван и, по-моему, Наташа, – запинаясь, произнесла женщина.

Я вновь обратила внимание на дочку, она снова начала мотать головой, закрывая глаза от разочарования.

– Понятно, хорошо. Адрес вы мне свой назовёте?

Пациентка спокойно называет адрес, не путая ни дом, ни квартиру. Я убедилась, что она правильно назвала информацию, ещё раз взглянув на её дочь.

– Здорово. Ну и последнее, Анна Николаевна. Есть ли у вас какое-нибудь любимое блюдо?

– Да, я люблю разные салаты, и вот дочка мне готовила пирог, – уверенно ответила она, но тут же задумалась, будто это воспоминание ускользнуло.

– Замечательно. А я, вы знаете, очень люблю борщ. Знаете такое блюдо?

– Да, конечно. Борщ я варю. Борщ у меня получается, – сказала она, и в её голосе уже слышался лёгкий энтузиазм.

– Давайте с вами сварим борщ.

По одной из методик выявления деменции пациент должен вместе с врачом сделать ряд последовательных действий, который ему относительно знаком, например, «сварить борщ» (это мой любимый метод). И хотя на самом деле мы с пациенткой не сварили его, мы столкнулись с тем, что она забыла некоторые ингредиенты, не их последовательность, а добавление именно в суп. Тут вы можете сказать, что борщ варят по-разному. Конечно, я уточняла, как варится тот или иной борщ. Дело не в этом. Главное – что пациенты начинают забывать какие-то части, последовательность. А если вообще начинают делать совершенно не те вещи с составляющими, то это уже отдельная история.

В ходе 15-минутного осмотра диагноз «деменция» был выставлен этой пациентке. Я долго и внятно объясняла её дочери, что происходит с мамой и какие методы реабилитации можно использовать при таком заболевании. Глядя на их взаимодействие, мне становилось очевидно, что мама не всегда была такой, что у них были крепкие, тёплые отношения.

К сожалению, деменция – это заболевание, которое не поддаётся медикаментозной коррекции. Да и в ремиссию оно вводится очень тяжело с нынешними препаратами, но есть некоторые группы лекарств, которые значительно облегчают жизнь и родственникам, и пациентам.

На этом мой рабочий день закончился, и я вышла из кабинета с тяжёлым сердцем, понимая, что впереди у этой семьи много испытаний.

Деменция – синдром, который может быть вызван целым рядом заболеваний, постепенно разрушающих нервные клетки и повреждающих головной мозг, что обычно приводит к снижению когнитивной функции (т. е. способности к мыслительной обработке информации) в большей степени, чем этого можно было бы ожидать в результате обычных процессов биологического старения. Хотя деменция не оказывает воздействия на сознание, нарушение когнитивной функции часто сопровождается, а иногда и предваряется перепадами настроения, ухудшением контроля над эмоциональным состоянием, деградацией социального поведения или мотивации.

Деменция имеет физические, психологические, социальные и экономические последствия не только для живущих с деменцией людей, но и для тех, кто за ними ухаживает, членов их семей и общества в целом. Нередко это сопровождается недостаточной осведомлённостью о проблеме деменции и непониманием её особенностей, что приводит к стигматизации и затрудняет проведение диагностики и оказание помощи.

Признаки и симптомы:

Появлению проблем с памятью иногда предшествуют изменения в настроении и поведении человека. Со временем симптомы усиливаются. Рано или поздно всем людям, страдающим деменцией, требуется посторонняя помощь в повседневной жизни.

К ранним признакам и симптомам деменции относятся:

1. провалы в памяти и забывчивость в отношении недавних событий;

2. утеря вещей или неспособность вспомнить, где они были оставлены;

3. нарушение ориентации на местности при ходьбе или управлении автомобилем;

4. дезориентация, даже в знакомой обстановке;

5. потеря счёта времени;

6. затруднения при решении проблем или принятии решений;

7. нарушение способности следить за разговором или трудности с подбором слов;

8. затруднения при выполнении знакомых задач;

9.проблемы с визуальной оценкой расстояния до объектов[14].

Эпизод 41

Принятие решения

С каждым днём мне всё тяжелее и тяжелее было приходить на работу. С каждым днём всё больше и больше мыслей посещали меня о том, что это не моё, что мне здесь сложно, очень тяжело бороться с какими-то государственными историями, которые сверху спускаются, с какими-то узкими приказами, которые невозможно оспорить.

И в какой-то момент, попав на планерку диспансерного отделения, где в очередной раз раздавали указания повышать план с помощью госпитализаций пациентов в стационар, слушая, как заведующая, не обращая внимания на реальные потребности пациентов, говорит о цифрах и процентах, я просто не выдержала. Внутри у меня всё закипело, и я, не сдержавшись, громко чертыхнулась, осознав, что эта ситуация была за гранью моего понимания. После этого я вышла из кабинета заведующей, на душе стало легче, но в голове был чёткий план: нужно уходить с этой работы.

Сложность заключалась в том, что в этом городе мне хотелось остаться, но не в условиях, которые меня так угнетали. Я мечтала о месте, где была бы государственная служба, где пациенты не становились бы просто цифрами в отчётах, где была бы не текучка, а было что-то похожее на экстренное, или быстрое, или активное оказание помощи. Я хотела видеть людей, чувствовать, что я могу помочь, а не просто выполнять план. Это была настоящая борьба – выбор между тем, что я знала и чем могла гордиться, и тем, что было необходимо для меня как специалиста. У меня просто в голове не укладывалось, какое место работы я могу выбрать в своём городе.

В один из вечеров мы с моими подругами – тем самым волшебным психологом и мудрой медсестрой – собрались за чашкой чая. Мы начали обсуждать пациентов, мою работу и, конечно, мои переживания. Эти откровенные беседы, наполненные поддержкой и пониманием, стали последними в принятии моего решения. Каждое слово, каждый взгляд этих женщин придавал мне сил, и в тот момент я поняла, что это не просто разговоры, это была настоящая терапия для меня.

Вскоре я приняла решение уехать в другой город, искать работу там. В этом городе были знакомые, даже старые друзья, к которым можно было обратиться за поддержкой. Но в то же время это был город, где не было родных и близких, и мысль об этом наполняла меня тревогой. Я просто решила перейти рубикон, принять решение и не оглядываться назад.

По приезде в новый город я прошла четыре собеседования, и на три из них меня взяли. Это стало для меня большим успехом и даже неожиданностью. Но когда я оказалась в гостиничном номере, размышляя о том, стоит ли всё бросать, перевозить свою семью в новое место и начинать всё заново, меня охватило сомнение. Я понимала, что уже не в том возрасте, чтобы принимать эмоциональные решения и следовать за порывами.

Я поняла, что нет, не смогу. У меня не получится принять такое решение. Меня терзала мысль о том, что я не могу оставить своих пациентов, друзей и знакомых в родном городе. Я знала, что в нём мне комфортно, что у меня есть поддержка и знакомства. Возможно, я просто сглотну обиду, боль и несправедливость и продолжу работать здесь. Но и эта мысль не приносила мне успокоения.

Ложась спать, как многие люди в мире, я просто про себя попросила Бога о знаке, который мог бы помочь мне принять решение. Я чувствовала, что нахожусь на перепутье, в большом, красивом городе, полном возможностей и перспектив, мне было страшно. Вдобавок ко всему меня уже взяли на работу, что создавало дополнительное давление.

В пять часов утра меня разбудил звонок. Это была моя близкая подруга, и её голос прозвучал тревожно:

– Юля, у нас началась война.

Эти слова стали для меня мощнейшим знаком, который я могла себе представить. С этого дня я веду отсчёт своей новой жизни в новом городе. Это был момент, когда я поняла, что не только моя работа и жизнь меняются, но и весь мир вокруг нас. Я осознала, что теперь, возможно, моя задача стала ещё важнее, чем прежде.

Эпизод 42

Глава-посвящение

Отдельную главу я хотела бы посвятить одному из самых потрясающих в моей жизни человеку, который многому меня научил и показал на личном примере, как надо, а как нет. Однажды мой знакомый доктор-невролог пригласил меня в клинику, где принимал частным образом психотерапевт, озвучив это примерно следующим образом:

– Юль, – сказал он, – я хожу на встречи с Юрием Владимировичем, и он разрешил брать с собой докторов, которым было бы интересно введение психиатрии и психотерапии в неврологическую, терапевтическую, эндокринологическую практику. Каждый вторник мы собираемся в его кабинете и слушаем мини-лекции, где он делится жизненным опытом и практическими знаниями.

Эти слова вызвали у меня неподдельный интерес, и я с радостью согласилась. Когда мне назвали фамилию этого доктора, я вспомнила, что он известен в нашем городе, но, к сожалению, судьба никогда не сводила меня с ним ранее.

В день первой встречи я была полна ожидания и любопытства. Мы сидели в коридоре клиники, переговариваясь о предстоящем событии. В этот момент в коридоре появился Юрий Владимирович – мужчина среднего возраста, с приятной улыбкой и уверенной осанкой, хорошо выглядящий и подтянутый. Его уверенность и обаяние сразу же произвели на меня впечатление.

С Юрием Владимировичем в дальнейшем мы очень часто коммуницировали. Я приходила на его занятия. В его красивом кабинете, обшитом звукоизоляционной отделкой, стоял удобный темно-шоколадный диван, в который я погружалась, хватала рядом лежащую подушку. Юрий Владимирович, смотря на меня, мягко улыбался и говорил:

– Ну что, Юлечка, ты, как всегда, примостилась удобно и готова слушать.

Я улыбалась в ответ, и так проходили наши вечера. Каждую неделю я ждала этой встречи, потому что то, что говорил этот взрослый и мудрый мужчина, поражало меня своим масштабом, своей информативностью, большими взглядами к подходу в психиатрии, как с религиозной, так и с бытовой точки зрения. Я буквально впитывала его мудрость, когда он делился своим опытом и знаниями. Он не говорил о сухих диаграммах или статистических данных, вместо этого он обсуждал, как психиатрия взаимодействует с нашей повседневной жизнью, затрагивая живопись, литературу и даже обыденные события. Это было настолько высоко и мудро, что порой я ловила себя на мысли, что иногда даже не дышу, когда слушаю его рассказы.

На стене висела картина Босха «Извлечение камня глупости», которую Юрию Владимировичу подарил один из пациентов. Она стала символом того, как важно понимать и принимать человеческую натуру во всей её сложности и многогранности.

Юрий Владимирович в моей жизни сыграл очень большую роль. Как человек-пример, который в своем возрасте уже слегка за 60 проплывал спокойно нашу местную не такую маленькую реку, который зимой преодолевал длинные расстояния с рюкзаком за спиной, который любил ходить пешком и любит до сих пор, который на любые невзгоды усаживал меня напротив себя, похлопывал рукой по плечу, вздыхал и улыбался. И в этой улыбке я видела ту самую фразу, которую мне хотелось в жизни часто видеть и слышать, но, к сожалению, не удалось. В этой улыбке, в этом взгляде мне передавалось неозвученное: «Все будет хорошо, сейчас мы всё решим».

Очень часто я обращалась к нему за помощью, за взрослым профессиональным советом, да и даже жизненным советом, когда чудесная психиатрия начинала меня перебарывать и я начинала метаться в выборе и постоянно эмоционально принимала решение бросить эту профессию. Юрий Владимирович меня останавливал, мягко улыбался и говорил:

– Юлечка, всё пройдет. Ты прекрасный специалист, у тебя всё чудесно получается, и я верю, что ты многого добьешься.

Эти слова становились моим спасательным кругом, когда я металась в выборе и сомнениях. Я помню, как в день своего отъезда, прощаясь с ним, я почувствовала, что теряю не просто учителя, а настоящего друга. Его спокойная улыбка, полная уверенности и поддержки, навсегда осталась в моём сердце. Он точно так же мягко улыбнулся и сказал мне:

– Я знал, что у тебя всё получится.

Спасибо вам, Юрий Владимирович, за то, что открыли мир психиатрии не через сухие факты, а через человеческое понимание, и за то, что стали моим самым мудрым и самым старшим учителем, за то, что поддержали в сложные времена. Вы навсегда останетесь в моей памяти как человек, который изменил моё восприятие мира и научил меня видеть глубину в каждом моменте жизни.

Заключение

В заключительной главе мне хотелось бы сказать вам, что роль, которую сыграла психиатрия в моей жизни, очень тяжело оценить. Да, это очень коварная женщина, многое сшибающая на своём пути.

Мне пришлось расстаться с одним из самых дорогих и любимых людей, и об этом я рассказала в этой книге. Мне пришлось очень много раз ставить на кон свои желания, возможности, потребности. И всегда выигрывала она. Я пролила массу слез. Это была борьба. Моя со мной. Моя с призванием. Моя с выбором. И всё равно побеждала она.

Тем не менее, я нашла в себе силы учиться и развиваться. Я даже умудрилась, владея психиатрией, получить второе высшее образование – юридическое. Это был, по моим предположениям, своеобразный запасной аэродром: а вдруг я все-таки смогу победить, как будто маленькая девочка внутри меня искала способ победить эту большую, тяжелую и невероятно страшную профессию. Но теперь, на сегодняшний день, я понимаю, что мы нашли общий язык. Мы нашли точки соприкосновения, и теперь, когда я чувствую, что жертвую собой ради неё, мы можем договариваться.

Хочу выразить благодарность всем своим учителям и близким людям, которые поддерживали меня на протяжении всего этого пути – в становлении как профессионала, в борьбе с собой и в признании своих слабостей.

Я не знаю, что принесёт будущее, но сегодня я – та самая маленькая женщина в большой психиатрии, которая, надев высокие, но удобные каблуки, уверенно шагает вперед.

Для многих это может показаться неожиданным, но я знаю, что такое дыра в груди, черная и сквозная, через которую проходит воздух. Ветер воет, и порой это невозможно вынести, пережить. Но психиатрия стала для меня спасением. Я нахожу свое спасение через пациентов, и об этом знают только мои близкие. Чем тяжелее случай, тем больше удовлетворения я получаю, когда слышу: «Спасибо, доктор, теперь я хочу жить». Эта фраза проходит красной линией через всю мою профессию и поддерживает меня в самые трудные моменты. Только эта фраза поддерживает и спасает меня, когда в очередной раз в борьбе с психиатрией я складываю оружие в ножны и опускаю голову. Маленькое ожерелье из этих бусин-фраз, таких мне любимых и долгожданных, я уже ровно 13 лет ношу на своей шее. И такое украшение никогда не поменяю на какое-либо другое.

Примечания

1

Коренская Ю. В. Депрессивный эпизод. 2024. 15 марта. URL: https://www.b17.ru/article/depressive-episode/

2

Параноидная шизофрения // Многопрофильный центр психического здоровья. 2024. 4 апреля. URL: https://мцпз. рф/articles/paranoidnaya-shizofreniya/

3

Ятрогения – изменение здоровья пациента к худшему, вызванные неосторожным действием или словом врача (Прим. автора).

4

Герасименко М. В. Нейролептический синдром. 2023. 13 октября. URL: https://www.krasotaimedicina.ru/diseases/psychiatric/neuroleptic-syndrome

5

Киселев Т. В. Нейролептический синдром. 2024. 17 сентября. URL: https://leto.clinic/lechenie/sindrom-neyrolepticheskiy/

6

Электроэнцефалография (ЭЭГ)– инструментальный метод регистрации биоэлектрической активности головного мозга. Методика базируется на возможности регистрации импульсов, которые генерирует кора головного мозга. После этого аппарат на бумаге или экране «рисует» волнообразные линии, которые уже потом интерпретирует врач. (Прим. автора).

7

Дьякова-Тиноку К. Ненасытные: секс и биполярное расстройство. URL: https://www.psychologies.ru/sexuality/nenasyitnyie-seks-i-bipolyarnoe-rasstroystvo/

8

Синдром Мюнхгаузена – это расстройство, при котором пациент ради внимания со стороны врачей осознанно симулирует или искусственно вызывает у себя симптомы какой-либо болезни. (Прим. автора)

9

Первый психотический эпизод // Республиканский клинический центр психического здоровья. URL: https://психиатрияудмуртии. рф/pervyj-psixoticheskij-epizod/

10

Соколова А. Без меня он пропадет: что такое созависимость / Путеводитель по психике. Выпуск № 35. 2023. 2 марта. URL: https://journal.tinkoff.ru/codependency/

11

Расстройство тревожное // Сова comfort: медицинский центр. 2023. 30 ноября. URL: https://comfort.sovamed.ru/zabolevaniya/rasstroystvo-trevozhnoe/

12

Медико-социальная экспертиза (Прим. автора).

13

Каменская А. Отличия, а также общие черты психопата и нарцисса. 2023. 14 мая. URL: https://dzen.ru/a/ZGDjncTjmjcqxIPY

14

Деменция // Всемирная организация здравоохранения. 2023. 15 марта. URL: https://www.who.int/ru/news-room/fact-sheets/detail/dementia

Content

Юлия Левченко
Маленькая женщина в большой психиатрии

Введение

Эпизод 1 Моя паническая атака

Эпизод 2 Мой депрессивный эпизод средней степени тяжести

Эпизод 3 Психиатрическая больница

Эпизод 4 Никто не спасёт, а я смогу

Эпизод 5 В интернатуру психиатрии – не берём

Эпизод 6 Внутренние метания

Эпизод 7 Родное острое третье отделение

Эпизод 8 Грамотный сбор анамнеза

Эпизод 9 Рабочий процесс. Насилие в сторону врача

Эпизод 10 Нейролептический синдром

Эпизод 11 Подстава от профессора

Эпизод 12 Детская наркология

Эпизод 13 15-летняя зависимая

Эпизод 14 16-летний семьянин

Эпизод 15 Я не детский нарколог

Эпизод 16 Новое дыхание

Эпизод 17 Спасение лупатой лягушки

Эпизод 18 Рыбина под шубой

Эпизод 19 Бессонница

Эпизод 20 Красивая и несчастная

Эпизод 21 Зовите меня Сюзанна

Эпизод 22 Судьбоносная поездка

Эпизод 23 Уход от двух мужчин

Эпизод 24 Здравствуй, районная больница

Эпизод 25 Стакан наполовину полон, или первичный психотический эпизод

Эпизод 26 Герой в банном халате, или биполярное расстройство

Эпизод 27 Семейные секреты, или шизофрения

Эпизод 28 Адаптивная биполярка

Эпизод 29 Ложный алкоголизм, или тревожное расстройство

Эпизод 30 Высокие отношения

Эпизод 31 Прощание с районной больницей

Эпизод 32 Ну здравствуй, психдиспансер

Эпизод 33 Хроническая пациентка

Эпизод 34 Вызов на дом

Эпизод 35 Внутренний конфликт

Эпизод 36 Я ничего не сделала, или недобровольная госпитализация

Эпизод 37 Мой первый раз

Эпизод 38 Дары осени

Эпизод 39 В лапах нарцисса-психопата

Эпизод 40 Деменция

Эпизод 41 Принятие решения

Эпизод 42 Глава-посвящение

Заключение

Примечания