Гордон А. Крейг

Роль армии в немецкой истории. Влияние армейской элиты на внутреннюю и внешнюю политику государства, 1640–1945 гг

Памяти Эдварда Мида Эрла, учителя, благожелательного критика и друга

GORDON A. CRAIG

THE POLITICS OF THE PRUSSIAN ARMY

1640–1945

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2023

Вступление

Роль армии в немецкой истории

Нам не стоит ожидать пробуждения в нашей стране того общественного духа, который присущ англичанам, французам и другим народам, если не будем подражать им в установлении для наших военачальников определенных пределов и ограничений, коими они не должны пренебрегать.

Штейн

Германия, бесконечный пролог.

Карл Цукмайер

Опыт ведения двух мировых войн против немцев привел к большому количеству размышлений и почти столь же большому числу публикаций о «германской проблеме», и было выдвинуто множество поверхностных теорий для объяснения немецкого ума и характера. Одной из самых популярных была теория о том, что немцы по своей природе послушны власти, милитаристски настроены и агрессивны и что с этим мало что можно поделать, кроме как лишить их возможности представлять опасность для соседей.

Приписывать народу национальные особенности – дело в лучшем случае рискованное, и основанные на таком приписывании аргументы могут рухнуть под собственной тяжестью. Мало кто будет отрицать, что в период Нового времени политическую жизнь и деятельность Германии характеризуют авторитарное правительство, милитаризм и агрессия. Основное предположение этой книги тем не менее состоит в том, что эти явления не присущи немецкому характеру, а скорее, как писал Франц Нейман, «продукт структуры, которая свела на нет попытки создать жизнеспособную демократию»{1}.

Закоренелые германофобы склонны забывать, что такие попытки предпринимались. Тем не менее вряд ли можно отрицать, что реформы, начатые в Пруссии после 1807 года, представляли собой всеобъемлющую попытку преобразовать социальную и политическую структуру Пруссии и сделать это государство конституционным королевством, способным развиваться в том же направлении, что и более либеральные государства Запада. Революция 1848 года в Пруссии и других германских государствах была попыткой того же рода. В конституционной борьбе в Пруссии в 1860-х годах, развернувшейся в период, непосредственно предшествовавший объединению Германии под эгидой Пруссии, организованный прусский либерализм стремился ограничить прерогативы короны и заложить основы для эффективной эволюции к парламентской демократии. Наконец, в списке серьезных попыток проведения реформ следует упомянуть устремления прогрессивной и социалистической партий после 1871 года и эксперимент с республиканским правительством, родившийся в результате военного краха 1918 года и окончательно потерпевший поражение с приходом к власти Гитлера.

Короче говоря, историю Германии в XIX и XX веках можно, несильно погрешив против фактов, рассматривать как одну долгую конституционную борьбу, где за решающими битвами – 1819, 1848, 1866 и 1918 годов – следовали непростые перемирия, в ходе которых противоборствующие стороны восстанавливали силы и готовились к новым схваткам. В целом противники конституционной реформы, либерализма и демократии оказались более эффективными борцами. Конечно, в XIX веке их поражения были менее продолжительными, а способность к возрождению – более заметной. Они не смогли, хотя и пытались, предотвратить обнародование конституции в Пруссии в 1848 году и в 1871 году были вынуждены с неохотой согласиться на объединение Германии на основе конституции, предусматривавшей всеобщее избирательное право для мужчин. Однако до 1918 года им удавалось успешно блокировать введение в Германии того, что в западных странах считалось минимальными требованиями представительной демократии, а именно принципа ответственности министерств и эффективного парламентского контроля над государственным управлением и политикой. Действительно, даже когда в 1918 году рухнула монархия и Германия приняла республиканскую конституцию, силы сопротивления продолжали борьбу и, в конце концов, оказались готовы разрушить демократическую систему, отдав судьбу страны в руки Адольфа Гитлера.

В затяжной конституционной борьбе решающую роль сыграла прусская армия. Если прусская армия, как часто утверждалось, создала прусское государство, то также верно и то, что последующее политическое развитие Пруссии и Германии в гораздо большей степени, чем в любой другой стране, зависело от организации армии, ее отношения к суверенной власти и воли ее руководителей. Именно реорганизация армии в 1807–1813 годах сделала возможным освобождение Пруссии от французского владычества и восстановление ее положения как великой державы, а солдаты, вдохновившие эту реорганизацию, – Шарнхорст (Гнейзенау, Грольман и Бойен) – надеялись, что новая армия станет школой новой нации и военные реформы завершатся всеобъемлющей политической реформой. Эти надежды рухнули, не в последнюю очередь из-за сопротивления армии либералам в ее среде. Уход в 1819 году Бойена в отставку с поста военного министра положил конец наиболее обнадеживающему периоду реформ в прусской истории и одновременно продемонстрировал, что армии вновь удалось стать такой же, как при старом режиме, то есть самым решительным сторонником монархического государства и самым эффективным и закоренелым противником политических перемен.

В последующие годы это адекватно продемонстрировали и признали все те, кто продолжал стремиться к либеральным или демократическим институтам. Показательно, что и в 1848 году, и в 1862–1866 годах прусские либералы стремились в первую очередь добиться контроля над армией, понимая, что по его достижении контроль над государством возникнет естественным путем. Этот вызов армейское руководство встретило решительно и применив высокоэффективную политическую тактику. В 1848 году оно успешно отклонило требование связать армию присягой с новой конституцией, и данное опасное исключение подтверждалось во всех последующих конституционных договоренностях вплоть до 1919 года. В так называемом периоде конфликта (Konfliktszeit) 1860-х годов армейское руководство фактически оспорило право прусского парламента влиять на вопросы военной организации и снова продемонстрировало, что армия несет ответственность только перед короной. Наконец, после объединения 1871 года, когда имперский рейхстаг стремился завоевать определенное влияние в военных делах, настаивая на своем праве задавать вопросы военному министру, армейские руководители путем ряда искусных административных реорганизаций лишили данное официальное лицо большинства важных функций и передали его полномочия во всех вопросах командования, организации и личного состава совершенно безответственным армейским ведомствам. Платой за это стала высокая степень административной неразберихи и разделения полномочий внутри самой армии, что имело плачевные последствия во время Первой мировой войны, однако непосредственная цель этой тактики была достигнута, и продвижение к демократии было заблокировано способностью армии противиться парламентскому или народному контролю.

Если милитаризм был решающим фактором внутренней истории Германии XIX века, то не меньшее значение он имел и в сфере внешней политики. Альфред Вебер указывал{2}, что одним из самых значительных достижений XIX века была «вдохновленная инженерами эволюция теперь уже полностью механизированного милитаризма, который, однажды втянутый в ход технической революции, превратил армию из чисто подчиненного государственного инструмента в независимый политический фактор, постепенно начинающий проводить собственную политику и вступать в собственные союзы, обретая собственный растущий силовой рычаг и становясь все более и более чудовищным аппаратом разрушения». Уже в 60-х годах XIX века эта тенденция была заметна в Пруссии, и именно в те годы, когда прусское оружие ковало единство Германии, прусские армейские начальники стали вмешиваться в дела высокой политики. В войнах 1866 и 1870–1871 годов имели место частые и острые разногласия между военными и гражданскими руководителями по принципиальным политическим решениям, и, хотя Бисмарк в большинстве случаев успешно сохранял авторитет гражданского государственного деятеля, нельзя сказать, что его победа была решающей. Разумеется, за двадцать лет своего пребывания на посту канцлера ему часто приходилось жаловаться на склонность военных властей посягать на влияние в сфере внешней политики, например, во время сложного кризиса 1887 года успех его дипломатии был серьезно подорван их безответственными действиями.

Вероятно, неизбежным спутником технического прогресса стал резкий рост влияния военных на иностранные дела во всех странах с 1870 года. Прогрессирующая механизация ведения войны, например, сделала необходимым для политиков в период международной напряженности запрашивать и взвешивать советы штабов армии и флота относительно потенциала иностранных государств. Однако в демократических странах всегда признавалось, что такое расширение сферы военной деятельности опасно по своей сути и, если право окончательного решения не остается за гражданскими властями, внешнюю политику будет диктовать военная целесообразность.

В Германии Бисмарк, по крайней мере, эту опасность осознавал, однако его преемникам не удавалось столь же эффективно, как ему, сдерживать вооруженные силы. Вследствие этого эпоха Вильгельма характеризовалась постепенной узурпацией военными ведомствами власти и функций профессиональных дипломатов. Оперативные планы будущих войн принимались, например, в такой форме, которая серьезно ограничивала дипломатическую свободу государства, хотя это явно нарушало изречение Клаузевица о том, что никогда нельзя рассматривать стратегические идеи без должного учета их политического значения. Одновременно с нарастанием международной напряженности военные советники кайзера утверждали, что у гражданских политиков нет требуемых духом времени технических знаний или реалистичного подхода, и сумели убедить императора в том, что на предостережения министерства иностранных дел ему следует обращать меньше внимания, чем на советы Генерального штаба, имперской морской пехоты и их агентов в иностранных столицах. «Кто правит в Берлине? – восклицал раздраженный австрийский чиновник в 1914 году. – Мольтке или Бетман-Гольвег?» Объявление Германией войны и последующий курс германской политики во время войны недвусмысленно ответили на этот вопрос. В годы войны в иностранных делах исчезли последние остатки гражданской власти, и профессиональным дипломатам пришлось либо соглашаться с политическими решениями, признаваемыми ими ошибочными, такими как отказ от обещания эвакуировать Бельгию, создание Польского королевства, введение неограниченной подводной войны и навязывание карательных условий договора в Брест-Литовске и Бухаресте, либо оставлять свои посты.

Политика военных дипломатов прямо привела к катастрофе 1918 года, свержению монархического строя, который армия, благодаря своей роли во внутренней политике, так усердно стремилась сохранить. Естественно ожидалось, что новые правители Германии вспомнят прошлое и извлекут из него уроки, наложив действенные конституционные ограничения на свои военные структуры, а впредь будут настаивать на том, чтобы армия оставалась не более чем инструментом гражданской политической власти. Попытка, конечно, была предпринята, однако едва ли удачная. С самого начала республиканскому правительству мешала его зависимость от армии для защиты от революционных волнений. Командующие армией ловко воспользовались этим первоначальным преимуществом и оказались столь же эффективны в избегании парламентского контроля, как и их предшественники в 1848 году и в период конфликта (Konf-liktszeit).

Все это, конечно, стало ясно не сразу. В Веймарской республике армии впервые за долгую историю пришлось подчиниться гражданскому военному министру, а офицерский корпус принудили к тому, от чего он отказался в 1848 году, – принесению присяги на верность конституции республики. Но это были мелочи по сравнению с печальной истиной, которая с годами выявлялась все яснее, а именно что основная часть армии не признавала подлинной верности республиканскому режиму или лежащим в его основе принципам. Фактически республиканское правительство оказалось в невозможном положении, когда для защиты от диссидентских групп полагалось на армию, саму являвшуюся самой потенциально опасной диссидентской группировкой в Германии. В рейхсвере 1920-х годов господствовала неудовлетворенность условиями мирного договора, насильственным сокращением армии и, как следствие, замедлением продвижения по службе, офицерский корпус презирал политиков, обвиняя их во всем этом и выражая свое презрение перед стоявшими под их командованием частями и подразделениями. Тот факт, что союзные державы в Версале настояли на том, чтобы новая немецкая армия состояла из небольшого числа профессиональных солдат с длительным сроком службы, лишь усилил эффект данной антиреспубликанской идеологической обработки. В конце концов, армия стала тем, о чем предупреждал Густав Штреземан, – «своего рода преторианской гвардией, оторванной от массы народа и противостоящей ей»{3}.

В критические годы Веймарской республики, как и в предыдущие периоды немецкой истории, армия сыграла решающую роль в определении политической судьбы страны. Самые опасные враги республики понимали, что они не могут надеяться на ее свержение, не заручившись хотя бы сочувственным нейтралитетом армии, и Гитлер, например, руководствовался этим знанием на всех этапах своей политики до 1933 года. Гитлер намеренно решил сыграть на существовавшем в армии недовольстве, и его обещания восстановить и расширить военную структуру постепенно привлекли к нему большую часть младших офицеров, а его обвинения республиканского режима в том, что тому не хватает национального духа и что он не смог отстоять интересы государства, нашли сочувственный отклик в сердцах офицерского корпуса в целом. Таким образом, судьбоносная политическая перемена 30 января 1933 года была поддержана, как минимум молчаливо, армией, и восемнадцать месяцев спустя самый известный военный журнал Германии писал: «В новом государстве Адольфа Гитлера вермахт не является инородным телом, как это было после ноябрьского восстания 1918 года. Сегодня он является частью органического сообщества и участвует в общем распределении труда нации; и она следует за Адольфом Гитлером как фюрером народа с полным доверием и преданностью своей великой национальной задаче»{4}.

В свете того, что последовало за «революцией» 1933 года, эти слова звучат несколько иронично. Для профессионального офицерского корпуса гитлеровский период был отмечен длинной серией унижений, начиная с убийства генералов фон Шлейхера и фон Бредова в 1934 году, явного для всего мира позорного увольнения генерала фон Фрича в 1938 году и заканчивая бесцеремонным обращением с профессиональными офицерами во время кампаний Второй мировой войны. Более века армия успешно защищала свое автономное положение в государстве, отражая все попытки наложить на нее конституционные ограничения и именно этой тактикой срывая продвижение Германии к демократии. Тем не менее в 1933 году, согласившись на захват власти Гитлером, она предопределила собственную гибель, а также гибель Германии. В течение пяти лет Гитлер совершил то, чего тщетно добивались либералы 1848 и 1862 годов и республиканцы и социалисты 1918 года: он полностью подчинил армию своему контролю. А в течение следующих двух лет втянул ее в войну, которой боялись все ответственные немецкие военные – и, как показали дальнейшие события, не без оснований.

Посвященных немецкой армии книг написано много. Тем не менее, возможно, более подробное, чем это принято в английских и американских книгах по этому вопросу, изложение истории политического влияния и деятельности прусско-германской армии принесет некоторую пользу. Мы живем в эпоху, когда влияние военных заметно и растет как во внешней, так и во внутренней политике, и мало надежды на то, что эта тенденция обратится вспять в обозримом будущем. Идеальная цель здорового государства состоит в том, чтобы его военные структуры оставалось лишь исполнительной волей суверенной власти. Достижение этой цели – задача, требующая деликатности, терпения и постоянной бдительности, ибо военное влияние проявляется – по утверждению Фридриха Мейнеке{5} – прикровенно, его не всегда легко обнаружить. Возможно, размышления над историей другого народа, чьи политические устремления были частично подавлены вследствие его неспособности установить надлежащие ограничения на деятельность своих военачальников, помогут нам избежать опасных ошибок в наши дни.

I. Армия и государство, 1640-1807

Шар земной не крепче покоится на плечах Атланта, чем Пруссия на своей армии!

Фридрих II, после Гогенфридберга, июнь 1745 года

Король проиграл битву. Спокойствие – это первая обязанность гражданина.

Указ правительства после Йены, октябрь 1806 года

Роль армии в создании прусского государства от Великого курфюрста до Фридриха II

В своей «Немецкой истории» Франц Шнабель писал, что учреждение прусского государства является величайшим политическим достижением в истории Германии, тем более что благоприятные географические условия, помогшие сформировать другие национальные образования, в случае владений Гогенцоллернов полностью отсутствовали{6}. Земли, составившие ядро современной Пруссии, в XVII веке были беспорядочно разбросаны по пяти параллельным потокам, протекающим по Северной Германии. Между Равенсбергом и Марком, курфюршеством Бранденбург и Восточной Пруссией не существовало никакого естественного соединения, а в смутных и изменчивых политических условиях той поры не было оснований предполагать, что слабые связи, объединявшие их с династией Гогенцоллернов, могли долго сохраняться. То, что они сохранились, и то, что разрозненные фрагменты территории соединились не только в жизнеспособный политический союз, но также в союз, признанный великой европейской державой, явилось результатом двух факторов: политической воли и прозорливости правивших после 1640 года Гогенцоллернов, а также эффективности созданной ими армии.

Когда Фридрих Вильгельм, впоследствии прозванный Великим курфюрстом, в 1640 году взошел на трон Бранденбурга, он столкнулся с условиями, вполне способными привести в отчаяние. Религиозные войны, опустошавшие германские земли с 1618 года, свели власть курфюрста над своим королевством до минимума. В эпоху войны отец Фридриха Вильгельма совершил роковую ошибку, полагаясь в безопасности на дипломатическую ловкость. Его метания между обдуманным нейтралитетом, вялыми союзами со шведами и, наконец, вынужденной поддержкой дела католиков были столь же недостойными, сколь и неэффективными, и, в конце концов, его ненадежность просто раздражала силы, которые он стремился умилостивить. В результате его правление закончилось тем, что его владения в Рейнской области были окружены голландскими и испанскими армиями, провинция Восточная Пруссия находилась в состоянии открытого недовольства и даже сам Бранденбург, за исключением Берлина и нескольких крепостей, оказался под иностранной оккупацией.

Таким образом, новый правитель унаследовал государство, которое, казалось, вот-вот распадется, однако, признавая серьезность ситуации, он не испугался ее. Тем не менее безжалостный реализм, которым поневоле характеризовалось все его политическое мышление, убедил его в том, что пришло время полностью порвать с политикой прошлого. Он считал, что Гогенцоллерны не смогут защитить свое наследие, продолжая полагаться на дипломатические маневры и переменчивые союзы. «Союзы, – напишет он годы спустя, – конечно, хороши, но собственные силы еще лучше. На них можно положиться с большей безопасностью, и властитель не имеет значения, если у него нет собственных средств и войск»{7}. Ключ к безопасности лежал в военной силе, и курфюрст намеревался создать надежную военную структуру. С самого начала военная проблема тесно переплеталась со всеми вопросами государственного управления и местной политики. Военная слабость курфюрста в начале царствования во многом вызывалась стремлением жестоковыйных ландтагов отдельных провинций защитить вырванные ими у прежних сюзеренов привилегии. Главной из них был контроль над налогами. Курфюрст зависел от ландтагов Бранденбурга, Клева, Марки и Восточной Пруссии в плане средств, которые он мог платить чиновникам и войскам, и, несмотря на требуемые войной чрезвычайные расходы, ландтаги не желали уступать привилегий, вырванных у прежнего правителя вследствие его неразумной щедрости. Их ассигнования были так скудны, что в 1640 году единственными имевшимися в распоряжении курфюрста войсками были несколько тысяч наемников и перебежчиков из других армий – ландскнехтов низшего пошиба, неспособных к боевым действиям против организованных сил и терроризировавших провинции, которые они призваны были защищать{8}. Для замены их надежной армией требовалось согласие земельной знати, а учитывая ее прежнее поведение, было сомнительно, чтобы его удалось добиться.

Однако именно эту задачу поставил перед собой курфюрст и, в конце концов, ее решил с революционными политическими последствиями. Он начал с жеста, который не мог не умилостивить ревнивые сословия Бранденбурга, продолжив безжалостно устранять из своих существующих сил все непокорные элементы. В первые годы царствования он избавился от всех нежелательных и непригодных, и всех мятежных полковников, шантажировавших жителей городов-крепостей, арестовали или отправили в ссылку, а самых некомпетентных иностранных наемников уволили. Остался крошечный отряд в 2500 человек, но это было ядро постоянной армии будущего. Помещики, благодарные за освобождение от военной анархии, проявили готовность предоставить средства, необходимые для оснащения этих сил и даже для увеличения их численности, и курфюрст воспользовался этим настроением, чтобы быстро нарастить свою армию в последние годы Тридцатилетней войны. В 1648 году у него под ружьем стояло 8000 человек, и наличие этих войск явилось немаловажным фактором в обеспечении уступок, сделанных Бранденбургу в Вестфальских договорах{9}.

По окончании войны к ландтагам вернулась подозрительность, характерная для их отношений с правителем в прошлом, и в течение следующих тридцати лет они часто требовали существенного сокращения армии. Однако благодаря сочетанию своевременных уступок, продуманных уверток и скрупулезной экономии курфюрст смог продолжить свою политику военной экспансии без серьезных помех, пока не окреп достаточно, чтобы бросить вызов своим критикам и уничтожить центры их сопротивления. Ключом к его успеху в этом отношении явился знаменитый договор, который он заключил со своим бранденбургским ландтагом в 1653 году. В обмен на субсидию в размере 530 000 талеров, подлежащую выплате в рассрочку в течение шести лет, курфюрст предоставил безграничную власть крупным землевладельцам, самым непримиримым своим противникам. Поместья этих так называемых юнкеров он из феодов, дававшихся «в награду за военные и иные заслуги», преобразовал в аллоды, находившиеся в их полной собственности. Устранив правовые ограничения, связывавшие юнкеров в прошлом, он признавал их единственным сословием, которое вправе приобретать землю, и подтвердил и закрепил привилегии, которые они требовали у его предшественников, наподобие освобождения от налогообложения и права контролировать жизнь своих крестьян. Наконец, он особо признал их власть в местных делах и их право считаться господствующим классом во всех вопросах, касавшимся государства в целом{10}.

К социальным и политическим последствиям этой договоренности придется вернуться позже. Прямым значительным результатом компромисса 1653 года было то, что он дал курфюрсту желаемую армию. Верно, что средств, предоставленных в 1653 году, хватило для содержания лишь скромного войска, скорее всего не превышавшего 5000 человек, однако это был фундамент, на котором можно было строить, а то, как быстро и эффективно курфюрст умел строить, если ему предоставлялась возможность, он продемонстрировал, когда в 1655 году вспыхнула война между Швецией и Польшей. Указав на присущие этому конфликту явные опасности, Фридрих Вильгельм повелел своим агентам начать набор дополнительных сил, как в Бранденбурге, так и в княжествах Нижнего Рейна, и созвал восточнопрусское ополчение. От протестов бранденбургских ландтагов, не имевших никакого желания выделять средства на защиту иных провинций, кроме собственной, он бесцеремонно отмахнулся и начал вводить различные чрезвычайные налоги для содержания новобранцев{11}. При такой поддержке его армия быстро росла. К сентябрю 1655 года у него под ружьем стояло восемь тысяч человек, к июню 1656 года – 22 000 человек, а к моменту, когда в 1660 году Оливский мирный договор положил конец боевым действиям, – 27 000.

По мнению Курта Яни{12}, постоянная армия Пруссии зародилась во время войны 1655–1660 годов. После 1660 года ее размеры сократились, но сокращения никогда не были такими значительными, как прежде{13}, и курфюрсту и его преемникам больше никогда не приходилось при столкновении государства с чрезвычайной ситуацией создавать военные силы практически с нуля. Между 1660 и 1672 годами курфюрст сумел сохранить от 7000 до 12 000 человек войска. Ради пополнения этих сил он проводил политику назначения на государственные должности ушедших в отставку после 1660 года высших офицеров, а демобилизованным солдатам давал земельные участки в своих королевских владениях, тем самым создавая своего рода обученный резерв, который подлежал призыву во время войны. После 1672 года, когда экспансионистские цели Людовика XIV вовлекли европейские державы в длинную серию войн, армия Фридриха Вильгельма снова начала расти, а благодаря умению курфюрста истребовать значительные субсидии от союзников – более быстрыми, чем прежде, темпами. Курфюрст также больше не был склонен идти на уступки провинциальным ландтагам, сопротивлявшимся быстрому увеличению его войска. Со своими бранденбургскими ландтагами у него после 1653 года особых проблем не возникало – действительно, с того года общего собрания крупных ландтагов больше не существовало. Владения Клев и Марк, а также земли Восточной Пруссии он теперь подчинил себе, угрожая исполнить свои указы военной силой. К 1661 году он принудил свои рейнские провинции признать за ним право набирать и содержать войска в пределах их границ, а к середине 1670-х годов его власть не подвергалась сомнению и в Восточной Пруссии.

Когда в 1688 году курфюрст умер, он оставил армию, численность которой оценивалась примерно в 30 000 человек. Эта армия с 1640 года претерпела радикальные изменения. Старая система наемничества, при которой полковники заключали контракты на поставку правителю полков оговоренной численности, но не допускали его вмешательства в управление и командование своими войсками, в ходе правления Великого курфюрста постепенно видоизменялась. Были сделаны первые шаги к современной системе централизованного управления армией. В 1655 году курфюрст передал барону фон Шпарру общее командование всеми войсками в землях Гогенцоллернов – шаг, который, как минимум, теоретически объединил дотоле не скоординированные провинциальные силы, и под руководством Шпарра возник своего рода генеральный штаб, придававший этой концепции унификации некоторое практическое значение в вопросах командования{14}. Одновременно деятельность Клауса Эрнста фон Платена, назначенного во время шведской войны генерал-кригскомиссаром с полномочиями общего руководства такими вопросами, как мобилизация, пополнение кавалерии лошадьми, снабжение и расквартирование армии, ее оплата, запасы и склады боеприпасов, взимание налогов внутри страны и контрибуций за границей, также быстро способствовала унификации в армии курфюрста{15}. В результате этих мер авторитет полковников неминуемо упал. Все чаще курфюрст стремился избегать индивидуальных контрактов (Kapitulationen) с отдельными командирами, постепенно он урезал права полковников назначать младших офицеров и заложил основу системы, в которой все офицеры подчинялись правителю как главнокомандующему армией{16}. Наконец, он попытался – хотя и с куда меньшим успехом, чем можно себе представить, читая клейстовского «Принца Фридриха Гамбургского», изменить мировоззрение своих офицеров и убедить их считать себя не столько спекулянтами и коммерсантами, сколько слугами государства.

Эти усилия в направлении централизации при всей их незавершенности отразились на повышении эффективности на поле боя. Во время правления Великого курфюрста бранденбургско-прусская армия не только продемонстрировала способность защищать территории своего правящего дома, но и своими победами под Варшавой и Фербеллином завоевала внимание и уважение великих держав Европы, этот факт адекватно доказан рвением, с которым ее помощи искали в последние годы курфюрста. Вследствие обескураживающих перемен дипломатических коалиций того периода более ощутимых преимуществ ему получить не позволили, однако, когда в январе 1701 года его сын короновался как король Пруссии, неспособность ни одной из великих держав оспорить новый титул стала запоздалым признанием возросшего авторитета государства Гогенцоллернов и подтверждением убеждения Великого курфюрста в том, что только военная мощь способна сделать правителя уважаемым.

Урок его преемники не забыли. Сын Великого курфюрста обычно считается слабым правителем, и, разумеется, его любовь к церемониалам и показухе вызывала насмешки подданных и обескураживала распорядителей его доходов. Но этот первый прусский король тем не менее почитал реальность, а также внешние атрибуты власти, он признавал армию оплотом своей власти и постепенно увеличивал ее численность, пока она не достигла уровня 40 000 человек. И когда в 1713 году на престол взошел его сын, выдающийся Фридрих Вильгельм I, рост армии стал первой целью его политики.

Как и Великий курфюрст, Фридрих Вильгельм I считал, что международное положение князя полностью определяется количеством войск, которые он способен содержать. «Я могу лишь посмеяться над негодяями, – сказал он однажды, имея в виду некоторых министров своего отца, – которые говорят, что получат землю и людей для короля пером, однако я говорю, что их можно добиться только мечом, в противном случае ничего не выйдет»{17}. Позже при любом удобном случае он внушал эту истину своему сыну. «Фриц, помяни мои слова, – сказал он в 1724 году, – всегда держи большую боеспособную армию, у тебя не будет лучшего друга, и без этого друга тебе не выжить… Поверь мне, тебе нет смысла думать о воображаемом, сосредоточься на реальном. Имей деньги и хорошую армию, они обеспечат правителю славу и безопасность»{18}.

Действуя в согласии со своими собственными принципами, Фридрих Вильгельм с самого начала царствования направил всю свою энергию на задачу увеличения численности и боеспособности армии и одновременно на ее освобождение от той зависимости от иностранных субсидий, которая в периоды предыдущих правлений вовлекала Гогенцоллернов в войны не всегда отвечающие их интересам. Проводя политику самой жесткой экономии, при которой прусское государство ежегодно тратило на армию в четыре-пять раз больше, чем на все другие статьи расходов, Фридрих Вильгельм увеличил размер своих вооруженных сил с 40 000 до 83 000 человек, тем самым сделав прусскую армию четвертой по величине в Европе, хотя государство занимало только десятое место по территории и тринадцатое по населению{19}.

Этот значительный рост сопровождался коренными изменениями в структуре и личном составе армии и ее командования. Самым большим источником беспокойства короля в первые годы правления был личный состав. Фантастическая суровость прусской дисциплины способствовала дезертирству. Каждый год этого правления число беглецов из армии составляло не меньше 400 человек, а общее число дезертиров между 1713 и 1740 годами равнялось 30 216 человекам. Более существенными источниками истощения были возраст и болезни, ежегодно приводившие к увольнению 20 процентов боеспособного состава. Вскоре король понял, что не может надеяться возместить эти потери, полагаясь на добровольцев. Поэтому в ранние годы он все чаще прибегал к насильственной вербовке подданных и рекрутскому набору – а также рекрутскому набору, временами неотличимому от похищения людей, – в соседних государствах. Однако результаты этого едва ли оказывались удовлетворительными. Мало того что король был постоянно вовлечен в споры с другими правителями, которые возмущались нарушением их прав, он и в своих собственных землях столкнулся с растущим общественным негодованием и – что, вероятно, сильнее тревожило его бережливую натуру – с увеличением эмиграции, которая оказала пагубное влияние на экономику государства{20}.

Фридрих Вильгельм I стремился преодолеть эти трудности, сделав службу в постоянной армии юридически обязательной для всех своих подданных. Обязанность защищать страну в чрезвычайных ситуациях посредством службы в местных ополчениях была принята еще со времен Тридцатилетней войны и получила юридическую силу в соответствии с постановлением 1701 года. Однако система ополчения никогда не применялась регулярно, временные формирования как резерв для постоянной армии были неэффективны, а зачисление в ополчение слишком часто служило предлогом для уклонения от службы в регулярных войсках. По этой причине Фридрих Вильгельм в первый год своего правления упразднил существующие организации ополчения и одновременно постановил, что любой, кто покинет королевство, чтобы избежать службы в регулярной армии, будет считаться дезертиром. По внутреннему смыслу этот декрет устанавливал принцип всеобщей воинской повинности{21}.

В течение следующих двадцати лет другие распоряжения упорядочили процедуру рекрутчины, кульминацией стали указы 1732–1733 годов, установившие основные черты того, что получило название прусской кантональной системы. Каждому полку в армии назначался определенный призывной округ или кантон, все юноши округа зачислялись в полковой рекрутский список, а когда квоты не удавалось заполнить посредством добровольного зачисления, нехватка компенсировалась за счет подходящих кандидатов в списках.

Хотя все последующие приказы о кантонах подтверждали всеобщую воинскую повинность и хотя эта повинность стала общепринятой в обычном праве, ни Фридрих Вильгельм I, ни его преемники не пытались сделать что-либо близкое к всеобщему призыву прусских подданных. На практике делались либеральные исключения в интересах торговли, промышленности и государственной службы, вся высшая прослойка общества, включая наиболее зажиточных ремесленников и рабочих на предприятиях, представляющих интерес для государства, от повинности освобождалась, а бремя это легло почти исключительно на батраков и менее зажиточных крестьян{22}. Более того, даже этим призывникам предоставлялись весьма щедрые отпуска. В целях охраны интересов крупных землевладельцев крестьян-призывников каждую весну после двухмесячной строевой подготовки освобождали от действительной службы, и, таким образом, в мирное время армия в полном составе существовала только в апреле и мае{23}.

Даже при таком ограниченном применении кантональная система была заметным нововведением. Это обеспечило армии то, что фактически представляло собой большой обученный резерв, который можно было быстро мобилизовать в случае необходимости. Это также произвело важное изменение в самом характере военного строительства, поскольку, несмотря на большое количество иностранных наемников на службе, армия теперь, по крайней мере во время войны, должна была быть преимущественно национальной по составу. Наконец – и это не менее важно – общепринятая конвенция о всеобщей воинской обязанности послужила необходимой основой для полной реорганизации прусской армии, воплотившейся в жизнь в наполеоновский период{24}.

Столь же важной, как и кантональная система, была успешная попытка короля убедить пойти на службу в армию свою знать. В гордых и свирепых баронах своих походов он узнавал воинские доблести, в которых нуждалось государство, и ясно понимал, что эти сельские лорды были естественными вождями крестьянских юношей, подлежащих теперь военной службе. Одной лишь муштрой и дисциплиной людей в армию не сплотить. Как писал Хинтце, фундамент должен быть подготовлен «устойчивыми идеями и концепциями, наследуемыми и культивируемыми и подтвержденными традицией»{25}. Чтобы интегрировать сельские массы в свое войско, Фридрих Вильгельм полагался на своих юнкеров, чья служба в офицерском корпусе эффективно внедряла в армию отношения между офицером и солдатом, подобные традиционным отношениям в сельском обществе.

Примирение аристократии с короной началось при Великом курфюрсте, путь к нему открыл компромисс 1653 года. Тем не менее, несмотря на личный престиж курфюрста и преимущества, которые он желал предложить, поступившие к нему на службу дворяне продолжали сопротивляться, в особенности в Восточной Пруссии, и Фридрих Вильгельм I решил это сопротивление преодолеть по причинам как политического, так и военного порядка.

«Я разрушу власть юнкеров, – сказал он однажды, – и утвержу самодержавие как незыблемую опору»{26}. В начале своего правления он запретил дворянам поступать на дипломатическую службу. В то же время он приказал составить списки всех молодых дворян в возрасте от 12 до 18 лет и на их основании лично отобрал тех, кого следовало принять в кадетский корпус в Берлине, служивший воротами к офицерскому званию. Какое-то время эта практика встречала ожесточенное сопротивление, в особенности в Восточной Пруссии, где кое-кто из незадачливых кандидатов пытался доказать, что они не принадлежали к прусской знати и, следовательно, непригодны для службы, в то время как другие искали спасения в бегстве. Но король не терпел подобных уверток и не гнушался посылать полицейских агентов или войсковые отряды, чтобы схватить предполагаемых офицеров и группами доставить их в Берлин.

К 1724 году во владениях Гогенцоллернов практически не было дворянской семьи, у которой сын не состоял бы в офицерском корпусе, а к 1740 году свою личную битву король выиграл. Скорее всего, не столько в результате готовности применить силу, сколько солидных преимуществ, которые он давал своей знати. Сыновьям семей, за душой у которых иногда гордости в наличии было больше, чем денежных средств, он предлагал образование, уровень жизни выше, чем тот, на который они могли бы рассчитывать в противном случае, возможность подняться до высоких военных и политических постов и непревзойденное социальное положение в государстве. Им предлагались и менее осязаемые, но, разумеется, не менее привлекательные преимущества связи с королем в почетном призвании на условиях полного социального равенства. В новом офицерском корпусе Фридрих Вильгельм носил такой же мундир, как и его капитаны и лейтенанты, за единственным исключением генералов ни один офицер не надевал знаки различия воинских званий, а правитель и его дворяне составляли закрытое общество, регулируемое законами профессиональной компетентности и феодальной чести. Неудивительно, что дворянство находило эту атмосферу близкой по духу и начинало считать службу, на которую пошло с неохотой, своей естественной профессией{27}.

В то время как система кантонов и мобилизация дворянства для военных целей дали его армии национальную основу, которой у нее не было раньше, Фридрих Вильгельм продолжал следовать курсу, столь проницательно намеченному Великим курфюрстом, и продвигал единообразие и централизацию своих вооруженных сил. Форма и оружие были тщательно прописаны королем и его советниками. В 1714 году сам Фридрих Вильгельм написал самый первый всеобъемлющий пехотный устав, когда-либо изданный для армии, набор инструкций, который отныне регулировал каждый этап жизни солдата в гарнизоне и на поле боя. Изложенные в нем приемы обращения с оружием и тактические перестроения, а также бесконечная муштра, с которой они прививались войскам, придали пехоте Фридриха Вильгельма дотоле неведомые континентальным армиям гибкость и верность в маневрах и одновременно придали огню быстроту и точность, прославившие прусские армии во всей Европе при преемнике Фридриха Вильгельма{28}.

Несмотря на всю важность, которую Фридрих Вильгельм придавал обладанию армией, применял он ее очень неохотно и тщательно избегал авантюр, способных поставить под угрозу безопасность любимых гренадеров. Не то что его сын. Еще до восшествия на престол принц, вошедший в историю как Фридрих Великий, раздражался бездеятельностью Пруссии и стыдился того, что, несмотря на ее силу, страну считают простой пешкой на европейской шахматной доске{29}. В своих самых ранних работах он ясно дал понять, что образ Пруссии (la figure de la Prusse) необходимо исправить, если Пруссия хочет «стоять на собственных ногах и прославить имя своего короля»{30}. В своем нынешнем состоянии Пруссия все еще оставалась гермафродитом, более курфюршеством, нежели королевством{31}, ее обширные провинции выказывали открытое приглашение для иностранной агрессии, требовалась консолидация, однако произвести ее возможно только за счет новых приобретений, а новые приобретения непременно повлекут за собой применение силы. Если это так, то Пруссия должна воспользоваться первой же представившейся возможностью, и Фридрих нашел ее в восшествии в 1740 году на австрийский престол Марии Терезии, проигнорировав юридические возражения своих министров или сомнения своих военных советников. Как другой великий воин прошлого, он вполне мог бы сказать:

Или судьба его слишком страшит,

Или о доблести он стал забывать,

Дабы отважиться выхватить меч

И победить или все потерять.

В 1740 году, бросая войска через границы Силезии и положив начало опустошительному конфликту, Фридрих рисковал ни больше ни меньше, как полным разрушением своего государства. Тем не менее, завоевав Силезию и доказав свою способность ее удержать, он разрушил старое германское установление и поднял Пруссию до положения фактического равноправия с Австрией.

Войны Фридриха Великого завершили созидательную работу Великого курфюрста и Фридриха Вильгельма I, одновременно испытав усовершенствованное оружие и достигнув цели, для которой оно ковалось. «Двенадцать кампаний эпохи Фридриха, – пишет Трейчке, – навсегда запечатлелись в воинственном духе прусского народа и прусской армии, даже сегодня северный немец, зайди речь о войне, невольно прибегает к выражениям тех героических дней и, как Фридрих, рассказывает о „блестящих кампаниях“ и „молниеносных атаках“»{32}. Армия, столь методично взращенная Великим курфюрстом и Фридрихом Вильгельмом I, показала себя и одновременно стяжала дух и создала традицию, призванную поддерживать ее во всех переменах грядущего столетия{33}. В огне Семилетней войны примирение между королем и его знатью окончательно завершилось, и офицерский корпус стал воплощением духа преданности короне и государству, а простой пехотинец обрел сознание своих возможностей, которые, переданные преемникам, сделают прусские войска лучшими в Европе. Наконец, достижения армии увенчали успехом процесс, начатый в 1640 году, произвели коренное изменение в европейском балансе сил и, вне всяких сомнений, закрепили за Пруссией статус великой державы.

Армия как фактор, сдерживающий политический и социальный прогресс

Однако у медали имелась и оборотная сторона. Создание армии, способной завоевать международное признание, для правителей Гогенцоллернов стало возможным только благодаря подчинению всей энергии их подданных поддержанию этого военного формирования. Организационная структура, экономическая деятельность и даже общественное устройство Пруссии в значительной степени определялись потребностями армии, и, если созданное таким образом прусское государство было шедевром сознательного замысла, оно тем не менее по существу являло искусственное творение, неспособное к естественному росту или самостоятельному развитию.

Высокий уровень централизации, характерный для правительства Фридриха II, был естественным следствием растущих расходов на военную инфраструктуру за последнее столетие. Расходы на гражданское управление в бывшем Бранденбургском курфюршестве были чрезвычайно скромны, и их можно было по большей части оплачивать из доходов королевских владений и таких предприятий, как контролируемые короной мельницы и пивоварни. Однако во времена Великого курфюрста этого дохода оказалось недостаточно для содержания армии того размера, который он считал необходимым, и в период Тридцатилетней войны и войны со Швецией ему пришлось взимать новые налоги и специальные сборы – акцизы на потребительские товары, гербовые сборы с юридических документов, разнообразные подушные подати, ввести государственную монополию на соль и тому подобное. Для сбора этих денег назначались королевские агенты, которых называли налоговыми комиссарами (Steuerkommissare) или, что важнее в свете их целей, военными комиссарами (Kriegkommissare). Подотчетные в своей деятельности провинциальному оберкригскомиссару, а через него и генерал-кригскомиссару в Берлине, эти сборщики налогов были знаменосцами королевской власти во всех частях курфюрстских территорий, и их обязанности неизбежно приводили к посягательствам на юрисдикцию местных властей, магнатов и муниципальных администраций.

По мере роста потребностей армии это управление становилось все более сложным и все более централизованным, дабы освободить армию от зависимости от иностранных субсидий. Фридрих Вильгельм I стремился увеличить доходы, объединив управление землями короны с военными комиссариатами. Генеральная директория, которую он учредил в 1723 году, управляла королевскими владениями, собирала все налоги и руководила деятельностью монетного двора, почтовой системой и королевскими монополиями{34}. Кроме того, она взяла на себя управление всей экономической жизнью государства, поощряя иммиграцию иностранцев, инициируя создание и финансирование новых отраслей промышленности и в целом направляя экономический рост Пруссии на нужды военного ведомства. Наконец, разработанная Фридрихом Вильгельмом I и его преемником Генеральная директория завершила централизацию политической власти, которая началась, когда Великий курфюрст подавил провинциальные ландтаги. Министры отдельных департаментов Генеральной директории были наделены политическими и административными полномочиями, созданные в провинциях промежуточные коллегии – военно-доменные камеры (Kriegs– und Domanen-Kammer) получили судебную власть в вопросах публичного права и окончательно вытеснили учреждения местного самоуправления в городах и западных провинциях.

Таким образом, из военных комиссариатов Великого курфюрста вырос грозный административный аппарат времен Фридриха Великого – система, удовлетворявшая требованию короля к своему правительству, которое должно было быть «последовательным, как философская система, дабы финансы, политика и управление армией координировалось с одной и той же целью, а именно укрепления государства и усиления его могущества»{35}. Генеральная директория, особые функциональные министерства, выросшие из нее во время правления Фридриха II{36}, и провинциальные палаты сделали возможным объединение ресурсов государства для национальных целей и обеспечили механизм проведения политики, которую король определял в своем личном кабинете.

Армия также оказала глубокое влияние на социальное развитие и классовую структуру Пруссии. Чтобы склонить земельную аристократию к службе в армии, Великий курфюрст и его преемники, как мы видели, были готовы пойти ей на далекоидущие уступки. Партнерство, заключенное курфюрстом и его юнкерами в 1653 году, подтвердили его преемники. Мало того что юнкеры были защищены экономически, получив полную власть над своими поместьями и крепостными, которые обрабатывали их земли, но им также было разрешено в своих собственных округах сохранять важные полицейские, судебные и административные функции. Централизация, характерная для остальной части прусской администрации, остановилась в пределах имений юнкеров. Здесь верховодил ландрат, выдвигаемый товарищами-юнкерами и назначаемый королем, и власть его должна была оставаться незатронутой изменениями революционного периода{37}.

Право дворянства на эти экономические и политические привилегии открыто отстаивал Фридрих Великий. В конце концов, указывал он, сыновья знати защищали государство, и «эта раса настолько хороша, что заслуживает всяческой защиты»{38}. В глазах Фридриха эта защита включала в себя основанное на обычае право на высшие посты на государственной службе и абсолютную монополию на должности в офицерском корпусе армии. Чего Фридрих требовал от своих офицеров прежде всего, так это чувства чести – морального побуждения, которое заставляло их из уважения к себе и своему призванию терпеть невзгоды, опасности и принимать смерть, не дрогнув и не ожидая награды{39}. Честь, считал король, можно найти исключительно у феодальной знати, а не у других сословий и, конечно, не у буржуазии, руководствующейся скорее материальными, нежели моральными соображениями и в минуты бедствий слишком рациональной, чтобы считать жертву необходимой или похвальной{40}. Хотя Фридрих наверняка знал, что некоторые из великих военачальников прусского прошлого – например, Дерфлингер, Людке и Хенниге – были выходцами из простого народа, ему требовались только офицеры благородного происхождения. Он хвалил селекционную политику времен своего отца, когда «в каждом полку офицерский корпус чистили от тех людей, чье поведение или происхождение не отвечало той профессии людей чести, которую они призваны исполнять, и с тех пор порядочность офицеров не страдала среди сподвижников, исключительно людей без упрека»{41}.

Он сам усовершенствовал следование этому примеру и, хотя во время Семилетней войны был вынужден допустить в свои полки буржуазных офицеров, последние годы своей жизни провел, очищая офицерский корпус от этого неугодного материала. Благодаря его усилиям в 1806 году в офицерском корпусе, насчитывавшем свыше 7000 человек, было всего 695 недворян, и большей частью они были изолированы в артиллерии и вспомогательных родах войск{42}. По сравнению с привилегированным положением дворянства судьба других классов была суровой и напряженной. В этом военном государстве на них тоже возлагались определенные функции. Предполагалось, что буржуазия будет производить оружие и обмундирование для армии и платить большую часть военных налогов, крестьянство должно было поставлять как еду, так и рекрутов, которые ее ели. Было бы неверным сказать, что в обмен на необходимые услуги эти

классы не получали льгот. Классу бюргеров, как уже упоминалось, помогали меркантилистская программа государства и планомерная политика индустриализации, и, хотя они были исключены из владения земельными поместьями, им была обеспечена монополия торговли и коммерции. По крайней мере, на землях королевских владений крестьяне были уверены в передаче имения по наследству и получали постепенное облегчение труда и работы прислугой, и даже в частных поместьях король стремился защитить их от лишения собственности. При всем этом, однако, невозможно избежать вывода, что отношение и Фридриха Вильгельма I, и его сына к этим классам можно свести к меткому выражению Србика, как к «наполняющей государство материи, лишенной самосознания»{43} – то есть совокупности индивидуумов без личных желаний или устремлений, с которыми требовалось считаться. От них ожидалось, что они будут служить государству и его военным учреждениям с нерушимой верностью, беспрекословно исполнять спущенные сверху приказы, а в остальном от них не ожидали и им не позволяли заниматься теми вопросами высокой политики, которые решал король и которые претворяла в жизнь его армия. Когда комендант Берлина, испытав первый шок от поражения под Йеной, опубликовал прокламацию, гласившую: «Король проиграл битву; спокойствие – первая обязанность гражданина!», он бессознательно написал комментарий об отношении просвещенного деспотизма к массе своих подданных. Они были объектами правительства, а не его участниками, их долей в деятельности государства было право повиноваться.

Если предположить, что буржуазия по преимуществу узка во взглядах, подчинялась власти и интересовалась только прибылью, а крестьянство по большей части представляло собой грубую массу без честолюбия, то усовершенствованный ранними Гогенцоллернами политический и социальный строй предназначался для того, чтобы увековечить, а не исправить эти недостатки. Жесткое социальное расслоение и столь же стремительно централизованное управление препятствовали развитию индивидуальной инициативы, патернализм системы остановил и убил энергию, которая могла бы послужить государству. Даже хваленая прусская бюрократия не была защищена от этой удушливой атмосферы. Созданная для обслуживания армии и удовлетворения ее потребностей, государственная гражданская служба управлялась в соответствии с военными принципами званий и дисциплины{44}. Во времена Фридриха Вильгельма I, как писал историк прусской бюрократии, государственные министры, как и полковники, беспрекословно подчинялись и выполняли приказы с военной точностью и пунктуальностью… Каждый министр был вынужден в своих интересах поддерживать в своем ведомстве тот же строгий дух порядка, пунктуальности и быстроты, который король навязывал своим министрам… Никогда прежде чиновникам не внушали так настойчиво и так непрестанно, что они несут личную ответственность, и никогда прежде личная ответственность не применялась так строго{45}.

Фридрих Великий еще больше ужесточил дисциплину государственной службы. Доведя личное участие в управлении до крайности, он оставил за собой право принимать решения по всем аспектам государственных дел и был склонен увольнять чиновников, у которых были собственные идеи. В результате он лишил бюрократию той самостоятельности, которая является опорой эффективности, и оставил ее бездушной корпорацией, политически нейтральной и лишенной самостоятельной воли{46}.

Чтобы рассеять приевшуюся атмосферу патернализма и открыть путь для развития скрытых сил буржуазии и низов, потребовались бы коренные реформы не только в государственном управлении, но и в социальной организации прусского народа. Но в конечном счете, пока Пруссия была военным государством, сам престиж армии делал такую реформу невозможной. Трудно, например, утверждать, что чрезмерная дисциплина вредна для государственной службы или, если на то пошло, для прусского народа, когда дисциплина прусских войск на поле боя вызывала восхищение даже у противников Пруссии. Нельзя было надеяться на какие-либо реальные меры социальной реформы, пока единство офицерского корпуса зависело от защиты феодальных прав дворянина-собственника или пока наследственное крепостное право оставалось основой кантональной системы{47}. Армия сформировала государство под свои нужды, теперь это было главным препятствием для любых политических или социальных изменений. Однако при жизни Фридриха эту основополагающую истину мало признавали и преобладающую роль военных в государстве практически не критиковали. Случайный интеллектуал мог сбежать из королевства, крича, – как ранее Винкельман, – что Пруссия – это гигантский гарнизон, в котором искусство и литература невозможны, и что «лучше быть обрезанным турком, нежели пруссаком»{48}. Случайный член городского совета мог протестовать перед правительством против унижений гражданских жителей местными гарнизонными войсками или против высокомерного поведения грубых лейтенантов из равнинных земель{49}. Однако никакого организованного движения протеста против положения армии, да и вообще против каких-либо других особенностей авторитарной системы не было. Низшие классы принимали навязываемые им условия по большей части безразлично, в то время как высшие чиновники и вообще образованные классы сохраняли уверенность в том, что существующий политический и общественный строй – самый эффективный и просвещенный в Европе.

С предельной ясностью это проявилось, когда в 1789 году во Франции вспыхнула революция{50}. Первой реакцией прусских правительственных чиновников на это событие был высокомерный вывод, что революция – это просто попытка применить во Франции принципы порядка и эффективности, характерные для прусской администрации. В первые годы революции литературное общество высших чинов, руководящих представителей духовенства и берлинской интеллигенции «Миттвохгезеллыпафт» провело ряд собраний, на которых с интересом и всеобщим одобрением обсуждались события во Франции, однако его члены не были склонны проводить какие-либо неблагоприятные сравнения между новой Францией и старой Пруссией. Для них Пруссия была далеко не деспотическим государством, а государством, которое гарантировало свободу и благополучие своим подданным, и поэтому его власть нельзя сравнить с той, что свергли в Париже. В 1790 году Карл Мангельсдорф, профессор истории Кёнигсбергского университета, писал, что французы имели полное право восстать против заведомо невыносимого режима, однако гражданское неповиновение подобного рода ненавистно пруссакам, «народу, счастье которого не поддается описанию»{51}.

Таким образом, революция во Франции оставалась интересной драмой, но не считалась поучительной. Даже такая вызывающая акция, как отмена феодальных привилегий французской знати, не смогла пробудить стремление к аналогичным реформам в Пруссии, в то время как зрелище французской буржуазии, играющей активную роль в политике своей страны, по-видимому, не пробудило никакого духа подражания{52}. И здесь можно с уверенностью сказать, что не было осознания одного из самых значительных результатов переворота во Франции, а именно того, что французское государство, позволив своим подданным полностью разделить его судьбы, завоевало новые важные ресурсы народной энергии и национальной преданности. То, что Пруссия могла бы и в своих собственных интересах извлечь выгоду из французского примера, проведя политические и социальные реформы, не было даже смутно замечено. Среди чиновников и образованных классов господствовало мнение, что прусская монархия достигла высшей степени совершенства и не требует улучшения{53}.

Это чувство непобедимого превосходства сохранялось в первые годы революции и не поколебалось участием Пруссии в кампаниях против Франции 1792–1795 годов – войне, которая, впрочем, никогда в Пруссии популярностью не пользовалась и не отмечена решающими сражениями. Его необоснованность проявилась лишь в 1806 году, когда между Пруссией и новой Францией произошло настоящее столкновение. В 1806 году вскрылись все основные слабости абсолютистской системы. Когда победоносные армии Бонапарта вошли в Берлин после сражений при Йене и Ауэрштадте, их приветствовали у Бранденбургских ворот представители берлинского магистрата и местные купцы, городские власти добровольно согласились продолжать свои услуги завоевателю, а берлинцы безропотно служили в организованной французами национальной гвардии. Такой же прием был оказан французам и в других прусских городах, признаков даже пассивного сопротивления иностранцам практически не наблюдалось, а прусская пресса отнеслась к разрушительным событиям недавней кампании столь же равнодушно, как если бы писала о войне между персидским шахом и эмиром Кабула{54}.

Однако эта реакция не была, как настаивают некоторые писатели, результатом распространения революционных идей среди буржуазии или коварного влияния масонства и французской безнравственности{55}. Скорее, это было естественным следствием недостатков политических и социальных принципов старого режима в Пруссии. Если народ привык слепо подчиняться власти, он без труда перенесет свою преданность от одной власти к другой. Организационная структура абсолютистского военного государства не позволяла представителям среднего и низшего классов в каком-либо реальном смысле идентифицировать себя с государственной машиной. Когда эта машина рухнула, оказалось вполне естественным, что им пришлось принять этот факт и приспосабливать свою узкую жизнь к новым навязанным им обстоятельствам.

Упадок армии и разрушение государства Фридрихов, 1786-1807

Коротко упоминая об основных слабостях государства Фридриха, следует с ходу добавить, что и его крушение, и его возвышение носили преимущественно военный характер. Те немецкие авторы, которые склонны объяснять все свои военные поражения переходом на сторону противника гражданских лиц, отчасти распространяют подобное толкование и на поражение 1806 года{56}. «В 1806 году, – пишет один из них, – в поражении в большей степени повинно гражданское население, чем власти государства или армия». Тем не менее теория удара в спину не более верна для объяснения неудачи прусского оружия против Наполеона, чем для событий 1918 года. Прусская армия потерпела сокрушительное поражение в 1806 году, а факторами, приведшими ее к поражению на поле боя, явились недостатки организации, обучения и командования, ставшие очевидными еще с 1763 года.

Упадок армии, одержавшей такие выдающиеся победы в Семилетней войне, можно проследить от самого Фридриха Великого, и даже Трейчке, один из его величайших поклонников, вынужден признать, что Фридрих оставил армию «в худшем состоянии, чем то, в котором он принял ее, вступив на престол»{57}. Например, мало сомнений в том, что он до опасной степени размыл кантональную систему. Хотя иногда Фридрих был готов признать, что местные солдаты сражались в битвах Пруссии лучше, чем иностранные наемники, он всегда чувствовал, что его подданные лучше служат государству в качестве налогоплательщиков и товаропроизводителей, нежели в качестве солдат. В то время как в армии Фридриха Вильгельма I коренных жителей было в два раза больше, чем иностранцев, Фридрих намеренно изменил это соотношение. Он считал, что призванные на военную службу кантонисты никогда не должны превышать 3 процента от всего мужского населения, и, даже если это означало, что некоторые полки будут полностью состоять из иностранцев, это было предпочтительнее, чем ставить под угрозу экономическую мощь страны. На последних этапах Семилетней войны Фридрих прибегал к насильственному набору военнопленных и подданных оккупированных государств, а не к увеличению численности местных контингентов, и в своем завещании 1768 года он прямо заявил, что «полезных трудолюбивых людей необходимо беречь как зеницу ока, а рекрутов в военное время следует набирать в своей стране только тогда, когда вынуждает самая горькая нужда»{58}.

С точки зрения военной целесообразности первой потребностью после 1763 года должна была быть тщательно спланированная политика восполнения потерь, понесенных армией за последние семь лет. Такая политика, вероятно, могла основываться на разумном расширении кантональной системы, увеличении числа крестьян-призывников или даже на углублении системы, дабы охватить более широкие слои населения. Однако озабоченность Фридриха проблемой восстановления экономики заставила его отказаться от всех подобных решений. Обычные освобождения от несения службы не только сохранились, но их количество увеличилось. В некоторых областях страны все население было специально освобождено от военной службы, например в Бреслау и других районах Силезии{59}. В целом воинская повинность в недавно приобретенных провинциях была сведена к минимуму, дабы предотвратить эмиграцию населения, а свобода от военной службы применялась как побуждение для потенциальных иммигрантов в прусские земли. Короче говоря, в период, когда прусское население и территория росли, кантональная система не приспосабливалась к изменившимся условиям, а правительство стремилось компенсировать неизбежные нехватки в призыве, заполняя квоты иностранными наемниками.

Несмотря на некоторую профессиональную критику кантональной системы, преемники принципы Фридриха поддержали. Кантональные регламенты от февраля 1792 года фактически выражали гордость за организацию прусского государства, где «кроме самой могущественной и грозной армии, расцветают все искусства мира, где принуждение к воинской повинности максимально смягчено, а многие классы подданных практически не затронуты»{60}. Всеобщая воинская повинность оставалась фикцией на протяжении всего периода между войнами, количество наемников неуклонно росло, пока в 1804 году они не составили почти половину всей армии{61}, и зависимость от иностранной живой силы была больше, чем когда-либо с первых лет правления Фридриха Вильгельма I. Некоторые офицеры признавали, что увеличение числа иностранцев внесло в армию элемент ненадежности. Между 1802 и 1806 годами обсуждались различные планы пополнения существующего военного ведомства путем организации милиции, которая могла бы служить активным резервом и силой внутренней обороны во время войны, и во всех этих случаях – а в особенности в планах, предложенных в 1803 и 1804 годах Кнесебеком и Курбье, – определенный акцент делался на важности увеличения местного компонента в полках{62}. Но эти планы так и не были реализованы до тех пор, пока не стало слишком поздно, и главной причиной этого было нежелание отменять существующие льготы или расширять воинскую повинность.

Между тем практика отпуска местных на большую часть года продолжалась и расширялась. Ради сокращения штата военных и из соображений общей экономии Фридрих Великий сделал ежегодный период маневров, в течение которого армия должна была находиться в полном составе, короче, чем это было при его предшественнике. Фридрих Вильгельм II и Фридрих Вильгельм III пошли еще дальше, иногда ограничивая королевские маневры всего четырьмя неделями, обучая новобранцев в течение первого года их службы всего десять недель и предоставляя длительные отпуска не только кантонистам, но и местным профессионалам{63}. То, что это должно было иметь пагубные последствия для эффективности и дисциплины, понятно. Основная часть армии практически постоянно была занята деятельностью, далекой от военного искусства. Тем временем гарнизоны по большей части были укомплектованы иностранными наемниками, многие из которых приехали с женами и детьми и были вынуждены, ввиду крайне низкой оплаты, подрабатывать в городах на черных работах{64}. Описания гарнизонной жизни конца XVIII века совершенно ясно показывают, что в таких условиях нельзя было поддерживать ни упорядоченный режим, ни обучение, а драки и неустройство иностранных профессионалов, безусловно, снизили уважение горожан к армии и способствовали злорадству, с которым они отреагировали на поражение 1806 года.

Это общее ухудшение затронуло не только рядовой состав, но и хваленый офицерский корпус{65}. Цвет офицерского корпуса Фридриха Великого погиб в Семилетней войне. Жесткое исключение Фридрихом буржуазных офицеров из армии после 1763 года не только лишило армию талантливых и опытных офицеров, но и наложило на местное дворянство военное бремя, которое оно не могло вытянуть в одиночку. Конечным результатом этого явилось то, что присваивать офицерские звания приходилось иностранцам благородного происхождения, и, хотя таким образом на прусскую службу поступили многие выдающиеся офицеры, в том числе пожалованный в дворяне до своего вступления в прусскую армию в 1801 году Шарнхорст, среди пришедших было немало, как выразился Трейчке, «авантюристов сомнительного пошиба»{66}.

Офицерский корпус, при Фридрихе Вильгельме I ставший преимущественно национальным по составу, теперь был менее однороден и имел еще меньшую связь, чем раньше, с поддерживавшим его населением.

Однако гораздо более серьезной проблемой был очень низкий образовательный уровень офицерского корпуса. Разумеется, в этом не было ничего нового. Образовательный тон прусской армии был задан Фридрихом Вильгельмом I и старым Дессауэром, при чьем руководстве, как писал один наблюдатель, «генерал не считался необразованным, даже если он едва мог расписаться. Способного на больше обзывали педантом, чернильной душой и писакой»{67}.

В последующий период отмечалось незначительное улучшение. На самом деле проблема усугублялась склонностью юнкерских семей посылать сыновей в армию в том возрасте, когда им с большей пользой следовало заниматься приобретением элементарных азов математики{68}. Эта практика поощрялась острой необходимостью замены офицеров после 1763 года, но ее основной причиной, вероятно, было чувство части местной знати, что старшинство в звании важнее культурных достижений{69}. Какова бы ни была причина, результаты были плачевными, и младшие армейские чины заполняли невоспитанные и неотесанные юноши, не лишенные доблести, но которым не хватало ума, чтобы сделать ее эффективной. Реформа кадетских училищ, проведенная майором фон Рюхелем в 1790-х годах, и учреждение четырех высших военных академий между 1763 и 1806 годами служили признанием этого положения и стремились его исправить. Однако выпускников последних учебных заведений было немного, и они составляли неадекватную малую долю в офицерском корпусе, который, как минимум в званиях ниже майора, отличался бездонным и высокомерным невежеством{70}.

Если безбородая молодость была отличительной чертой низших чинов офицерского корпуса, то на должностях высшего командного состава властвовал возраст. В период после Фридриха Великого буквально казалось, что в Пруссии старые солдаты никогда не умирают. К 1806 году из 142 генералов прусской армии четверо были старше 80 лет, 13 – старше 70 и 62 – старше 60 лет, а 25 % полковых и батальонных командиров тоже перевалили за 60 лет{71}. Конечно, в самом по себе возрасте как таковом нет ничего предосудительного, и отмечалось, что командиры, победившие в сражениях 1866 и 1870 годов, во многих случаях были ровесниками тех, кто проиграл сражения 1806 года{72}. Но возраст, сопровождаемый непреклонным консерватизмом, может быть опасен, и именно в этом смысле годы мешали эффективности прусской армии. Многие из высших офицеров армии Фридриха Вильгельма II и Фридриха Вильгельма III во время войн Фридриха Великого были младшими офицерами, и благоговение перед методами Фридриха сочеталось у них с упорным нежеланием признать, что методы ведения войны могут измениться. Поэтому они были почти абсолютно слепы и, разумеется, невосприимчивы к новшествам, внедряемым за границей.

Именно во Франции, вполне ожидаемо вызвавшей особую озабоченность у прусских солдат, в период между Семилетней войной и началом нового века был достигнут наиболее заметный военный прогресс. Уже в 1760 году маршал де Бройль и герцог де Шуазель экспериментировали с новыми тактическими формами и закладывали основу для реорганизации старой массовой армии в самостоятельные и автономные подразделения, состоявшие из всех родов войск и способные на автономный маневр и бой. Одновременно с этим реформы Грибоваля произвели революцию в боевых действиях артиллерии, в частности внедрение унифицированных запасных частей, повышение точности стрельбы и уменьшение веса орудий. В последующие годы в этом направлении был достигнут дальнейший прогресс, но еще более важные изменения произошли в результате глубокой политической революции, начавшейся в 1789 году. Разрушение старого режима и предоставление основных прав всем гражданам немедленно повлияло на структуру французской армии. Они сделали возможным создание подлинно национальной армии, которая, поскольку ее рядовые составы состояли из граждан, преданных национальному делу, была свободна от жестких ограничений войны XVIII века. Французам больше не нужно было концентрировать свои силы в тесном строю на поле боя, запрещая самостоятельные маневры, чтобы это не привело к массовому дезертирству. Французские тиралъеры наступали растянутым строем, сражались, стреляли и укрывались поодиночке, вследствие чего армия неизмеримо выигрывала в тактической гибкости. Более того, войскам можно было доверить добывание для себя продовольствия, и теперь можно было освободить французские части от громоздких обозов снабжения и зависимости от складов, которые ограничивали мобильность армий старого образца. Это освобождение от тирании логистики, в сочетании с новой тактикой и усовершенствованной дивизионной организацией, ввело в Европу совершенно новый вид ведения войны – тип молниеносной войны, мастером которой Наполеон показал себя в итальянской кампании 1800 года{73}.

Эти изменения не остались незамеченными в Пруссии.

Вскоре после смерти Фридриха Великого артиллерист Темпльхофф и гражданский публицист Георг Генрих фон Беренхорст предупреждали об опасностях слепого следования принципам Фридриха{74}, а ученик Беренхорста, Дитрих Генрих фон Бюлов, осознавал, хотя и несколько ограниченно, важность как французской массовой мобилизации в целом, так и гибкости операций Наполеона{75}. Военное общество, официально созданное в 1802 году и состоявшее из многих выдающихся офицеров, читало доклады и проводило дискуссии о военных нововведениях во Франции, и главный вдохновитель этой группы, Шарнхорст, активно работал над внедрением в прусскую армию дивизий из всех родов войск и созданием народного ополчения в качестве резерва{76}. В 1803 году барон Карл Фридрих фон дем Кнезебек разработал далекоидущий план реформы прусской армии, подчеркнув тот факт, что война теперь стала делом национальным и необходимо предпринять попытки создать подлинно национальную армию, а в 1804 году генерал фон Курбьер призвал к созданию кадровой системы, которая облегчила бы мобилизацию во время войны{77}.

Существование этих и других предложений по реформе, несомненно, доказывает, что перед 1806 годом прусская армия не была полностью лишена интеллектуальной жизнеспособности. Однако фактом остается то, что ни один из предложенных планов реформ не был реализован вовремя и не принес пользы. Французский опыт был не слишком убедителен для приближенных к королю военных советников, а наибольшим уважением пользовались военные теории Зальдрена, Вентурини и Массенбаха, которые изображали войну как вопрос продуманного маневра и математических расчетов, подчеркивавших важность старой плац-дисциплины и продолжавших восхвалять линейную тактику и косые атаки, прославленные Фридрихом{78}. Старый фельдмаршал фон Меллендорф, герой Семилетней войны, был склонен встречать все предложения реформ словами: «Это абсолютно выше моего понимания»{79}.

Его влияние и влияние других, ему подобных, сыграло важную роль в отклонении предложений Кнезебека и Курбьера. Против сопротивления этой старой гвардии реформаторы мало продвинулись. Был достигнут некоторый прогресс в облегчении груза багажа, который армия была вынуждена таскать с собой в своих походах; были некоторые незначительные улучшения в боеприпасах; но необходимость тактических реформ или политических изменений, которые сделали бы их возможными, не признавалась. Даже хорошо зарекомендовавшая себя дивизионная организация не была введена до тех пор, пока прусская армия не двинулась к Йене, и, следовательно, это только усилило неразбериху в этом сражении.

Наконец, чтобы завершить этот перечень изъянов прусской военной организации, необходимо упомянуть об административной сложности и путанице, характерных для армейского управления. Со времен правления Фридриха Вильгельма I имел место неуклонный процесс бюрократизации, и к концу XVIII века в армии существовало пять практически равноправных и автономных органов: военный департамент Генерального директората, губернаторы гарнизонов, генеральные инспекторы, так называемая Высшая военная коллегия (Oberkriegskollegium) и Генерал-адъютантура{80}. Военный департамент, через который Фридрих Вильгельм I осуществлял свою власть в административных вопросах, в последующий период лишился большей части реальной власти. Начальники крупных гарнизонов были практически независимы от его контроля, как и генеральные инспекторы, которым с 1763 года дозволялось осуществлять надзор за набором солдат. Высшая военная коллегия была создана в 1787 году якобы для контроля и координации различных конкурирующих между собой ведомств и для того, чтобы снова поставить все военные дела под центральное руководство. Однако с самого начала вопросы, влияющие на командование и военные операции, были оставлены на усмотрение короля, а отношения между новым органом и командующими генералами для удобства оставались расплывчатыми{81}. В действительности Высшая военная коллегия оказалась неспособной координировать даже чисто административные функции армии. Ее авторитет вечно оспаривался военным департаментом, а его позиции постепенно подрывались Генерал-адъютантурой.

Этот последний орган, из которого предстояло вырасти всемогущему Военному кабинету XIX века, зародился в первые годы правления Фридриха Вильгельма I. Первоначально это была небольшая группа офицеров, служивших личными помощниками короля и занимавшихся его военной корреспонденцией. В списке офицерского состава 1741 года, например, королевская свита описывается как состоящая из четырех генерал-адъютантов в звании полковника и пяти флигель-адъютантов в звании майора{82}, но их количество и звания время от времени менялись. Из-за своего доступа к государю адъютанты, если они были одаренными и энергичными людьми, имели возможность оказывать значительное влияние, и при Фридрихе Вильгельме II и Фридрихе Вильгельме III так и произошло. Действительно, в 1787 году, когда была учреждена Высшая военная коллегия, Фридрих Вильгельм II одновременно сделал генерал-адъютанта от инфантерии полковника фон Гейзау своим каналом, по которому все военные дела доводились до его сведения и через который его приказы сообщались другим ведомствам{83}. Взяв на вооружение эту власть – так называемое право доклада, – Гейзау, его преемник подполковник фон Манштейн и генерал-адъютант кавалерии Бишофсвердер играли очень активную роль не только в вопросах, касающихся вооруженных сил, но и в политике{84}. В области собственно военной они постепенно ослабляли положение Высшей военной коллегии, ибо этот орган мог излагать свои взгляды государю только через адъютантов. Кроме того, они усугубляли общую административную неразбериху в армии и государстве в целом, поскольку все конфликтующие ведомства, в том числе и гражданские министры, соперничали за их благосклонность, а сами адъютанты были не прочь натравить одних на других ради сохранения и усиления своего влияния{85}.

В результате этого бюрократического соперничества единственное относительно обнадеживающее административное событие того периода – попытка создать эффективный Генеральный штаб – оказалось гораздо менее успешным, чем могло бы быть{86}. Некоторые из функций, которые мы связываем с работой Генерального штаба, со времен Великого курфюрста выполнялись генерал-квартирмейстер-ским штабом, но только в самом конце XVIII века этому вопросу уделили серьезное внимание. Тем не менее в 1800 году генерал Лекок из штаба генерал-квартирмейстера попытался дать более системное описание того, какими должны быть обязанности штаба, а в следующем году к той же задаче приложил свой недюжинный ум полковник фон Массенбах. В двух длинных меморандумах Массенбах настаивал на том, чтобы штаб генерал-квартирмейстера был реорганизован в три бригады, каждой из которых поручалось бы оперативное изучение данного района, чтобы штаб в целом готовил военные планы на все возможные непредвиденные обстоятельства, чтобы он проводил регулярные штабные учения для ознакомления своих членов с проблемами на местности, чтобы он собирал сведения о внешней обстановке и силах противника, чтобы его члены чередовали службу в штабе и службу в воинских частях и, наконец, чтобы начальник штаба генерал-квартирмейстера имел прямой доступ к королю и право выражать свое мнение по военным вопросам{87}.

С самого начала эти планы оспаривались другими военными ведомствами. Фельдмаршал фон Меллендорф, глава Высшей военной коллегии, опасался, что подготовка военных планов приведет к измене, которая поможет потенциальным врагам. Генерал фон Застров считал, что ведомство, которое вознамерится развивать в офицерах «фельдмаршальские таланты», попросту поощрит неподчинение. Генерал-майор фон Кокритц, глава Генерал-адъютантуры, выступил против планов Массенбаха из общих соображений, опасаясь, видимо, что планируемая организация ослабит его собственную власть{88}. Штаб генерал-квартирмейстера был фактически реорганизован в примерном соответствии с идеями Массенбаха в 1803 году, он начал свою новую деятельность, встреченный враждебностью других ведомств и обладая еще кое-какими недостатками, ослабившими его эффективность. Его новому начальнику, генерал-лейтенанту фон Гейзау, одновременно было поручено руководство инженерным корпусом и военным департаментом Высшей военной коллегии, это умножение функций усугубило и без того фантастическую сложность военного управления. Начальники трех бригад штаба – генерал-майор фон Фуль, сам Массенбах и Шарнхорст – были людьми, чьи представления о стратегии и тактике находились в безнадежном противоречии, а кроме того, они были несовместимы по темпераменту{89}. Новая организация теперь стала называться Генеральным штабом, однако никто не имел ясного представления о его функциях или полномочиях.

Хотя после 1800 года отмеченные выше недостатки и злоупотребления не ускользнули от внимания военных реформаторов, истинные масштабы упадка, затронувшего вооруженные силы с 1763 года, так и не были осознаны. Аура непобедимости, окружавшая армию в результате побед Фридриха, в последующие годы полностью не рассеялась. Даже разочаровывающие кампании 1792–1795 годов, которые могли бы, по мнению проницательного критика, выявить тревожные недостатки дисциплины и командования{90}, по-видимому, не поколебали убежденности рядового офицера в том, что при любом реальном столкновении прусская армия непобедима. Безусловно, по мере того как правительство, все более раздраженное претензиями Наполеона и французскими нарушениями целостности прусской территории, подходило к войне 1805 года, солдаты не сомневались, что смогут поставить корсиканца на место. Правда, некоторые приближенные к королю генералы, и в особенности Массенбах, были против войны с Францией, однако позиция Массенбаха определялась скорее политическими пристрастиями, чем военными соображениями, ибо он ненавидел англичан и русских и мечтал о франко-прусском крестовом походе против последних{91}. За этим исключением, следует отметить, что прусская партия войны в 1805 году носила преимущественно армейский характер и, кроме того, возглавлялась тем реформаторским элементом, который должен был лучше всего осознавать неспособность Пруссии вести крупную кампанию. В то время как младшие офицеры берлинских гарнизонов точили шпаги на ступенях французского посольства{92}, четыре человека, такие как Шарнхорст, Рюхель и Блюхер, использовали все свое влияние в высших эшелонах власти, чтобы убедить короля в необходимости войны{93}. Возможно, они не обладали возвышенной верой безымянного полковника, сожалевшего, что его «парням» приходится носить сабли и мушкеты, ведь, чтобы прогнать с прусской территории «французских псов», им хватит дубин{94}, тем не менее, когда король в 1806 году окончательно решился на войну с Францией, они были уверены в победе.

Эта уверенность жестоко развеялась. Позже Бойен напишет о событиях 1806 года, что «было немного кампаний, в которых такие многочисленные и часто такие непонятные промахи накладывались друг на друга»{95}. Дипломатическая подготовка к войне была смехотворно плохой. В 1805 году, когда и австрийцы, и русские выступили против Наполеона, прусское правительство колебалось до тех пор, пока не упустило наилучшую возможность для действий, в августе 1806 году оно вступило в войну с нейтральной Австрией, а Россия не могла предоставить силы поддержки. Мобилизация на войну была беспорядочной и неполной, не было предпринято никаких попыток мобилизовать силы Восточной Пруссии, и против французской армии численностью 160 000 человек пруссаки отправили на поле боя всего 128 000 человек. Эти силы возглавил престарелый герцог Брауншвейгский, уклончивая нерешительность которого в кампаниях 1792–1795 годов не предвещала энергичного командования, ясный стратегический план у него отсутствовал, как и понимание важности штабной работы, он мало использовал таланты Шарнхорста, назначенного в его штаб в качестве начальника штаба. Однако эффективное командование было бы невозможно и при более одаренном военачальнике, чем герцог Брауншвейгский, поскольку административная неразбериха, терзавшая армию в мирное время, последовала за ней на поле боя. Какое-либо единое управление войной стало невозможным из-за прибытия в сентябре в штаб армии короля, и с этого времени война велась заседаниями комитетов, на которых энергия полевых командиров тратилась на бессмысленные дебаты с членами армейского штаба, королевской свитой, советниками кабинета и генерал-адъютантами, которые теперь заняли положение личного Генерального штаба короля.

Эти затяжные дискуссии полностью подарили инициативу Наполеону и все еще продолжались, когда его армии прошли через Тюрингский Лес и 10 октября разгромили прусский авангард в Заальфельде. Это поражение вызвало ужас в прусском штабе, и герцог Брауншвейгский, понимая, что его левый фланг находился под угрозой, решил отступить, чтобы защитить свои коммуникации. Это решение сделало невозможным сосредоточение прусских сил, которое еще могло предотвратить катастрофу. В результате, двигаясь с обескуражившей прусское командование быстротой, Наполеон навязал бой армии, состоящей из разрозненных и некоординированных частей. Сам император напал на корпус Гогенлоэ в Йене и, обладая большим численным превосходством и господством на возвышенности, одержал победу. Одновременно Даву бросился на фланг герцога Брауншвейгского у Ауэрштедта и, имея в своем распоряжении всего 26 000 человек, нанес решительное поражение почти вдвое превосходящим силам, во многом из-за нежелания генерала фон Калькройта без четких приказов задействовать свой резерв в 12 000 человек. Рано утром 14 октября прусские гренадеры мужественно противостояли смертоносному огню французских тиралеров, заслужив безграничное восхищение Наполеона, но к полудню боевой дух начал давать сбои. В Ауэрштедте герцог Брауншвейгский, пытаясь сплотить сильно пошатнувшуюся дивизию, был ранен в оба глаза и вынесен умирающим с поля боя, эта потеря усугубила растущее падение морального духа. Началось общее отступление, которое к вечеру переросло в бегство, поскольку беглецы обоих сражений хаотично бросились в сторону крепости Магдебург{96}.

Последующие события составляют одну из наименее славных глав в прусских военных анналах, поскольку воля к дальнейшему сопротивлению, похоже, умерла в Йене и Ауэрштедте, и лишь немногие командиры пытались сплотить свои силы для нового противостояния. Шарнхорст, в суматохе сражения отстраненный от своего поста в королевском штабе, присоединился к корпусу Блюхера в качестве начальника штаба, в то время как гусарский офицер упорно пробивался, используя спасенную им от разгрома артиллерию и поддержку егерей Йорка, через Гарц в сторону Мекленбурга, отвлекая французские силы, которые в противном случае могли бы ворваться в Восточную Пруссию. Но Блюхер и Шарнхорст вели бой практически в одиночку, и даже они, из-за отсутствия продовольствия и боеприпасов, были вынуждены сдаться французам в окрестностях Любека. В остальном крах прусской армии был полным и позорным. В Магдебурге генерал фон Клейст и двадцать три других генерала с 24-тысячным войском под их командованием капитулировали без боя, коменданты крепостей Эрфурт, Хамельн, Шпандау, Кюстрин и Штеттин сделали то же самое. Гогенлоэ, прорвавшись с 12 000 человек из Йены в Пренцлау, где он был практически в безопасности, сложил оружие по совету своего начальника штаба Массенбаха. Продемонстрировав недостаток таланта, офицерский корпус, казалось, намеревался доказать несостоятельность и в отношении доблести.

После захвата французскими войсками западных провинций Фридриха Вильгельма III он удалился в Восточную Пруссию и попытался в союзе с русскими вернуть потерянное. Однако кампания 1807 года отмечена преимущественно массой дебатов, подобных тем, что предшествовали Йене и Ауэрштадту, а прусский и русский штабы так и не смогли договориться о стратегическом плане. В феврале снова отличился Шарнхорст, когда, командуя ничтожно малым остатком прусской армии, лишил авангард Наполеона победы при Прейсиш-Эйлау. Однако союзные силы не смогли воспользоваться возможностью, предоставленной этим временным срывом планов императора, и бездействовали, в то время как Наполеон подтянул свои основные силы{97}. В июне французы начали крупное наступление и 14-го оттеснили главные русские силы к Фридланду. После этого царь Александр не решался на дальнейшее сопротивление и поспешил заключить мир с корсиканцем, мало заботясь о чувствах своего отчаявшегося союзника.

Брошенный на произвол судьбы Фридрих Вильгельм III встретился с Наполеоном 9 июля в Тильзите, и ему сообщили условия. Если он и ожидал мягкого отношения, то не дождался. Короче говоря, короля попросили смириться с потерей примерно половины территории и подданных, обещать платить большую дань своему противнику и содержать крупную оккупационную армию, а поскольку боеспособных воинских подразделений у него больше не было, ему не оставалось ничего другого, кроме как согласиться. Условия были совершенно сокрушительными, и они заключали в себе разрушение старого прусского государства. Тем не менее это не следует приписывать мстительности французского императора. В действительности Пруссия, созданная усилиями своей армии и ставшая крупной державой, теперь была разбита неспособностью этой армии приспособиться к изменяющимся методам ведения войны и нежеланием ее правителей задействовать невостребованную энергию прусского народа.

II. Реформа и реакция, 1807-1840

Народ, воспрянь! Зарницы полыхают,

Сиянье с севера несет свободы свет!

Арндт

Хотя солдаты и надежная опора,

Природные союзники двора,

Беда царю не в меру полагаться

На преданность друзей в военной форме,

Ибо порою и солдаты мыслят…

Полковники, конечно, крайне редко…

А мыслящих среди, не суть ли розов,

Зелен ли, красен ментик на плече,

Не все (но точно девять из десяти) —

от измены в шаге.

Томас Мур

В месяцы, последовавшие за капитуляцией Тильзита, лишь самые завзятые оптимисты сохраняли веру в дальнейшее существование Пруссии как независимого государства. Наполеон быстро раскрыл свои намерения превратить разбитую страну в сателлита своей империи, и казалось, что значительная часть прусского народа была готова покориться этой судьбе. У буржуазии и аристократии военная неудача породила широкие пораженческие и сильные оппортунистические настроения, а среди интеллектуалов вскоре раздались голоса, доказывающие преимущества приверженности новому наполеоновскому европейскому порядку, даже если это повлечет за собой уменьшение суверенитета Пруссии. В то же время в огромной массе населения было почти незаметно признаков негодования по поводу унижения Пруссии, а еще меньше народ желал за него отомстить.

Тем примечательнее, что в течение шести лет апатичное отношение народа к поражению удалось преодолеть, а Пруссия оказалась первой среди тех государств, которые объединились ради победы и изгнания корсиканца. Это возрождение было делом рук небольшой группы преданных и патриотичных реформаторов, главными из которых были Штейн, Шарнхорст, Гнейзенау, Бойен и Грольман. Признавая военные недостатки, приведшие к разгрому под Йеной, эти люди ясно понимали более глубокие причины краха Пруссии – ту пропасть, которая существовала между государственной машиной и прусским народом, не дав народу возможности отождествлять себя со своим правительством и лишив государство народной поддержки во время кризиса. Преодоление этой пропасти и пробуждение нового чувства преданности прусскому государству было конечной целью социальных, политических и военных реформ, начатых Штейном и его коллегами после 1807 года, и непосредственные результаты их усилий отразились в успешной войне против Наполеона в 1813–1814 годах и в народном энтузиазме, с которым ее поддержал прусский народ.

Несмотря на успех в освобождении Пруссии от иностранного господства, реформаторы в конечном счете не смогли достичь своих целей. Возможно, как писал Герберт Росински, они переоценили способность прусского государства отказаться от своих фундаментальных традиций{98}.

Разумеется, они не смогли предвидеть, что, едва Пруссия будет освобождена от чужеземного ига, правящий класс предпочтет вернуться к своим давним привычкам. Когда после 1814 года эта тенденция утвердилась, реформаторы не проявили большого политического умения ей противостоять и к 1819 году оказались отстранены от власти, их политическая и социальная программа была сорвана и искажена, а их надежда на то, что Пруссия может стать прогрессивным государством с представительными учреждениями, потерпела поражение. После 1819 года период реформ сменил период реакции, на его протяжении старые разочарования прусского народа проявились в новых формах, а армия, которую Шарнхорст и Бойен стремились превратить в предмет народной гордости, вновь стала объектом народного возмущения.

Штейн, Шарнхорст и реформы

Можно сказать, что период реформ начался в июле 1807 года, когда король Фридрих Вильгельм III назначил Военно-реорганизационную комиссию и поручил ей расследовать недавнюю кампанию, назвать и наказать тех офицеров, чье поведение было ненадлежащим, и предложить изменения в организации армии, снабжении, уставах, подборе офицеров, воспитании и обучении. Создание таких комиссий не было чем-то новым, и после такого крупного поражения, как йенская катастрофа, следовало ожидать некоего расследования. Гораздо меньше ожиданий связывали с тем, что комиссия предложит какие-либо разительные изменения в существующей системе. В глазах многих старших офицеров, в том числе графа Лоттума, одного из первых членов комиссии, и генералов Йорка и Кнезебека поражение 1806 года было вызвано не фундаментальными недостатками военной или политической системы, а скорее сочетанием некомпетентного командования и невезения. Таким образом, хотя они и полагали, что следует исправить как можно больше очевидных злоупотреблений, они не видели никакой необходимости в фундаментальной реорганизации и реформе.{99}

От такого поверхностного латания тришкина кафтана прусское государство спасли два обстоятельства. Во-первых, тот факт, что в Военно-реорганизационной комиссии после некоторых начальных внутренних разногласий наибольшее влияние получили Шарнхорст и его ученики Гнейзенау, Бойен и Грольман{100}. Вторым было настойчивое требование Наполеона в июле 1807 года об увольнении Гарденберга, главного министра короля, событие, побудившее Фридриха Вильгельма призвать к себе на службу барона фон Штейна и доверить ему руководство всеми внутренними и внешними делами{101}. Доминирование Шарнхорста и Штейна придало послевоенной реорганизации особый характер и сделало 1807–1815 годы одним из самых многообещающих периодов реформ в истории Германии{102}.

По темпераменту Штейн и Шарнхорст были полными противоположностями. Министр был жестким, эмоциональным и настолько страстным в отстаивании своих взглядов, что предыдущий раз король уволил его с должности как «строптивого, наглого, упрямого и непослушного чиновника»{103}. Шарнхорст был молчалив и замкнут и больше походил на школьного учителя, чем на королевского офицера, чья спокойная выдержка в неблагоприятных ситуациях резко контрастировала со свирепой яростью Штейна{104}. Однако в политической и социальной философии, а также в отношении к недавнему поражению их взгляды были на удивление схожи. Оба понимали, что Йена и Ауэрштедт представляли собой нечто большее, чем военную катастрофу, что на самом деле это страшный приговор политической и военной системе прошлого. Кроме того, оба считали, что самым постыдным аспектом недавнего поражения был тот факт, что прусский народ столь явно отмежевался от судьбы своего правительства и своей армии. Это прискорбное отсутствие народного чувства долга и самопожертвования в чрезвычайных обстоятельствах было, по их мнению, ясным доказательством того, что массы населения считали государство простым орудием угнетения, а армию – чуждым учреждением, служащим королю, а не стране{105}. Чтобы Пруссия выжила, необходимо было пробудить интерес масс к своему государству и убедить их добровольно служить ему. Как писал Штейн после первой аудиенции у короля в августе 1807 года: «Главной идеей было пробудить в нации нравственный, религиозный и патриотический дух, вновь вселить в нее мужество, уверенность, готовность на любые жертвы во имя независимости от иностранцев и за национальную честь, чтобы воспользоваться первой благоприятной возможностью и начать кровавую и опасную борьбу»{106}.

Однако реформаторы были единодушны во мнении, что в существующих условиях это возрождение маловероятно, если вообще возможно. Каким образом можно ожидать, что крестьянин в Бранденбурге будет вести себя как ответственный гражданин, пока он продолжает оставаться в наследственной кабале у местного землевладельца? Каким образом можно ожидать, что городская буржуазия признает свои обязанности перед государством, если ей запрещено какое-либо участие в местном самоуправлении? И каким образом, в первую очередь, можно ожидать, что призванные под знамена прусские подданные будут верно и храбро сражаться в армии, которая не выказывала уважения к их личному моральному достоинству, которая не давала им возможности для продвижения по службе и относилась к ним без уважения, не как к гражданам, а как к пушечному мясу?{107} Безусловно, предпосылками возрождения, необходимого для освобождения Пруссии от французского господства, было облегчение бремени прошлого и предоставление основных социальных и политических привилегий всем прусским подданным. И поскольку реформаторы считали это истиной, они не могли удовлетвориться той поверхностной реформой, которую полагали адекватной более консервативные представители правящего класса. Штейн приступил к реализации программы, должной привести к отмене наследственного крепостного права в октябре 1807 года и учреждению местного самоуправления в городах в ноябре 1808 года и, как он надеялся, увенчаться основательной реформой центрального правительства и установлением некоей формы народного представительства, которая «гармонизирует дух нации и дух государственных учреждений»{108}. Шарнхорст и его коллеги из Военно-реорганизационной комиссии намеревались не только исправить выявленные в Йене недостатки, но и, по словам Шарнхорста, «поднять и воспламенить дух армии, сплотить армию и народ в более тесный союз и подвести его к особой и возвышенной судьбе»{109}.

Однако прежде рассмотрения всех этих далекоидущих планов комиссии требовалось посвятить свою энергию тому предмету, который представлял наибольший интерес для короля, а именно наказанию офицеров, нарушивших в недавней кампании прусский кодекс чести, капитулировав перед врагом без причины или без должного сопротивления. Дело это обещало быть мучительным и сложным, и комиссия, ввиду других стоявших перед ней задач, старалась в него не ввязываться. В этом она преуспела. После того как ее члены официально выступили за строгое наказание всех офицеров, признанных виновными в бесчестном поведении, король поручил анализ причин неудачи в Йенской кампании отдельной комиссии по расследованию. Работа этого органа затянулась до 1814 года, отчасти из-за трудностей с поиском свидетелей, отчасти из-за потери в ходе отступления армейских планов и документов. В конце концов, всего 208 офицеров были признаны виновными, в том числе все те, кто сдал крепости, за исключением Блюхера, капитулировавшего в Любеке только после того, как у него подошли к концу запасы продовольствия и боеприпасов. Кроме того, чистка недееспособных и отставных офицеров, о которой горячо писала печать сразу после поражения, была гораздо менее масштабной, чем нередко считается, и многим из обвиняемых в дезертирстве в 1806 и 1807 годах позволили восстановить репутацию в войне 1813 года{110}.

Реформаторы в комиссии были очень довольны тем, что избавились от этого аспекта военной реорганизации, поскольку их главный интерес заключался не в вынесении суждений об офицерском корпусе прошлого, а в улучшении качества офицеров будущего. Партия реформ в целом считала, что лучший способ добиться этого – положить конец аристократической монополии офицерского корпуса. Шарнхорст указывал, что прусское дворянство в прошлом не отличалось образовательным рвением или интересом к повышению военного мастерства, и подвергал критике теорию, упорными приверженцами которой были такие офицеры, как Йорк и Марвиц{111}, о том, что средний класс по темпераменту непригоден к военному делу{112}. Еще откровеннее своего начальника был Грольман. «Чтобы воевать, – писал он, – не обязательно принадлежать к особому классу. Меланхолическая вера в необходимость для защиты родины принадлежать к особому классу многое сделала для того, чтобы погрузить ее в нынешнюю бездну, и только противоположное начало может вновь ее вытащить»{113}. С этими взглядами был полностью согласен Штейн. Конечно, Пруссию из ее нынешнего крайне тяжелого положения спасет не класс юнкеров. «Чего можно ожидать, – писал министр, – от обитателей этих песчаных степей, от этих хитрых, бессердечных, заскорузлых, недоучившихся людей, на самом деле способных стать только капралами или счетоводами?»{114} Пришло время, утверждали он и другие реформаторы, открыть офицерский корпус для талантливых представителей среднего класса и сделать образовательный ценз решающим фактором для получения офицерского звания.

Несмотря на свою естественную антипатию к смелым нововведениям, в этом вопросе прямых препятствий на пути реформаторов король не ставил. Возможно, правда, тут сказалась его обида на поведение аристократии, в особенности офицерского корпуса, заставившая его отнеситесь к среднему классу с большей симпатией, чем можно было ожидать{115}. Грольману было предложено проработать детали новой системы отбора офицеров, и его усилия привели к приказу от 6 августа 1808 года, в котором говорилось: «Отныне притязание на должность офицера должно подтверждаться в мирное время знаниями и образованием, в военное время исключительной храбростью и сметливостью. Таким образом, из всего народа все лица, обладающие этими качествами, могут претендовать на самые высокие почетные должности в военных структурах. Все социальные предпочтения, существовавшие в военных структурах прежде, отменяются, и всякий, независимо от происхождения, имеет равные обязанности и равные права»{116}.

Чтобы претворить в жизнь эту радикальную декларацию, были изданы уставы, положившие конец системе, по которой юнкерам в возрасте 12 и 13 лет разрешалось служить капралами до тех пор, пока они не получали право на производство в офицеры. Отныне любой юноша, достигший 17 лет и прослуживший в строю три месяца, мог сдавать полковые экзамены на звание корнета (Portepeefahnrich), на каждый пехотный полк таковых полагались четырнадцать, а на каждый кавалерийский полк – восемь. Новая экзаменационная система применялась и для продвижения в более высокие чины. Прежде чем корнетов допускали к званию лейтенанта, им требовалось пройти повторный экзамен перед комиссией в Берлине, и предполагалось, – по крайней мере, первоначально – что все офицеры должны сдать экзамены перед повышением в звании{117}.

Офицеры старой закалки восприняли эти новшества с ужасом. Допуск буржуазии в офицерский корпус они расценивали как наступление на свой собственный класс и несправедливое лишение принадлежащих ему привилегий. Говорят, что, когда принц Вильгельм попытался защитить новые уставы, генерал Йорк вспылил и мелодраматично воскликнул: «Если ваше королевское высочество лишает наших прав меня и моих детей, какое основание остается для ваших собственных?»{118} Консерваторы, в том числе такие члены или бывшие члены комиссии, как Лоттум и Борстель{119}, считали, что упор на книжное обучение сделан опрометчиво, ибо «слишком много знаний убивает характер»{120}, и они, не колеблясь, намекнули королю, что сложная система экзаменационных комиссий разрушит тесные узы, которые всегда связывали государя и его офицеров. Эти доводы не остались без внимания, и уже в самом начале новой системы были сделаны важные оговорки. В инструкциях экзаменационным комиссиям указывалось, что «знания и ученость – не единственные качества, отличающие хорошего офицера, присутствие духа, быстрота восприятия, аккуратность, строгость в исполнении своих обязанностей и корректность в поведении – основные качества, которыми должен обладать каждый офицер»{121}. Несомненно, это была разумная мера защиты от чрезмерного акцента на знании книг, но она, безусловно, открывала возможности для злоупотреблений со стороны предвзятых экзаменаторов. Кроме того, королевский указ от марта 1809 года подтвердил право короля назначать командующих офицеров по своему усмотрению – напоминание реформаторам о том, что он не допустит уничтожения своих королевских прав{122}.

Эти поправки не могли, однако, изменить того факта, что реформаторы пробили в старой системе серьезную брешь. Открытие офицерского корпуса для среднего класса и новый акцент на образовательном цензе дополнили начатые Штейном реформы по снижению классовых барьеров и устранению социального неравенства. Консерваторы в то время были бессильны внести в новые уставы значительные изменения, поскольку память о Йене была еще остра, а потребность в умных офицерах очевидна. Таким образом, Шарнхорст сумел продолжить свои преобразования и дополнить августовский приказ 1808 года основательной реорганизацией военно-учебных заведений. К середине 1810 года все основные старые училища, за исключением кадетских училищ (Kadettenhauser) в Берлине и Потсдаме, были распущены. Вместо них в Берлине, Кёнигсберге и Бреслау были созданы новые военные училища с девятимесячным курсом для подготовки кандидатов в офицеры, предлагавшие «все, что требуется от тех, кто хочет быть офицером». Для «духовного совершенствования» офицеров в целом в Берлине была основана высшая военная академия – зародыш позднейшей Прусской военной академии, где небольшие группы избранных офицеров проходили трехгодичный курс обучения военным специальностям, включая математику, тактику, стратегию, артиллерию, военную географию, французский и немецкий языки, физику, химию, уход за лошадьми и управление столовой{123}. Старшие классы этой академии стали основным местом набора кадров для Генерального штаба, и именно в учебных подразделениях для будущих штабных офицеров впервые приобрели всеармейскую известность воспитанники Шарнхорста Клаузевиц и Тикдеман{124}. Эффект от этих изменений был не немедленным, но существенным. Надлежащему соотношению между книжной ученостью и воинскими качествами предстояло стать предметом горячих споров до конца века, тем не менее не может быть никаких сомнений в том, что реформы Шарнхорста значительно увеличили число хорошо образованных и культурных офицеров, и теперь стало не так модно подражать манерам Старого дессауеца.

Реформа офицерского корпуса была едва ли не самым успешным аспектом работы Военно-реорганизационной комиссии. Прогресс реформаторов в реорганизацию в эффективную боевую силу всей армии в целом продвигался медленнее, а их достижения впечатляли куда меньше. Разумеется, на то имелась веская причина. Структуру армии и механизм призыва пришлось полностью пересмотреть, поскольку вследствие фактического контроля Наполеона над континентом набор иностранцев стал невозможным, и Пруссия со значительно уменьшившейся территорией была вынуждена полностью полагаться на местные силы. Кроме того, было трудно установить предел численности постоянной армии, не зная, сколько разрешит Наполеон и сколько выдержит расшатанное финансовое положение государства. На протяжении 1807 и 1808 годов комиссия была вынуждена думать не о расширении, а о сокращении и действовала исходя из предположения, что страна может содержать армию из шести дивизий всех родов войск, а ряд приказов кабинета министров установил новые ограничения для пехотных, кавалерийских и артиллерийских частей. Однако эти планы изменили почти так же быстро, как составили, и новые штатные расписания пришлось полностью переработать в сентябре 1808 года, когда Наполеон по Парижскому договору установил для прусской армии общее ограничение в 42 000 человек. В результате от запланированной армии из шести дивизий пришлось отказаться в пользу состоящей из шести сводных бригад, в каждой из которых было семь-восемь батальонов пехоты, двенадцать кавалерийских эскадронов и три артиллерийские бригады{125}.

Парижский договор не только накладывал ограничения на численность постоянной армии, но и запрещал принятие чрезвычайных мер для национальной обороны или формирование гражданской гвардии{126}. Последнее условие ударило по реформаторам серьезнее, чем первое, и Шарнхорст, Гнейзенау и Грольман тщетно пытались склонить короля отказаться его принять, поскольку оно грозило сделать невозможным осуществление их планов по полной реформе системы призыва и созданию подлинно национальной армии. Гнейзенау, в частности, опасался, что договор усилит естественную робость короля и убедит его довольствоваться простой реорганизацией постоянной армии старого образца, той армии, которая, как он пренебрежительно писал, «внесла больше всего вклада в ослабление и вырождение народа, разрушение воинственного духа нации и чувства ее сплоченности, освободив другие слои общества от обязанности прямой защиты государства»{127}. Хотя в первые месяцы работы некоторые члены комиссии говорили о сохранении старой системы кантонов со всеми ее изъятиями, партия реформ – как члены комиссии, так и занимавшиеся гражданскими делами Штейн и обер-президент Шён, – заявили о необходимости твердо внедрять принцип всеобщей воинской повинности, и всех не призванных в постоянную армию молодых людей надо привлекать к службе в некоем народном ополчении. В меморандуме королю от 15 марта 1808 года комиссия единогласно рекомендовала применение принципа всеобщей воинской повинности, и в декабре того же года они разработали это предложение, рекомендуя всеобщую воинскую повинность для всех мужчин в возрасте от 20 до 35 лет. Они также рекомендовали не допускать никаких исключений любого рода, призыв в регулярную армию должен производиться по жребию, а также следует разработать планы создания действующего совместно с регулярной армией ополченческого резерва{128}.

Невозможно переоценить значение, придаваемое реформаторами этому аспекту своей работы. В письме, написанном после своего второго увольнения с должности, Штейн настаивал на том, что только союз постоянной армии и национального ополчения придаст актуальность «всеобщей ответственности за службу на войне, обязательной для всех слоев гражданского общества», и добавлял: «Только таким образом удастся воспитать гордый и воинственный национальный характер, вести изнурительные дальние завоевания и национальной войной противостоять сокрушительному нападению врага»{129}. Взгляды Штейна разделял Герман фон Бойен, корнетом слушавший лекции Канта в Кёнигсберге и впоследствии серьезно изучавший его философию{130}. Действительно, Бойену национальная армия представлялась «школой нации» будущего, обучающей служивших в ней граждан понятию долга и готовящей их к разумному участию в общественной жизни{131}. Для того чтобы этого добиться, Бойен уже давно доказывал необходимость отмены жестокой дисциплины в старой армии, и в первую очередь благодаря его влиянию и влиянию Гнейзенау в новых Военных уставах, опубликованных 3 августа 1808 года, отменялись телесные наказания за мелкие дисциплинарные нарушения и создавалась система военной юстиции, защищавшая отдельного солдата от произвола непосредственных начальников{132}. Новые уставы явно имели целью уменьшить отвращение к военной жизни тех классов, которые в прошлом были освобождены от воинской повинности, но теперь – в случае реформы – служили бы либо в постоянной армии, либо в национальном ополчении. Показательно, что в уставах прямо провозглашалось, что «в будущем каждый подданный государства, независимо от происхождения, будет обязан нести военную службу на условиях, которые еще предстоит определить»{133}.

Однако короля было легче уговорить подписать столь принципиальные декларации, чем побудить его претворить их в жизнь. В декабре 1808 года, когда комиссия, как уже говорилось, рекомендовала ввести всеобщую воинскую повинность, король не предпринял никаких действий. Фридрих Вильгельм не хотел, чтобы профессиональную армию заменила преимущественно состоящая из народа, и его несогласие поддерживали его финансовые советники, говорившие ему, что это разрушит государство. Нибур, например, выступал против из религиозных соображений, а провинциальные власти считали инициативу опасной французской идеей{134}. Что до планов национального ополчения, то король с самого начала относился к ним неодобрительно. История Англии и Франции убеждала его в том, что ополчение враждебно королевской власти, а кроме того, он опасался, что создание второй силы снизит престиж и в итоге эффективность постоянной армии. Парижский договор был ударом по реформаторам, поскольку давал королю дополнительный предлог для отказа следовать их программе, еще более серьезный удар их делу был нанесен в ноябре 1808 года, когда Наполеон снова вмешался в дела Пруссии и заставил отстранить от должности Штейна. Падение этого неукротимого борца за основные реформы обрадовало сердца консерваторов, таких как Йорк, который написал: «Одна безумная голова уже отрублена, оставшийся змеиный клубок (NatterngeschmeiB) умрет от собственного яда»{135}. Пророчество оказалось преждевременным, однако влияние реформаторов действительно пошло на убыль. Они и вправду не добились немедленного прогресса в реализации своих планов по внедрению всеобщей воинской повинности или национального ополчения. До 1813 года оставалась в силе старая кантональная система со всеми традиционными недостатками, а для создания дополнительных народных формирований никаких шагов не предприняли.

Сохранение кантональной системы не только воспрепятствовало реализации главных целей реформаторов, но и сделало невозможным сколько-нибудь заметное увеличение численности армии. После 1807 года, а в особенности после 1809 года предпринимались попытки нарастить численность войск, в первую очередь применяя так называемую систему Крильмпера, по которой каждая рота или эскадрон ежегодно выпускали установленное число обученных людей и заменяли их неподготовленными новобранцами. Вера в то, что эта схема возникла как обход условий договора с Францией и благодаря ей удалось обучить тайную армию численностью 150 000 человек, уже давно разоблачена как патриотическая легенда{136}. Система Крильмпера, впервые предложенная Шарнхорстом в июле 1807 года, была разработана исключительно для подготовки пополнения к войне, до 1809 года она не применялась ко всей армии, а в 1811 году была свернута, оказавшись гораздо менее эффективной, чем предполагали. К началу войны в 1813 году прусская армия с обученным резервом насчитывала всего 65 675 солдат и офицеров{137}.

Тем не менее из всего этого не следует делать вывод, что реформаторы ничего не добились. Хотя их желание сформировать подлинно национальные вооруженные силы остановили, им, как минимум, удалось заложить основы, на которых те могли быть созданы в будущем. Более того, такие реформы, как открытие доступа в офицерский корпус буржуазии и ревизия военной юстиции, вдохновленные той же философией, что и штейновские реформы гражданского управления, были благосклонно встречены широкой общественностью и способствовали смягчению народного гнева против государства и армии, сильного, как никогда, после Йены. Реформаторам хватило реализма для понимания того, что теперь им следует ждать дальнейшего развития событий, в надежде, что растущее высокомерие Наполеона и усиливающееся народное недовольство французскими поборами заставят короля отказаться от осторожного курса и снова взяться за оружие. А после этого они были полны решимости убедить его довести до завершения столь успешно начатое в 1807 и 1808 годах дело и создать народную армию, на которую они возлагали такие большие надежды.

Помимо этого, Шарнхорст и его коллеги имели все основания для удовлетворенности, поскольку в существующих вооруженных силах они добились значительных улучшений в области технической эффективности. Критическим взглядом было изучено основное вооружение и снаряжение армии, от обмундирования до боеприпасов. Предпринимались неустанные попытки улучшить снабжение и повысить эффективность стрелкового оружия и артиллерии, удалось создать новые литейные заводы для производства оружия, хотя темпы производства неизменно сильно сдерживало шаткое финансовое положение государства. В области тактики предприняли серьезные усилия для взятия на вооружение французской практики, написали новые учебные пособия, где особое внимание уделялось применению легких войск, тактике колонн и взаимодействию на поле боя всех родов войск. Относительно последнего введенная после французского договора 1808 года бригадная организация позволила пехотным и кавалерийским частям проводить совместные учения и привыкать к взаимодействию в полевых условиях, чего столь явно не хватало в 1806 году, возможной стала также полная реорганизация служб снабжения, а распределение и учет снабжения теперь были централизованы под руководством недавно созданного военного комиссариата с представителями в каждой из шести бригад{138}.

По общему мнению, самым важным из этих технических нововведений было учреждение в марте 1809 года нового военного министерства. В этом, как и во многих военных реформах, следует отметить влияние Штейна, и новое ведомство в некотором смысле выросло из кампании этого министра против безответственного правительства и разрастания функций государственной администрации. В меморандуме от 23 ноября 1807 года Штейн рекомендовал объединить всю администрацию государства под руководством пяти министерств, ответственные главы которых должны образовать государственное министерство и подчиняться непосредственно королю. Он настаивал, что одним из этих министерств должно быть военное министерство, способное объединить под своим контролем все военные вопросы{139}. Король, всегда больше откликавшийся на планы реформ, касавшиеся гражданской администрации, чем на проекты, затрагивающие его военные прерогативы, ждал восемь месяцев, прежде чем дать предварительное одобрение этой идеи, и лишь в декабре 1808 года были изданы определенные указы о создании военного министерства.

В этих указах говорилось, что новое министерство будет иметь полномочия «надо всем, что относится к вооруженным силам и их структуре, созданию и содержанию и… всем, что до сих пор входило в юрисдикцию Высшей военной коллегии, Военного департамента Генеральной директории, провинциальных военных складов Силезии и Пруссии, а также Генерал-интендантства…»{140}. Новое министерство делилось на два департамента: общий военный департамент (Allgemeine Kriegsdepartement) и военно-экономический департамент (Militar Okonomiedepartement). Первый департамент, призванный заниматься всеми вопросами управления и командования, состоял из трех отделов, первый занимался вопросами личного состава, включая продвижение по службе, оплату, награды, правосудие и увольнение, второй – обучением, образованием, военными планами и мобилизацией, а третий – надзором за артиллерией, инженерным делом, укреплениями, артиллерийским вооружением и испытанием изобретений. Военно-экономический департамент с четырьмя отделами должен был заниматься всеми вопросами финансов и снабжения{141}.

Характерно, что, дав добро, король отказался от необходимого для завершения реформы последнего шага. Несомненно опасаясь предоставить слишком большую власть в военных делах какому-либо одному лицу{142}, он отказался назначить военного министра. Вместо этого Шарнхорст был назначен главой общего военного департамента (Allgemeines Kriegsdepartement), с дополнительной должностью начальника Генерального штаба, а консерватор граф Лоттум – начальником военно-экономического департамента (Militar Okonomiedepartement). Обоим офицерам было предоставлено право совещаний непосредственно с королем и общения, когда это необходимо, с другими министерствами и главами ведомств.

Хотя до 1814 года военное министерство не было объединено под руководством одного министра, осторожность короля большого вреда не нанесла. После того как в марте 1809 года министерство начало функционировать, в нем доминировала личность Шарнхорста, и два ведомства, похоже, дружно работали вместе. Естественно, что командующие генералы, в мирное время находившиеся в подчинении министерства, возмущались новым учреждением{143}, и, действительно, на протяжении всей своей долгой истории до 1918 года военное министерство вынуждено было, не всегда с успехом, бороться за свои полномочия и самое свое существование. Однако в рассматриваемый период его позиции не подвергались серьезному сомнению, и ему было дозволено придать военной структуре такую степень единства, которая была неведома при старом режиме. Конкурирующие ведомства, чьи раздоры прямо способствовали хаосу в Йене, исчезли или были подчинены новому министерству. Таким образом, функции всемогущего генерал-адъютанта были переданы первому отделу Главного военного ведомства во главе с Грольманом, старый штаб генерал-квартирмейстера передал свои обязанности второму отделу этого департамента, первым начальником этого отдела был Бойен, а Высшая военная коллегия и Военный департамент полностью исчезли{144}. Эта централизация сама по себе была обнадеживающим предзнаменованием будущего. Тем более что по условиям учреждения новое министерство должно было работать в постоянном взаимодействии с остальными четырьмя министерствами, а его министр должен был входить в состав центрального государственного министерства. При правильном подходе это означало, что военное дело больше не будет отдельной сферой, изолированной от других сторон государственного управления. Реформаторы считали, что это также ускорит наступление дня, когда будет преодолена пропасть между армией и гражданским обществом.

Победа над Наполеоном

В апреле 1809 года давно копившиеся разногласия между Австрией и Францией достигли апогея, австрийские войска ворвались в Баварию, а их командующий, эрцгерцог Карл, призвал всех немцев поднять знамя свободы и отбросить французского императора за Рейн{145}. Реакция в Пруссии была немедленной и страстной, и если искать первый ощутимый результат программы реформ 1807–1809 годов, то его, вероятнее всего, можно обнаружить в проявившемся теперь желании войны. От равнодушной пассивности, которой были отмечены последствия йенской катастрофы, практически не осталось и следа. В самой армии как реформаторы, так и крайние консерваторы считали, что Пруссия, несмотря на все еще существующие в армии недостатки, должна воспользоваться этой возможностью. Такие в прошлом противники реформ, как Калькройт и Борстель, открыто призывали к интервенции, а Марвиц и Кнезебек предлагали свои услуги Австрии{146}. Стремление к войне не ограничивалось армейскими кругами. Те патриоты, кто подобно Арндту и Фихте{147} обращались с воззваниями к широкой публике, были встречены с энтузиазмом, и, когда майор фон Шилль по собственной инициативе повел отряд из ста гусар с берлинского парадного плаца для атаки на Вестфальское королевство{148}, его обреченная на поражение экспедиция вызвала такую бурю эмоций, что Борстель предупредил короля, что наказание непокорного офицера вполне может вызвать революцию в Берлине{149}.

Лидеры партии реформ пытались убедить короля воспользоваться состоянием общественного мнения. Шарнхорст не только настаивал на немедленном союзе с Австрией, но и предложил новый план введения принципа всеобщей воинской повинности – план, по которому будут предприняты немедленные шаги для пополнения постоянной армии подготовленным резервом, состоящим из бывших солдат, и ряда добровольческих егерских батальонов, сформированных из представителей имущих классов, способных экипироваться самостоятельно{150}. Однако Фридрих Вильгельм к подвигам не стремился. Вердикт Лемана содержит немалую долю правды о том, что в этом кризисе в судьбе своей страны король действовал как человек, «полностью убежденный в превосходстве противника, испорченности своего народа и некомпетентности своих советников и командиров»{151}. Он вступил в сношения с австрийским правительством и, видимо, давал обещания поддержки, но они всегда зависели от гарантий, которых в 1809 году никто дать не мог. Король хотел убедиться, что Россия не будет возражать против прусской интервенции, что Британия эффективно поддержит это предприятие, а Австрия и Пруссия действительно смогут победить Наполеона. В глубине души он ни во что из этого не верил, а потому не собирался ни вступать в войну, ни реализовывать какие-либо планы Шарнхорста. Даже неудача Наполеона в Асперне не смогла вывести его из страшного оцепенения, а когда Ваграм положил конец всем большим надеждам 1809 года, реакция Фридриха Вильгельма была ближе к удовлетворенности собой, чем к замешательству. Однако патриотов исход войны потряс и обескуражил. Старый Блюхер, защитник Любека, пообещавший королю, что с 30 000 солдат изгонит французов из Германии, в гневе удалился в свой штаб в Штаргаарде, и вскоре распространились тревожные слухи о том, что старый воин помешался рассудком и считал себя беременной слонихой{152}. Гнейзенау ушел из армии, хотя продолжал служить государству в качестве тайного агента и совершал миссии в Лондоне и Петербурге. Грольман, во время короткой кампании служивший в австрийской армии штабным офицером, отправился в Англию, а весной 1810 года вступил в недавно сформированный иностранный легион в Испании, где прослужил с отличием до 1812 года{153}.

Это разочарование усилилось в 1810 и 1811 годах, когда Наполеон, оказывая давление в других сферах, принялся увеличивать поборы в Пруссии. В январе 1810 года император категорично потребовал выплаты контрибуции по договору от 8 сентября 1808 года. Он заявил, что если прусское правительство не желает взамен контрибуции уступить провинцию Силезия, то ему лучше быть готовым собрать деньги, сократив прусскую армию до королевской гвардии в 6000 человек. Последовавший за этим кризис привел к падению министерства, выступившего – благодаря энергичной борьбе Шарнхорста – с предложением о том, что уступка хотя бы части Силезии предпочтительнее полного уничтожения армии, а в итоге Силезию тоже удалось отстоять, когда назначенный в июне канцлером Гарденберг сумел убедить представителя императора, что необходимые деньги соберут без промедления{154}. Тем не менее кризис практически похоронил надежды патриотов. Финансовые меры Гарденберга серьезно сократили средства на армию, а его административные реформы вызвали определенные внутренние разногласия и споры, разрушившие единство и оптимизм прошлого года{155}. Более того, хотя Наполеон уступил, прежде он потребовал жертвы, и Шарнхорст был вынужден уйти в отставку с поста главы общего военного департамента, событие, которое ослабило единство и волю этого органа, хотя Шарнхорсту было разрешено продолжать надзор за живой силой и инженерными делами.

Наконец, эмоциональные бури, наполнившие 1810 год, вместе с внезапной смертью жены повергли короля в состояние фаталистической покорности ударам судьбы. Сама королева незадолго до смерти писала: «Мне становится все яснее, что все должно было произойти так, как оно пришло. Промысел Божий возвещает новый век и иной порядок вещей, ибо старый себя изжил… Мы почивали на лаврах Фридриха Великого, владыки своего века, создавшего новую эпоху. Мы не шагали с ней в ногу, и она прошла мимо нас…Совершенно ясно, что все, что происходило и происходит… это только начало пути к лучшей цели. Но эта цель кажется далекой, нам, видимо, до этого не дожить. Как Бог даст! На все воля Его!»{156}

Убитый горем потери, Фридрих Вильгельм принял эту философию как свою собственную и, обратившись за утешением к религии, казался безразличным к судьбе своей страны{157}.

Такое отношение короля на протяжении 1811 года привело реформаторов в отчаяние. Именно в этом году стали очевидны первые явные признаки возможного разрыва между Францией и Россией, и партия реформ отреагировала на это так же, как на австрийскую войну 1809 года. Они снова призвали короля санкционировать планы по мобилизации всех людских резервов Пруссии. Главным их представителем в этом деле выступил Гнейзенау, герой осады Кольберга в 1806 году и человек, пришедший к выводу, что Пруссию спасет только массовое восстание народа, который, спасши государство, будет иметь право на конституцию и все другие привилегии представительного правления. Летом 1811 года Гнейзенау составил красноречивый и подробный меморандум королю, призывая его при первых признаках войны между Францией и Россией призвать народ под знамена. На полях этого документа король написал два комментария: «Никто не придет!» и «Красиво – как поэзия!» Уязвленный последней заметкой, Гнейзенау писал: «Религия, молитва, любовь к своему правителю, любовь к Отечеству – все это не что иное, как поэзия. Нет подъема сердца, не созвучного поэзии. Человек, который действует только по холодному расчету, становится закоренелым эгоистом. На поэзии основана безопасность трона»{158}. Фридрих Вильгельм III, похоже, не ответил.

Однако на пути реформаторов стоял не только король. Гарденберг тоже отнюдь не был убежден в целесообразности их проектов. Хотя в реакционных кругах считалось, что новый канцлер принадлежит к той же партии, что и Штейн, Шарнхорст и Гнейзенау, на самом деле его позиция резко отличалась от их взглядов. Он гораздо меньше верил в массы, чем, например, Гнейзенау, и поэтому идея вооруженного народа была для него менее привлекательной. Кроме того, его главный интерес лежал в области иностранных дел, в которой его талант был сопоставим с талантом Меттерниха и Талейрана, и его видение было острее, а чувство реальности точнее, чем у партии реформ. Его желание освободить Пруссию от французского ига сдерживалось нежеланием заменить французское доминирование в Центральной Европе русским, и он не хотел объединять судьбы Пруссии и России, пока не удостоверится в окончательных намерениях царя. Таким образом, на протяжении второй половины 1811 года Гарденберг действовал осторожно, и, пока Шарнхорст получил полномочия вести переговоры с русскими, канцлер исследовал преимущества военного союза с Наполеоном, одновременно употребляя свое влияние против любых планов мобилизации{159}.

К концу осени франко-русские отношения ухудшились до крайности, и обе страны начали оказывать давление на прусское правительство. Наполеон настаивал на том, чтобы Пруссия либо вступила в Рейнскую конфедерацию, либо заключила безоговорочный наступательно-оборонительный союз с Францией. Царь, со своей стороны, обещал защитить Пруссию от последствий отказа от французских условий. Вынужденный выбирать между альтернативами, Гарденберг связал свою судьбу с партией реформ и посоветовал заключить союз с Россией. К сожалению, короля это запоздалое обращение не убедило, и, к ужасу реформаторов и большей части армии, он в ноябре 1811 года решил подчиниться Наполеону и заключить желаемый императором союз.

Ратифицированный в марте 1812 года франко-прусский договор как бы делал бессмысленным все, что предпринималось для усиления армии с 1807 года. Важнейшим его положением было то, что Пруссия в случае франко-русской войны снабдит императора вспомогательной армией численностью 20 000 человек, однако были и другие пункты, которые казались не менее постыдными. Без согласия Наполеона в Пруссии не разрешались никакие приказы о мобилизации или передвижения войск, две прусские крепости должны были быть немедленно заняты французскими частями и восстанавливались все суровости французской оккупации. Последствия пакта оказались полностью деморализующими. Триста прусских офицеров – почти четверть офицерского корпуса – с отвращением подали в отставку, а среди оставивших королевскую службу были Бойен и Клаузевиц. Последний офицер писал о договоре: «Должен признаться, я считаю, что позорное пятно трусливой капитуляции никогда не сотрется, что эта капля яда в крови народа передастся потомству и искалечит и подточит энергию последующих поколений»{160}. Шарнхорст также просился в отставку, и, хотя по настоянию Гарденберга ему отказали, лидер военных реформаторов уступил свой пост начальника Генерального штаба полковнику фон Рауху и удалился в Бреслау, где нашел множество своих недовольных учеников и где томясь от нетерпения в добровольной ссылке, также жил Блюхер{161}.

Однако уныние бреслауского кружка продолжалось недолго. При поддержке подневольного корпуса прусских войск под командованием Йорка Наполеон в июле вторгся в Россию. К декабрю его дезорганизованные силы отступили через Восточную Пруссию, и Пруссии представился великий шанс.

Ожидать, что король поймет это сразу, не приходилось. Его дворец в Берлине находился далеко от места французской катастрофы, и ясно, что он не верил сыпавшимся на него восторженным донесениям. Фридрих Вильгельм III и в самом деле, казалось, верил исключительно в гений Наполеона, и, не в силах забыть, что за Асперном последовал Ваграм, он не позволил министерствам предпринять что-либо, дабы воспользоваться неудачами французов. Однако теперь власть событиями была вырвана из рук суверена. 30 декабря генерал Йорк, действуя исключительно на свой страх и риск, заключил с командующим наступающими русскими войсками Тауроггенскую конвенцию, вывел из боя свой вспомогательный корпус и объявил о его нейтралитете{162}.

И прежде чем пораженный король успел дезавуировать это действие, в Восточную Пруссию в качестве агента русского двора прибыл Штейн, договорился с Йорком о созыве восточнопрусского ландтага и убедил этот орган мобилизовать ландвер из всех способных держать оружие мужчин в возрасте от 18 до 45 лет для защиты провинции от французских репрессий{163}.

После этого пути назад не было. Король перенес резиденцию из Берлина в Бреслау, где партия реформ была на подъеме, и почти сразу же назначил комитет, в котором заправлял Шарнхорст, дабы как можно быстрее увеличить вооруженные силы Пруссии. Первые приказы этого органа всего-навсего мобилизовали постоянную армию в полном составе, увеличили число полков и распределили обученных людей по новым частям. Однако 3 февраля реализовали первый из давно чаемых реформаторами шагов, когда было дано разрешение на формирование добровольческих егерских отрядов и было сделано первое обращение к имущим классам, прежде освобожденным от воинской повинности. Наконец, 9 февраля всеобщая воинская повинность стала реальностью, когда на время войны отменялись все существующие послабления. Когда 17 марта король указом объявил о создании ландвера по восточнопрусскому образцу, куда призывались все не служившие в регулярной армии или егерях мужчины в возрасте от 17 до 40 лет, а месяц спустя эдикт о ландштурме возлагал на всех ранее не призывавшихся мужчин ответственность за оборону дома, а при необходимости партизанскую войну, мечта реформаторов о вооруженном народе наконец-то претворилась в жизнь{164}.

В январе и феврале, когда издавался первый из этих указов, цель поспешной мобилизации еще не была ясна. Пруссия отказалась от своих обязательств перед Наполеоном без какого-либо формального соглашения с Россией, и ее юридическое положение приближалось к нейтральному статусу. Однако в умах тысяч хлынувших в прусские городки добровольцев сомнений не было, они знали, что их цель – сражаться с Францией, и их единодушие увлекло за собой короля. В действительности Фридрих Вильгельм III на краткий миг поиграл с идеей вооруженного посредничества между Францией и Россией и фактически направил в русский штаб специальную миссию, которую Штейн с трудом дезавуировал{165}. Однако то было последним колебанием перед погружением. 27 февраля был заключен военный союз с Россией, 16 марта Фридрих Вильгельм объявил войну Наполеону; а на следующий день он издал знаменитую речь «К моему народу», где впервые в истории Пруссии монарх объяснил народу веские причины жертв, которые он в настоящий момент должен от того потребовать{166}.

Испытательным полигоном работы реформаторов была так называемая освободительная война, и в ее ходе эта работа была признана хорошей. В 1813 году Пруссия отправила на поле боя примерно 280 000 человек, что составляло около 6 процентов всего ее населения, – бремя невыносимое без тотальной мобилизации, на которой настаивали Шарнхорст и его коллеги. Процент от этого общего числа, который представлял обученную армию, был относительно небольшим, в марте 1813 года войска первой линии насчитывали всего около 68 000 солдат и офицеров, и эти полностью обученные части были сильно истощены в первых сражениях при Грос-Гёршене и Баутцене{167}. Однако вскоре добровольные егерские отряды показали свою ценность как резервуары пополнения офицеров, а ландвер, после некоторого первоначального замешательства и народного сопротивления призыву жителей Силезии, всегда освобождавшихся от службы, не только восполнял потери в строю, но и предоставил средства для быстрого увеличения общей численности{168}. Более того, все достигалось без ущерба для первоначального характера ландвера как отдельного ополчения. При реорганизации вооруженных сил в период июньского перемирия 1813 года категорически отвергли предложения о добавлении небольшого количества рекрутов ландвера в линейные части, в какой-то степени вследствие ревнивого желания короля сохранить профессиональный дух своей линейной армии, но также и потому, что такие реформаторы, как Бойен, хотели сберечь уникальность ландвера как народной армии с собственным командованием и собственными зарождающимися традициями. Таким образом, из ландвера сформировали полки с отдельными знаками различия и формой, и они сражались бок о бок с линейными полками. К середине 1813 года ландвер насчитывал тридцать восемь пехотных и тридцать кавалерийских полков и достигал численности около 120 000 человек. Без этого пополнения постоянных сил Пруссия не смогла бы сыграть столь видную роль в последующих кампаниях{169}.

Сложнее установить, в какой степени деятельность реформаторов повлияла на психологический настрой прусского народа на войну. О народном энтузиазме 1813 года написано много, и многое из написанного явно преувеличено, однако то, что наблюдался резкий контраст с настроениями 1806 года, сомнений не вызывает{170}. Сам король был явно удивлен откликом на его послание и потоком добровольцев, явившихся на призывные пункты. Несомненно, главным мотивом этого патриотического подъема явилась ненависть к Франции, однако стоит отметить, что военный энтузиазм превалировал среди образованной буржуазии, которая в 1806 году была наиболее апатичной. Ввиду этого разумно сделать вывод, что реформы, которые были в первую очередь рассчитаны на успокоение буржуазии и ее примирение с армией, достигли своей цели.

Нет никаких сомнений в том, что эффективность вооруженных сил, выступавших теперь против Наполеона, выиграла от работы Шарнхорста. Если в первые месяцы боев их артиллерия была слаба и они ощущали нехватку стрелкового оружия и боеприпасов, то этот недостаток компенсировался превосходством командования. Командующие генералы – Блюхер, Йорк, Клейст и Бюлов – не страдали от сомнений и недостатка мужества, которые подкосили верховное командование в 1806 году и не чуждых некоторым их союзникам в 1813 году, а нижестоящие офицеры, благодаря реорганизации офицерского корпуса, в целом доказали, что готовы проявлять инициативу и не боятся ответственности. Пожалуй, самой примечательной чертой новой армии на протяжении всей кампании была превосходная работа штаба. Впервые в истории армии ко всем командующим генералам и командирам корпусов прикомандировали уполномоченных штабных офицеров: к Блюхеру – Гнейзенау, к генералу фон Бюлову – Бойена, к Клейсту – Грольмана, к Йорку – Рауха, к Тильману – Клаузевица, к Цитену – Райхе и к корпусу Тауэнцина – Ротенбурга, и по большей части их хорошо принимали и с ними постоянно советовались. Йорк, правда, приветствовал своего начальника штаба, полковника фон Рауха, словами: «Мне начальник штаба не нужен, хотя, если он мне понадобится, я всегда предпочел бы вас», а начальник штаба Цитена горько жаловался, что ему нечего делать{171}. Однако эти случаи терялись на фоне успехов работы со своими командирами Грольмана и Бойена, а также вдохновенного сотрудничества Блюхера и Гнейзенау. Блюхер, осознававший как свои недостатки, так и гениальность своего начальника штаба, полагался на суждение Гнейзенау безоговорочно, и в его словах при получении после войны почетной степени в Оксфорде была лишь доля шутки: «Ну, если мне надлежит стать доктором, Гнейзенау вы обязаны, по меньшей мере, произвести в аптекари, потому что мы всегда были вместе»{172}.

Именно Гнейзенау сменил Шарнхорста на посту начальника Генерального штаба, когда лидер партии военных реформ встретил трагическую смерть в результате ранения, полученного в Грос-Гёршене. Выбор был удачным, поскольку Гнейзенау единственный из реформаторов обладал военным талантом своего великого начальника, а его стратегическое чутье воистину сопоставимо с наполеоновским{173}. Подобно Шарнхорсту, он никогда не сомневался в том, что интеллект вносит столь же весомый вклад в победу, как и храбрость, и настаивал, чтобы штабные офицеры разделяли ответственность за оперативные решения, принимаемые их командирами. Эта настойчивость и готовность Гнейзенау поддержать своих штабных офицеров в спорах с командующими генералами укрепили позиции Генерального штаба и придали ему дух, который тот не утратил до времен Гитлера. Не менее примечательны и другие достижения Гнейзенау во время войны с Францией. Ему принадлежит заслуга разработки прусской техники командования, отличающейся ясной и всеобъемлющей формулировкой цели, но всегда оставляющей место для личной инициативы и свободы действий. Наконец, именно его дух внушил армии в этих кампаниях 1813и 1814 годов предпочтение стратегии войны на полное уничтожение – уклонение от маневренной войны и постоянный поиск возможности уничтожить силы противника, – чему, по формулировке Клаузевица, предстоит доминировать в прусской военной мысли на протяжении XIX века{174}.

С началом боевых действий партия реформ столкнулась с новыми проблемами и с новыми противниками. Возрождение Наполеона после русской катастрофы было быстрым и мощным, и в первых столкновениях с ним, при Грос-Гёршене и Баутцене, русские и прусские союзники имели основания полагать, что не смогут одержать над ним окончательной победы без дополнительной поддержки. Потому усилились попытки заручиться австрийской помощью, и, хотя в конце концов они увенчались успехом, присоединение к кампании Австрии привело к важнейшим военным и политическим осложнениям. Ибо Австрия под предводительством Меттерниха вела войну не с националистическим пылом 1809 года, а с холодным расчетом, напоминающим кабинетные войны XVIII века{175}. Бурный энтузиазм прусских патриотов и их нетерпеливое желание продвинуться к воротам Парижа не нашли отклика в Вене. Меттерних стремился восстановить баланс сил XVIII века, он опасался результатов полного разгрома французов, у него были видения непомерных послевоенных требований России и, возможно, попытки Александра посадить на трон Франции шведского сателлита, и его раздражал подъем национализма в Пруссии{176}. Его осторожность и осмотрительность нашли отражение в стратегии австрийского фельдмаршала принца Карла цу Шварценберга, ставшего главнокомандующим союзными армиями после вхождения в коалицию Австрии. Таким образом, хотя осенняя кампания 1813 года принесла столь воодушевляющие триумфы, как битва Гнейзенау на Кацбахе, победа Клейста при Ноллендорфе и наступление Блюхера на Эльбе, она также была отмечена постоянными препирательствами между союзниками и фатальным недостатком кооперации в решающие моменты.

Равным образом, когда в октябре 1813 года союзники нанесли сокрушительное поражение Наполеону под Лейпцигом, возможность быстрого преследования его дезорганизованной армии не была задействована в полной мере, и в последующие месяцы альянс союзников быстро деградировал{177}. В феврале 1814 года, когда союзники стояли у границ Франции, Шварценберг настаивал на том, что пришло время отступить и заключить мир, а Меттерних приводил доводы в пользу преимуществ оставить Францию в ее естественных границах, а Бонапарта – на троне. На этом критическом этапе штаб Блюхера – уже подозрительный в глазах австрийцев как «гнездо якобинцев» – отчаянно боролся за продолжение войны, а Грольман заслуживает похвалы за то, что убедил царя и Фридриха Вильгельма санкционировать объединение сил Блюхера и Бюлова и позволить им начать собственное наступление{178}. Это решение, в конце концов, вынудило возобновить общее наступление, однако не устранило политических разногласий внутри коалиции. Только когда непримиримость Наполеона в Шатийоне продемонстрировала тщетность переговоров с ним, австрийцы уступили убедительным аргументам лорда Каслри, заключили Шомонский договор и приняли военный план Гнейзенау{179}. После этого цель, к которой стремились прусские реформаторы, была быстро достигнута. В марте союзные армии вошли в Париж, Наполеона взяли под стражу, а Штейн со вздохом мрачного удовлетворения мог сказать: «Этот парень свергнут»{180}.

Замечание было по сути верным, несмотря на то что корсиканцу оставалось сделать еще одну попытку. Отчаянная авантюра Ста дней заставила союзные армии вернуться на поле боя в 1815 году, и сотрудничество между Блюхером и Гнейзенау, а также воля прусских рекрутов снова подверглись испытанию. Однако Линьи и Ватерлоо лишь подтвердили прежний результат, еще раз доказав достоинства работы, начатой в 1807 году Шарнхорстом.

Период Бойена и конституционный кризис 1819 года

Реформаторы хорошо послужили своей стране, и, когда Наполеон был надежно заточен на острове Святой Елены и боевые действия наконец завершились, это признал король. В дополнение к встречающему их повсеместно народному преклонению Блюхер, Гнейзенау, Бойен, Грольман и другие получали формальные почести, денежное вознаграждение, соответствующее повышение в звании и почетные и ответственные государственные должности.

Дарование этих наград, однако, не могло скрыть того факта, что их отношения с королем были несколько натянутыми. Этот факт не сулил ничего хорошего для сохранения изменений, которые они произвели в прошлом, или для завершения их программы посредством базовой конституционной реформы.

Дело в том, что, даже выигрывая для короля битвы, реформаторы не слишком старались снискать расположение своего государя, ав 1814и 1815 годах их поведение часто его раздражало и пугало. Настаивание Блюхера и Гнейзенау на собственном военном плане во время межсоюзнического кризиса в феврале 1814 года, в конце концов, обернулось благом, однако жесткая манера, в которой они ратовали за свое дело, и их грубый отказ в нескольких случаях выполнять приказы Генерального штаба вызывали тревогу. Это смутно отдавало неподчинением и неприятно напомнило королю восстание Шилля в 1809 году, о чем он хотел забыть{181}.

Во время мирных переговоров в Вене их отношения ухудшились еще сильнее. Они резко раскритиковали процедуру переговоров и тактику прусских представителей – Бойен действительно по весьма пустячному поводу дрался в Вене на довольно глупой дуэли с Вильгельмом фон Гумбольдтом{182}, – и им явно претили заключенные территориальные договоренности. Исполненные националистического рвения, они отстаивали планы объединения Германии, в которых король заинтересован не был, или продвигали нереалистичные, по его мнению, планы прусской гегемонии в Северной Германии{183}. Они не только настаивали на том, чтобы Пруссии дозволили аннексировать всю Саксонию, но и были готовы вести новую войну против Австрии, дабы обеспечить себе это территориальное приращение. Действительно, в конце 1814 года Гнейзенау, Бойен и Грольман подготовили планы подобной войны и утверждали, что Британия будет бездействовать, а Россия и Вюртемберг окажут активную помощь, в то время как прусская армия разрушит Австрию и перестроит Германию{184}.

Эти фантазии грубо разбились вдребезги, когда в январе 1815 года Австрия заключила тайный союз с Францией и Великобританией, а два месяца спустя воинственность прусских солдат была отвлечена попыткой Наполеона вернуть себе власть. Но даже после кампании 1815 года и после того, как мирная конференция завершила работу, партия реформ продолжала создавать трудности. В ноябре, например, Блюхер категорически отказался подчиниться приказу об эвакуации из Франции, потому что он считал, что некоторые крепости должны быть сначала сданы Пруссии в качестве залога, и уступил он только после того, как Гарденберг официально пожаловался королю на его непокорство{185}.

Против этих действий король возражал бы при любых обстоятельствах, однако у него имелся дополнительный повод для раздражения, поскольку они вызвали неблагоприятные отзывы за границей. В частности, с серьезным подозрением к прусской политике начали относиться австрийцы, и Фридрих фон Генц сообщал Меттерниху, что Пруссия явно стремится уничтожить австрийское влияние в Германии{186}. Но Австрия была в этом не одинока. Поговаривали, что нездоровым влиянием прусских военных реформаторов был обеспокоен царь, якобы сказавший своим генералам: «Возможно, когда-нибудь нам придется прийти на помощь королю Пруссии против его армии»{187}. Отношение Британии к Пруссии также стало холодно-сдержанным, а в декабре 1815 года Каслри писал своему посланнику в Берлин{188}: «При всей этой приверженности и благодарном восхищении поведением этой страны [т. е. Пруссии] и ее армии в войне, я, признаться честно, смотрю на тенденции их политики с большим беспокойством. Несомненно, сегодня происходит сильное брожение во всем государственном устройстве, представления о правительстве господствуют крайне свободные, если не подлинно революционные принципы, а армия никоим образом не подчиняется гражданским властям».

Король не мог не чувствовать это растущее похолодание в других столицах. Гарденберг предупреждал его, что позиция армейских не укрепляет положения Пруссии, а поскольку Фридрих Вильгельм хотел сохранить уважение и дружбу своих собратьев-правителей, он стал все критичнее относиться к Гнейзенау и тем, кто разделял его взгляды. Еще до окончания военных кампаний он признался английскому военному наблюдателю, что Гнейзенау себе же во вред слишком умен, а его генерал-адъютант фон дем Кнезебек писал Поццо ди Борго в октябре 1815 года, что король обеспокоен влиянием на кабинет министров Гнейзенау и его соратников и полон решимости от них избавиться{189}.

Эта перемена в настроении короля сыграла на руку всем тем, кто считал, что Штейн и Шарнхорст «принесли в страну революцию», и полагал, что гражданские и военные реформы приведут к разрушению монархии и к войне неимущих против имущих{190}. Оппозиция эта существовала давно – так называемый Клуб Перпонхера, где встречались и критиковали идеи Шарнхорста такие люди, как Калькройт, Ягов и Йорк, был основан зимой 1807/08 года{191}, а «Христианско-Немецкое застольное общество» (Christlich-deutsche Tischgesellschaft), кружок офицеров, землевладельцев, профессионалов и литераторов, агитировал против всех реформ с 1811 года{192} – но она никогда не имела заметного влияния. Теперь под руководством министра полиции принца Витгенштейна и герцога Карла фон Мекленбурга она стала брать верх.

Тем не менее торжество реакции было процессом постепенным. В 1814и 1815 годах положение реформаторов еще казалось прочным, а устойчивость реформ несомненной. В июне 1814 года, например, король не только закрепил административную реформу 1809 года, но и завершил объединение военного министерства. Двоичной структуре этого органа был положен конец, старые общий военный и военно-экономический департаменты были распущены, и создано единое объединенное министерство, в ведении которого находились все аспекты военного управления{193}. Вдобавок, после того как Гнейзенау указал, что предпочитает полевое командование, военным министром король назначил Германа фон Бойена, ближайшего из всех реформаторов к Шарнхорсту.

Основная цель Бойена заключалась в том, чтобы окончательно закрепить дело своего бывшего начальника. Он понял, что в консервативных кругах созрело желание положить конец всеобщей воинской повинности после войны и вернуться к кантональной системе, отражавшей и поддерживавшей традиционную структуру общества. Князь Витгенштейн, не гнушавшийся прибегать к услугам своих полицейских агентов для шпионажа за новым военным министром, открыто утверждал, что «вооружать народ означает просто организовывать и способствовать оппозиции и недовольству»{194}, и выступал как за отмену всеобщей воинской повинности, так и за упразднение ландвера. Бойен быстро развернул контрнаступление против этой кампании, и с помощью Грольмана, ныне начальника Генерального штаба и главы второго департамента военного министерства, ему удалось с ней справиться.

Летом 1814 года Бойен и Грольман разработали и убедили короля принять закон, который регулировал военную службу в Пруссии до 1860-х годов. Обнародованный в сентябре, этот новый закон о всеобщей воинской повинности (Wehrgesetz) провозглашал, что все пруссаки мужского пола, достигшие двадцатилетия, подлежат военной службе. Они будут последовательно зачислены на три года в постоянную армию, на два года в действующий резерв, на семь лет в первый набор ландвера, в период войны входящий в действующую армию, и на семь лет во второй набор ландвера, в период войны занимающий крепости и выполняющий обязанности по защите дома. Только в течение первых трех лет они будут служить непрерывно, но до достижения ими 39-летнего возраста они будут иметь четко определенный военный статус и призываться на краткосрочные периодические сборы, и даже после этого, во время чрезвычайного положения в стране, они обязаны служить в ландштурме. Реформаторы подсчитали, что, совмещая принцип универсальности с относительно коротким сроком службы в постоянной армии, Пруссия будет иметь армию в 500 000 человек, но в любой момент ей придется содержать всего 130 000 человек, находящихся на действительной службе{195}.

После публикации этого закона исчезла последняя возможность возврата к кантональной системе с ее либеральными исключениями. Единственное послабление сделали в интересах высшего образования. Гарденберг и другие министры утверждали, что прерывание обучения молодых людей, направленного на профессии, науки или государственную службу, нанесет стране непоправимый вред, и Бойен с большой неохотой согласился на поправку, по которой молодые люди «из числа образованных классов, способных экипироваться и вооружиться, могут приниматься в егерские батальоны добровольцами, обязавшимися прослужить на военной службе один год (Einjahrig-Freiwillige) и по истечении двенадцати месяцев получающих освобождение». Этот аспект закона подвергался резкой и вполне обоснованной критике, в особенности в его первоначальной форме, когда решение о принадлежности к «образованным классам» разрешалось принимать командирам. Однако новый указ 1822 года предусматривал, что добровольцы будут приниматься только после сдачи экзамена в конце терции в гимназии [соответствует восьмому и девятому годам обучения в общеобразовательной школе. – Пер., и в таком виде институт добровольцев, обязавшихся прослужить на военной службе один год, просуществовал до 1918 года{196}.

Закон Бойена также обеспечил сохранение ландвера, института, на который он возлагал самые большие надежды. В августе 1814 года на банкете после получения почетной степени в Берлинском университете Блюхер провозгласил тост за «счастливый союз воина и гражданского общества посредством ландвера»{197}. Бойен с этими словами согласился. Если постоянная армия была предназначена для пробуждения воинственного духа в народе в целом, то ландвер, по его мнению, был призван обеспечить тесную связь между военными и гражданским обществом, предотвращая взаимную антипатию и обеспечивая продолжение концепции армии граждан{198}. Поэтому Бойен, разрабатывая обнародованный в ноябре 1815 года закон о реорганизации ландвера, оговаривал, что, хотя на войне ландвер на бригадном уровне объединяется с регулярной армией, в мирное время он сохранит первоначальный характер народного ополчения, его подразделения будут иметь тесную связь с округом дислокации, а офицеры из числа состоятельных и умеющих повести за собой людей будут назначать окружными властями и избираться другими офицерами части, также их будут контролировать специальные инспекторы ландвера (Landwehrinspekteure), подчиненные военному министерству{199}.

Успех Бойена в реализации и эффективной защите этой программы от жестких ударов разразившегося в 1817 году финансового кризиса{200} привел в восторг реформаторов 1807–1808 годов – отставленного Штейна, обер-президента Шёна, Гнейзенау и Блюхера, оба на службе, но без должностей{201}, а также Клаузевица, занявшегося работами по стратегии, которые его прославят. Вполне естественно, что теперь они удвоили усилия, дабы провести ту реформу, которой хотели увенчать свою деятельность, – фундаментальную конституционную реформу, призванную, как минимум, привести к писаной конституции и некоторой форме национального представительства. Это было заложено в военных реформах с самого начала. Партия реформ всегда занимала позицию, согласно которой обязанность военной службы должна уравновешиваться правом на некоторую долю участия в политике государства, и особенно Бойен всегда думал о реформированной армии как о школе для обучения людей умению нести гражданскую ответственность. Однако, пытаясь обеспечить политические реформы, способные открыть эру постепенного продвижения к представительным институтам, партия реформаторов столкнулась с противником, который оказался для них слишком силен, а их попытки ускорили полномасштабный конституционный кризис, положивший конец их влиянию в государстве и отдавший Пруссию в объятия реакции.

Возможно, что к несчастью, человеком, возглавившим борьбу за конституционную реформу, был Вильгельм фон Гумбольдт. Теперь, когда Штейн ушел с общественной арены, Гумбольдт был общепризнан как самый выдающийся государственный служащий Пруссии и самый просвещенный ум. В качестве министра культуры в период реформ он сыграл главную роль в основании Берлинского университета; на Венском конгрессе, несмотря на компанию знати, в которой он оказался, он продемонстрировал организаторский дар и прекрасное владение дипломатической техникой. Как политический философ он был известен своими явно либеральными взглядами и непоколебимой защитой писаной конституции, воплощавшей представительные институты и принцип ответственного министерства{202}. В феврале 1819 года, когда Гумбольдта ввели в государственное министерство (Staatsministerium) и поручили заниматься провинциальными ландтагами и местным самоуправлением, многие считали, что грядет прогресс конституционной реформы. Так же считал и Бойен, который, несмотря на разногласия в Вене, стал одним из самых горячих поклонников Гумбольдта и приветствовал его приглашение на службу{203}.

Этим надеждам не суждено было сбыться. Каковы бы ни были его качества мыслителя, Гумбольдт не обладал талантами, необходимыми для того, чтобы справиться с запутанной политической ситуацией, в которой он оказался. Он проявил себя неумелым как в оценке политических реалий, так и в суждениях о людях. Он переоценил меру собственной власти и совершенно не понял хитрую тактику реакционной партии при дворе. А самое худшее – он отринул возможность оказывать влияние, которым, несомненно, обладал, ради вступления в яростную личную битву с канцлером Гарденбергом.

Конечно, отношение Гарденберга было двусмысленным{204}. Он не возражал против принятия конституции или учреждения национального представительного органа. Он действительно не раз выступал в защиту этих институтов. Но его главный интерес заключался в совершенствовании государственного управления, и он не желал рисковать шансами завершить это дело, занимая доктринерскую позицию в конституционном вопросе. Кроме того, он понимал, что любое фундаментальное конституционное изменение будет иметь широкомасштабные последствия в других германских государствах и, безусловно, повлияет на отношения Пруссии с Австрией. Это доказывало необходимость осторожности и очень тщательного рассмотрения дипломатических последствий.

Гумбольдт эту точку зрения не оценил.

Морально оскорбленный весьма беспорядочной личной жизнью Гарденберга, он, кажется, считал канцлера человеком, единственной серьезной целью которого в политике было оставаться у власти. Он не пытался договориться с Гарденбергом, а став активным членом государственного министерства в августе 1819 года, подверг резкой критике подготовленный Гарденбергом в том же месяце проект конституции и стремился настроить остальную часть министерства против него. Это обрадовало реакционных членов министерства, в особенности Витгенштейна, льстившего и ободрявшего Гумбольдта, зная, что они выиграют от последующего за этим беспорядка{205}.

Эта путаница достигла апогея в сентябре, когда после ряда бесед между Гарденбергом и Меттернихом в Теплице и Карлсбаде король объявил о приверженности Пруссии так называемым Карлсбадским декретам, призванным положить конец революционной агитации во всех германских государствах. Вряд ли можно сомневаться в том, что роль Гарденберга в этом была второстепенной и что король, напуганный бесчинствами студенческой корпорации (Bur-schenschaft) и убийством сумасшедшим студентом в марте драматурга Коцебу, при любых обстоятельствах настоял бы на соглашении{206}. Гумбольдт, однако, отказался это признать и начал полномасштабную атаку на Гарденберга как на автора капитуляции Пруссии. Его поддержали министр финансов Бейме и Бойен. Действительно, военный министр в язвительном меморандуме утверждал, что Карлсбадские декреты представляли собой неоправданное вмешательство в дела Пруссии и что подразумеваемый австро-прусский союз нереалистичен ввиду естественной антипатии двух держав и их непримиримых интересов в Германии{207}.

Наконец реакционная партия получила шанс, которого давно ждала. Гумбольдта они могли оставить на милость Гарденберга, потому что теперь канцлер был разъярен и решил сделать увольнение Гумбольдта условием своего собственного сохранения должности. Витгенштейн и его последователи сосредоточили свой огонь на Бойене. Они знали, что король всегда сомневался в военном министре, ибо, как написал в декабре 1819 года Клаузевиц, Бойен был «овощем, слишком связанным с грядкой Шарнхорста, чтобы вечно оставаться для него несколько более неподходящим на своем посту, чем любой другой человек»{208}. Им хватило проницательности понять, что нападки Бойена на Карлсбадские декреты еще больше подорвут доверие короля к нему, а потому они удвоили свои наскоки на новую военную конституцию и, в частности, на ландвер с очевидным намерением подтолкнуть Бойена к какой-нибудь новой неосмотрительности.

К 1819 году ландвер был очень уязвим для критики, поскольку за четыре года мира его эффективность резко упала. Первоначально предполагалось, что большая часть сил будет состоять из обученных солдат, служивших в линейной армии. Однако сохраняющаяся финансовая слабость государства наложила серьезные ограничения на численность линейной армии, и военные власти стали направлять новобранцев, которые не могли быть размещены в линейных полках, в резерв или в ландвер после очень короткого периода обучения. Более того, опять же по финансовым причинам, учения первого набора ландвера были сокращены с двух четырнадцатидневных периодов в год до одного, а учения второго набора полностью отменены. В то же время, по мере того как все большее число офицеров набиралось из добровольцев, чье обучение ограничивалось одним годом, также ухудшалось качество командования. Вполне естественно, что эти недостатки подготовки должны были с удручающей ясностью обнаружиться на ежегодных маневрах, как и произошло, например, осенью 1818 года.

Все это давало партии Витгенштейна дополнительный аргумент перед королем, который всегда был чувствителен к критике боеспособности своей армии. Они давно настаивали на том, что ландвер политически ненадежен, что он прибежище для диссидентов и заговорщиков и что его лидеры питают националистические устремления, которые вполне могут втянуть Пруссию в войну с другими германскими государствами{209}, и меморандум Бойена против Карлсбадских декретов, казалось, подтверждал, как минимум, последний из этих пунктов. Но военная несостоятельность ландвера позволяла им утверждать, что, если Пруссия окажется в состоянии войны, она не сможет защитить себя, а следовательно, пришло время королю подвергнуть ландвер более пристальному надзору. Возможно раздраженный союзом Бойена с Гумбольдтом, король согласился{210}. В декабре 1819 года, в то самое время, когда конфликт Гарденберга с Гумбольдтом достиг апогея, король безапелляционно потребовал более тесного слияния между ландвером и линейной армией и коренной реорганизации, состоящей в расформировании тридцати четырех батальонов ландвера, в ликвидации имеющейся у ландвера системы отдельной инспекции, в назначении во все полевые командования регулярных линейных офицеров и включении шестнадцати бригад ландвера в линейные дивизии даже в мирное время{211}.

Реакция Бойена, как и надеялись охранители, была немедленной и бескомпромиссной. Он почувствовал, что королевский указ ознаменовал начало конца задуманного в 1814 году ландвера. Как только тот потеряет равенство статуса с линейной армией, он постепенно подчинится узкой дисциплине и непросвещенным политическим взглядам, всегда отличавшим регулярную армию и ее офицерский корпус, а прогресс, достигнутый на пути к примирению между армией и гражданским обществом, неизбежно будет обращен вспять. Не желая в этом участвовать, Бойен подал в отставку и, хотя король довольно вяло убеждал его остаться, настоял на своем уходе{212}. Его ближайший сподвижник Грольман сделал то же самое в краткой записке королю, в которой говорилось: «Ввиду сложившихся обстоятельств и гнетущих лет, пережитых мною с 1815 года, я вынужден подать в отставку»{213}. По настоянию Гарденберга Гумбольдт и Бейме были уволены из государственного министерства. Партия реакции захватила власть, а последних реформаторов изгнали с государственных постов{214}.

Реакция и ее последствия

Фридрих Майнеке назвал 1819 год «годом беды в XIX веке» и всегда утверждал, что министерский кризис, ознаменовавший собой его конец, был одним из самых важных поворотных моментов в истории Германии{215}. Рискуя предаваться спекуляциям, можно согласиться с этой точкой зрения. Прояви себя Гумбольдт в 1819 году не таким доктринером и наличествуй между ним и Гарденбергом, Бойеном и Бейме больше тактического сотрудничества, некоторые элементы конституционной реформы, предусматривающие национальное представительное собрание и определенную ответственность министерства, могли быть достигнуты. Сколь бы ограниченной подобная мера ни была, она могла заложить основу для будущего продвижения к более либеральной форме правления, уменьшить существовавшую после 1819 года между Пруссией и более либеральными государствами Южной Германии острую антипатию и даже сделать возможным решение германского вопроса без войны, которую пришлось вести в 1866 году с находившейся в стане противника Южной Германией{216}, и, наконец, она могла бы, предоставив средства для ослабления социальной напряженности, освободить Пруссию и Германию, в которой она стала господствовать, от того комплекса страхов, разочарований и воинственности, причинивших столько бед остальному миру в XIX и XX веках.

После 1819 года все подобные надежды умерли. Падение Бойена и Гумбольдта фактически убило план национального представительного органа. Правда, Гарденберг настойчиво добивался пожалования конституции, но теперь он оказался в изоляции, и его усилия в итоге ни к чему не привели, когда в 1821 году Витгенштейн и очарованный крайне романтичными концепциями феодального правления наследный принц уговорили короля возродить старые провинциальные ландтаги вместо обнародования общей конституции{217}. В 1823 году король последовал этому совету и учредил восемь провинциальных ландтагов, которые тем не менее собирались всего раз в три года и обладали исключительно совещательными полномочиями. А то, что в ландтагах доминировала земельная аристократия, делало маловероятным, что они будут отстаивать какие-либо прогрессивные идеи. Их создание предполагало скорее возобновление старого союза между короной и дворянством вопреки социальным и политическим устремлениям остального народа, и данное предположение подтверждалось подчеркнуто постепенным введением как послаблений крестьянской реформы Штейна, так и постановлений местного самоуправления, а также продолжающимся сохранением патримониальных прав помещичьего (Rittergutsbesitzer) правосудия восточных округов{218}.

Однако в период начавшейся политической реакции Витгенштейн и его соратники не добились желаемых ими коренных изменений в устройстве армии. О возрождении кантональной системы не думали, твердо придерживаясь принципа всеобщей воинской повинности. Предпринимались попытки сделать его еще эффективнее. В 1833 году выяснилось, что население Пруссии растет быстрее, чем ее способность содержать линейную армию, а в результате большое количество прусской молодежи освобождалось от службы, и срок службы временно снизили с трех до двух лет. Надеялись, что это сделает применение закона 1814 года более справедливым, увеличит число прошедших через линейную армию новобранцев, а со временем улучшит качество ландвера, в который их зачисляли после линейной службы. Изменение 1833 года не добилось всего, что от него ожидали, но внесло некоторое улучшение и сохранило основной принцип закона 1814 года{219}.

Что касается общей боеспособности армии, то период после 1819 года охарактеризован медленным и неуклонным прогрессом. По крайней мере, в линейной армии были внесены важные улучшения в программы обучения, базовое оборудование, артиллерию и стрелковое оружие, например, прусская армия была первой в Европе, полностью оснащенной новым капсюльным стрелковым оружием, а еще в 1830-х годах Дрейзе проводил эксперименты, увенчавшиеся созданием знаменитого игольчатого ружья (Ziindnadelgewehr), способствовавшего победе в битве при Кёниггреце{220}. Более того, нет никаких сомнений, что в штабной работе прусская армия превосходила любую армию Европы того времени{221}. Дело, начатое Шарнхорстом и Грольманом, продолжили после 1819 года Мюффлинг и Краузенек. Обязанности Генерального штаба систематизировали, создали Топографическое бюро и Исторический отдел, внедрили ежегодные разведывательные поездки (Generalstabsreisen) как регулярную часть подготовки штаба и растущее внимание уделяли планированию и критическому разбору тщательно продуманных осенних маневров армии. В 1830-х годах комиссия Генерального штаба провела первое исследование значения железнодорожного транспорта для мобилизации войск, что также оказало решающее влияние на превосходство Пруссии в боевых действиях в 1860-х годах. Наконец, благодаря регулярной ротации штабных офицеров между Генеральным штабом в Берлине и воинскими частями, определенная давняя подозрительность этих интеллектуалов друг к другу начала угасать{222}.

Административное единство армии, достигнутое между 1809 и 1814 годами, также по большей части сохранялось, хотя и предполагалось, что так будет не всегда. Еще до падения Бойена король проявлял признаки желания возродить старую генерал-адъютантуру. В 1816 году он назначил полковника Йоба фон Витцлебена, начальника отдела кадров военного министерства, главой своего личного корреспондентского бюро или Военного кабинета, а в 1818 году усилил двусмысленность положения Витцлебена, повысив его до звания генерал-майора и назначив генерал-адъютантом. Однако, несмотря на свое большое личное влияние, Витцлебен продолжал считать своим начальником военного министра, и в его время Военный кабинет не превратился в безответственный орган, каким он стал во второй половине века{223}. Равно и реорганизация в 1821 году Генерального штаба в отдельную от военного министерства структуру не привела к созданию конкурирующего ведомства, поскольку начальник Генерального штаба не имел доступа к королю, кроме как через военного министра, и ему было специально приказано тесно сотрудничать с министром, его фактическим начальником{224}. Как и в случае с Военным кабинетом, отдельная и весьма судьбоносная роль Генерального штаба была делом будущего.

Однако падение реформаторов имело другие, менее благоприятные последствия. Нет сомнения, например, в том, что социальные и образовательные реформы, проведенные в офицерском корпусе Шарнхорстом, после 1819 года пошли на спад. Генерал Гаке, военный министр с 1819 по 1833 год, считал, что офицер компетентен, если умеет читать, писать и считать. «Только покажите мне, – как-то раз сказал он, – любого, кому впоследствии пригодилось нечто большее»{225}. В то время как общий уровень образования оставался намного выше, чем при старом режиме, а стандарты в общих военных училищах (Allgemeine Kriegsschule) постепенно повышались благодаря усилиям таких людей, как Рюле фон Лилиенштерн и Клаузевиц{226}, недостаток образования в общей массе офицеров был настолько вопиющ, что в 1836 и 1844 годах пришлось выпускать специальные постановления, предписывавшие офицерам повышать интеллектуальный уровень, чтобы не потерять профессии{227}. Кроме того, ради сохранения в офицерском корпусе аристократического превалирования имело место преднамеренное уклонение от образовательных требований при производстве в офицеры. Между 1818 и 1839 годами число кадетских училищ (Kadettenanstalten), призванных давать образование сыновьям обедневшего дворянства, удвоили, кандидаты в офицеры принимались в возрасте 11 лет по рекомендации начальства школ и с одобрения короля, а в армию их брали в 17 лет, независимо от полученного звания{228}.

Еще серьезнее по отдаленным последствиям был рост профессионализации в армии. После падения Бойена младшие офицеры перестали быть бойенцами по своим идеалам и интересам, и их представление о просвещенном солдате-гражданине, игравшем полноценную и активную роль в жизни общества, к которому он принадлежал, угасло. На его месте выросла концепция армии как особого призвания, после чего появились технократы, которые по существу были отделены от гражданского общества. Рост этой тенденции можно обнаружить в горячих дебатах по поводу учебной программы общих военных училищ, а также вынужденном, хотя и постепенном отказе Рюле фон Лилиенштерна от настойчивых требований включения в учебную программу не только чисто военных, но и общекультурных предметов{229}. Его можно обнаружить и в военной литературе того периода, в особенности в опубликованных в 1821 году «Размышлениях о праве военных участвовать в политических делах отечества» (Betrachtungen uber die Befugnis des Militairs, an politischen Angelegenheiten des Vaterlands Theil abnehmen) Блессона. В них автор утверждал, что «солдат принадлежит к особому классу» и как профессионал не имеет права участвовать в политике того времени, а участвовать в ней – или даже думать о вопросах, не входящих в военную сферу, опасно, поскольку «раздумывающий солдат на самом деле уже не солдат, а мятежник»{230}. Нетрудно заметить, как за подобной позицией вновь открывается та пропасть между военным и гражданским обществом, которая имела такие разрушительные последствия до 1806 года.

На самом деле присутствовало много других признаков возрождения старой антипатии между армией и народом. Значение кризиса 1819 года не ускользнуло от внимания среднего и низшего классов. В последующий период реакции проявились первые ростки организованного либерального движения в Пруссии, движения, воодушевленного стремлением к конституционной реформе и внешней политике, которая удовлетворила бы националистические устремления немецкого народа к созданию единой нации. Не видя прогресса ни в том ни в другом направлении, либералы стали все критичнее относиться к правительству и одновременно к армии. Именно в этот период началось обожествление ландвера и восхваление его достижений в освободительной войне в ущерб линейной армии. Именно в этот период стали пользоваться широкой популярностью произведения южногерманского писателя Карла фон Роттека, а прусские либералы добросовестно повторяли его аргументы против постоянной армии, утверждая, что она была орудием деспотизма, что ее новобранцы были преднамеренно отчуждены от гражданского общества и им внушались презрение к гуманистическим ценностям и неуважение к закону, что она враждебна развитию промышленности, искусства и науки и что ее следует упразднить и заменить расширенным народным ополчением{231}.

Эти высокопарные аргументы мало что значили бы, не действуй правительство и армия так, чтобы придать им вес. Тем не менее тесный – и непопулярный среди либералов – союз с Австрией после 1819 года, очевидно, указывал на то, что король и его ближайшие советники больше заинтересованы в подавлении либеральной агитации, чем в осуществлении национальных чаяний Пруссии, а армию считают не столько средством защиты от чужеземцев, сколько орудием против собственного народа. Действительно, это практически открыто признавалось в «Справочнике прусского военного права» Рудиоффа, вышедшем с королевского одобрения в 1826 году, а также в работах других профессиональных военных публицистов, где большое внимание уделялось роли армии как «фактора порядка» в обществе{232}. Кроме того, жестокость военных в тех случаях, когда их призывали охранять порядок, при беспорядках берлинских подмастерьев портных в 1830 году{233} или так называемой Революции фейерверков в августе 1835 года в том же городе{234}, казалось, свидетельствовали, что армия искренне презирает гражданское население, о том же говорили и многочисленные случаи кастового высокомерия отдельных офицеров{235}.

Эти злоупотребления не могли не сделать армию объектом народного подозрения и неприязни. В период между 1819 и 1840 годами все, что Шарнхорст и его ученики сделали для примирения военных с гражданским обществом, было уничтожено, армия снова стала рассматриваться в широких массах как главная преграда на пути социального прогресса, и было ясно, что в случае крупных внутренних потрясений ее существование окажется под угрозой.

III. Фридрих Вильгельм IV, армия и конституция, 1840-1858

Тогда мы все ползали на брюхе.

Фридрих Вильгельм IV, вспоминая события 18–19 марта 1848 года

Армия может остаться тем, что она есть, твердым столпом, подпирающим монархию, только если сохранятся неприкосновенными старые отношения между королем и армией, если их беспрецедентное единство не будет поколеблено.

Фридрих Вильгельм IV своим министрам, 1 июля 1849 года

В четвертом десятилетии XIX века прусская монархия снова пережила потрясение до самого основания, хотя на этот раз по происхождению переворот был скорее внутренним, чем внешним. Восшествие в 1840 году на престол нового правителя усилило чаяния, подавленные в 1819 году, и заставило средний и низший классы поверить в наступление эры политических и социальных реформ. Но нежелание нового монарха оправдать пробужденные им надежды и одновременное усугубление бедственного положения городских пролетариев и сельских батраков вызвало невиданные в прусской истории народные волнения, а неспособность правительства с ними справиться, в конце концов, привела к революции в Берлине 18 марта 1848 года, когда король фактически был взят в плен населением столицы и вынужден временно подчиниться его воле.

В бурной политической деятельности 1848 года прусская армия сыграла одну из решающих, если не самую решающую роль. Именно поведение войск в городе и позиция их командиров ускорили восстание 18 марта, именно беспорядочный и не в полной мере запланированный вывод войск из города 19 марта предоставил фактический контроль над событиями партии конституционной реформы. Тем не менее лидеры этой партии ясно осознавали, что их положение непрочно, пока они не подчинили себе военных. Потому, когда в апреле 1848 года было созвано первое избранное Национальное собрание Пруссии, доминировавшие в нем либеральные группы лихорадочно работали над проведением фундаментальных военных реформ, ограничением королевской власти командовать вооруженными силами и превращением армии в лояльную прежде всего к конституции, которую они взялись создать.

Эти усилия ни к чему не привели. Неспособность либеральных и демократических групп согласовать конструктивную военную программу затянула работу Собрания до конца года и дала королю и его ближайшим советникам время оправиться от паники, парализовавшей их волю в марте. В ноябре 1848 года после долгих и мучительных колебаний король приказал армейским отрядам вновь войти в Берлин, и, когда гусары Врангеля проскакали через Бранденбургские ворота, либеральная революция пришла к внезапному и печальному завершению. Правда, месяц спустя Пруссия получила конституцию из рук своего короля, однако это был документ, включавший лишь немногое из того, чего хотели либералы, а в дополнение оставлявший нетронутыми военные прерогативы короны.

События 1848 года не могли не увеличить уже существовавшую между военным и гражданским обществом пропасть. Вынужденный отход из Берлина 19 марта при обстоятельствах, напоминавших военное поражение, был унижением для офицерского корпуса в целом, и в последующий период это нашло естественное выражение в повышенной надменности и пренебрежении, которыми были отмечены их отношения с гражданскими. Возможно, еще большее значение имело то обстоятельство, что в высшем руководстве офицерского корпуса, а в особенности среди наиболее приближенных к королю офицеров память о мартовских днях сопровождалась твердым убеждением в неизбежности возобновления в ближайшем будущем революционной агитации. Это убеждение было настолько прочным, что в течение десяти лет после 1848 года эти люди были склонны рассматривать армию в первую очередь как внутреннюю полицию и выступать против любой внешней политики, способной привести к военным обязательствам за пределами государства, даже когда задевались естественные интересы Пруссии. Такое отношение способствовало капитуляции Пруссии перед австрийскими требованиями в Ольмюце в 1850 году и колебаниям ее политики во время Крымской войны, одновременно увеличивая число полагавших, что прусская армия утратила дух 1740 и 1813 годов и выродилась в простое орудие домашнего угнетения.

Первые годы правления Фридриха Вильгельма IV

Фридрих Вильгельм IV, монарх, руководивший этими событиями, был человеком, чей характер и таланты получили наиболее широко расходящиеся исторические оценки, чем для любого другого прусского правителя, за исключением, возможно, Вильгельма II, на которого, следует добавить, он немало походил{236}. Подобное различие исторических сужений становится понятным, если вспомнить, что современникам короля и даже его ближайшим соратникам было трудно составить собственное мнение о своем государе, а их отношение по мере его правления менялось от восхищения до раздражения и отчаяния. «Голова властителя, – недоуменно сказал один из его министров, – устроена не так, как у других людей»{237}, и чувство и настроение, в котором это было произнесено, разделяли многие.

Несмотря на удивительный диапазон интересов, благодаря чему многие считали его простым дилетантом, Фридрих Вильгельм IV обладал подлинными политическими способностями. Столь суровый критик, как Бисмарк, писал, что в проницательности государственного деятеля король часто превосходил своих министров{238}, и, безусловно, верно, что в оценке политической ситуации и рассмотрении различных сопутствующих факторов ему не было равных среди всех его советников. Однако этот дар анализа не сопровождался более существенными дарами практичности и решительности. Хинтце писал, что по характеру король скорее походил на художника, чем на практикующего политика{239}. Склонность Фридриха Вильгельма к заумным теориям, сложным маневрам и сложным политическим комбинациям, казалось бы, служит тому подтверждением. Действительно, казалось, что он намеренно избегает прямых и простых решений политических проблем, словно считая ниже его достоинства{240}. Вместе с тем он обладал опасной склонностью к колебаниям, когда требовалось решение важных вопросов. Это не было связано с отсутствием воли, поскольку в нередкие промежутки своего правления, в особенности когда подвергались нападкам его собственные принципы, Фридрих Вильгельм демонстрировал, что у него хватает мужества или стойкости. Однако, когда обстоятельства требовали инициативы и решимости, он был склонен пасовать перед трудностями, которые рисовала ему его дальновидность, и жертвовать действием ради дебатов или размышлений.

Однако еще более опасным качеством, в особенности в первые годы царствования, была злосчастная и устойчивая способность короля возбуждать в других ошибочные представления о своих намерениях и целях. Человек с большим личным обаянием и превосходным ораторским даром{241}, Фридрих Вильгельм умел вызывать у своих подданных восторг, который, в конце концов, оказывался совершенно неуместным. Прежде всего именно поэтому первые годы его правления превратились «в долгую череду недоразумений»{242}. В первых выступлениях перед подданными – например, в тот драматический момент коронации в Берлине, когда Фридрих Вильгельм прямо говорил с толпой об интимной связи между монархом и его народом и просил подданных открыто проявить свою преданность, – он предстал в мантии либерального правителя, полного решимости смести реакционные запреты прошлого и открыть период прогресса и реформ, и это впечатление усиливали такие прежние действия, как ослабление цензуры прессы и возвращение Германа фон Бойена на руководство военного министерства{243}. Те, кто переживал экономические трудности, смотрели на нового правителя как на человека, который решит их проблемы, а все те, кто усвоил доктрины западного либерализма, смотрели на него как на потенциального сторонника своих требований. Тем не менее эти предположения были необоснованными.

Ораторские полеты короля не были лишены значения, но отмечали его отдаленность от интересов и желаний подданных, а не отождествление с ними. Он мог призвать свой народ словами выразить свою верность, потому что этот жест обращался к его чувству драматизма и потому что он вызывал в своем романтическом воображении времена, когда немецкие воины били в щиты, пока короновали их нового вождя. Но в то же время Фридрих Вильгельм ни на мгновение не сомневался в том, что верность королю должна быть вопросом права. У него было гораздо более возвышенное представление о своей должности, чем у любого из его предшественников, а в мире, в котором все больше господствовал индустриализм, он был одним из немногих оставшихся правителей, искренне веривших в божественное право королей{244}. Ввиду этого едва ли могло быть какое-либо принципиальное согласие между ним и растущей партией либеральных реформ. Для Фридриха Вильгельма все доктрины либерализма были пагубными порождениями Французской революции, того апокалиптического ужаса, который нарушил божественный порядок{245}.

Назначение Бойена, предоставление амнистии политическим заключенным, прекращение той цензуры и контроля над мыслями, которые были связаны с Карлсбадскими декретами, и другие либеральные акты, которыми король начал свое правление, были продиктованы прежде всего романтическими намерениями, желанием показаться мудрым и великодушным отцом своего народа{246}, более глубокого значения они не имели, и сам король, несомненно, был удивлен той реакцией, которую они вызвали. В любом случае он очень быстро обнаружил, что его первые государственные акты создали трудную и потенциально опасную ситуацию. Общее впечатление в стране заключалось в том, что реформаторская деятельность периода освобождения теперь должна быть возобновлена и что, в частности, конституция и национальное представительное собрание, которые Фридрих Вильгельм III обещал, но так и не дал, будут быстро установлены. Пресса, которой – благодаря приказу короля – впервые за целое поколение было разрешено печатать политические материалы, горячо обсуждала конституционный вопрос, появились десятки памфлетов и буклетов с упоминанием злоупотреблений, которые будут исправлены якобы находящимся на рассмотрении законом{247}, король получил многочисленные петиции, в том числе одну от обер-президента фон Шёна, который утверждал, что дарование конституции будет логическим завершением работы 1807–1813 годов{248}, а Бойен, которого, к его большому смущению, всякий раз, когда он появлялся на публике, окружала восторженная толпа, распевавшая песни ландвера{249}, был настолько впечатлен общей атмосферой ожидания, что предупредил короля, что что-то должно быть сделано, чтобы удовлетворить его{250}.

Все это очень раздражало Фридриха Вильгельма и, казалось, действительно граничило с изменой. Он совершенно ясно дал понять Шёну и Бойену, что не имеет ни малейшего намерения издавать писаную конституцию. В то же время он отверг любое предложение об избираемом народом подлинно национальном законодательном собрании и предложил очень сложную замену, на разработку которой ушло более пяти лет и которая, когда ее наконец в феврале 1847 года представили публике, никого не удовлетворила. Король сделал неохотную уступку желанию созыва собрания. Февральский патент 1847 года предусматривал, что существующие провинциальные ландтаги по желанию короля будут собираться в качестве единого законодательного собрания и в этих случаях иметь привилегию утверждения государственных займов и новых налогов или их повышения, давать советы относительно предстоящих действий правительства и адресовать петиции монарху, при том понимании, что ни одна петиция после ее отклонения короной не подается повторно. Но очевидное намерение Фридриха Вильгельма созывать этот орган как можно реже выразилось в одновременном создании двух дополнительных органов: постоянный комитет по государственному долгу, избираемый объединенным законодательным собранием и уполномоченный отчитываться перед его новым созывом, и более крупный комитет, состоящий из делегатов, избираемых провинциальными законодательными собраниями, созываемый каждые четыре года и имеющий точно такие же функции, как и само объединенное законодательное собрание. Почему должно быть три дублирующих органа вместо одного обычно требуемого собрания, февральский патент не прояснял. Вопиющее дублирование функций и крайняя расплывчатость в определении полномочий, возложенных на три новых органа, сбивали с толку и вызывали отторжение у тех, кто ожидал чего-то, что можно было бы сравнить с парламентами Англии и Франции{251}.

Их разочарование усилилось, когда 11 апреля 1847 года в Берлине было собрано первое объединенное законодательное собрание. Во вступительном слове перед этим органом Фридрих Вильгельм категорически заявил о своем неприятии доктрин конституционных реформаторов. «Никакая сила на земле, – сказал он, – никогда не заставит меня преобразовать естественные отношения… между монархом и народом в условные, конституционные, ни теперь, ни когда-либо я не позволю писаному листу бумаги встрять, подобно некоему второму провидению, между нашим Господом Богом на небесах и этой землей, дабы управлять нами своими параграфами и через них заменить древнюю священную верность». Он призвал делегатов отречься от радикальных теорий либерализма, которые подорвали бы государство и церковь, он напомнил им, что они представляют сословия королевства – аристократию, буржуазию и крестьянство, – а не весь народ, он добавил, что собрание, которое попыталось реагировать на общественное мнение, было бы «негерманским» и неизбежно вступило бы в конфликт с короной, и он завершил эту проповедь утверждением, что прусский король должен править в соответствии с законами Бога и страны и в соответствии со своей собственной свободной волей, он не может и не должен править в соответствии с волей большинства{252}.

Трудно было ожидать, что собрание, получившее такое предупреждение, будет заниматься своими делами в хорошем расположении духа. На заседаниях объединенного законодательного собрания в полной мере выразилось накопившееся за долгое время раздражение по поводу того, как король решает конституционный вопрос. Фридрих Вильгельм, разумеется, не остался без защитников, одним из них был молодой и очень резко настроенный депутат Бисмарк-Шёнхаузен, который в своей первой речи не только подверг критике основные концепции конституционных реформаторов, но и нашел повод подвергнуть сомнению либеральную теорию о том, что восстание 1813 года было успешным, не только потому, что народ боролся за политическую свободу, а потому, что еще он боролся за освобождение от французского владычества{253}. С другой стороны, многие обычно консервативные в своих политических взглядах делегаты присоединились к сторонникам либеральной реформы в нападках на недостатки февральского патента и в ходатайстве перед королем о расширении полномочий объединенного собрания, о признании его права собираться с двухлетним интервалом и за упразднение отдельного комитета делегатов от провинциальных собраний. Когда король твердо придерживался провозглашенной им политики, эти делегаты становились такими же упрямыми и несговорчивыми, как и их государь. Так, выборы делегаций в дополнительные комитеты сопровождались резкими протестами и многочисленными воздержавшимися, а позже, когда король потребовал одобрения двух важных государственных займов, он получил бескомпромиссный отказ. После этого было безнадежно ожидать какой-либо полезной работы, и собрание растворилось в общей атмосфере взаимных обвинений и разочарований.

Однако первое объединенное собрание имело историческое значение. Если бы они не сделали ничего другого, сами дебаты прояснили главный вопрос дня. Они убедили многих делегатов – и многих из тех, кто читал исчерпывающие газетные отчеты о заседаниях собрания, – что король, несмотря на все его риторические кренделя, в душе был убежденным абсолютистом и что с его помощью политический и социальный прогресс достигнут не будет. Как только короля увидели таким, какой он есть, по всей стране началось определенное ожесточение оппозиции короне и тем орудиям, посредством которых она поддерживала свою абсолютную власть.

Главным из этих орудий была регулярная армия, и знаменательно, что на последних этапах заседания объединенного собрания представители буржуазии сочли целесообразным наброситься на социальные привилегии офицерского корпуса, несправедливость военной юстиции и опасную неприязнь между армией и гражданским обществом{254}. Эти нападки в то время ни к чему не привели, но выявили, как минимум, дополнительную причину растущей непопулярности короля в среднем и низшем классах. В начале его правления ожидалось, что он положит конец растущему высокомерию офицерского корпуса и неправомерному поведению войск по отношению к гражданскому населению, и назначение им Бойена военным министром казалось серьезным подтверждением его намерения вернуться к военным идеалам периода реформ. Эти ожидания не оправдались, а злоупотребления армии не только продолжались, но и теперь представляли опасную угрозу общественному миру.

Второй срок Бойена на посту военного министра характеризовался конструктивной работой, которая еще больше повысила уровень технического развития армии. Под его руководством были улучшены паек и жалованье солдат и офицеров, изданы пересмотренный свод воинских наказаний и усовершенствованное руководство по стрельбе из стрелкового оружия, внесены некоторые улучшения в учебную программу высших военно-учебных заведений, а главное – вся армия была вооружена игольчатым ружьем Дрейзе{255}. С другой стороны, его возвращение в военное министерство не повлияло на господствовавшие в армии тенденции – тенденцию к профессионализации офицерского корпуса, перерастающей в политический консерватизм, устойчивое отчуждение военного ведомства от гражданского общества. Его личный авторитет был отнюдь не так велик, как в 1814 году, у него были серьезные разногласия с такими подчиненными в министерстве, как генерал Рейхер и его помощник Грисхейм, а его приказы часто оспаривали главнокомандующие, в частности принц Пруссии, командующий гвардейским корпусом, принц Карл и граф Фридрих Дона, комендант Кёнигсберга, люди твердо консервативных, если не реакционных, взглядов, смотревшие на Бойена с серьезным подозрением. Еще более важным был тот факт, что сам король, несмотря на почести, которыми он осыпал Бойена в начале своего правления, почти не пытался поддержать своего военного министра в спорах. В результате Бойен был постепенно низведен до положения либерального номинального главы, которого сохраняли из-за его популярности, но который не имел реальной власти{256}.

Разумеется, иронично, что во время этого последнего срока полномочий человека, всю свою жизнь стремившегося примирить солдата и штатского, между военными и штатскими происходили более частые и более кровавые столкновения, чем когда-либо в предшествующей истории Пруссии. В 1844 году, например, весь Кёнигсберг был встревожен, когда молодой лейтенант Лейтольд обвинил местного адвоката в оскорблении величества, вызвал на дуэль и убил. Перед лицом широко распространенной агитации в офицерском корпусе за полную реабилитацию Лейтольда Бойен настаивал на соответствующем наказании. Однако он добился лишь частичного успеха, а его попытка успокоить вспыхнувший общественный дух в Кёнигсберге в любом случае была нейтрализована настоянием короля на личное вмешательство в дело. Когда горожане раскритиковали поведение местного гарнизона в целом, Фридрих Вильгельм обвинил их в нелояльности и надменно предупредил, что упорство в таком отношении приведет к тому, что он лишит их благосклонности{257}.

Кёнигсбергское дело было не лишено юмора, поскольку временами грозило перерасти в дебаты о праве королевских офицеров гулять в общественных парках. В последующие годы, однако, были куда более безобразные дела. В августе 1846 года во время ежегодного Мартинскирмеса в Кёльне вспыхнули серьезные беспорядки, когда полиция попыталась остановить шутки и демонстрации, которыми традиционно отмечали этот народный праздник. Для подавления беспорядков пришлось вызвать войска, и они действовали с завзятой жестокостью, вызвавшей всеобщее возмущение{258}. Число подобных происшествий увеличилось в связи с обострением экономического кризиса в середине 1840-х годов. В городах этот период был отмечен неуклонным развитием индустрии со всеми вытекающими отсюда социальными потрясениями, в то время как сельские районы испытали череду неурожаев, постоянное снижение заработной платы в сельском хозяйстве, высокую заболеваемость тифом и холерой. Ввиду явной неспособности или нежелания правительства сделать что-либо для облегчения этого положения безработные ремесленники и батраки предавались спорадическим, но воинственным демонстрациям. Муниципальная и сельская полиция обычно были не в состоянии контролировать их, а местные чиновники при первых признаках неприятностей все чаще вызывали войска. До 1847 года, кроме кёльнского дела, происходили ожесточенные бои между войсками и рабочими в большинстве гарнизонных городов и в ткацких округах Силезии{259}, и открытие объединенного законодательного собрания в 1847 году совпало с началом так называемого Картофельного восстания в Берлине, во время которого толпы, возмущенные высокими ценами на картофель, бунтовали и грабили в течение трех дней, пока порядок не был восстановлен Александровским полком, гвардейскими кирасирами и батальоном франконских войск, переброшенным в Берлин{260}. Это постоянное применение войск в полицейских целях сделало военную форму предметом ненависти рабочего класса, а армейские власти подпитывали эту народную антипатию, преднамеренно препятствуя любому братанию между войсками и гражданскими, и определенные промежутки времени спустя меняли дислокацию, дабы солдаты не испытывали глубокой привязанности к гарнизонному городу или его жителям, а значит, и сентиментальных угрызений совести, когда их просили применить против горожан мушкетный приклад или штык{261}.

С началом 1848 года атмосфера оптимизма и надежды, окружавшая восшествие Фридриха Вильгельма IV на престол, полностью рассеялась. Настроенный на реформы средний класс потерял всякое доверие к своему правителю, избранным им министрам и армии, чьим злоупотреблениям он потворствовал. Городской и сельский рабочий класс давно пришел к выводу, что единственным ответом правительства на экономические бедствия является применение силы, чтобы продолжать не обращать на них внимания. Хотя очень немногие в правящем классе, казалось, осознавали надвигающуюся опасность, ситуация ухудшилась настолько, что продолжающаяся тупость со стороны правительства неизбежно привела бы к внутренним потрясениям радикальных масштабов. Тупость, однако, была товаром, которого у короля, его министров и его армейских военачальников имелось с избытком, как доказали мартовские события.

18-19 марта 1848 года

23 февраля 1848 года революция во Франции свергла правительство Луи Филиппа – событие, вызвавшее лихорадочное волнение по всей Германии и, в конце концов, за которым последовали аналогичные восстания во всех крупных столицах, включая Берлин. Ввиду широкого распространения революции в 1848 году некоторые прусские историки, в особенности симпатизировавшие Фридриху Вильгельму IV, утверждали, что ничто не могло предотвратить произошедшее в Берлине в марте{262}. Этот тезис обладает большим преимуществом, заключающимся в том, что его невозможно опровергнуть, тем не менее он не слишком удовлетворителен. Тщательный обзор действий прусского правительства в течение трех недель между парижским и берлинским восстанием неотвратимо приводит к выводу, что независимо от того, была ли революция неизбежной или нет, люди, управлявшие Пруссией в этот критический час, сделали все, что в их силах, чтобы это было так. И особенно это относилось к наиболее высокопоставленным армейским офицерам, продемонстрировавшим ужасающую степень политической близорукости и военной некомпетентности.

Возможно, важнейшей характеристикой военного мышления после того, как были получены новости из Парижа, было упорное настаивание на том, что безжалостное применение военной силы – это единственное средство избежать повторения парижского опыта в Берлине. Хотя отдельные гражданские советники короля считали, что королю еще не поздно восстановить свое положение и немедленные уступки широко распространенным требованиям конституционной и социальной реформы положат конец вспыхивающим беспорядкам, ни один из вхожих к королю офицеров – кроме, может быть, военного губернатора Берлина генерала фон Пфюля, – не выражал ни малейшего сочувствия к этой точке зрения{263}.

Они утверждали, что беспорядки спровоцированы полчищами чужеземных революционеров и агентов иностранных держав – предположение явно ложное{264}, – и любые уступки будут настолько очевидным признаком слабости, что поставят под угрозу безопасность трона. В этих рассуждениях можно усмотреть желание форсировать дело. Некоторые из наиболее влиятельных военачальников, наверное, с нетерпением ждали начала стрельбы и опасались лишь, как бы что-нибудь не помешало битве. Такова, безусловно, была позиция королевского генерал-адъютанта Леопольда фон Герлаха, настаивавшего, что «единственный способ борьбы с революцией состоит в том, чтобы избегать любых уступок, и вместо ландтага надо созвать армию»{265}. Наверное, таковы же были взгляды принца Прусского, желавшего дать понять, что, как только войска выведут на улицы, им следует разрешить применять оружие, ибо «массы должны видеть, что они ничего не могут сделать против военных»{266}.

Больше всего солдаты боялись, что король может их подвести. Несолдатская осанка Фридриха Вильгельма, его неуклюжесть в седле и склонность подшучивать над собственными ошибками на военных смотрах уже давно раздражали их и заставляли подозревать, что ему не хватает достоинств своих предков{267}, а его февральский патент 1847 года – показавшийся столь неадекватным либералам – им представлялся революционным жестом, доказывающим политическую неблагонадежность короля. Генерал-лейтенант фон Притвиц – командовавший войсками во время берлинских беспорядков 1847 года и теперь, в начале марта, назначенный помощником добродушного военного губернатора Берлина – особенно опасался, как бы король не склонился к политическим уступкам. В беседах с королем Притвиц настаивал, во-первых, на скорейшем усилении берлинских гарнизонов и, во-вторых, на том, чтобы король и его семья уехали из города. Тем временем генерал в частном порядке приказал своим офицерам вести полные письменные записи о своих служебных обязанностях и собирать любые письменные материалы, «которые когда-нибудь предоставят точную и подробную информацию о событиях, которые все еще сокрыты в недрах будущего»{268}. Этот любопытный приказ явно предназначался для защиты армии от ответственности за любой донкихотский поступок со стороны королевского командующего, и это интересное свидетельство гложущего армию страха перед тем, что король может быть менее полон решимости защищать абсолютистскую систему прошлого, чем самая армия.

Этим опасениям военных имелось некое оправдание, ибо поведение короля было в высшей степени двусмысленным. На него явно произвел впечатление резкий рост политической агитации в столице – рост, связанный не только с новостями из Парижа, но и с такими событиями, как частичное закрытие завода Борзига и других фирм вследствие господствующей торговой депрессии{269}. Однако перед лицом растущих волнений в народе он не следовал четкой политической линии, а беспорядочно лавировал между предложениями министров и курсом, отстаиваемым военными советниками. Когда первые настаивали на необходимости ради успокоения общественного мнения либерального жеста, король продемонстрировал обычный талант проволочек, и когда наконец 6 марта он, казалось, уступил, то лишь затем, чтобы объявить, что решил одобрить право объединенного законодательного собрания собираться периодически – уступка, не удовлетворившая никого. С другой стороны, Фридрих Вильгельм отказался проводить политику полной непримиримости, к которой стремились военные. Он санкционировал вызов подкреплений из гарнизонов в Потсдаме, Франкфурте-на-Одере, Галле и Штеттине, но его не удалось убедить серьезно обсудить возможность боя в городе, отдать четкие приказы командирам относительно вспышки таких боев или прояснить запутанные отношения между военным губернатором Берлина, штаб-комендантом (генерал фон Дитфурт), командиром гвардейского корпуса и генералом фон Притвицем{270}. Не решился он и покинуть Берлин{271}.

Это обдуманное уклонение от политики было приглашением к неприятностям. С одной стороны, город наполнялся войсками – преимущественно новобранцами из сельской местности под командованием честолюбивых молодых офицеров, горящих желанием преподать урок городским канальям, с другой стороны, политические митинги и демонстрации в поддержку далекоидущих конституционных и социальных изменений теперь стали повседневными. Учитывая такое соотношение сил, столкновения были вероятны, и теперь они были обеспечены действиями главы полиции Минутоли, чиновника, чей дар подстрекательства превосходил рассудительность. Полицейские силы Минутоли насчитывали всего 40 сержантов и 120 жандармов, и, хотя ему поручили организовать добровольческие вспомогательные силы – так называемую комиссию гражданской обороны (Burgerschutzkommission), – он сомневался в своей способности контролировать ситуацию и убедил короля, что армия должна получить полномочия поддерживать полицию и своим присутствием внушать страх низшим классам, чья наглость, по его утверждению, становится невыносимой{272}. Согласие короля положило начало серии кровавых инцидентов, которые начались 13 марта и завершились генеральными сражениями 18 и 19 марта.

Одно лишь появление отрядов вооруженных сил на улицах пробуждало воспоминания о Фейерверковом бунте (Feuerwerkskrawall) 1835 года и Картофельном восстании 1847 года и служило разжиганию толпы. В то время как большинство публичных митингов берлинцев после парижского восстания проходили в умеренной и даже шутливой атмосфере, те, что шли под наблюдением войск, приобрели дух открытой враждебности по отношению к правительству. Толпа высмеивала марширующие колонны, оскорбляла отдельных солдат, а в некоторых случаях они подвергались нападениям. А войска, возбужденные этой всеобщей враждебностью, при всяком удобном случае начинали жестоко избивать оскорбляющих. 13 марта отряд кавалерии разогнал митинг на Унтер-ден-Линден, и толпу порубили шашками, что привело к незначительным потерям{273}, 14-го эскадрон гвардейцев начал бессмысленную атаку на десять гражданских лиц на Брюдерштрассе{274}, а 15 марта людей у Королевского дворца разогнала пехота, открыв огонь по толпе{275}. 16 марта было отмечено еще более серьезными столкновениями. Новую демонстрацию у Королевского дворца разогнала кавалерия, а серьезного кровопролития удалось избежать только благодаря личному вмешательству генерала фон Пфюля, отменившего приказ принца Прусского, разрешающий офицерам открывать огонь, если толпа не разойдется{276}. В этот же день в районе Оперного театра некоторые члены комиссии гражданской обороны – возможно, слишком впечатленные своей новой властью и красотой своих белых нарукавных повязок и дубинок – расправились с мирной толпой и, в свою очередь, подверглись нападению с ее стороны. Пока они в беспорядке отступали, на месте происшествия появился войсковой отряд под командованием капитана фон Козеля и произвел град выстрелов, в результате которого погибло несколько человек{277}. Новости об этом последнем инциденте распространились с поразительной быстротой, теперь ненависть к военным стала всеобщей, и, возможно, показательно, что первые попытки строительства баррикад были предприняты в тот же день.

Серьезность положения не могла ускользнуть от короля. Еще до первого кровопролития в Берлине он получал от провинциальных обер-президентов тревожные доклады, где говорилось, что они не отвечают за безопасность своих провинций, если правительство не предпримет каких-либо послаблений, и предлагали, как минимум, скорейший созыв законодательного собрания. 14 марта король решил последовать этому совету и созвать этот орган в конце апреля{278}. Однако резкое ухудшение положения в Берлине и полученные 16 марта ошеломляющие известия о том, что в Вене восстание и Меттерних бежал из города, убедили монарха пойти еще дальше. В результате замечательной перемены взглядов, вызвавшей негодование и отчаяние у принца Прусского и Леопольда фон Герлаха, он уполномочил министра Бодельшвинга{279} подготовить указ, призванный удовлетворить политические требования подданных. В этом документе, подписанном Фридрихом Вильгельмом поздно ночью 17 марта, говорилось, что объединенное законодательное собрание соберется 2 апреля, а требования о расширении его полномочий, выдвинутые на предыдущем заседании, будут удовлетворены и король готов даровать народу конституцию. Фридрих Вильгельм также обратил внимание на большой интерес своих подданных к германскому вопросу, пообещав инициировать акты, ведущие к основательной реформе Германской конфедерации{280}, и в дополнительном заявлении он объявил об отмене всех цензурных ограничений на прессу{281}.

Эти декларации были настолько всеобъемлющими, что затрагивали практически все выдвигавшиеся на политических митингах и демонстрациях требования, за одним существенным исключением. Ничего не было сказано о выводе войск из Берлина, чего, ввиду событий 16 марта, желали все жители города. По крайней мере один из помощников короля, губернатор Берлина генерал фон Пфюль, осознавал серьезность этого упущения и рекомендовал, чтобы провинциальные войска вернули в свои обычные гарнизоны, а местные контингенты временно отвели в казармы{282}. Король не только не обратил на это внимания, но утром 18-го уступил желаниям некоторых своих наиболее реакционных наперсников, вроде генералов фон Альвенслебена и Рауха, и передал командование всеми войсками в Берлине от Пфюля генералу фон Притвицу{283}. Поэтому Фридрих Вильгельм несет большую часть ответственности за произошедшее днем 18 марта.

Конечно, кажется очевидным, что, если бы не присутствие военных, 18-е число было бы днем гражданского ликования и общей разрядки напряженности. Утром король принял делегацию городской магистратуры и муниципальных управлений других городов. Он объяснил им предстоящие уступки и милостиво принял их выражения облегчения и благодарности. Около двух часов дня указы, подписанные накануне вечером, были обнародованы и встречены с немедленным и всеобщим энтузиазмом. Огромная толпа, состоявшая как из рабочего класса, так и из представителей более зажиточных и солидных слоев общества, собралась у дворца и вошла на Шлоссплац с явным намерением отдать дань своему государю. После бедствий прошедшей недели Берлин, казалось, вот-вот охватит карнавальное настроение.

Однако, когда толпа вышла на Дворцовую площадь, генерал фон Притвиц, опасаясь за личную безопасность короля, встал во главе отряда кавалерии и медленно подъехал к толпе, приказав ей рассеяться. При виде мундиров радостное настроение демонстрантов сразу испарилось. Раздались угрожающие крики: «Военные, назад!», и толпа бросилась к лошадям. Именно в этот момент майор фон Фалькенштейн, увидев, что Притвиц окружен разгневанными горожанами, под свою ответственность приказал вывести на площадь две роты пехотного полка кайзера Франца. Когда они оказались участниками беспорядочной схватки, винтовки двух солдат в передней шеренге первой роты выстрелили либо из-за нервозности солдат, либо под напором толпы. На мгновение воцарилось молчание, а затем из толпы раздался вой: «Предательство!», за которым последовал нестройный залп войск. Несколько гражданских помощников короля и некоторые члены городского правительства, в ужасе наблюдавшие за происходящим из окон дворца, бросились на площадь и попытались восстановить порядок. Ни разъяренные горожане, ни уже окончательно вышедшие из себя войска их не слушали. Пехота мрачно и методично очистила площадь, но толпа отступила только для того, чтобы сообщить о происшествии остальной части города, и, прежде чем солдаты закончили работу, на всех основных подступах к замку были возведены баррикады. В городе вспыхнуло восстание{284}.

Первой реакцией на эти события армии, как солдат, так и офицеров, было, по-видимому, облегчение. Позднее Притвиц писал: «Чрезвычайно благотворно для солдат было ощущение, что они наконец стряхнули с себя бремя народной массы, что перед ними явный враг и что они испили чашу терпения до последней капли»{285}. Большинство высокопоставленных офицеров в королевском замке почувствовали облегчение, потому что начало боевых действий, казалось, упростило ситуацию. Теперь оставалось только убедить короля покинуть город, пока армия не завершит работу по восстановлению порядка. На встрече во дворце вскоре после инцидента на Дворцовой площади было предложено, чтобы король немедленно удалился в Потсдам. Офицер, который в течение нескольких месяцев пользовался полным доверием короля, ротмистр Эдвин фон Мантейфель, адъютант принца Альбрехта, возразил, сказав, что король, в конце концов, потомок Фридриха Великого, никогда не допустившего даже мысли о подобном отступлении. В этот момент генерал фон Тиле, близкий военный советник короля с 1840 года, повернулся к Мантейфелю и резко сказал: «Не лезьте сюда с вашими эмоциональными выступлениями. Во-первых, никто не знает, что сделал бы в таком случае Фридрих Великий, во-вторых, король вполне может быть потомком Фридриха Великого, не будучи им самим. Положение очень серьезное, и необходимо принять меры против Берлина, которые было бы совершенно неприлично проводить на глазах у короля и которые его сердце не позволит провести в его присутствии. При нынешнем положении вещей и ввиду характера (Individualitat) короля, он должен уйти и отдать приказ командующему генералу, уполномочив его самостоятельно и под свою ответственность безоговорочно навести в Берлине порядок»{286}.

Однако вскоре военные сделали два неприятных открытия. Во-первых, король не собирался ни покидать город, ни уступать всю власть военачальникам. На протяжении 18 и 19 марта он оставался во дворце, по большей части погруженный в потерянное оцепенение, однако время от времени собирая энергию и отдавая приказы, противоречащие военным планам. Во-вторых, армейские вожди с удивлением поняли, что восстановление порядка будет нелегким делом.

Сразу же после инцидента на Дворцовой площади войска выступили из дворца и других городских гарнизонов и приступили к разрушению баррикад и рассеиванию их защитников. Теоретически задача не должна была быть сложной. Бойцы на баррикадах были работниками физического труда, которыми по большей части руководили студенты, чей энтузиазм превышал военное мастерство. Они были плохо вооружены, часто у них не было ничего, кроме дубья и булыжников, а еще кроме двух маленьких и беспорядочных орудий, артиллерии. Баррикады были построены наспех и часто располагались в нестратегических точках, а сообщение между различными удерживаемыми горожанами опорными пунктами никогда не поддерживалось должным образом{287}. Однако и военные тоже страдали от серьезных недочетов. Как уже указывалось, большинство военных были новобранцами, и, хотя ими руководили опытные офицеры, командиры мало понимали, какие боевые действия им предстояло вести. В армейских уставах ничего не говорилось об уличных боях. В самом деле, только после того, как Кавеньяк подчинил Париж, а Виндишгрец отвоевал Вену, начали формулироваться теории о том, как правильно брать угловые дома, а относительные преимущества фронтальных и косых атак на баррикады обсуждались с научной точки зрения{288}. Сбитые с толку запутанностью городских улиц, постоянно обескураживаемые перестройкой баррикад в районах, которые, как им казалось, они очистили, и дезориентированные неортодоксальными снарядами, такими как металлические колпаки над дымовыми трубами и кипяток, летевшие им на головы с крыш, войска сочли свою задачу опасной и утомительной{289}. Помимо отдельных сражений вблизи различных мест постоянной дислокации, а также у Фридрихсбрюке и Кёльнише Ратхаус{290}, основные усилия Притвица были направлены от Кёнигплац на север вдоль Кёнигштрассе в направлении Александерплац. Его войскам потребовалось четыре часа, чтобы пробиться к пункту назначения этой последней цели, и, когда в 7:30 вечера в бою наступило затишье, достигнутый прогресс не очень обнадеживал.

Вечером 18-го Георг фон Винке, умеренный консерватор, возглавлявший оппозиционную партию в первом объединенном парламенте, отправился во дворец, чтобы призвать короля сделать все, что в его силах, для прекращения боевых действий. Он утверждал, что войска должны быть выведены, так как они устали, плохо снабжены и очень близки к полному разочарованию. «Что я должен делать?» – спросил король. «Что, если победит народ?» – ответил Винке{291}. Это был тревожный вопрос, и король, несомненно, думал о нем в полночь, когда у него была длинная беседа с Притвицем. Генерал казался жертвой многих новых сомнений и страхов. Он объяснил, что его план состоял в том, чтобы захватить часть города и дождаться, как это повлияет на население. Однако он добавил, что, если восстание продлится более двух дней, его войска окажутся в явно невыгодном положении. Их недостаточно, чтобы захватить город улица за улицей, а новые подкрепления из-за пределов города не могли быть санкционированы, не ставя под угрозу безопасность других центров. Бойцы баррикад уже имели большое преимущество полного знакомства с местностью, а продление боевых действий приучит их к действиям под огнем. Притвиц процитировал французскую теорию, основанную на критике Мезоном поведения маршала Мармона в уличных боях в Париже в 1830 году, согласно которой за неспособностью подавить восстание в первые дни должен последовать вывод войск из города и начало блокады и осады. Он предположил, что правительству, возможно, придется действовать в соответствии с этим предписанием{292}.

Это явно поразило короля. Потрясенный событиями дня, он пытался убедить себя, что все они были ужасной ошибкой и каким-то образом испарятся. В то же время он со страхом и трепетом ждал известий о подобных восстаниях и в других городах, известий, которые непременно поступят, если бой затянется. Кроме того, мысль о продолжающемся кровопролитии была полностью противна его гуманной природе, и нельзя было ожидать, что ему понравится план, который включал военные инвестиции в его столицу и систематическое превращение больших ее территорий в руины. Выслушав Притвица, Фридрих Вильгельм взял себя в руки и твердо приказал генералу не предпринимать никаких новых наступлений. Затем, удалившись в свой кабинет, король сел сочинять обращение «Дорогие мои берлинцы» – документ, который, как бы он ни свидетельствовал о стремлении автора к общественному миру, не мог не стать источником ожесточенных споров и почти не поддающейся описанию путаницы.

Если король хотел унять накал страстей своих подданных, то тон его обращения был для этой цели непригоден.

В нем не было ни признания вины, ни оправдания поведения его войск. Фридрих Вильгельм упрекал своих подданных за то, что они восстали против своего «короля и вернейшего друга». Он выражал убеждение, что «мятежные и наглые требования» и нарушение порядка были делом рук нескольких нарушителей спокойствия, «сброда негодяев, по большей части из-за границы». Он говорил о «победоносном продвижении его войск» – выражение, которое, учитывая факты, рисковало вызвать насмешки. С положительной стороны, однако, обращение содержало предложение, призванное склонить на свою сторону людей умеренных взглядов. Если горожане сровняют баррикады и пришлют к нему «людей настоящего старого берлинского духа», король пообещал вывести свои войска из города, за исключением сил, достаточных для защиты дворца, оружейной палаты, национального банка и некоторых других объектов{293}.

Рано утром 19 марта во дворце появились представители различных общественных групп и провели переговоры с королевскими министрами. В этих переговорах присутствовало некоторое количество взаимных обвинений, но, в конце концов, делегации приняли дух предложения короля и пообещали попытаться добиться устранения баррикад. По крайней мере, частичного успеха они добились, поскольку в середине утра во дворец пришло известие, что некоторые из уличных преград уже убраны. Именно в этот момент стала до боли очевидной двусмысленность королевского обращения. Как именно следовало осуществлять отступление? Должно ли оно быть – теперь, когда горожане продемонстрировали свою добрую волю – немедленным и всеобщим? Или частичным, чтобы войска координировали отход с постепенным устранением баррикад? Или должно быть некое начало отступления в ожидании окончательного и полного устранения баррикад? Король снова уединился и не давал разъясняющего приказа. В отсутствие такового генералы и королевские министры во дворце, в особенности Бодельшвинг, начали затяжную и ожесточенную перепалку, сделавшую четкие решения невозможными{294}.

В сложившихся обстоятельствах разъяснение королевского приказа пришлось делать Притвицу. Генерал лучше осознавал суровые реалии военной ситуации, спорщики во дворце, и кажется очевидным, что дебаты о различных методах отступления он рассматривал как академические. Утром 19 марта самым важным для Притвица вопросом был боевой дух его войск. Ночью ему уже пришлось приказать кавалерийским частям, оказавшимся плохо приспособленными к атакам на баррикады, отступить к Потсдаму, кроме того, из-за плохой дисциплины под огнем вывести из боя один батальон королевского и один – гвардейского полка{295}. Притвиц был уверен, что любое отступление усугубит общее чувство разочарования, а пока в городе будут сохраняться какие-либо крупные скопления войск, существует опасность общего падения морального духа. Конечно, нельзя было ожидать, что вооруженные силы будут стоять на Дворцовой площади, подвергаясь оскорблениям толпы, и не отомстят обидчикам, чего король явно не желал, или не начнут брататься с толпой, что было бы катастрофой{296}. Притвиц никогда не колебался в первоначальном убеждении, что если какое-либо отступление и необходимо, то это должно быть общее отступление из самого города. Следовательно, по мере того как неразбериха углублялась и связь между различными изолированными подразделениями становилась все хуже, генерал пресек хаос противоречивых распоряжений, исходящих из дворца, и приказал отрядам под его командованием вернуться в места постоянной дислокации. Провинциальным войскам приказали немедленно покинуть город, местным – отойти в казармы. Командующим этих последних, однако, было также разрешено уйти из города, если они не могли удерживать свои казармы, не прибегая к оружию, или если дисциплина их войск начинала хромать, и в следующие два дня эти офицеры воспользовались этим разрешением и вывели свои войска из столицы{297}.

Возможно, было бы слишком обвинять Притвица в «оппозиционном неповиновении»{298} и в попытке заставить короля принять его план блокады и осады. Однако очевидно, что в своих приказах он больше заботился о безопасности и чести своих войск, чем о желаниях своего государя, которые он считал нереалистичными{299}. И совершенно ясно, что его приказы привели ход событий в Берлине к резкой и драматической развязке. Около полудня 19 марта королю сообщили не только о том, что войска покидают город, а арсенал и другие опорные пункты совершенно не защищены, но и о том, что сам дворец защищают всего два батальона силы недостаточной даже для удержания под контролем Дворцовой площади. «Но это невозможно!» – воскликнул король, с ужасом глядя на военных своего штаба. Состоялся поспешный обмен мнениями, в котором прослеживались явные признаки паники. Тогда Эдвин фон Мантейфель, в противоположность с высказанным им накануне мнением, призвал короля встать в ряды оставшихся войск и покинуть город вместе с ними. Он сказал, что путь к Бранденбургским воротам еще открыт, толпа застигнута врасплох и лишена руководства, а король убежит, чтобы прийти и сражаться на другой день. «Мантейфель, – проворчал кто-то, – какую ответственность вы на себя берете?» – «Полную ответственность перед Богом и людьми, – ответил ротмистр, – когда никто не может ничего посоветовать, а речь идет о безопасности короля»{300}. Совет Мантейфеля горячо оспорил граф Арним фон Бойценбург, которого король избрал главой нового назначенного в тот день министерства. «Сейчас было бы лучше довериться людям», – возразил Арним. Ни одному королю, покинувшему свою столицу, никогда не удавалось в нее вернуться. Мантейфель возразил, сославшись на случай с Генрихом IV, и споры продолжились. Было ясно, что король был впечатлен советом Мантейфеля{301}. Однако он, как обычно, оказался неспособен действовать быстро, и, когда он наконец убедил себя в целесообразности отступления, было уже слишком поздно. Пришло сокрушительное известие, что Дворцовая площадь заполнена людьми, все пути к отступлению отрезаны, и толпа звала короля, чтобы он вышел и посмотрел на тела убитых накануне.

Теперь избежать этой мучительной церемонии было уже нельзя. Почти в тот самый момент, когда двадцать четыре часа назад началось сражение, король Пруссии с непокрытой головой покорно стоял перед ликующими подданными. Еще до полудня он санкционировал создание сил гражданской обороны (Biirgerwehr) и передал им всю ответственность за поддержание порядка в столице. Два дня спустя Фридрих Вильгельм проехал по городу в сопровождении своих недавно назначенных министров-либералов и с красно-бело-золотой кокардой. Лишенный поддержки своей армии, самой сути власти Гогенцоллернов, король, казалось, потерял всякую волю к сопротивлению и стал, по беспощадному замечанию русского царя, «королем улиц» (Pflasterko-nig){302}, или, по выражению современного историка, даже хуже – королем теней{303}.

От мартовского восстания до возвращения войск в ноябре 1848 года

Офицерский корпус армии наблюдал за всем этим с растущей горечью. Формирование сил гражданской обороны явно нанесло удар по положению армии в государстве, а сдача этому отряду псевдосолдат караульных постов во дворце казалась почти невыносимым унижением{304}. Заявление короля группе депутатов из Лигницы и Бреслау от 22 марта, в котором он обещал, что, как только конституция будет составлена, он потребует, чтобы армия принесла ей присягу{305}, было воспринято с гневом и недоверием людьми, которые всегда гордились тем, что подчинялись только самому королю. Но дальше было еще хуже. 25 марта Фридрих Вильгельм поехал в Потсдам и обратился к офицерам сосредоточенных там частей. Хотя он поблагодарил их за службу в недавних боях, его дальнейшие замечания оставили чувство глубокого разочарования. Бисмарк описал сердитое бряцание саблями, которым приветствовали выражения монархом веры в своих верных берлинцев и его похвалы службе силам гражданской обороны{306}, а впоследствии Притвиц писал, что после того, как король обсудил обещанные уступки в манере, которая казалась призвана была продемонстрировать, что они получили его полное одобрение и что старая монархическая Пруссия ушла в прошлое, «офицеры спустились по пандусу от мраморной галереи к Люстгартену, чувствуя себя словно промокшие пудели»{307}.

Именно после этой встречи Альбрехт фон Роон, чья лояльность к монархии не вызывала сомнений, выразил чувства, которые можно считать едва ли не мятежными. В письме жене Роон писал: «Армия теперь является нашим отечеством, ибо только туда не смогли проникнуть нечистые и жестокие элементы, приведшие все в смятение». Справедливые прерогативы армии, продолжал он, забываются, «как будто прусская национальная армия есть не что иное, как бездомная толпа купленных наемников, которая должна оставаться бесправной и подчиняться суверенной воле мещан и пролетариев. Но армия должна и обязана играть роль в эволюционном процессе, в который мы вовлечены, она имеет на это право»{308}. Много офицеров, кто, подобно Роону, считал, что король своими уступками революции бросает свою армию. Графине, чей сын погиб в берлинских боях, один офицер сказал: «Счастливая фрау фон Застров, ваш сын, по крайней мере, мертв, но что станет с нашими сыновьями?»{309} А 28 марта старый советник короля, генерал фон Тиле, написал Фридриху Вильгельму письмо, в котором выражал беспокойство по поводу чувства отчаяния, охватившего офицерский корпус, и призывал своего государя не забывать, что армия является «единственной опорой», на которую он мог «все еще надежно опираться»{310}.

Пессимизм Роона был столь же преждевременным, сколь совет Тиле излишним. Правда, 18–19 марта прусская монархия потерпела унизительное поражение, и вследствие этого король был вынужден пойти на уступки требованиям народа. Чего солдаты не поняли, так это того, что эти уступки носили в основном словесный характер, ни одна из них еще не была переведена в юридическую и обязывающую форму. Более того, события 18–19 марта не изменили принципиально ни одного из основных политических убеждений короля. В глубине души он все еще оставался полным абсолютистом и имел все намерения сопротивляться умалению любой из его королевских прерогатив. Главным среди них было его неоспоримое право командовать армией, о важности которого ему, как Гогенцоллерну, напоминать не требовалось.

Первый намек на то, что король намерен быть менее покорным, чем можно было бы предположить из его публичных высказываний, прозвучал еще до конца марта. 29-го король назначил новое министерство под руководством Лудольфа Кампгаузена, с Давидом Ганземаном в качестве министра финансов и бароном фон Арним-Зуковом в качестве министра иностранных дел. Эти трое были ярыми конституционными реформаторами и поклонниками британской политической системы, и их продвижение на высшие должности казалось дополнительным признаком того, что фундаментальные изменения не за горами. Возможно, что Кампгаузен и его коллеги сами в это верили и представляли себе формирование кабинета, который будет определять политику Пруссии и нести ответственность перед новым Национальным собранием, которое вскоре должно было быть избрано. Если это так, то король вскоре их в этом разубедил. Он ясно дал понять, что его министры несут ответственность только перед ним, а их обязанность – отнюдь не определять политику и состоит лишь в том, чтобы консультировать его как частные лица, а после того, как он примет обязательное для исполнения политическое решение, защищать его перед Ассамблеей и народом в целом. Стало понятно, что Фридрих Вильгельм не потерпит английской версии солидарности кабинета, которой так искренне восхищались прусские либералы. Его министры должны были быть его слугами и больше никем{311}. Было также очевидно, что он не собирался полностью доверять своим министрам или полагаться исключительно на их советы. Хотя предполагалось, что события 18–19 марта положили конец тайному кабинетному правительству прошлого и фактически оторвали короля от реакционных советников, так называемое ministere occulte{312} (тайное министерство) не было распущено до конца марта. Эта камарилья, куда входили такие ярко выраженные консерваторы, как Леопольд фон Герлах, генерал фон Раух, граф Дона, граф фон дер Грёбен, советник кабинета министров Нибур и Эдвин фон Мантейфель, располагалась в Потсдаме, и, в особенности после того, как в апреле король переехал в свою тамошнюю резиденцию, он так же часто советовался с ними, как и со своими министрами, и нередко они имели большее влияние{313}.

С самого начала Фридрих Вильгельм остерегался попыток министерства Кампгаузена ограничить его полномочия в военных делах. Во время волнений, вспыхнувших в апреле в польских округах Позена, он отдавал приказы командующему там генералу, вообще не консультируясь с министерством, тем самым помогая запутывать и уничтожать тонкую политику, которую они стремились проводить{314}. 13 мая министры, как орган, направили королю негодующую ноту, прося его впредь «во всех военных делах прекратить прямое сношение с отдельными командирами и допускать подобное сношение только через посредство ответственного военного министра»{315}. На следующий день в письме к Кампгаузену Фридрих Вильгельм вежливо ответил: «Я говорю вам, что никто не может быть более согласующимся с принципами… всех конституционных правительств, чем я. В то же время распространение этих принципов на армию не оправдывается никакой конституцией»{316}. Когда министерство продолжало выражать свое неудовлетворение этим доводом, король изложил свою позицию резче. 4 июня он написал, что в Пруссии должен соблюдаться принцип полной королевской власти в военных делах, «который невозможно представить без абсолютного единства короля с его армией, потому что любое нарушение этого абсолютного единства было бы смертным приговором для Пруссии как внутри страны, так и за рубежом…»{317}.

В то время как король подобным образом демонстрировал свою решимость избегать министерского диктата, готовилась сцена для более открытого обсуждения конституционных и военных вопросов. В соответствии с королевской декларацией от 14 марта в апреле в Берлине был созван второй объединенный съезд. Однако его члены ясно осознавали, что события 18 и 19 марта безвозвратно подорвали авторитет органа, который, в конце концов, всегда был скверным заменителем национального парламента. Поэтому они ограничились принятием нескольких исключительных законов, устанавливающих полную свободу печати и собраний, и принятием необходимых мер для избрания Национального учредительного собрания, которое, очевидно, претворяло мартовскую работу в законодательную форму{318}.

Первое прусское Национальное собрание было избрано всеобщим и равным голосованием и тайным голосованием мужчин и созвано 22 мая 1848 года. Это был однопалатный орган, насчитывавший около 400 членов, набранных преимущественно из средних слоев общества. И крупные землевладельцы, и рабочие были представлены очень слабо. В большем количестве были буржуазные собственники, зажиточные крестьяне, фабриканты и купцы, школьные учителя, священники и ремесленники из крупных городов, а почти половина членов была набрана из государственного и городского чиновничества и адвокатуры{319}. Несмотря на общую социальную однородность органа власти, в Собрании наличествовали глубокие политические разногласия. В целом основных группировок было три. Правые во главе с Баумштарком и Райхеншпергером были партией сопротивления, выступавшей против всех нападок на домартовскую систему и конституционных проектов, грозивших сменить монархический режим. Центр, который делился на правое крыло, где наиболее заметным был Ганс Виктор фон Унру, и левое крыло, возглавляемое Родбертусом, Гирке и Шульце-Деличем, выступал за умеренный конституционный режим и закрепление завоеваний, по их мнению достигнутых мартовским восстанием. Левые под руководством Вальдека, Якоби, Штейна и д’Эстера выражали более радикальные демократические настроения и выступали за более резкое сокращение королевской власти, если не за фактическое установление республиканского режима{320}.

Хотя эти разделения были естественными, они имели огромное значение для политического будущего Пруссии. Собрание было избрано с целью разработки конституции. Если бы они ограничились этой обязанностью и действовали оперативно, конституционная система Пруссии, возможно, могла бы быть прочно установлена к концу лета 1848 года, а положение короля и армии могло бы регулироваться в соответствии с либеральными принципами. Однако в реальности работа Собрания не отличалась ни сосредоточенностью, ни быстротой. Работу над проектом конституции возложили на комитеты, в которых различные фракции бесконечно спорили, в результате чего готовый проект попал на пленум только в октябре. Пленарные заседания были посвящены длительным дебатам по вопросам, часто имевшим мало связи с мандатом Собрания и которые редко решались. Все это неизбежно привело к постепенному падению общественного авторитета Собрания и тем самым укрепило власть короля и дало возможность оправиться силам реакции.

Что касается военных дел, то Собранию следовало бы сосредоточиться на соответствующих конституционных вопросах, точно определить полномочия короля и военного министра и предусмотреть четкую и недвусмысленную военную присягу на верность конституции. Однако левых интересовали не столько эти вопросы, сколько тщательно разработанные и практически неосуществимые планы полной реорганизации армии. В самом начале заседания Ассамблеи, 30 мая, это ясно прояснилось в речи левого заместителя Юнга, который призвал вернуться к идеалам периода 1807–1813 годов, утверждая, что Шарнхорст хотел создать «народное воинство», но с течением времени это выродилось в «антинародную военщину»{321}. В последующие дни много времени депутаты посвящали выслушиванию продолжительных нападок на кадетские корпуса, систему военной юстиции и привилегии офицерского корпуса. В конце концов – но очень медленно – в этом сумбуре споров выкристаллизовалась закономерность. Левые считали, что пришло время упразднить регулярную армию, бывшую источником стольких бед страны, и заменить ее настоящими силами гражданской обороны или народным ополчением, которое было бы «наиболее надежной, единственной гарантией гражданской свободы»{322}.

Если бы такое предложение обсуждалось 20 марта 1848 года, оно вполне могло бы быть принято. В то время ненависть к армии была всеобщей, и передача полицейских полномочий в Берлине от регулярных военных силам гражданской обороны приветствовалась как первый шаг к отмене старой военной системы. К сожалению, вскоре стало совершенно очевидно, что гражданская оборона не является образцом военной эффективности{323}. Первоначальный энтузиазм, с которым граждане-солдаты взялись за местную оборону, быстро сменился скукой и вялостью, и уже 21 марта муниципальные власти были вынуждены потребовать возвращения в Берлин нескольких батальонов регулярных войск, чтобы помочь снять с гражданской обороны бремя, которое они на себя взвалили{324}. А потом произошло событие, которое не только безвозвратно разрушило доверие к организации, но заставило уважаемых людей с подозрением относиться ко всем доводам в пользу народных ополчений. 14 июня возбужденная толпа, воспаленная внезапной вспышкой духа 18 марта, напала на берлинский Цейхгауз (арсенал), нейтрализовала караул, ограбила склады оружия и боеприпасов и принялась с явной угрозой рыскать по улицам. В результате беспорядков организация, командование и боевой дух гражданской обороны оказались безнадежно подорваны, и после восстановления мира ее командующий майор фон Блессон был уволен, а структура полностью реформирована{325}.

Беспорядки в Берлине явились важным поворотным пунктом в истории прусской революции 1848 года. Они произвели едва заметный сдвиг политических взглядов вправо, поскольку средние слои общества начали терять революционный пыл и устремились к безопасности домартовского периода{326}. Одновременно они привели к заметному снижению критики старой военной системы и определенному ослаблению поддержки радикальных реформаторских проектов. В Собрании левые фракции какое-то время упорно пытались заменить линейную армию некоей новой народной силой, однако к началу августа идея всеобщего вооружения народа (Volksbewaffnung) перестала быть актуальным политическим проектом{327}.

Изменение общественного настроения обнадежило армию, и проявились первые признаки возрождения после мартовского разочарования и падения морального духа. В июле группа офицеров, явно пытаясь противостоять нападениям на военных, основала журнал под названием «Дойче-верцайтунг» (Deutsche-Wehrzeitung) – «Газета немецкой обороны». Редакторы прямо заявили, что их цель – борьба с «демоном революции» и с «современной уловкой, стремящейся разделить государя и народ, заставляя последний поверить в то, что интересы государей полностью отличаются от интересов их народа»{328}. Одновременно из святая святых самого военного министерства хлынул поток брошюр, написанных талантливым подполковником фон Грисхаймом. Некоторые из них давали технические ответы на критику Собранием военных институтов, другие – например, провокационное издание «Только солдаты помогают против демократов» – явно задумывались как контрреволюционная пропаганда{329}. Эти работы не могли не повлиять на общественное мнение. На их страницах не было широкой возможности комментировать события, происходившие в других областях Германии, но следует помнить, что в то время во Франкфурте другое собрание, состоявшее из делегатов от всех германских земель, стремилось создать объединенную Германию на единой конституционной основе и уже организовало временное, до избрания императора имперское правительство во главе с австрийским эрцгерцогом в качестве имперского регента (Reichsverweser). 16 июля военный министр этого франкфуртского правительства в циркулярной ноте всем германским правительствам приказал им провести парад своих войск 6 августа и зачитать им декларацию, объявляющую о принятии имперским регентом верховного командования над всеми немецкими войсками{330}. Известие об этом побудило прусских военных публицистов к лихорадочной деятельности. В «Дойче-верцайтунг» развернули энергичную кампанию против исполнения Франкфуртского циркуляра, а Грисхайм в пользовавшейся широкой популярностью брошюре, озаглавленной «Центральная власть Германии и прусская армия», высмеивал идею о том, что прусские солдаты позволят похоронить себя в немецкой армии. Его призывы к народному сопротивлению притязаниям Франкфурта были настолько неистовы, что один из депутатов прусского Собрания потребовал его ареста за государственную измену и подстрекательство к бунту{331}, однако выдвигаемые им аргументы тем не менее с энтузиазмом восприняли все классы общества, а повторили журналы самых разных политических взглядов, поэтому Грисхайм и его коллеги во многом предопределили одобрение, с которым приветствовали решение правительства уклониться от полного выполнения франкфуртской ноты{332}.

Эта литературная деятельность показала возвращение доверия на сторону армии, что плохо сказалось на надежде прусского Национального собрания закрепить завоевания 18–19 марта. Именно с этого момента наиболее близко стоявшие к королю военачальники стали горячо обсуждать возможность восстановления домартовского строя путем государственного переворота. Так, уже в июле Людвиг фон Герлах внушил своему брату Леопольду, что настало время для установления военной диктатуры, и генерал-адъютант признал желательность этого, хотя и добавил, косвенно намекая на подавление парижских рабочих генералом Кавеньяком в июне, что «военное [реакционное] министерство… может прийти к власти только тогда, когда у нас „найдется свой Кавеньяк“, чтобы приструнить суверенный народ»{333}.

Эти первые ростки контрреволюционной деятельности и одновременное создание многочисленных реакционных политических клубов и ассоциаций, таких как Общество за короля и отечество (Verein fur Konig und Vaterland) в Бранденбурге{334}, встревожили левых и центристов Собрания и побудил депутатов не только усерднее заняться работой по составлению конституции, но и сосредоточить внимание на политической позиции и деятельности членов офицерского корпуса. Теперь в проект конституции внесли положения об официальной присяге на верность конституции, которую должны были принести все офицеры. Одновременно Собрание обязалось очистить офицерский корпус от всех реакционных офицеров.

Непосредственным поводом для этого последнего шага послужила серьезная стычка между дислоцированным в Швейднице армейским батальоном и местными жителями, в ходе которой солдаты обстреляли демонстрацию, убив четырнадцать человек. Инцидент слишком напоминал действия армии при старом режиме, чтобы пройти незамеченным, и привел к длительным дебатам в Национальном собрании, по завершении которых 9 августа депутаты приняли две резолюции. Первая из них, предложенная депутатом из Бреслау по фамилии Штейн, гласила: «Военный министр в приказе по армии должен изъявить желание, чтобы офицеры воздерживались от реакционной агитации и не только избегали любых конфликтов с гражданскими лицами, но сближением с гражданами и союзом с ними подтверждали свое желание честно и преданно сотрудничать в воплощении конституционной правовой системы»{335}.

Одновременно Собрание приняло так называемую резолюцию Шульца из Ванцлебена, предусматривавшую, что офицеры, считающие вышеуказанную резолюцию несовместимой с их политическими убеждениями, должны в силу чести и долга уволиться из армии{336}.

Эти решения привели короля в ярость. До этого времени он старательно избегал любых конфликтов с Собранием, но теперь он ясно дал министрам понять, что не допустит никаких попыток со стороны этого органа воспрепятствовать его командованию армией. Поскольку резолюции были очевидным нарушением его королевской командной власти (Kommandogewalt), их, настаивал он, следует игнорировать. До предела возбужденный, Фридрих Вильгельм фактически составил высокомерное послание к Собранию, предписывая этому органу ограничиться задачами, ради которых он созван, и предупреждал, что дальнейшим попыткам вмешательства в «неприкосновенные права Нашей Короны» будет противопоставлена «сила, энергия и вся власть, данная Нам Господом»{337}.

Министерство Ганземана – Ауэрсвальда, сменившее Кампгаузена и его коллег после июньского восстания в Берлине, из-за неуступчивости государя оказалось в невыносимом положении. Лучше Фридриха Вильгельма осведомленные о настроении Собрания, они опасались, что обнародование взглядов короля может привести к росту влияния в нем левых и новой волне радикальных резолюций. С другой стороны, Фридрих Вильгельм ясно дал понять, что больше не сможет с ними работать, если они не будут саботировать кампанию Собрания против армии{338}. Ганземан и его коллеги пытались идти средним путем. Они решили скрыть послание короля, а вместо этого попытались убедить Собрание в том, что, хотя для исправления политической позиции офицерского корпуса будут предприняты все усилия, общий порядок, которого требует резолюция Штейна, скорее затруднит, нежели облегчит такое исправление, а потому не следует на ней настаивать{339}. Естественно, эти неубедительные разъяснения и обещания привели депутатов в ярость, и 7 сентября они повторно приняли резолюцию Штейна и Шульца и потребовали ее неукоснительного исполнения{340}. Министерство Ганземана немедленно подало в отставку, и 10 сентября король ее принял.

В военных кругах эти события были встречены резким усилением стремления к военному перевороту, который раз и навсегда положит конец Собранию и всем его потугам. Силы для него на самом деле имелись, так как 26 августа запутанная и бесплодная война между Данией и Германским союзом подошла к концу и участвовавшие в ней прусские войска вернулись в страну. Сразу по их прибытии король назначил их главнокомандующего генерала фон Врангеля командующим всеми войсками между Эльбой и Одером{341}. Военные таланты Врангеля были крайне ограничены – как он только что предельно ясно показал в Гольдштейне и на том же театре военных действий в 1864 году{342}, – однако генерал обладал большой энергией и решительным талантом к драматическому жесту{343}. Что он тотчас и продемонстрировал, отметив свое вступление в новую командную должность речью, услышанной во всей Пруссии.

«Моя задача, – заявил он, – состоит в том, чтобы восстановить в этих землях общественный мир, где бы он ни был нарушен и когда сил добропорядочных граждан для этой цели недостаточно. Я тешу себя определенной надеждой, что мне не придется применять военную силу, ибо мое доверие к гражданам… непоколебимо… Однако в стране есть элементы, желающие совратить людей на беззакония. Правда, их мало, но тем сильнее они рвутся вперед, а добрые элементы сдерживаются. Этим последним я буду отныне мощной опорой, дабы облегчить им поддержание общественного порядка, без которого никакая правовая свобода невозможна»{344}.

Эту угрожающую речь с намеком на то, что армия вскоре восстановит свое положение фактора порядка (Ordnungsfak-tor) в государстве, и дополнительными указаниями войскам игнорировать ложные обещания, данные «неизвестными лицами», и беспрекословно подчиняться приказам своих офицеров, в армейских кругах встретили с ликованием. Хельмут фон Мольтке, в ту пору еще младший офицер Генерального штаба, выражал то, что, должно быть, было общим отношением в армии. 2 сентября он писал своему брату Адольфу: «Сейчас у нас в Берлине и его окрестностях 40 000 человек, тут находится критическая точка всего германского вопроса. Стоит навести порядок в Берлине, и у нас будет порядок в стране… Теперь в руках у них [предположительно у короля и его советников] власть и полное право ее применить. Если они его не применят, то я готов эмигрировать с тобой в Аделаиду. Следующие несколько дней должны принести великие дела»{345}.

Эти надежды до поры до времени оставались несбывшимися. Король действительно серьезно рассматривал возможность своим указом аннулирования голосования Ассамблеи 7 сентября, роспуска Национальной ассамблеи и применения войск для принуждения к повиновению своей столицы{346}. Но его старая привычка проявлять нерешительность в критические моменты подтвердилась вновь. Ходили слухи о близящихся беспорядках в Берлине, и до конца месяца действительно предпринимались попытки построить баррикады на нескольких магистралях{347}. Король, к его чести, отбросил мысли о возобновлении кровопролития и принял решение в пользу благоразумного курса. Он уполномочил генерала фон Пфюля сформировать министерство и добиться с Собранием примирения, и 23 сентября Пфюль отдал командующим генералам приказ, которого требовала резолюция Штейна{348}.

Эта очевидная капитуляция перед Собранием раздражила офицерский корпус до крайности. В «Дойче-верцайтунг» рекомендовали подчиниться королевскому решению, не пытаясь скрыть вызванной им горечи{349}. Отдельные офицеры короля откровенно критиковали. В Шарлоттенбурге Врангель ворчал по поводу дрейфа к «республиканству», а в конце месяца нанес несанкционированный визит в Берлин и произнес весьма провокационную, хотя и несколько сумбурную речь, в которой допустил неловкие упоминания о своем нежелании стрелять в граждан, раздраженно жаловался на условия в Берлине, и добавил: «Все должно измениться и изменится, вместе с порядком я принесу вам благо, эту анархию пора прекращать! Я вам это обещаю, а Врангель всегда держал свое слово»{350}.

Невозможно сказать, в какой степени эта реакция армии повлияла на политику короля в последующие недели. Кажется очевидным, что Фридрих Вильгельм с самого начала полемики по поводу резолюции Штейна становился все чувствительнее к критике своих действий армией, и иногда он, видимо, признавал, что его возможности отказывать желаниям военных не беспредельны. Так, в сентябре в разговоре с Леопольдом фон Герлахом он вдруг заметил: «Армии нужна скорость, и я бы не стал ее винить, если, считая, что я от нее отворачиваюсь, она посадит на трон Вильгельма»{351}. Уже в начале октября, обсуждая с Герлахом предложенный Собранием проект конституции, король резко раскритиковал включение в него присяги для армии, заявив: «Эта присяга будет стоить мне всех моих офицеров, а потому невозможна»{352}. В свете этих случайных замечаний вполне вероятно, что острая критика армией действий Пфюля явилась причиной решения Фридриха Вильгельма отказаться от политики своего нового министерства. Однако в равной степени вероятно – а учитывая характер и политические убеждения короля, отнюдь не маловероятно, – что назначение министерства Пфюля было просто маневром, чтобы выиграть время, и король никогда не собирался выполнять данные Собранию обещания.

Как бы то ни было, в октябре, пока Пфюль пытался убедить Собрание в королевских добрых намерениях, в которые он сам искренне верил, Фридрих Вильгельм постепенно скатывался к государственному перевороту. Он косвенно благословил поведение Врангеля, послав в ставку генерала свой портрет{353}, а через камарилью начал переговоры с тем, кого хотел видеть преемником Пфюля, – графом Бранденбургом, командующим VI армейским корпусом в Бреслау, человеком целеустремленным и энергичным, публично заявившим о своей вере в необходимость пресечения «подрывной деятельности» в Берлине{354}. Он все еще не решался открыто заявить свою позицию – еще 23 октября он с тревогой спрашивал своего друга графа Штольберга, стоит ли ему «продолжать конституционную комедию… или неожиданно выступить вместе с войсками Врангеля, а потом, как завоевателю, исполнить свои обещания?»{355}, однако теперь его вынудили события.

28 октября Виндишгрец начал бомбардировку, три дня спустя приведшую к восстановлению имперской власти в Вене и ознаменовавшую поворот судьбы революции в Германии. В Берлине все поняли. В городе немедленно разгорелись волнения, а демократическое движение, за последние три месяца сильно активизировавшееся, завоевавшее множество новых сторонников среди заводских рабочих и даже проникшее в ряды гражданской обороны, стремилось чередой шумных демонстраций снова пробудить революционное рвение 18 марта. В самом Собрании левые фракции требовали от правительства немедленной помощи осажденным гражданам Вены. 31 октября большинством это требование было отклонено, но только после бурных дебатов, завершившихся тем, что толпа избила депутатов, когда они покидали палату. Самому Пфюлю пришлось спрятаться в доме левого депутата Юнга, где он пил чай с женой этого политика, что довершило дискредитацию несчастного министра{356}.

Под влиянием этих событий король наконец отважился на то, на что так долго не мог решиться. 2 ноября Собрание проинформировали о том, что Бранденбург формирует министерство. Этот министр ждал ровно неделю, пока напряжение в городе нарастало. Затем, 9 ноября, он объявил, что заседания Собрания приостанавливаются до 27 ноября, после чего оно вновь соберется в Бранденбурге. На следующий день Врангель, всю прошедшую неделю призывавший к действию, получил приказ, которого ждал, и вступил в Берлин с 13 000 солдат и 60 орудиями.

На мгновение показалось, что войска встретят сопротивление. Некоторые члены Собрания отказались разойтись и забаррикадировались внутри палаты. ЦК Демократической партии постарался мобилизовать уличных бойцов, и некоторые отряды гражданской обороны, казалось, были готовы защищать права, завоеванные ими 19 марта. Однако в итоге все это ни к чему не привело. Говорят, Врангелю сказали, что демократы схватили его жену и угрожают ее убить, если он не остановит наступление на город. Генерал невозмутимо пошел дальше, а некоторое время спустя раздался его шепот: «Хотел бы я знать, ее и вправду повесят? Вряд ли»{357}.

Скорее всего, это апокрифический анекдот, но с тем же успехом может быть и правдой. Дело в том, что отвоевание Берлина королевскими войсками не сопровождалось ни организованным сопротивлением, ни отдельными террористическими актами. Силы Врангеля приветствовала сплоченная масса буржуазии, давно утомленная неуверенностью и неудобствами народной революции. Силы гражданской обороны, как насмешливо выразился Грисхайм, «замерли, как ягнята, и дали себя разоружить»{358}, депутаты очистили палату в пятнадцатиминутный срок, предоставленный им сидевшим тем временем на улице в кресле и поглядывавшим на часы Врангелем. Отряд рабочих завода «Борзиг» собрался на Дворцовой площади лишь на формальный протест и разошелся. На том вся оппозиция и закончилась. 12 ноября Врангель приказал немедленно закрыть все политические клубы, запретить собрания числом более двадцати человек, ввести полицейскую цензуру всех изданий и официально распустить силы гражданской обороны. Затем он сосредоточил войска во всех ключевых точках и ждал, пока король воспользуется одержанной им для него бескровной победой{359}.

Конституционное урегулирование и позиция военных

Если Врангель и реакционная камарилья ожидали, что время мстительно повернут вспять, то они оказались горько разочарованы. Справедливости ради следует признать, что в первые дни после ввода войск король пребывал в ликующем и надменном настроении и, казалось, был готов отречься от всех данных им после 18 марта уступок и обещаний. Однако он обнаружил, что его новый министр-президент не будет применять ни одну из этих тактик. Граф Бранденбург утверждал, что провокационные жесты лишь оживят революционное рвение прусского народа и вызовут новые внутренние беспорядки в то время, когда желательно прусское единство. Бранденбург понимал, что с победой австрийского правительства над революцией начнется поединок между Австрией и Пруссией за господство над остальной Германией, и стремился избежать проблем, которые могли только ослабить прусскую внешнюю политику{360}. Министр-президент утверждал, что, когда трон снова в безопасности и защищен верными короне войсками, король может позволить себе быть великодушным. И безусловно, самым поразительным проявлением великодушия было бы дарование своим подданным конституции, при условии, конечно, что такое дарование монарх произведет независимо и по собственной воле.

Эти предложения короля удивили и возмутили, однако, в конце концов, он уступил, отчасти потому, что сам слишком увлекался иностранными делами, отчасти потому, что Бранденбург пригрозил уйти в отставку, если к его совету не прислушаются, а отчасти, возможно, потому, что самой его натуре была свойственна непоследовательность{361}. Итак, 5 декабря 1848 года несчастное Национальное собрание, продолжавшее спорить и протестовать, королевским декретом было объявлено распущенным, и в тот же день с обнародованием королевской хартии Пруссия стала наконец конституционным государством{362}.

Хотя конституция создавалась по образцу бельгийской, этот новый документ не имел существенного сходства ни с одной из конституций либерального Запада. С самого начала прусская конституция отринула все доктрины народного суверенитета и подтвердила принципы божественного права монархии. Предусматривался двухпалатный законодательный орган с верхней палатой, состоящей из избираемых правительствами провинций и округов представителей, и избираемой всеобщим голосованием нижней палатой. Однако, в то время как полномочия законодательного органа определялись довольно свободно, ограничения очерчивались четко. Корона получила право абсолютного вето на все законы; имела широкие права объявлять осадное положение и приостанавливать действие гражданских свобод, и ее привилегия издавать чрезвычайные указы была практически неограниченна{363}.

Более того, несмотря на показную либеральность первоначального документа, который, как и предсказывал граф Бранденбург, получил благосклонную реакцию общества, правительство явно с самого начала намеревалось при первой удобной возможности пересмотреть конституцию в консервативном духе. Уже в мае 1849 года всеобщее избирательное право на выборах в нижнюю палату заменили сложной системой, делившей избирателей в соответствии с суммой уплаченных ими налогов и гарантировавшей, что большинство мест в палате получат представители более зажиточных классов. Королевские поправки последующих месяцев оправдали позднейшую жалобу Карла Франке на то, что «в Берлине конституцию грызут, как артишок»{364}. К февралю 1850 года, когда так называемая «пересмотренная конституция» вступила в силу, положение о неограниченной свободе печати было изменено, силы гражданской обороны – одно из главных завоеваний мартовской революции – упразднены, а верхняя палата законодательного собрания преобразована в своеобразную палату лордов, где аристократы и владетельные князья (Standesherren) занимали места в силу древности рода, а большой процент членов назначался непосредственно королем.

Важнейший вопрос о роли армии в государстве в обнародованной 5 декабря 1848 года конституции обходился молчанием, хотя король еще раз публично заявил, что армия принесет присягу конституции{365}.

Это вызвало широкое возмущение в военных кругах, и в «Дойче-верцайтунг» провели энергичную кампанию, доказывая, что, как только армия принесет присягу, «ее сила в борьбе за отечество будет сломлена» и «она не спасет государство во второй раз, как спасла его сегодня», а корона останется «беспомощной перед будущими атаками демократии». Король получил поток петиций от отставников и действующих офицеров, союзов офицеров (Offiziervereine) и патриотических обществ, призывавших его защитить армию от шага, способного только разрушить дисциплину, эффективность и лояльность короне{366}. Неизвестно, в какой мере эта кампания повлияла на образ мыслей короля, однако важно, что в 108-й статье пересмотренной конституции 1850 года прямо говорилось, что «присяга армии конституции не состоится», в то время как в статьях 44–47 подтверждались полномочия короля командовать и производить назначения в армии{367}. Таким образом, армия практически во всех отношениях оставалась вне конституции, подчиняясь исключительно контролю короля и служа для защиты его власти от посягательств законодателей.

Все это казалось достаточным для сохранения традиционных прерогатив короны. Тем не менее даже после внесения поправок Фридрих Вильгельм страдал от серьезных сомнений относительно целесообразности проведения политики, на которой настаивал его министр-президент, и лишь после того, как граф Бранденбург решительно повторил свои предыдущие доводы, король капитулировал и 6 февраля 1850 года дал присягу соблюдать и защищать новую конституцию{368}. Если не в других, то в этом случае нерешительность короля была данью его политического разума. Он чувствовал, что его присяга в самом прямом смысле была признанием того, что начавшаяся в марте 1848 года конституционная борьба завершается не окончательной победой короны, а весьма непростым компромиссом.

Несмотря на гарантии, предусмотренные для королевской власти, растущая либеральная оппозиция в Пруссии завоевала опорный пункт (point d’appui), которого до 1848 года у нее не было. Теперь у них имелся парламент, где можно было выразить свое недовольство, а нижняя палата этого органа благодаря признанию принципа ответственности министерства и парламентского контроля над бюджетом была наделена важными полномочиями. Следует признать, что эти полномочия были плохо прописаны{369}, но что помешает будущему парламенту попытаться их уточнить или расширить? И даже если чрезвычайные полномочия короля предоставляли средство управления вопреки парламенту, не приведет ли дальнейшее применение этих полномочий к новым кризисам, которые поставят под угрозу общественную безопасность и королевскую власть? В конечном счете, новая конституция была попыткой основать политическую систему на союзе несовершенного конституционализма и плохо замаскированного абсолютизма{370}. Король был достаточно умен, чтобы усомниться в работоспособности такого эксперимента, хотя и согласился с ним{371}.

Опасения короля разделяли наиболее проницательные из его военных советников, которые, оправившись от своего ликования из-за разрешения вопроса о полемике с присягой, осознали, что новый конституционный режим поставит армию под угрозу в двух жизненно важных отношениях.

На первом месте была проблема военного министра. Как министр короля, он – единственный из всех офицеров в армии – обязан принести присягу защищать конституцию. Предположительно это означало, что он будет обязан соблюдать статью 44 пересмотренной конституции, предусматривающую, что все правительственные решения должны скрепляться подписью министра, в чье ведение они входили, и должны отстаиваться им в парламенте. Однако означает ли это, что должны скрепляться подписью распоряжения, касающиеся армии, а следовательно, выставляться на обсуждение в ландтаге, и если да, то как это согласуется с 46-й статьей конституции, сохраняющей право верховного главнокомандующего армией за королем, которому по другой присяге военный министр обязан полной верностью? По мнению короля, военному министру надо скреплять подписью и представлять парламенту только те военные декреты, которые носят чисто административный характер, а в случае всех военных решений, принимаемых королем как верховным главнокомандующим армией, военный министр отвечает только перед королем и перед своей совестью и ему нет нужды ни скреплять подобные решения подписью, ни передавать их на обсуждение в парламент. Эта теория трудна для понимания, не говоря уже о реализации. С годами становилось все очевиднее, что военный министр оказался в почти невозможном положении. Если он пытался искренне соблюдать принцип министерской ответственности, то вступал в серьезные разногласия с королем и терял доверие офицерского корпуса, считавшего себя выше конституции и возмущавшегося любым обсуждением военных вопросов в парламенте. Если он отдавал приоритет своей присяге королю над своей присягой конституции, он вызывал парламентские нападки на себя и военных. Между 1850 и 1857 годами два военных министра – генералы фон Штрота и фон Бонин – лишились постов, не сумев сбалансировать столкновения своих обязательств, и в итоге стали для короля и армии «слишком конституционными», а третий – генерал фон Вальдерзее – зашел так далеко в противоположном направлении, что полностью оттолкнул от себя нижнюю палату парламента. Таким образом, в послереволюционный период военный министр стал живым воплощением рокового дуализма, характерного для нового государственного строя, а его обязательные выступления перед парламентом все чаще вызывали критику армии и тех политических идеалов, которые она отстаивала{372}.

Во-вторых, теперь бюджет армии должен был утверждаться нижней палатой парламента, и военачальники вскоре обнаружили, что такой механизм накладывает очень неудобные ограничения на их свободу действий в военных делах. В период после 1848 года армейское командование, например, хотело произвести основательное расширение военного ведомства, а также вознаградить армию за лояльность в 1848 году общим повышением жалованья и довольствия. Военное министерство указало, что подобное увеличение произошло в австрийской армии, и выразило опасение, что отказ от него приведет к падению морального духа и дисциплины{373}. Однако, когда в 1851 году эти вопросы подняли, предложения военного министерства отклонили гражданские министры короля на том основании, что нижняя палата парламента обязательно проголосует против любого включающего их бюджета{374}.

Гражданские министры занимали абсолютно реалистичную позицию. Невозможно было ожидать, что палата, в которой либеральная оппозиция становилась все сильнее, поддержала бы какие-либо вознаграждения армии за ее заслуги в 1848 году. После введения конституционного режима было достаточно трудно добиться утверждения нормальных военных бюджетов, просьбы об увеличении ассигнований подвергались очень критической проверке и часто приводили к шумным дебатам, в которых открыто выражалась либеральная антипатия к армии и приводились старые, а также недавние случаи высокомерия военных по отношению к гражданскому обществу, чтобы доказать, что предложения армии не заслуживают рассмотрения{375}.

Короче говоря, прусская армия впервые за все время своего существования оказалась в положении, в котором ей по материальным причинам пришлось беспокоиться о своей общественной репутации и популярности. Хотя конкретные доказательства привести трудно, есть веские основания полагать, что армейское командование признало этот факт и предпринимало целенаправленные попытки прославить армию в глазах народа, поощряя создание произведений, восхваляющих доблесть и достижения прусского оружия. Самым подходящим для этой цели историческим периодом была война против Наполеона, и, возможно, не просто совпадение, что именно в 1850-х годах увидели свет «Биллов» Варнгагена фон Энзе, тома Перца о Гнейзенау, превозносящие военные таланты, но затушевавшие политические взгляды главного героя, а также мемуары генерала фон Мюффлинга, генерала фон дем Кнезебека и Людвига фон дер Марвица; кампания 1813–1815 годов подавалась в них исключительно лестно для репутации линейной армии и офицерского корпуса, а те аспекты освобождения, которые могли бы служить источником вдохновения для современного либерализма, опускались или принижались{376}. Несправедливо возлагать на армейское руководство какую-либо ответственность за произведения Виллибальда Алексиса, чьи крайне романтичные патриотические романы о периоде освобождения, в особенности «Изегрим» и «Спокойствие – первый гражданский долг» (Ruhe ist die erste Biirgerpflicht), появлялись в том же десятилетии{377}, однако писателю, как минимум, не чинили препятствий. С другими авторами, посягавшими написать книги с критикой армии или обсуждением происшествий, о которых армия хотела забыть, поступали иначе, как, например, с Дройзеном. Пока Дройзен писал опубликованный в 1851–1852 годах льстивый труд о Йорке, ему разрешали пользоваться документами Генерального штаба и не подвергали цензуре. Когда ему предложили написать подобную работу о Шарнхорсте, а он ответил, что в ней не обойтись без критики – ибо к доминирующим в армии и государстве тенденциям Шарнхорст, несомненно, относился критически, Генеральный штаб решительно наложил вето на этот проект{378}. Точно так же, когда генерал фон Притвиц, пытаясь избежать обвинений в военной катастрофе, написал откровенные мемуары о событиях в Берлине 18–19 марта 1848 года, он не смог найти издателя, который осмелился бы опубликовать его книгу, и, в конце концов, рукопись пролежала в секретном досье в архивах Генштаба до конца века{379}.

Однако в политических условиях 1850-х годов сомнительно, чтобы какая-либо пропагандистская кампания, сколь бы искусно она ни была разработана и проведена, могла ослабить парламентскую критику армии или облегчить военным учреждениям получение ассигнований. В любом парламенте запросы на выделение средств на военные нужды требуют убедительного объяснения цели. Если бы прусские военачальники смогли обосновать свои просьбы тем, что для успешного проведения внешней политики Пруссии необходима сильная армия, они не испытали бы особых затруднений даже со стороны либеральной оппозиции. Этого им, однако, не удалось, поскольку в 1850–1857 годах они не смогли убедить либералов в том, что правительство или армия проводят внешнюю политику, если не считать политикой курс «единственным содержанием которого был страх перед революцией», как выразился в 1857 году Бернгарди{380}.

Сами либералы имели весьма определенные представления о том, какую внешнюю политику должна проводить Пруссия. В германских делах они хотели проводить политику, направленную на решение германского вопроса в соответствии с общими принципами, изложенными Франкфуртским национальным собранием в 1848–1849 годах, а именно: объединение всех германских государств, кроме Австрии, в федеративную империю с прусским королем в качестве правителя. В европейских делах в целом они выступали за сотрудничество между новой конституционной Пруссией и либеральными силами Запада против страны, которую они считали источником и вдохновителем международной реакции, а именно России. Однако в 1850-х годах курс Пруссии на международной арене, казалось, противоречил обоим этим стремлениям.

Что касается германского вопроса, в апреле 1849 года Фридрих Вильгельм IV категорически отказался от предложенной ему делегатами этого собрания по завершении ими разработки плана объединения Германии императорской короны. Однако почти сразу же, словно для того, чтобы доказать, что его отказ не носил чисто негативного характера, король выдвинул альтернативный план, который в основных чертах придумал его изобретательный близкий друг и советник Йозеф Мария фон Радовиц{381}. План Радовица был основан на том, что он называл «более узким и более широким союзом». Он предлагал образовать германскую федерацию, из которой исключалась Австрия, но которая была бы связана с Австрией вечным союзом и сотрудничала бы с ней во всех вопросах внешней и торговой политики. «Для иностранца, – сказал Радовиц, – Германия может и должна явить себя единым целым»{382}, а австрийско-германский союз сделал бы это единство возможным. Более узкий союз, из которого Австрия исключалась, в целом был бы организован по схеме, намеченной во Франкфурте, но лишен большей части внесенных во франкфуртский план либерально-конституционных идей. Исполнительную власть составит коллегия принцев под председательством короля Пруссии, и она будет иметь абсолютное право вето во всех законодательных вопросах. Законодательный орган будет состоять из Палаты государств, сформированной из представителей различных правительств Германии, и Национальной ассамблеи, депутаты которой избираются непрямым голосованием на основе общественного положения и имущественного ценза, а финансовая власть будет разделена между этими двумя органами. Основные права гражданина, составлявшие такую заметную особенность Франкфуртской конституции, подлежат ограничению и остаются на усмотрение отдельных государств-членов{383}.

Несмотря на нелиберальный характер, который с удовольствием подчеркивал Фридрих Вильгельм, этот проект имел некоторые привлекательные черты. Он действительно предусматривал национальное единство в вопросах внешней политики, и позже лорд Пальмерстон назвал его «очень хорошим европейским соглашением»{384}. Кроме того, он предусматривал созыв Национального собрания Германии, чего давно желали немецкие либералы{385}. Но какими бы ни были преимущества этого плана, он был неосуществим, поскольку вызвал непреклонное сопротивление австрийского правительства. На протяжении второй половины 1849 года австрийская дипломатия под умелым руководством принца Феликса цу Шварценберга саботировала попытки Пруссии добиться одобрения плана Радовица другими правительствами Германии, а в 1850 году австрийский министр, чья жестокая натура, как писал Фридъюнг, «подтолкнула его к силовым решениям»{386}, прямо поставил Пруссию перед выбором между отказом от проекта или войной{387}.

Радовиц настаивал, что для Пруссии капитулировать перед этой угрозой – все равно что отказаться от положения лидера в Германии и поставить под сомнение свое право считаться великой державой{388}. В 1850 году автор проекта унии оказался фактически изолированным при прусском дворе. Король был явно в ужасе от мысли о серьезном конфликте с Австрией, ибо, несмотря на явный энтузиазм в отношении проекта Радовица, он все еще лелеял романтические представления своей юности, где австрийский император – естественный правитель германцев, а прусский король стоит рядом с ним как верный вассал и первый имперский военачальник{389}. Потрясенный очевидной неизбежностью войны, Фридрих Вильгельм легко поддался уговорам своих более реакционных советников – Отто фон Мантейфеля из министерства, Леопольда фон Герлаха, Эдвина фон Мантейфеля и других членов тайной камарильи, а также практически всех солдат на высоких административных должностях, включая военного министра генерала фон Штокхаузена. Эти люди, движимые боязнью либерализма и убежденностью в том, что силы армии необходимо беречь для защиты от возобновления революционной агитации в тылу, проявили высокое искусство в придумывании причин капитуляции Пруссии перед австрийскими требованиями. Если Штокхаузен подчеркивал недостаток регулярных войск, финансовую слабость государства и политическую нецелесообразность попыток мобилизовать ландвер{390}, Герлахи и Мантейфели намекали, что война принесет пользу только либералам и демократам и высвобожденная еще раз сила революции разрушит институт монархии в Пруссии, если не во всей Европе{391}. Они также утверждали, что, если настойчивость в политике Радовица приведет к войне с Австрией, Россия вмешается на стороне врага – тезис, получивший некоторое правдоподобие вследствие известной неприязни царя к новому конституционному порядку Пруссии и его явного беспокойства по поводу австро-прусского конфликта{392}.

Невозможно сказать, что бы произошло, отвергни король эти взгляды и до конца поддержи Радовица. Весьма вероятно, учитывая характер Шварценберга, результатом была бы война с Австрией, куда менее вероятно, что Россия на самом деле вмешалась бы{393}. Если бы она этого не сделала, надежды Пруссии на успех ни в коем случае не были бы такими неясными, как указывали Штокхаузен и другие. На решающем королевском совете 2 ноября принц Прусский яростно настаивал на том, что прусская армия готова сражаться и побеждать, и, говорят, когда партия Мантейфеля одержала победу, вышел из зала совета в слезах{394}. Четыре года спустя, когда принц Крафт цу Гогенлоэ-Ингельфинген отправился военным атташе в Вену, его потрясла неорганизованность, недостатки командования и плохая подготовка австрийских имперских сил, и он пришел к выводу, что «для нас в 1850 году разбить всю австрийскую армию, в том плачевном состоянии, в котором она находилась в то время, было бы детской забавой»{395}.

Каковы бы ни были военные шансы, ими не воспользовались. В ноябре 1850 года Фридрих Вильгельм IV отказался от поддержки Радовица и уполномочил министров заключить соглашение с Австрией на собственных условиях Шварценберга. 29 ноября в Ольмюце Отто фон Манткафель официально отказался от планов Пруссии по реорганизации Германии и согласился на восстановление старой Германской конфедерации, непригодность которой была общепризнана уже двумя поколениями. Для сплотившихся вокруг плана Радовица прусских либералов Ольмюцкая конвенция – вскоре прозванная «позором» или «унижением» Ольмюца – явилась полным разочарованием и влияла на их отношение к внешней и военной политике правительства на протяжении следующих пятнадцати лет. Не подлежит сомнению, в особенности если прислушаться к ликующему хору, зазвучавшему в придворных и военных кругах после Ольмюца{396}, что правительство сознательно подчинило свои внешнеполитические интересы идеологическим соображениям, его союз с силами европейской реакции утвердился, а его вооруженная сила в будущем направится исключительно на борьбу с революцией, прежде всего в тылу. В этих обстоятельствах представители парламентского либерализма неизбежно используют любую возможность, чтобы воспрепятствовать расширению армии и отказать в финансовых запросах.

Парламентскую оппозицию усилил курс, которого придерживалось правительство во время Крымской войны. В этом конфликте либеральное и широкое общественное мнение, а также влиятельные консервативные группы решительно выступали за сотрудничество с западными державами. Однако камарилья снова продемонстрировала свой талант рассматривать политику с чисто идеологической точки зрения, и, хотя она никогда не была достаточно сильна, чтобы заключить союз с Россией, которого, казалось, желала, у нее хватало влияния блокировать все попытки союза с Великобританией и Францией и представить прусский нейтралитет так, чтобы и прусским гражданам, и иностранцам он казался пророссийской политикой{397}. Весь масштаб их деятельности – их тайная связь с русским двором через канцелярию прусского военного полномочного представителя в Санкт-Петербурге{398} и раскрытие русским официальной переписки с иностранными державами и конфиденциальных сведений о прусских мобилизационных планах{399} – не были достоянием общественности, однако подозрения оказалось достаточно, чтобы вызвать серьезные парламентские проблемы для правительства и армии, большинство офицеров которой считались «русскими»{400}. В марте 1854 года, когда правительство запросило у ландтага кредит в размере 30 миллионов марок, Счетная палата направила запрос в Бюджетную комиссию, которая потребовала ясного изложения намерений правительства и обвинила его и армию в работе на союз с Россией. Военный министр генерал фон Бонин попытался рассеять эти подозрения, заявив, что «правительство столь же мало печется о подобном [союзе], как Солон в своем своде законов об отцеубийстве»{401}. Однако эффект от этого смелого заявления был значительно ослаблен внезапным отстранением Бонина от должности после того, как другие высокопоставленные офицеры обвинили его в стремлении антироссийскими высказываниями «внести раскол в прусскую армию» и «разжечь рознь между армией и народом»{402}.

Сегодня, оглядываясь назад, следует признать, что проводимая Фридрихом Вильгельмом IV в последующие месяцы политика нейтралитета наилучшим образом отвечала защите интересов Пруссии и сохранения ее независимости как державы{403}. Тем не менее выгоды, полученные от курса короля, стали очевидны не сразу, либеральное общественное мнение отождествляло короля с реакционной группой, имевшей с ним самые тесные связи, а решимость, с которой король избегал подчинения своей политики политике Австрии, замечали меньше, чем действия некоторых его должностных лиц – например, появление фельдмаршала фон Врангеля со своим штабом на благодарственном молебне в честь взятия русскими Карса в декабре 1854 года{404}, а также публичное ношение гвардейскими офицерами траура после смерти царя Николая в марте следующего года{405}. Таким образом, результатом войны стало подтверждение мнения либералов в палате о том, что их правительство и поддерживающая его армия целиком и полностью реакционные и все полномочия, которыми наделена палата в соответствии с конституцией, должны употребляться для противодействия провозглашенной политики.

Вполне естественно, что армия, в свою очередь, не могла не возмущаться ограничениями, с которыми она сталкивается. Офицеры, боровшиеся с революцией 1848 года и, после того как спор о присяге разрешился в их пользу, считавшие себя победившими, убедились, что теперь их победа сведена на нет привилегиями, предоставленными парламентариям. Военные журналы становились все критичнее по отношению к «валяющим дурака Монтескье» палаты и все откровеннее требовали, чтобы военные вопросы решались профессионалами, а не в ходе дебатов о военном бюджете{406}. Специалисты, сознававшие необходимость реформирования и расширения армии в качестве меры предосторожности против взрывоопасной ситуации, сложившейся после Крымской войны, считали, что препятствия, возводимые на их пути парламентом, вызваны отсутствием патриотизма или более темными мотивами. Еще в 1851 году Грисхайм пессимистично писал, что армия – это остров в обществе, окруженный враждебными силами{407}. Когда правление Фридриха Вильгельма IV подошло к концу, в армии в целом считали, что вскоре военным придется снова бороться за свое существование, а Густав Фрейтаг с тревогой писал: «Юнкеры, гвардия и берлинская придворная знать живут в атмосфере, напоминающей французскую реставрацию при Людовике XVIII… Во всех немецких правительственных кругах предрекают второй 1848 год, а по Берлину разносятся ужасные и настоятельные предостережения»{408}.

В этих условиях нетрудно было предсказать приближение крупного кризиса, в ходе которого предметом дискуссии станет вопрос о конституционном положении армии.

IV. Армейская реформа и конституционный конфликт, 1859-1866

Как можно отказаться от трехлетней службы при его царствовании, не навлекая позора на личное положение Высочайшего?.. Армия этого не поймет, ее доверие к королю будет подорвано.

Эдвин фон Мантейфель Альбрехту фон Роону, 3 апреля 1862 года

Военные тянутся к беспорядкам, как лани к ручьям.

Макс Дункер в 1862 году

В октябре 1857 года, измученный эмоциональными бурями, заполнившими последнее десятилетие, Фридрих Вильгельм IV перенес физический и психический срыв и был вынужден доверить заботы своей должности брату, принцу Вильгельму Прусскому. В течение следующего года стало очевидно, что надежды на выздоровление короля нет. Таким образом, в октябре 1858 года было учреждено формальное регентство, и принц Вильгельм начал правление, которое ему суждено было продолжить как королю и императору в течение тридцати лет и на протяжении которого его государству предстояло провести три победоносных войны, утвердить свое господство над всей Германией и занять господствующее положение в европейской плеяде держав.

В первые годы правления Вильгельма потребовались бы недюжинные провидческие способности, чтобы предвидеть эту будущую славу. В течение пятнадцати месяцев после прихода к власти принц-регент приказал министрам представить в парламент законопроект, призывающий к реформе и расширению прусской армии. Палата, не убежденная в его необходимости и оскорбленная формой проекта, настаивала на поправках, которые корона не хотела принять, а взаимная непримиримость суверена и парламента неизбежно привела к конституционному конфликту, который не раз ставил Вильгельма на грань отречения и который по ожесточению возбуждаемых им страстей грозил разрушить саму ткань государства.

Конституционный конфликт по праву был назван «центральным событием во внутренней истории Германии за последние сто лет»{409}. Эта попытка потерпела неудачу отчасти из-за искусной тактики Отто фон Бисмарка, который в разгар борьбы взял на себя руководство королевским делом, но отчасти также из-за расхождений в целях самих либералов и их склонности подчинять свои внутренние дела стремлению к национальному величию. Так называемый Закон об амнистии от сентября 1866 года, которым палата задним числом одобрила военные реформы, проведенные без ее согласия, был актом капитуляции, от которого буржуазный либерализм так и не оправился, и его последствия ощущались в истории Германии до наших дней.

Однако это еще не все. Если бы военные добились своего, поражение либералов сопровождалось бы прекращением конституционного эксперимента и откатом к системе полного абсолютизма. По причинам, которые будут рассмотрены ниже, Бисмарк помешал реализации этих амбиций. Конец эпохи конфликта не был отмечен ни отменой, ни изменением прусской конституции, и, каким бы окончательным ни было поражение либералов, оно не освободило военных от ограничений конституционного режима.

Для армии этот результат был разочарованием и источником будущей опасности, и озабоченность военачальников неуклонно росла по мере того, как Бисмарк разрабатывал свои планы реорганизации Германии после 1866 года. К своему ужасу они обнаружили, что парламентские прерогативы, против которых они наиболее энергично возражали в Пруссии, увековечены в конституционных договоренностях и для Северогерманской конфедерации 1867 года, и для новой Германской империи 1871 года, а кроме того, их законодательные органы в отличие от прусской палаты, избирались прямым всеобщим голосованием мужчин. У армейского руководства были все основания опасаться, что это расширение конституционной системы на новую имперскую структуру будет способствовать росту новых и более радикальных оппозиционных партий, которые рано или поздно снова оспорят абсолютную гегемонию короны в военных вопросах, и позднейшая история века доказала их правоту в этом опасении.

Принц-регент, Роон и закон об армии 1860 года

Историки долго размышляли, возможно ли было избежать конфликта 1860-х годов. Конечно, у принца-регента не было никакого желания ввязываться в политические проблемы, подобные тем, которыми полнилось предыдущее правление. Годы поумерили столь открыто выраженные им в 1848 году реакционные взгляды, а готовность, с которой он дал присягу защищать конституцию, – несмотря на то что брат прямо советовал ему этого не делать{410}, – свидетельствовала, что он не хотел новых ссор с представителями народа. Не было в прусском парламенте и немедленных признаков желания вступить в новую борьбу с короной. Хотя выборы в ландтаг в ноябре 1858 года привели к неожиданному поражению прусского консерватизма и передали контроль над новой палатой либеральной коалиции, лидеры нового большинства были крайне умеренны в своих взглядах и, казалось, больше интересовались вопросами налоговой реформы, чем хлопотными проблемами королевских и парламентских прерогатив. Более того, либералы в целом встретили приход нового правителя с удивительным радушием, перешедшим после его первых министерских назначений в откровенный энтузиазм{411}. Многие их лидеры, в том числе люди, занимавшие видное место в парламентской оппозиции в мартовские дни, теперь предпочитали по возможности сотрудничать с регентом и его министрами, а не следовать негативной тактике критики и обструкции{412}. Даже в военных вопросах, в которых прусская палата была традиционно чувствительна, такое сотрудничество не было абсолютно невозможным. Как и сам Вильгельм, либералы резко критиковали слабость внешней политики Пруссии последнего десятилетия и в принципе не возражали против реформ, призванных сделать эту политику эффективнее.

Однако политическую атмосферу Пруссии все еще отравляла память о 1848 годе, и ожидать от палаты полной объективности в военных вопросах было невозможно. Если либералы в принципе считали, что Пруссия должна иметь более сильную армию, то они все же страдали от мучительного страха, что такая армия может быть применена для подавления конституционных свобод в стране. И теперь этот страх подкреплялся тем, как формулировался план реформ регента, и его конкретными предложениями относительно продолжительности военной службы и положения ландвера.

История эволюции законопроекта о реформе армии 1860 года очень запутана не только из-за технических вопросов, которые требовалось рассмотреть, но и потому, что обсуждение этих вопросов вызвало множество разногласий и интриг в высших кругах самой армии. Серьезное рассмотрение планов реформ началось еще в октябре 1857 года, когда принц Вильгельм, еще официально не назначенный регентом, обратился в министерство с просьбой составить список изменений, способных повысить эффективность вооруженных сил. В феврале 1858 года министерство представило основанные на более раннем исследовании подполковника фон Клаузевица предложения. Они были направлены в первую очередь на исправление системы призыва, которая уже много лет не поспевала за ростом населения страны. Министерство указывало, что с 1820 года население Пруссии увеличилось с 10 до 18 миллионов человек, а число призывников, ежегодно приходящих в армию, оставалось на уровне около 40 000 человек. Это означало, что все большее число молодых людей, физически лучше всего подготовленных к службе, вообще не попадали в армию, притом мужчинам намного старше, главам семей, приходилось продолжать службу в ландвере, а в военное время именно им, скорее всего, и предстояло служить в регулярной армии. Для исправления этой заведомо несправедливой системы и обеспечения возможности расширения и омоложения регулярной армии и ландвера министерство предложило законодательно установить срок службы в два года вместо трех и увеличить объем ежегодного призыва{413}.

Пока князь обдумывал эти предложения, он в июле 1858 года получил длинный меморандум о состоянии вооруженных сил от генерала Альбрехта фон Роона, человека, с которым он близко сдружился с 1854 года, когда они оба находились в Кобленце. Словами, которые не могли не вызвать отклик в душе Вильгельма, Роон описал угрожающее состояние международных отношений и опасности, которым может быть подвержена Пруссия, если быстро не нарастит вооруженные силы. Он согласился с экспертами военного министерства в том, что ежегодный призыв надо численно увеличить, хотя и настаивал на сохранении трехлетнего срока службы для должной подготовки новобранцев. Он также призвал приложить все усилия для увеличения числа подготовленных офицеров и унтер-офицеров и для этой цели предложил создать новые военные училища. Но самые выразительные места в меморандуме Роона касались ландвера, и он не пытался скрыть убеждения, что тот представляет собой главное препятствие для боеспособности прусской армии. Ландвер, утверждал он, «политически ложный» институт, потому что он больше не производил впечатления на иностранцев, одновременно ввиду того факта, что благодаря нашей нынешней парламентской форме правления каждый ополченец стал избирателем, правительство не может задействовать ландвер, как любую нормальную военную силу, но вынуждено учитывать пожелания его ополченцев. Также ландвер – «ложный в военном отношении» институт, поскольку ему не хватает надлежащей дисциплины и качества, которое Роон назвал «истинно верным непоколебимым солдатским духом». Предложил Роон фактически уничтожить ландвер как отдельные подразделения в военной структуре – полностью поглотить первый призыв этих сил регулярной армией посредством формирования смешанных батальонов, где и в мирное и военное время обучать новобранцев ландвера и командовать ими будут профессиональные офицеры, а призыв резервистов ландвера привлекать к непрестижным номинальным оборонительным функциям.

Возможно, этот меморандум трудно согласовывается с более поздним заявлением Роона о том, что во время введения армейской реформы он не имел политических планов и «руководился исключительно техническими мотивами»{414}. Меморандум был продиктован прежде всего военными недостатками ландвера, широко признанными с 1840-х годов{415}. Идеализм, вдохновлявший Германа фон Бойена при составлении уложения ландвера (Landwehrordnung) 1815 года, не вызывал ни сочувствия, ни понимания Роона. Он пробился на армейскую вершину в то время, когда, как писал Эрих Мареке, «философ отступал, а вперед выходил эксперт»{416}. Как человек, сорок лет работавший над тем, чтобы стать компетентным профессиональным солдатом, и преданный своему призванию, Роон счел неуместным, что государство вынуждено в такой огромной мере полагаться на силу, составленную и возглавляемую людьми, чьи основные интересы и деятельность носили гражданский характер. Бескомпромиссный реалист, Роон рассматривал историю как «борьбу за власть и увеличение могущества»{417}. Если Пруссия призвана сохранить и улучшить свое положение в Европе, это возможно только с мечом в руке. Основной предпосылкой успеха была большая, хорошо обученная и хорошо дисциплинированная армия, возглавляемая профессиональными офицерами, а не адвокатами и торговцами, чей интерес к военному производству был всего лишь случайностью.

Однако, как профессиональный военный, Роон не понимал политических последствий своих предложений. Его слабость в этом отношении была немедленно признана новым военным министром регента Эдуардом фон Бонином{418}. Бонин сам восхищался работой своего великого предшественника Бойена и осознавал народное почитание ландвера, поэтому его непосредственный комментарий к меморандуму Роона заключался в том, что, если тот будет реализован, он «отделит армию от страны» и создаст ситуацию, в которой Пруссия «потеряет существенное условие своего существования», а именно доверие народа к армии{419}. Если бы Бонин четко это отношение выразил, можно было бы избежать многих последующих неприятностей. Однако вместо этого он, похоже, попытался избавиться от неуклюжих предложений Роона, применяя сочетание проволочек и конституционных возражений, и не сомневался, что в долгосрочной перспективе его собственное влияние на регента окажется сильнее влияния Роона. Вначале он напомнил Вильгельму, что сотрудничество ландтага необходимо для проведения какой-либо военной реорганизации, и предположил, что, помимо вопроса о ландвере, предложения Роона повлекут за собой такое сильное истощение ресурсов государства, что палата с ними не согласится. В последующие месяцы, когда регент настаивал на действиях, Бонин повторял этот и подобные аргументы. Между тем, выступая перед палатой на заседании 1859 года, он заверил некоторых запросивших сведения о намерениях правительства относительно ландвера депутатов в том, что намечаемая реорганизация не отступит от принципов, лежащих в основе законодательства 1814 и 1815 годов{420}. Это заявление также явно было выражением уверенности Бонина в своей способности направлять мысли регента.

На самом деле возражения и проволочки военного министра сильно раздражали Вильгельма, в особенности потому, что ситуация, вызванная началом итальянской войны, сделала расширение прусской армии более насущным, и этот факт сыграл на руку врагам Бонина при дворе. Главным среди них был Эдвин фон Мантейфель, глава военного кабинета, у которого имелись причины выступать против Бонина, лишь отдаленно связанные с вопросом о военной реформе. Мантейфель резко возражал против толкования Бонином прерогатив своей должности и, в частности, против настойчивого требования военного министра, чтобы с ним консультировались по всем военным вопросам и ему было позволено подписывать все важные военные приказы и чтобы все королевские сообщения к командующим генералам проходили через его руки{421}. Он утверждал, что склонность Бонина к «так называемому конституционному методу ведения дел» разрушит тесные отношения между короной и армией. Еще до того, как встал вопрос о реформе, постоянные жалобы главы кабинета регенту заставили Вильгельма относиться к Бонину с подозрением{422}, а позиция военного министра по вопросу о реформе дала Мантейфелю еще один предлог для того, чтобы настаивать на его увольнении. С помощью своего друга генерал-адъютанта Густава фон Альвенслебена Мантейфель сообщил Вильгельму, что возражения Бонина против предлагаемых реформ были неуместными и донкихотскими, если не продиктованы скрытыми мотивами.

Под данным влиянием регент, в конце концов, решил в сентябре 1859 года обойти военное министерство и поручить разработку законопроекта о реформе специальной военной комиссии под председательством генерала фон Роона. Назначая комиссию, Вильгельм специально приказал его членам при выполнении своей работы руководствоваться исключительно военной целесообразностью и исключать все другие соображения. Это возмутило Бонина, и, даже когда комиссия пошла на некоторые уступки его точке зрения по вопросу о ландвере, он упорно настаивал на том, что ее работа нереалистична, так как ее предложения повлекут за собой непосильное увеличение военного бюджета{423}. Потеряв всякое терпение по отношению к своему военному министру, в ноябре регент послал ему язвительную записку, в которой прямо заявил: «В такой монархии, как наша, военная точка зрения не должна подчиняться финансово-экономической, ибо от этого зависит… европейское положение государства»{424}. Осознав наконец, что его борьба проиграна, Бонин немедленно подал в отставку. После месячной задержки – весьма неуклюжей попытки регента скрыть от глаз общественности разногласия между его военными советниками{425} – его место в военном министерстве занял Альбрехт фон Роон.

Роон успокоил тех, кто опасался, что конституционные полномочия военного министра могут быть использованы для ослабления королевской власти командования и введения ограничений в отношении армии. В шкале ценностей нового министра лояльность государю преобладала над всеми остальными{426}. Ему нравилось думать о себе как о «сержанте в большой роте, капитаном которой был король»{427}, и он считал немыслимым, чтобы другие стремились оспаривать королевские приказы или навязывать свою волю короне. «Мое сердце прусского солдата, – позже писал он Вильгельму, – не может вынести мысли о том, что мой король и господин подчиняет свою волю воле другого»{428}. Хотя он не принимал участия в интригах против Бонина, он не жалел о его отставке и недоумевал только, что регент не уволил его раньше. В конце концов, Бонин тоже был солдатом и должен был уметь подчиняться. Его настойчивый отказ выполнять королевские приказы продемонстрировал, что он считал Вильгельма «Хильдериком, которым нужно управлять и держать под опекой, и что назначенный им Пипин был конституционным военным министром! Слава богу, что это не так! В противном случае мы должны были бы на большой шаг приблизиться к суверенитету народа и республике»{429}. Прежде чем Роон принял свой новый пост, он прямо сказал Вильгельму, что не поддерживает «все эти конституционные дела», что он может служить только в качестве «экспертного советника» (Fachminister) и что, если регенту нужен министр «правильного конституционного духа», ему лучше искать в другом месте{430}. При такой откровенности понятно, что реакционеры герлаховского толка должны были с энтузиазмом приветствовать назначение Роона и видеть в нем начало наступления на компромисс 1850 года{431}.

Следует отметить несправедливость по отношению к Роону, поскольку он был гораздо менее реакционным, чем те, кто его подбадривал. Его главным стремлением было стереть позор Ольмюца и утвердить господство Пруссии в Германии – программа, далеко не отражавшая желаний круга Герлаха. Компромисс 1850 года он считал свершившимся фактом и, если не предпринималось никаких попыток вмешиваться в дела армии, нисколько не желал его подрывать. Эти взгляды, однако, не были оценены должным образом, и если крайние консерваторы ошиблись в своих суждениях о новом военном министре, то ошиблись и либералы в палате. Последним Роон казался простым орудием класса юнкеров, и знание того, что его назначение произошло в результате спора о характере законопроекта о реформе армии, сделало неизбежным критический прием этого законопроекта в парламенте.

Если обстоятельства подготовки законопроекта вызывали в ландтаге подозрения, то конкретные пункты предлагаемой реформы их подтвердили. Рекомендации специальной комиссии регента по существу не отличались от тех, что содержались в первоначальном меморандуме Роона. Законопроект о реорганизации предусматривал столь решительное увеличение числа гвардейских и линейных пехотных и кавалерийских полков, что численность постоянной армии должна была практически удвоиться. Ландвер одновременно должен был быть резко сокращен, его резерв полностью исчез, его новобранцы отныне должны направляться в армейский резерв, а оставшиеся 116 батальонов назначались для несения службы в крепостях и лишались всего наступательного оружия. Роон, как и эксперты военного министерства с самого начала, советовали увеличить ежегодный набор новобранцев до 63 000 человек. Отныне срок службы предлагали три года в регулярной армии, пять лет в запасе и одиннадцать лет в ландвере{432}. Были запрошены средства для реализации этих изменений, а также для обеспечения необходимого расширения офицерского корпуса и строительства казарм, школ и учебных полигонов{433}.

Первой особенностью законопроекта, вызвавшей всеобщее обсуждение, после его внесения в феврале 1860 года в палату была предполагаемая стоимость предусмотренных в нем изменений. Хотя Бонин годом раньше обещал депутатам, что реорганизация не будет обширной, теперь правительство требовало увеличения военного бюджета на несколько миллионов талеров и откровенно заявляло, что даже этого может быть недостаточно. Это беспокоило не только либеральные группы в палате. Пруссия все еще страдала от последствий экономической депрессии 1857 года. Считалось, что голосование за необходимые средства либо обременит бюджет Пруссии дефицитом, как у Австрии, либо потребует резкого увеличения налоговой нагрузки. Оба варианта были не очень привлекательны{434}.

Помимо финансовых аспектов, язвительной критике подверглись положения о сокращении ландвера и увеличении срока службы, сочетание которых представлялось всем либералам зловещим предзнаменованием. Как и предсказывал Бонин, атака на ландвер пробудила воспоминания о 1813 годе и упрямую решимость защитить один из последних оставшихся плодов периода реформ. «Мы привержены ландверу, – писал один взволнованный депутат, – с религиозным фанатизмом, со всей ностальгией наших юношеских воспоминаний»{435}. Либералы были убеждены, что ландвер, вне всякого разумного сомнения, доказал свою военную ценность, а потому подозревали, что правительство, уменьшая его власть, стремилось разрушить оплот народной свободы. Это же подозрение повлияло и на их отношение к предложенному продлению срока службы. Двухлетний срок действовал в прусской армии с 1834 года, и многие известные военные от Грольмана и Витцлебена до Притвица и Пейкера заявили, что этого достаточно для тщательной подготовки. Было известно, что регент и Роон считали третий год необходимым для привития новобранцам солдатского братства (esprit de corps), чувства воинской чести, должной преданности государству и монарху и профессионального отношения{436}. Но не было ли это просто попыткой столкнуть призывников с путей гражданского общества и превратить их в деградировавших и бездумных сторонников абсолютизма? Либералы не хотели армии, которая вдохновлялась бы только принципами рабского повиновения (Kadavergehorsam), а законопроект о реорганизации с явным отказом от идеалов Шарнхорста и Бойена, казалось, угрожал им именно этим.

После некоторой предварительной перепалки палата 15 февраля направила законопроект в комитет по военным делам. Даже среди доминировавших в этом органе либералов не было склонности прямо отвергать предложения правительства, и в особенности так называемые старые либералы стремились достичь компромисса, который позволил бы увеличить армию.

Однако вскоре стало понятно, что эффективный компромисс маловероятен. Спорные вопросы к этому времени обсуждались далеко за стенами кабинетов законодателей, а во время обсуждений в комитете его члены разглядели безошибочные признаки сильного общественного сопротивления предложенному сокращению ландвера и трехлетнему сроку службы. Даже те из них, кто опасался, что их оппозиция может толкнуть регента в объятия реакции, чувствовали себя обязанными воздерживаться от одобрения этих особенностей законопроекта{437}. С другой стороны, представители правительства и армии, вызванные для выступления перед комитетом, совершенно не сотрудничали. Они не только категорически настаивали на положениях о ландвере и финансировании, но и отказывались давать какие-либо подробные сведения о планируемом расходовании запрошенных денег. Сам регент считал, что комитет некомпетентен рассматривать отдельные статьи предлагаемого бюджета{438}, а Роон защищал решение государя в этом вопросе с пренебрежительным высокомерием, что привело к нескольким резким перепалкам между ним и председателем комитета{439}.

В конце концов, комитет присоединился к своему председателю Георга фон Винке-Хагену и докладчику, генералу в отставке фон Ставенхагену. Те в принципе одобрили расширение вооруженных сил. Однако они составили длинный список конкретных поправок, направленных на сокращение бюджета примерно на 6 789 000 талеров, включая просьбу о сокращении предлагаемого количества новых полков, в особенности гвардейских, крайне непопулярных в либеральных кругах. Они потребовали сохранить двухлетнюю службу, за исключением кавалерийских частей, и, наконец, настаивали на сохранении традиционной формы ландвера{440}.

Не было ни малейшего сомнения, что палата одобрит рекомендации своего военного комитета. Полностью осознавая это, правительство 5 мая предприняло неожиданный маневр. Широко критикуемый законопроект о реформе армии был снят с рассмотрения, и вместо него правительство запросило субсидию в размере 9 миллионов талеров сверх обычного бюджета на укрепление армии в течение следующих четырнадцати месяцев. Выполняя эту просьбу, министр финансов фон Патов подчеркнул, что субсидия будет временная, ее предоставление не нанесет ущерба последующим решениям, принимаемым по организации армии, а деньги пойдут только на усиление подразделений, уже разрешенных действующим законодательством, в частности законом о военной службе 1814 года и уложением ландвера (Land-wehrordnung) 1815 года{441}.

Для всех тех либералов, которые хотели способствовать сохранению атмосферы «новой эры», эти заверения, казалось, давали удобную возможность уклониться от того, что, по их мнению, могло вызвать непоправимый гнев их правителя. Кажется, никто не задал вопрос, насколько Патов уполномочен говорить от имени регента. Умеренное большинство в палате приняло его обещания за чистую монету и 15 мая 1860 года проголосовало за необходимые суммы.

Это действие оказалось тактической ошибкой высшего порядка.

Борьба с палатой: Эдвин фон Мантейтель и военная партия, 1860-1862

Тем временем противодействие палаты законопроекту о реформе вызвало негодование и тревогу среди особо приближенных к регенту военных. Их возмущал отказ парламентариев принять их профессиональные советы относительно изменений, которые необходимо произвести в армии, и они без труда способны были поверить, что за этим отказом скрывается некий тайный замысел. В марте публицист Теодор фон Бернгарди беседовал с бывшим военным министром фон Штокхаузеном и был потрясен, выяснив, что генерал явно полагал, что революция неизбежна. Вот что, по словам Штокхаузена, вышло из заигрывания регента с либерализмом. Было слишком очевидно, что либералы хотели избавиться от профессиональной армии, чтобы снова попытаться захватить власть в государстве{442}. И в этих опасениях Штокхаузен был отнюдь не одинок. В придворном кругу даже людей далеко не реакционных взглядов стали угнетать воспоминания о 1848 годе и одолевать самые фантастические страхи. В этой атмосфере закоренелым противникам конституционного строя выступать было нетрудно.

В этой последней группе самой сильной и, безусловно, самой влиятельной личностью был человек, спровоцировавший падение Бонина, Эдвин фон Мантейфель. Из всех политических полководцев, явившихся на арене немецкой истории XIX века, Мантейфель выделяется как самый интересный и самый противоречивый. Одаренный военный администратор, более чем ординарный дипломат и проявивший себя в кампаниях 1866 и 1870 годов полевой командир, при жизни Мантейфель всегда был в центре политики, и до того высокого положения, которого позже достиг Бисмарк, ему, вполне вероятно, не удалось подняться только вследствие недоверия, вызванного его сильным тщеславием и жгучим честолюбием. Даже его поклонников временами отталкивала или забавляла сознательная попытка Мантейфеля подражать таким гигантам прошлого, как Эпаминонд, Ганнибал и Валленштейн{443}, а Бисмарк, которого часто раздражала его манерность, однажды назвал его «фантастическим капралом»{444}. Однако при всех недостатках в характере Мантейфеля не было ничего постыдного. Если на протяжении всей своей жизни он стремился к величию, то только для того, чтобы это величие дало ему возможность служить своему королю и своей стране. Учитывая все обстоятельства, суждение о нем генерала Швейница, вероятно, справедливее, чем мнение современных ему критиков или большинства либеральных историков. «Горячая любовь к своей стране, – писал Швейниц, – подлинное благочестие, энтузиазм к благородному и возвышенному наполняли это истинное прусское сердце, а соединявшееся в этом человеке христианское смирение и классическое величие души сотворили из него, по натуре склонного к фанатизму, образец тех добродетелей, на которых основано величие Пруссии»{445}.

В политическом плане Мантейфель был непоколебимым абсолютистом, и, по его мнению, величайшей ошибкой, когда-либо допущенной прусской монархией, было ее решение даровать прусскому народу конституцию. Он считал, что оно не позволило окончательно подавить революцию 1848 года и поставило монархию перед угрозой, более того, неизбежностью новых атак. С 1850 года Мантейфель с мрачным предвкушением ждал часа, когда силы либерализма и демократии снова посягнут на власть. Когда в 1860 году палата заставила отозвать законопроект о реформе армии, он не сомневался, что этот час настал{446}.

Однако, обнаружив, что сбываются его самые мрачные прогнозы, Мантейфель энергично и с какой-то мрачной радостью бросился в бой. Его романтическое воображение и любовь к историческим параллелям заставили его представлять регента Карлом Стюартом, которому угрожают мятежные общины, а себя новым Страффордом, стоящим бок о бок с государем и готовым, если необходимо, отдать жизнь ради сохранения власти короля{447}.

Как и Страффорд, Мантейфель призывал к деспотической политике, и именно это делает его роль в конституционной борьбе важной. С 1860 по 1866 год он был лидером той партии в государстве, которая отвергала всякую идею компромисса с оппозицией и призывала к навязыванию королевской воли даже ценой гражданской войны. Уже 11 марта он совершенно ясно изложил свою позицию в письме к Роону{448}. «За свой двенадцатилетний опыт революционной жизни я всегда наблюдал, – писал он, – что, едва встает принципиальный вопрос, весь мир советует пойти на уступку и на компромисс и не доводить дело до крайности, и, когда тот или иной министр поступал согласно этим нормам благоразумия и минутное настроение проходило, то все говорят: „Как он мог так уступить?»

Он был полон решимости до тех пор, пока имеет хоть какое-то влияние, не допустить компромисса с палатой. Напротив, политика, которую он защищал, временами казалась направленной на то, чтобы довести дело до края и даже спровоцировать революцию, исходя из предположения, что последующее подавление мятежников позволит короне отказаться от конституции и восстановить прежний – существовавший до 1848 года – политический строй.

Возможно, свидетельством неотразимой притягательности личности Мантейфеля служит то, что на ранних стадиях спора с палатой и регенту, и Роону приходилось практически слепо плыть в его фарватере и лишь в середине 1862 года они испугались отстаиваемых им крайних мер. Несомненно, влияние Мантейфеля сказалось на определении тактики, которой придерживалась корона после отзыва законопроекта о реформе армии в мае 1860 года, и на санкционировании регентом мер, явно противоречащих духу декларации министра финансов фон Патова перед палатой.

В начале года, еще до того, как законопроект направили в палату, принц-регент сделал первые шаги к осуществлению желаемой им реформы армии, санкционировав создание некоторых новых «сводных полков», предназначенных для замены существующих подразделений ландвера{449}. Однако, когда палата отказалась одобрить законопроект, законность новых формирований вызвала сомнения, которые не рассеялись и после того, как депутаты временно выделили средства на военные нужды. Если бы заверения Патова что-нибудь значили, эти средства не удалось бы употребить для фундаментальных изменений в структуре армии, из чего, казалось, должно было следовать, что их нельзя направить на финансирование сводных полков, цель формирования которых была в облегчении сокращения ландвера. Строго говоря, новые подразделения требовалось расформировать. Однако регент не решался их распустить, в этом его поддерживал глава Военного кабинета. Мантейфель в самом деле настаивал на том, что вопреки палате подразделения необходимо окончательно сформировать, ввести в состав армии и задействовать в бою. Расформировать подразделения или считать их временными было бы признанием того, что палата вправе определять численность и организационную структуру армии. «Я считаю, моральный дух армии и ее внутренняя энергия окажутся под угрозой, а положение принца-регента будет дискредитировано, – писал он Роону, – если немедленно и окончательно не сформировать эти полки»{450}. «Ваше превосходительство недавно выразило мысль, что самая лучшая и действенная мера против нападок оппозиции – это сделать армию действительно сильной, и я тоже в этом убежден. Увещевания помогают мало, убеждают факты»{451}.

Аналогичные аргументы Мантейфель пускал в ход в переговорах с регентом{452}, и, очевидно, защищал свою позицию хорошо, поскольку в последние месяцы 1860 года Вильгельм приступил к отдаче желаемых приказов новым полкам. Более того, после смерти брата и наследования королевского титула Вильгельм пошел еще дальше. Он объявил, что 18 января 1861 года проведет церемонию освящения штандартов новых полков у могилы Фридриха Великого. Столь провокационный жест наверняка грозил резким ухудшением отношений между короной и парламентом, что не понравилось гражданским министрам Вильгельма. Соответственно, они послали одного из них, Рудольфа фон Ауэрсвальда, к Мантейфелю, чтобы убедить того отговорить короля от проведения церемонии. Ауэрсвальд обнаружил, что Мантейфель в восторге от королевского указа и пребывает в самом высокомерном расположении духа. Он холодно сказал министру: «Я не понимаю, чего желает ваше превосходительство. Его величество приказал мне устроить военную церемонию. Должен ли я отказаться от нее, потому что в доме на Дёнхоффплац сидит несколько человек, называющих себя ландтагом, которые могут быть этой церемонией недовольны? Я не понимаю, какое эти люди имеют отношение ко мне. Мне, как генералу, еще ни разу не приказывали принимать указания от этих людей»{453}.

Таким образом, освящение состоялось, как и было запланировано, и это справедливо считалось решающим событием в обеспечении успеха военной реформы{454}. Будущая организация армии и судьба ландвера, по сути, были решены свершившимся фактом. Акция разозлила либеральную общественность, и на протяжении всей парламентской сессии 1861 года велись ожесточенные нападки на военную касту и много говорили о сокращении военного бюджета{455}. Однако умеренные либералы все еще не решались принять брошенный короной вызов и, закончив риторические упражнения, предоставили правительству еще одну временную субсидию, настаивая тем не менее на том, чтобы на следующей сессии на рассмотрение палаты был вынесен всеобъемлющий закон о военной службе{456}.

Этого робкого поступка, должно быть, оказалось достаточно, чтобы убедить короля в том, что разговоры Мантейфеля о либеральном заговоре против короны по меньшей мере преувеличены. Однако Вильгельма настолько вывели из себя нападки на его любимую армию, что его разум оказался закрыт для более хладнокровных расчетов, и, как минимум, в тот момент его внимание отвлек еще один театральный жест начальника его Военного кабинета. Весной 1861 года малоизвестный депутат городского совета Карл Твестен написал брошюру в защиту сохранения закона о двухлетней службе, обвинив Военный кабинет и лично Мантейфеля в стремлении окончательно оторвать армию от прусского народа и предупредив, что это «возродит процветавшую до 1806 года атмосферу недоверия и враждебности между военными и гражданским обществом»{457}. Мантейфель немедленно предложил Твестену отказаться от своих взглядов{458} или драться на дуэли, а когда Твестен выбрал второе, прострелил ему руку.

Прежде чем приступить к этой буффонаде, принесшей широкую огласку в противном случае канувшей в безвестность брошюре, Мантейфель сообщил всем соратникам, что его поступок вызван тем, что Твестен – орудие тайной революционной партии, которая замышляла антигосударственный заговор. Сам он, несомненно, в это верил{459} и, конечно, убедил короля в том, что это правда. Вильгельм не только не возмущался самонадеянностью главы своего Военного кабинета, но в отчаянии заламывал руки при мысли, что от него могли ожидать наказания Мантейфеля за храбрость. Он писал своему военному министру: «Сейчас лишиться поддержки Мантейфеля, допустить его изгнание от меня торжеством демократии – смятение, которое это событие вызовет в моем интимном кругу, – все это может лишить меня рассудка, ибо запечатлеют еще одну печать несчастья на моем правлении. Ведите меня, небеса, куда хотите!»{460}

Характерно, что Мантейфель настаивал на наказании и провел несколько недель в заключении в крепости в Магдебурге, с большим удовольствием играя роль Страффорда. «Чем суровее кажется мне король здесь, тем лучшего положения он и ваше превосходительство добьются, чтобы быть суровыми по отношению к другой стороне… либерализму, и якобинству, и парламентаризму». Он убеждал Роона укрепить противодействие короля и напомнить ему слова Марии Стюарт из драмы Шиллера: «Милорд, не уклоняйтесь. Ближе к делу»{461}.[1]

Впрочем, в подобных предупреждениях теперь едва ли была нужда. События второй половины 1861 года вызвали в королевских кругах настоящую панику и создали именно ту эмоциональную атмосферу, которая более всего способствовала планам Мантейфеля. Главной причиной этого был заметный сдвиг влево парламентского либерализма, основание Германской прогрессистской партии (Deutsche Fortschrittspartei) и решительная победа этой партии на выборах в ландтаг 6 декабря. Теперь самая сильная в палате партия прогрессистов выступала с гораздо более агрессивной программой, чем доминировавшие в палате с 1859 года умеренные либералы, ратуя за поступательное развитие конституционного строя, реформу верхней палаты и более полную реализацию принципа ответственного министерства, настаивая на сохранении двухлетней службы, ландвера и строгом контроле за военным бюджетом{462}.

Программа и победа прогрессистов на выборах вызвали ужас у военных советников короля. Роон, чьи письма на протяжении 1861 года полнились мрачными упоминаниями о надвигающемся хаосе и зияющих у подножия трона безднах{463}, теперь зазвучали зловеще с мотивами полной ликвидации палаты{464}. Принц Фридрих Карл, горячая голова двора, хотел очистить министерство от неблагонадежных элементов и поставить во главе него солдата, желательно Роона{465}. В разговоре с Максом Дункером в январе 1862 года полковник фон Зейдлиц сказал: «В высших военных кругах всего боятся. Говорят о государственном перевороте, они подозревают великую революцию» – и далее сообщил, что между замком и различными гарнизонами в Берлине прокладываются телеграфные линии и что фельдмаршал Врангель посоветовал королеве поставить на окна железные решетки{466}. Тем временем Мантейфель убеждал короля предпринять еще более тщательные приготовления на случай смуты. В течение 1861 года его друг генерал Гиллер фон Гертинген, бросивший вызов Твестену, подготовил оперативный план ожидаемой кампании в Берлине. Он предполагал немедленное усиление берлинских гарнизонов, размещение артиллерии в подготовленных траншеях в Виндмюленберге и легких минометов на крыше дворца, эвакуацию из Берлина при первых признаках беспорядков королевской семьи – явное отражение воспоминаний Мантейфеля о марте 1848 года и систематическом и безжалостном завоевании города армией{467}.

В предшествовавшие выборам месяцы этот план детально обсуждался в Военном кабинете и в присутствии короля, а в январе 1862 года король принял модификацию плана Биллера – Мантейфеля. В случае восстания в Берлине тот предусматривал задействовать против повстанцев 34 500 пехотинцев и саперов, 16 000 кавалеристов и 100 полевых орудий, местные части, действовавшие из района дворца, и провинциальные полки, окружающие и штурмующие город извне. Подразделениям, которые будут задействоваться в этой кампании, разослали запечатанные приказы с указанием вскрыть конверты только после телеграфного сообщения. В этих приказах содержались четкие инструкции о том, что переговоры с повстанцами будут считаться оскорблением воинской чести, а офицеры, сдавшие позиции повстанцам, предстанут перед военным трибуналом{468}.

Это был как будто бы оборонительный план, якобы необходимая мера предосторожности против угрозы революции, однако есть все основания полагать, что главный его вдохновитель, Эдвин фон Мантейфель, стремился его осуществить, даже если бы ему пришлось спровоцировать палату на революцию. А влияние Мантейфеля никогда не казалось столь сильным, как в первые месяцы 1862 года, и король, и номинальный начальник Мантейфеля, военный министр Роон, по всей вероятности, полностью подпали под его обаяние. В марте 1862 года – после того как палата отклонила закон о трехлетней службе и запрос правительства о выделении средств и потребовала полной детализации бюджета{469} – Мантейфель не только призвал к роспуску палаты, но и настоял на том, чтобы министерства вследствие их неспособности контролировать палату очистили от либералов и реформировали в консервативном духе{470}. Когда обе эти меры приняли, Бернгарди посчитал их признаком того, что Мантейфель достиг цели, к которой стремился «с тонким расчетом»{471}. Действительно, имелись признаки того, что решительные меры не за горами. 23 марта Бернгарди провел вечер с Рооном, и военный министр выразил мнение, что, если предстоящие выборы окажутся неблагоприятными для правительства, вряд ли можно ожидать, что оно «вложит меч в ножны и отступит». Бернгарди сказал: «Тогда в июне мы можем оказаться в положении, когда государственный переворот неизбежен», и Роон ответил: «На этот счет я полон решимости»{472}. Бернгарди предпочел отмахнуться от этого как от запугивания, но три дня спустя генерал Пейкер сказал ему, что новое министерство ожидает восстания перед майскими выборами и уверено, что оно будет подавлено, а за ним последует решительная политическая реакция. Пейкер добавил, что войскам берлинского гарнизона уже запретили выходить в город и раздали боевые патроны. Бернгарди записал в дневнике: «Я убежден, что все это идет не от Роона и министров, а совсем из другого источника»{473}, предположительно от Мантейфеля.

В эти недели после роспуска ландтага конституционный конфликт достиг апогея, и, произойди в Берлине хотя бы небольшая вспышка беспорядков, кажется вероятным, что секретные приказы были бы исполнены. В этом случае Мантейфель вполне мог осуществить свою мечту войти на страницы истории как великий военно-государственный деятель в критический час Пруссии. Для той войны, которая должна была развернуться в Берлине, воля у него была сильнее, чем у Роона, и военных способностей больше, чем у Врангеля;{474} и, как только его планы привели бы к полному подавлению мятежников, он заслужил бы право руководить обратным пересмотром конституции. Действительно, всю весну и лето 1862 года, по крайней мере, в реакционной группе во главе с Герлахами и Клейст-Рецовом, шли разговоры о назначении Мантейфеля на пост министра-президента{475}.

Однако великий час Мантейфеля так и не настал. В этот решающий момент в прусских делах и король, и Роон начали сомневаться в целесообразности доведения дела до логического конца. В начале апреля король, в отчаянии из-за противодействия палаты, дал понять, что стоит перед выбором между уступками оппозиции или отречением. Это ужаснуло Мантейфеля, и он умолял короля держаться твердо. Как он писал позже:

«Я сказал королю, что четыре года назад сообщил ему, что мы живем в эпоху революции; но вопрос заключался в том, будет ли он действовать, как Карл I и Людовик XVI, и позволит вырвать власть из своих рук, прежде чем дело дойдет до открытой борьбы. Сегодня у него все еще есть власть и армия, если же он пойдет на уступки за счет армии ради достижения благоприятных результатов выборов, то, так и не добившись этой цели, он только поколеблет уверенность армии в его твердости»{476}.

Роону, тоже начинавшему задумываться, не разумнее ли искать с палатой компромисс, пусть даже за счет трехлетней службы, Мантейфель приводил те же доводы. В письме от 3 апреля он указывал, что король настолько недвусмысленно отождествил себя с продлением срока службы, что компромисс будет рассматриваться армией как капитуляция. Борьба должна продолжаться, настаивал он, и если выборы будут не в пользу королевского дела, то «мы увидим окровавленные головы, и после этого результаты выборов будут хорошие»… Взгляды короля необходимо отстоять, ничто не должно его скомпрометировать{477}. Пять дней спустя Мантейфель отправил своему коллеге еще одно срочное напоминание. «В 1848 году, – писал он, – чисто политические соображения побудили покойного короля прекратить борьбу, он отдал им приоритет перед чисто военными, он думал, что солдаты поймут, что он сможет вернуться к военному принципу, – он хотел сделать это двенадцать часов спустя, – он уже не смог, их вера в его твердость исчезла»{478}.

Не может быть никаких сомнений в том, что эти доводы воздействовали эффективно, как минимум, на позицию короля. В самом деле, если бы не влияние Мантейфеля, разногласия между палатой и короной, скорее всего, удалось урегулировать до конца 1862 года. Тот факт, что прогрессисты увеличили свое парламентское представительство на выборах в ландтаг в мае 1862 года, повлиял на министров короля угнетающе, и самая сильная личность среди них, новый министр финансов фон дер Хейдт{479}, взялся еще раз исследовать возможность соглашения с оппозицией. Переговоры с палатой выявили желание приспосабливаться к обстоятельствам и там. Соответственно, Хейдт убедил своих коллег-министров, в том числе Роона, рекомендовать сохранить двухлетний срок службы, если палата проголосует за выделение средств, необходимых для поддержки военных реформ. Действительно, 17 сентября военный министр объявил восторженной палате о поддержке этой сделки. Однако в тот же день на двух драматических встречах со своими министрами король решительно отказался уступить в вопросе срока службы, заявив, что, если он не сможет править в соответствии с велениями своей совести, он отречется от престола{480}. Ужаснувшись этому заявлению, Роон полностью изменил свою позицию и отказался от компромисса, к которому с таким трудом удалось прийти. Разъяренные ненадежностью коллеги, Хейдт и министры Хольцбринк и Бернсторф подали прошения об отставке, а палата, вполне оправданно чувствуя себя преданной, сразу же отвергла военный бюджет{481}. Короче говоря, воздействие Мантейфеля на своего суверена привело к тому, что были урезаны даже временные фонды, которые палата до сих пор выделяла{482}.

С другой стороны, если Мантейфель надеялся создать ситуацию, в которой государственный переворот стал бы неизбежным, он потерпел фиаско. Как бы глава Военного кабинета ни жаждал окровавленных голов и открытого конфликта, который оправдал бы возврат к абсолютизму, на такое испытание оружием король не решался. Частота, с которой он возвращался к идее отречения, делала это предельно ясным. То есть тщательно разработанные планы кампании в Берлине, одобренные в январе 1862 года, никогда не будут реализованы, если только палата сама не возьмет на себя инициативу и не ускорит революцию. Вероятности этого не было. Несмотря на свою агрессивную программу, прогрессисты не хотели ради ее реализации прибегать к революции. Преимущественно выходцы из среднего класса, они вспоминали о беспорядках 1848 года без удовольствия, и в любом случае, как писал Йоханнес Зикурш, адвокаты и предприниматели не сражаются на баррикадах{483}. Депутаты полагались не на бунт, а на ожидаемые результаты финансового бойкота правительства.

Поскольку обе стороны отказались от применения силы в качестве последнего средства, конфликт неизбежно превратился в битву на истощение, основные кампании которой должны были вестись в парламенте. В таком соревновании Мантейфель не мог надеяться сыграть доминирующую роль, решения по вопросам принципов и тактики будут приниматься, в конечном счете, королевскими министрами, которым придется столкнуться с оппозицией в парламенте. Кроме того, глава Военного кабинета, поощряя упрямство короля, невольно подготовил почву для министра, который завоюет еще более высокую степень доверия короля, чем он сам, и который постепенно, хотя и не без труда, вытеснит его из фокуса политической сцены. Ибо в сентябре 1862 года, в отчаянной попытке избежать министерского кризиса, спровоцированного его собственной непримиримостью, король призвал к власти Отто фон Бисмарка-Шёнхаузена.

Борьба с палатой: политика Бисмарка, 1862-1866

Бисмарк, пришедший к власти в 1862 году, отличался от того молодого деревенского парня, кто проповедовал в объединенном парламенте 1847 года философию примитивного абсолютизма. Политик-юнкер того раннего периода благодаря двенадцати годам дипломатического опыта превратился в государственного деятеля, чьи взгляды уже не совпадали со взглядами его реакционных покровителей. Еще в 1850 году он указал на глубокое различие, существовавшее между его собственным мышлением и мышлением людей, чей страх перед революцией заставлял их подчинять внешнюю политику внутренней, а внешние интересы Пруссии идеологическим соображениям. «Единственная прочная основа для великого государства, – писал он в то время, – это величественный эгоизм, а не романтизм, и великому государству недостойно бороться за дело, которое не имеет ничего общего с его собственными интересами»{484}. Шесть лет спустя в докладе из Франкфурта он четче изложил, в чем, по его мнению, заключаются интересы Пруссии и куда, по его мнению, ее должен привести величественный эгоизм. Он сказал, что миссия Пруссии состоит в том, чтобы расширить свою власть и территорию в Германии, а достигнуть этого можно только за счет Австрии.

«Вследствие политики Вены Германия явно слишком мала для обоих наших государств, пока не может быть заключено и осуществлено благородное соглашение о влиянии каждого из них, мы оба будем вспахивать один и тот же спорный акр, и Австрия останется единственным государством, которому мы можем на веки вечные проиграть или которое мы можем на веки вечные победить… В течение тысячи лет с перерывами, а со времен Карла V – каждое столетие германский дуализм регулярно разрешал взаимоотношения [двух держав] радикальной внутренней войной, и в этом столетии также никакие другие средства, кроме этого, не смогут установить часы эволюции на нужный час… В недалеком будущем нам придется бороться за свое существование с Австрией и… избежать этого не в нашей власти, поскольку иного выхода из положения в Германии нет»{485}.

В годы, последовавшие за Крымской войной, Бисмарк твердо придерживался этих взглядов. Он с крайним пренебрежением относился к сентименталистам, которые хотели прийти на помощь Австрии во время итальянской войны 1859 года, и опротестовывал позицию генерала фон Альвенслебена, заявляя, что больше подлинным интересам государства отвечало, если бы прусские войска воспользовались неприятностями Австрии и «двинулись на юг с пограничными столбами в ранцах»{486}. В 1862 году, когда он стал министром-президентом, не было сомнений в том, что он желал привести прусскую политику в соответствие с требованиями своего собственного реалистического оппортунизма.

Иностранные планы Бисмарка неизбежно повлияли на его отношение к запутанному спору между короной и палатой. Преисполненный решимости положить конец бездействию, характеризовавшему внешнюю политику Пруссии с 1850 года, и начать курс, который почти неизбежно привел бы к войне с Австрией, новый глава правительства хотел устранить конституционные проблемы, препятствовавшие национальному единству и силе{487}. В предстоящих испытаниях Пруссии потребуются вся ее энергия и ресурсы, интеллект и трудолюбие среднего класса, а также мужество и профессиональные навыки офицерского корпуса. Бисмарк был полностью солидарен с техническими соображениями, послужившими причиной армейской реформы, и полностью соглашался с тем, что власть короля в военном командовании и вообще в военных делах не должна подлежать парламентскому контролю. Вступая в должность, он пообещал королю, что будет за это бороться, но он был полон решимости не стать игрушкой реакционной партии, не сочувствовавшей его внешнеполитическим целям. Это соображение исключало возможность прибегнуть к внутреннему путчу и попытаться уничтожить парламент и отменить конституцию 1850 года. Напротив, Бисмарк стремился достичь некоторого примирения с парламентской оппозицией, и он описал свою цель как «договоренность с большинством депутатов, которая в то же время не нанесет ущерба будущему авторитету и правительственным полномочиям короны и не поставит под угрозу боеспособность армии»{488}.

Несмотря на всеобщее мнение, что его приход к власти предвещал крайние реакционные меры{489}, и несмотря на его первые откровенные заявления в палате, казалось подтверждавшие это убеждение{490}, главные усилия Бисмарка в течение первого месяца пребывания в должности были направлены на поиск договоренностей, способных устранить нынешнюю тупиковую ситуацию. Однако ощутимых результатов они не дали, отчасти из-за либеральных подозрений в отношении нового министра{491}, но в значительной степени также и потому, что свобода переговоров Бисмарка с депутатами была сильно ограничена закоренелыми предрассудками короля. Упрямство Вильгельма, как обычно, поощрялось его военными советниками, некоторые из них относились к Бисмарку с таким же подозрением, как и либералы, и министр-президент вскоре понял, что самые его оптимистические расчеты могут быть сорваны из-за подобного рода закулисного влияния.

Это открытие было сделано, когда Бисмарк в сотрудничестве со своим другом Рооном в октябре 1862 года придумал совершенно новый подход к армейскому спору{492}. Два министра подготовили для представления в палату билль о службе в армии, который, прежде всего, предусматривал, что отныне численность армии будет устанавливаться на уровне определенного процента населения – предположительно 1 процента. Эта армия будет состоять из двух элементов: добровольно оставшихся в армии сверхсрочников (Capitulanten), составляющих одну треть от общей численности, и призывников, которые будут служить всего два года. Для финансирования сверхсрочников – существование которых предположительно сократит число ежегодных призывников – всех подлежавших призыву мужчин, вместо призыва записанных в резерв необученных резервистов (Ersatzreserve), и всех проходящих службу призывников, которые хотели быть уверенными в том, что срок их службы не превысит двух лет, – ввести специальный налог (Einstandsgeld). Наконец, вместо того, чтобы корпеть над сложными деталями военного бюджета, палата отныне автоматически будет выделять фиксированную годовую сумму (Pauschquantum) на каждого солдата в армии.

Этот план не мог не быть привлекательным для элементов оппозиции, и в этом заключалась его хитрость. Положение о двухлетней службе для призывников удовлетворило бы одно из важнейших требований либералов, а введение добровольцев-сверхсрочников и тщательно продуманная система налогов для их содержания гарантировала бы освобождение состоятельных молодых людей от действительной службы в мирное время. Однако за этими уступками оппозиции скрывались весьма ощутимые преимущества для короны. План фиксированной годовой суммы был хитрым ударом по бюджетным правам палаты, а королевская командная власть, несомненно, укрепилась бы за счет предложенного исключения из сферы парламентской дискуссии вопросов численности и финансов армии.

Невозможно сказать, какой эффект возымел бы этот план, будь он представлен палате. Кажется вероятным, что он если бы не победил, то сумел бы расколоть оппозицию. Однако плану не предоставили даже шанса, потому что он был эффективно саботирован Эдвином фон Мантейфелем. Несомненно, частично движимый растущей завистью к Бисмарку, но в большей степени, безусловно, ненавистью к уступкам в любой форме, он утверждал, что предполагаемые преимущества для короны перевешиваются моральной победой, которую дозволение двухлетней службы даст оппозиции. Более того, позволить установить численность армии в мирное время законом, не важно, насколько постоянным, означало бы ослабить всю конституционную позицию короны. Король всегда настаивал на том, что в военных делах палата имеет только бюджетное право, решения о численности, организации и командовании армией принимались королем единолично{493}. Эти аргументы, возможно, не были убедительны для Бисмарка, но для короля они были убедительны. Подавленный красноречием начальника своего Военного кабинета, он отказался одобрить этот план{494}.

После этого опыта Бисмарк не мог не осознавать, что дальнейшие попытки найти компромисс с палатой сейчас нецелесообразны, если не опасны. В умах короля и его военного окружения они только вызовут сомнения в его надежности и твердости его намерений, и он может разделить участь Патова, Хейдта и других министров, которые были слишком уступчивыми в своих отношениях с депутатами. Отныне он был вынужден быть более роялистом, чем сам король, и, с сожалением упомянув план фиксированной годовой суммы, сказал: «Двухлетняя служба со сверхсрочниками была бы достаточной для пехоты, но, если король выступит на десятилетнюю службу, я не отрекусь от него в подчинении в этом вопросе»{495}.

В течение следующих двух лет поведение министра-президента в отношениях с палатой было рассчитано на то, чтобы удовлетворить самого требовательного врага парламентского правления. «Манеры лейтенанта гвардии» Роона всегда вызывали у депутатов раздражение{496}, но в пренебрежительном и высокомерном исполнении своих парламентских обязанностей Бисмарк оказался куда оскорбительнее коллеги. Не желая быть обескураженным отказом палаты утвердить правительственный бюджет на 1863 год, он вежливо сообщил разгневанным депутатам в конце сессии 1862 года и еще раз при открытии новой сессии в январе 1863 года, что корона не намерена позволять капризам парламента нарушать процессы управления. Если палата из-за доктринерских амбиций не исполнила своего долга, то тот орган, которому принадлежала монополия на власть в государстве – а именно корона, – должен идти своим путем, ведь немыслимо, что нормальную жизнь и деятельность государства придется остановить{497}. Если палата упорно отказывается голосовать за фонды, сказал он в другой раз, «мы возьмем деньги там, где найдем», и он продолжал демонстрировать, что он это может сделать без труда. В то время как депутаты произносили длинные и часто заученные речи о нарушении правительством конституции, министр-президент приказал бюрократии игнорировать конституционный вопрос и быстро и лояльно исполнять свои обычные обязанности. Дабы не оставалось никакого недопонимания того, что он под этим подразумевал, он начал кампанию против «оппозиционных государственных служащих», наказывая или увольняя государственных, провинциальных и городских чиновников, публично поддерживавших политику оппозиции или каким-либо образом связанных с прогрессистами, а также назначая и продвигая только тех бюрократов, о которых известно, что они верны короне{498}. Потребовалось совсем немного времени, чтобы исключить возможность получения палатой поощрения или помощи от государственной службы. Должным образом запуганная, прусская бюрократия занялась своими делами – призывом войск, которые считались необходимыми для национальной безопасности, и сбором налогов для оплаты их содержания и других функций правительства{499}.

Демонстрируя таким образом бессилие оппозиции, Бисмарк показал высокое искусство поставить депутатов в ложное положение. Сессия 1863 года, в остальном непродуктивная, изобиловала подобными примерами. Во время заседаний Военной комиссии, например, военный министр фон Роон изо всех сил старался разъяснить депутатам значение патриотизма, с некоторыми недобрыми намеками на отсутствие такового у палаты. Это вызвало у Генриха фон Зибеля энергичный ответ, в котором он оспаривал право Роона говорить о патриотизме, описывая военного министра как «человека, который больше, чем кто-либо другой, способствовал нарушению правовых отношений в отечестве» и призывая его самого продемонстрировать дух патриотизма, перестав быть «препятствием к миру между королем и народом». Роон назвал это необоснованными нападками, а когда председательствующий прервал его речь, возразил также и против этого как незаконной попытки поучать одного из королевских министров. Бисмарк ухватился за этот инцидент и настоял, чтобы ни один министр не представал перед палатой до тех пор, пока она сознательно не откажется от всякого желания навязывать министрам свои правила, что привело к шквалу обоюдных обвинений, чрезвычайному обращению палаты к королю, отказу Вильгельма его принять, а в конце концов, к роспуску палаты при обстоятельствах, вряд ли упрочивших ее достоинство{500}.

Искусность и жестокость тактики Бисмарка в палате, непреклонность, с которой он отстаивал королевскую точку зрения по военному вопросу, и одновременная его способность находить средства, необходимые для правительственных расходов, давали министру-президенту по крайней мере одно ощутимое преимущество. Они устранили любые давние сомнения государя относительно верности своего министра-президента. Вильгельм вызывал Бисмарка на должность с некоторым трепетом, опасаясь «вспыльчивости и эксцентричности» его характера{501}, и знаменитая беседа с Бисмарком 22 сентября 1862 года его окончательно не успокоила. Однако в бурях сессии 1863 года он обрел уверенность во внутренней политике своего министра-президента и вскоре стал опираться на него сильнее, чем на любого из своих бывших гражданских министров. Даже в такой деликатной ситуации, вызванной публичными нападками наследного принца на политику правительства в июне 1863 года, король обратился к Бисмарку за советом относительно наказания, которое следует применить к своему сыну{502}. Лично для Бисмарка это было обнадеживающим знаком, и, по мере того как укреплялось доверие короля, власть его министра становилась менее подверженной вмешательству безответственного влияния «теневого правительства» при дворе{503}.

Не считая этого, положение Бисмарка в конце 1863 года все еще оставалось трудным. В течение года со стороны борющейся оппозиции практически не было признаков слабости или разочарования, а на октябрьских выборах прогрессисты еще раз увеличили свое представительство, в то время как полностью проправительственными в палате можно было считать только 38 депутатов. Эти результаты были настолько сокрушительны, что король, по крайней мере на мгновение, погрузился в уныние и, угрюмо глядя в окно замка, пробормотал: «Там внизу, на Дворцовой площади, они поставят мне гильотину»{504}.

Если Бисмарк был оптимистичнее, то потому, что он смотрел далеко за пределы шума предвыборной кампании и начал видеть во внешнем поле возможности обескуражить и, в конечном счете, примирить парламентскую оппозицию. Бисмарк всегда осознавал, что большая часть оппозиции армейской реформе основывалась на устоявшемся либеральном убеждении, что правительство не намерено задействовать усиленные войска ни для каких иных целей, кроме внутренних{505}. В 1862 году он сказал королю, что, если он обещал задействовать свою армию для поддержки программы Немецкого национального союза, организации, которая выступала за исключение Австрии из состава Германии и слияние германских государств в империю с прусским королем во главе, все возражения против его военного плана немедленно исчезли бы{506}. Ответ Вильгельма убедил Бисмарка в том, что ему не следует ожидать поддержки королем преднамеренно антиавстрийской политики. В отличие от своего министра-президента Вильгельм думал о внешней политике не с точки зрения национальных интересов (Staatsrason), а с точки зрения семьи и традиционных отношений, и вместе с такими солдатами, как Мантейфель и Мольтке{507}, он считал Австрию естественным союзником Пруссии в весьма непредвиденных обстоятельствах будущей войны с Францией.

Таким образом, Бисмарку запрещалось открыто проводить какую-либо политику, которая могла бы быть истолкована как антиавстрийская, и ему приходилось преследовать свои внешнеполитические цели лишь косвенно. Вполне естественно, что прогрессисты, призывавшие Пруссию поддержать унитарную программу Немецкого национального союза (Nationalverein){508}, с крайним подозрением отнеслись к его направлению внешней политики страны. Один успешный внешнеполитический ход Бисмарка в 1863 году действительно вызвал ярость прогрессистов и скорее обострил, чем облегчил положение в палате. Речь шла о заключении Бисмарком в феврале 1863 года тайного соглашения с царским правительством, предусматривавшего совместные действия по подавлению восстания, недавно вспыхнувшего в польских провинциях России. Прусский министр-президент согласился на эту договоренность по причинам, которые в то время не были общепонятными и с тех пор часто истолковываются неверно. Он действовал из страха, что царь может уступить воле императора Франции Наполеона III и дать полякам свободу. Тогда у Пруссии появился бы новый беспокойный сосед на восточном фланге, самое меньшее – центр, из которого можно было бы поощрять недовольство в польских округах Пруссии, в худшем случае – французский лагерь на Висле{509}. Кроме того, такое образование еще больше укрепило бы дружбу между Россией и Францией, которая затем могла бы быть формализована в союз, к которому Австрия могла бы счесть заинтересованной присоединиться. С такой комбинацией, господствующей в Европе, перспективы Пруссии были бы мрачными, в особенности принимая во внимание интерес Наполеона к общей перекройке карты (remaniement de la carte), которая дала бы Франции левый берег Рейна. Таким образом, заключая соглашение с русскими, Бисмарк стремился избежать будущих неприятностей, сдерживая профранцузскую тенденцию российской политики. В этом он преуспел, но только за счет ужесточения оппозиции прусской палаты к его политике.

Конвенция с Россией, однако, имела результаты, которых не могло предвидеть даже богатое воображение Бисмарка и которые, в конце концов, дали ему возможность как облегчить свои внутренние трудности, так и продвинуть свои планы за границей. Поддержка Пруссии побудила царя противостоять давлению Англии и Франции и силой оружия подавить польское восстание. Дипломатический кризис, вызванный этим русским решением, оставил в наследство озлобленность не только между Россией и западными державами, но и – благодаря прискорбным колебаниям британской политики – между Великобританией и Францией{510}. В результате к концу 1863 года соотношение сил в Европе было в некотором беспорядке, и напряженность между державами помешала быстрому и эффективному сотрудничеству с их стороны для ликвидации опасной ситуации, которая теперь достигла апогея в герцогствах Шлезвиг и Гольштейн.

Здесь не место обсуждать осложнения спора между Данией и ее полуавтономными герцогствами, их агитацию за свободу и решение Германской конфедерации поддержать их в ее обретении. Нет и необходимости в главе, посвященной конституционному конфликту в Пруссии, давать исчерпывающий отчет о дипломатии Бисмарка в этом деле{511}. Короче говоря, Бисмарк, воспользовавшись разногласиями других великих держав, привел свою страну к войне против Дании в январе 1864 года. Эта акция была предпринята в сотрудничестве с Австрией, и ее провозглашаемой целью было не отделить герцогства от Дании, как того хотела Германская конфедерация, а скорее заставить датское правительство признать законность договора 1852 года, который в прошлом регулировал отношения Дании с Шлезвигом и Гольштейном. В частном порядке Бисмарк с самого начала считал, что возврат к правовой основе 1852 года окажется невозможным и что судьбу герцогств в конечном итоге определят Австрия и Пруссия. Кроме того, он надеялся, что ему удастся убедить своего короля потребовать права на герцогства на основании завоевания, а в случае, если Австрия откажется дать согласие, навязать свою волю силой оружия{512}.

Все эти расчеты были точными, и все эти надежды оправдались. Противостояние держав и упрямство датчан в совокупности сделали невозможным возвращение герцогств к довоенному положению (status quo ante bellum), и, когда датское сопротивление было окончательно подавлено, Шлезвиг и Гольштейн перешли под контроль Австро-Пруссии. Почти сразу же между двумя партнерами возникли разногласия относительно окончательного распоряжения завоеванной территорией, что неудивительно, учитывая искусную технику Бисмарка блокирования всех предложений, которые угрожали сделать невозможным окончательное приобретение герцогств Пруссией. В то время как австрийское раздражение нарастало, прусский министр смог убедить своего государя – хотя и не сразу, – что его доверие к Австрии было неуместным и что в действительности его союзник стремился нанести поражение законным устремлениям Пруссии. Как только эта идея прочно укоренилась, часы эволюции были поставлены на нужный час, и жалкий спор о герцогствах разрешился в военном столкновении двух великих германских держав.

Задолго до наступления этих событий эволюция внешней политики Бисмарка начала оказывать заметное влияние на позицию палаты во внутреннем конфликте. Первой реакцией на объявление войны Дании была прямая оппозиция, вызванная главным образом общепризнанным намерением правительства восстановить в герцогствах порядок 1852 года. Настаивая на освобождении герцогств от Дании и образовании их в качестве независимого государства под властью герцога Аугустенбургского, прогрессисты и депутаты левого центра присоединились к нападкам на политику правительства и в январе 1864 года отказались от его просьбы на разрешение предоставить военный заем{513}. Однако, едва начались боевые действия, единство и пыл этой оппозиции пошли на убыль. Бисмарк давно считал, что, если прусскому народу будет обеспечен успех за границей, достаточно впечатляющий, чтобы поднять его самооценку, он забудет о своих внутренних обидах, что и подтвердилось. Когда прусские войска одержали над иноземным супостатом первые победы, в стране распространился энтузиазм, а в особенности после дерзкого штурма Дюппеля 18 апреля, палата тоже поддалась преобладающим настроениям{514}. Разумеется, ничего похожего на приближающуюся полномасштабную капитуляцию не наблюдалось. Действительно, когда палата вновь собралась в январе 1865 года, полился обычный поток речей, обвиняющих правительство в нарушении конституции, и новый проект закона Роона о военной реорганизации, как и предыдущие его проекты, Военная комиссия отклонила. Однако стало ясно, что многих депутатов тронул отрывок тронной речи, где король доказывал, что успехи в Дании оправдывают военные запросы правительства, и тон дебатов был гораздо менее ожесточенным, чем на предыдущих заседаниях, а многие наблюдатели считали, что даже заядлые последователи программы прогрессистов готовы пойти на компромисс, если правительство построит для них золотой мост{515}.

Бисмарк, со своей стороны, тоже хотел быть благоразумным. Он никогда не колебался в желании примириться с палатой, если возможно, до того, как страна окажется втянутой в войну с Австрией, и в первые месяцы 1865 года, в особенности после того, как Бисмарк отправил в Вену так называемые февральские условия с требованиями полного контроля над герцогствами{516}, отношения между двумя державами ухудшались так быстро, что война казалась вероятной еще до лета. Поэтому в мае, когда член старой либеральной секции палаты Бонин выступил с новым компромиссным планом, где делались некоторые незначительные уступки позиции прогрессистов по военному вопросу, но сохранялись все существенные черты первоначального плана реорганизации{517}, министр-президент за него ухватился, убедил Роона в его работоспособности и с одобрения всего министерства представил его королю.

Однако возможность сделки с палатой в очередной раз была отвергнута. Недавние военные победы возродили среди крайних консерваторов надежду на то, что корону еще можно убедить вернуться на путь реакции, после датской кампании было много разговоров о возможности «внутреннего Дюппеля»{518}. В феврале 1865 года Бернгарди разговаривал с генералом фон Альвенслебеном и, увидев, насколько тот откровенен в своей критике палаты, пришел к выводу, что «группа принца Карла, Мантейфеля, Альвенслебена, Пюклера и т. д. считает, что они достаточно сильны, чтобы работать открыто на свою конечную цель – отмену конституции»{519}. Подозрения Бернгарди были вполне обоснованы. К маю Мантейфель, по крайней мере, уже не скрывал убеждения, что время отмены конституции приближается. В письме королю от 28 мая начальник Военного кабинета доказывал, что если – что представлялось вероятным – Пруссии придется вести войну и если в результате нее она приобретет новые территории, то это расширение национальных владений сделает старую конституцию недействующей. Между тем моральный авторитет короля будет настолько велик, что страна примет любые правовые изменения, которые он может порекомендовать. Он подразумевал, что это будет данная Богом возможность избавиться от конституционализма раз и навсегда, и долгом короля было бы этим воспользоваться{520}.

Еще до того, как Мантейфель написал это письмо, он сорвал последнюю попытку Бисмарка достичь взаимопонимания с палатой. Хотя в двухчасовой беседе сам министр-председатель стремился склонить главу Военного кабинета на свою сторону, Мантейфель оставался непреклонным противником всего, что могло быть истолковано как уступка со стороны короны. Как и его друг Альвенслебен, он утверждал, что всякая революция в истории началась потому, что правящий монарх был готов пойти на компромисс{521}. 2 мая он написал королю{522}: «Кто правит и решает в Пруссии, король или министры?.. Министры Вашего величества верны и преданны, но сегодня они живут только в атмосфере палаты. Если мне будет позволено высказать свое мнение, то оно таково: Вашему величеству не следует созывать совет, а следует написать министру Бисмарку: „Теперь, когда я прочитал предложение, я решил, что правительство с ним не согласится».

Король последовал этому совету{523}.

После этого удара Бисмарк был полон решимости добиться изгнания Мантейфеля из Берлина, и в этом ему сильно помогал его друг, военный министр. Роон уже давно потерял симпатию к внутриполитическим взглядам Мантейфеля и Альвенслебена. Иногда он все еще мог настолько раздражаться на палату, что жаждал «искусной и мощной атаки, чтобы убрать зверей с арены», но в моменты раздумий не видел никаких преимуществ в возвращении к резкой реакции{524}. Как и у Бисмарка, его главный интерес заключался теперь в развитии критического австрийского вопроса, и он разделял гнев министра-председателя по поводу вмешательства Мантейфеля в схему, которая, в конце концов, была разработана для того, чтобы объединить силы нации для предстоящей войны. Личные отношения Роона с Мантейфелем также резко ухудшились с 1862 года, в основном из-за нежелания главы кабинета признать, что он был подчиненным Роона, и его привычки действовать в военных вопросах от имени короля, не консультируясь с военным министром{525}. Таким образом, Роон согласился с Бисмарком в том, что Мантейфель был бы менее опасен, будучи отделен от ближайшего окружения короля. Возможность для осуществления этого была наконец найдена, когда возникла необходимость назначить яркую личность и человека с дипломатическим искусством на трудный и важный пост губернатора Шлезвига, и, хотя это было нелегко, Бисмарку и военному министру удалось убедить короля, что Мантейфель был незаменимым человеком для этой миссии{526}. Таким образом, могущественный глава Военного кабинета перешел к новой фазе своей насыщенной карьеры, и, хотя во многих других случаях на склонность к вмешательству в планы Бисмарка приходилось смотреть сквозь пальцы, он не имел дальнейшего влияния на развитие и прекращение внутреннего конфликта.

Более того, надеждам Мантейфеля на то, что успешная война подготовит почву для разрушения конституционного строя, не суждено было сбыться. Осуществляя свои планы борьбы с Австрией, Бисмарк понял, что победа над этим противником откроет новую эру в истории Германии. Специфическое пруссачество Мантейфеля и ему подобных оставалось в прошлом. Хорошо это или плохо, но Пруссии придется взять на себя ответственное руководство германскими государствами и найти решения для множества совершенно новых проблем. Таким образом, после войны потребность в прекращении внутренних недовольств и в объединении всех классов вокруг короны станет еще острее. Он не сомневался, что предпосылкой для этого служит соглашение с палатой, которое, не жертвуя ни одним из основных прав короны, было бы достаточно примирительным, чтобы обеспечить сотрудничество либералов в продвижении будущих национальных целей.

Крах прусского либерализма и закон об амнистии сентября 1866 года

Стремление палаты к продолжению борьбы с правительством ослабевало с 1864 года, а с 1866 года полностью исчезло. С 1862 года депутаты не могли получить большого удовлетворения от созерцания результатов своего отказа голосовать за какие-либо средства для правительства. Бисмарк был в состоянии найти средства для покрытия не только обычных, но и чрезвычайных расходов правительства, вызванных в том числе и его внешней политикой властей. В мемуарах Роона есть любопытная заметка от 1 августа 1865 года, в которой военный министр пишет{527}: «У нас достаточно денег, во внешней политике у нас были развязаны руки в случае необходимости мобилизовать всю армию и оплатить целую кампанию. Это придает нашему поведению по отношению к Австрии необходимый апломб… Откуда берутся деньги? [Мы получаем] без всякого нарушения закона, главным образом благодаря сговору с Кельн-Минденской железной дорогой, который я и даже Бодельшвинг [министр финансов] считаем очень выгодным».

Подобные вещи давали необходимый апломб и для борьбы с палатой, а очевидная способность правительства игнорировать этот орган, как правило, лишала либералов интереса к конфликту в уже далекие дни 1862 года.

Кроме того, либеральные депутаты оказались в положении, грозившем лишить их поддержки не только масс, но и избравшей их буржуазии. Это было особенно верно после того, как Бисмарк в апреле 1866 года вновь поднял германский вопрос, заявив, что Пруссия желает созыва германского парламента, избранного прямым и всеобщим голосованием, для реформирования Германской конфедерации{528}. Это заявление было направлено на то, чтобы поставить в затруднительное положение австрийское правительство, что ему удалось, а также пробудить энтузиазм у всех тех, кто надеялся однажды увидеть Германию единой нацией. По сути, это было обещание, что под руководством Пруссии эта цель будет достигнута. Это сделало позицию оппозиции в прусской палате, многие из членов которой боролись за единство с 1848 года, а совсем недавно агитировали за цели Немецкого национального союза, непоследовательной и непатриотической.

Показательно, что по мере приближения войны либеральная пресса, долгое время открыто критиковавшая все стороны политики Бисмарка, стала склоняться в его поддержку; и как только начались боевые действия, перестройка изданий, таких как «Кёльнише ляйтунг», «Пройсише ярбюхер» и «Гренцботен», стала полной{529}. Это само по себе было признаком того, что прусская буржуазия отказывается от борьбы, и решительно подтвердилось еще до того, как стало ясно, что военные действия увенчаются успехом. Выборы в новую палату депутатов были проведены в день битвы при Кёниггреце и закончились до того, как было получено известие о сокрушительной победе Пруссии. Тем не менее, в то время как консерваторы увеличили свое представительство с 38 до 142 мест, прогрессисты получили наименьшее количество мандатов в своей истории и, даже в сочетании с левым центром, отныне составляли меньшинство в палате{530}.

Это было меньшинство, которое тем не менее было важно для Бисмарка, поскольку он знал, что может ожидать от его членов большего понимания и поддержки своей будущей политики в отношении Германии, чем от многих торжествующих консерваторов{531}. Поэтому он приступил к осуществлению плана, который он впервые изложил в серии бесед с либеральными лидерами весной 1866 года, – план спасения коллективного лица палаты путем публичного признания того, что безбюджетный режим нарушал конституцию, и с просьбой о том, чтобы палата узаконила прошлые расходы законом об амнистии{532}. Теперь он не сомневался, что палата будет сотрудничать, настоящая трудность для него заключалась скорее в том, чтобы убедить короля признать, что поведение его правительства было не совсем законным. Это оказалось непростой задачей, но Мантейфеля рядом с королем уже не было, и Бисмарк – не в последний раз в своей карьере – распустил слух, что уйдет в отставку, если король не уступит{533}. Несмотря на шквал алармистских сообщений от Клейст-Рецова и других знатных юнкеров{534} и многочисленные пререкания по формальным вопросам, Вильгельм уступил решимости своего министра-президента.

Так, на открытии нового ландтага 5 августа король в своей тронной речи признал, что долгое правление правительства без бюджета противоречило закону государства, добавив, однако, что правительство действовало в соответствии с велениями долга и совести и что все его меры были жизненно важны для безопасности государства и, следовательно, необходимы. Он не дал никаких гарантий относительно поведения правительства в будущем. Действительно, позже, давая неофициальный комментарий после ответа палаты на тронную речь, он вынужден был пробормотать, что ему пришлось поступить так, как он поступил, и он будет поступать всегда, если возникнут подобные обстоятельства, – замечание, которое министры поспешно охарактеризовали как неофициальное и не имеющее юридического значения{535}. Послушно выслушав своего правителя, палата в общей атмосфере покорности обсудила предложенный закон об амнистии, и 3 сентября он был принят 755 голосами против 230{536}.

Принятие этого закона было названо Кавдинским ущельем прусского либерализма{537}, и не может быть никаких сомнений в том, что это описание точное. В ходе дебатов стало предельно ясно, что многие члены бывшей оппозиции теперь были намерены исключительно доказать свой патриотизм. Глядя, с каким рвением они схватились за протянутую им Бисмарком оливковую ветвь, Вильгельм Либкнехт едко заметил{538}: «Вчерашние угнетатели – сегодняшние спасители, правильное стало неправильным, а неправильное правильным. Кровь действительно оказывается особым эликсиром, ибо ангел тьмы стал ангелом света, перед которым люди лежат в прахе и поклоняются. С его чела смыто клеймо нарушения конституции, и вместо него его голову осеняет ореол славы и венчает лавровый венок».

Дебаты об амнистии разбили то, что осталось от прогрессистов, надвое. В октябре 1866 года двадцать четыре члена ее парламентской секции во главе с Твестеном, Ласкером, Форкенбеком и Беннигсеном заявили о своем полном согласии с целями внешней политики Бисмарка, добавив, что во внутренних делах они будут соблюдать «обязанности бдительной и лояльной оппозиции». Это ознаменовало рождение Национал-либеральной партии, призванной стать главным представителем среднего класса в следующем поколении, но о пропасти, которой предстояло отделить ее принципы от принципов оппозиции времени конфликтов, можно судить по высказыванию одного из ее членов, который сказал: «Время идеалов прошло… Сегодня политики должны спрашивать себя не столько о том, что желательно, сколько о том, что достижимо»{539}. Это хоронило прошлое с удвоенной силой; и его вполне можно считать эпитафией либерализма среднего класса в Пруссии.

Однако есть еще один аспект закона об амнистии, который требует рассмотрения. Возможно, отличительнейшей чертой сентябрьского соглашения было молчание, хранимое обеими сторонами по вопросу, вызвавшему первоначальный спор, – армейской реформы. Правительство не испрашивало одобрения палатой отступлений от закона о службе 1814 года. Ликующие консерваторы утверждали в то время – и с тех пор это часто повторялось{540}, – что это избегание военного вопроса означало, что палата молчаливо приняла не только реформы, но также и теорию о том, что военные права короны были абсолютными и не допускали парламентского вмешательства любого рода. Это пункт спорный{541} и в любом случае академический. После 1866 года отношение прусской палаты к королевской прерогативе не имело решающего значения. Основной ареной, на которой впредь предстояло разворачиваться обсуждениям отношений армии и государства, был с 1867 по 1871 год парламент только что созданной Северогерманской конфедерации, а после 1871 года – рейхстаг Германской империи.

Верно то, что при первом рассмотрении военных дел парламент Северогерманской конфедерации, не колеблясь, принял содержание законопроекта о реорганизации, подготовленного прусской военной комиссией 1859 года. Он принял закон о службе, который требовал от призывников трехлетней службы в строю, четырех лет в резерве первой очереди и пяти дополнительных лет в реформированном ландвере, он ввел закон на территориях, приобретенных Пруссией в результате недавней войны, и предоставил средства для содержания до 1871 года армии равной 1 проценту населения страны. Бисмарк надеялся, что депутаты примут схему фиксированной годовой суммы, аналогичной схеме 1862 года, которая сделает армейский бюджет негибким и постоянным и устранит необходимость бюджетных дебатов. Это оказалось невозможным, и страстность, с которой парламентарии настаивали на сохранении хотя бы периодического права обсуждать размер и бюджет армии, показывала, что даже запуганные либералы не были готовы признать, что военные дела являются частной прерогативой короны.

Более того, теперь появлялись новые политические силы, поведение которых не могло вписаться в опыт и прецеденты, реальные или воображаемые, времени конфликтов. Отчасти из-за требований своей внешней политики, отчасти из-за желания создать противовес буржуазному либерализму Бисмарк стал поборником всеобщего избирательного права, и этот принцип лег в основу конституционных договоренностей 1867 и 1871 годов, открыв путь для развития новых политических партий, апеллирующих к рабочему классу и претендующих на его представительство, а учитывая традиционное отношение немецкого рабочего класса к военной касте, вряд ли стоило ожидать согласия этих новых партий с консервативной теорией о том, что военный вопрос решен раз и навсегда в сентябре 1866 года.

В конституционном конфликте 1860-х годов армия была спасена от решительных попыток буржуазных либералов поставить ее под гражданский контроль. Благодаря капитуляции своих противников перед волной патриотизма, порожденной ее победами на поле боя, она была спасена и от серьезной возможности возобновления борьбы со стороны либералов. Однако ее успехи не сопровождались, как надеялись некоторые из ее лидеров, разрушением конституционного режима. Армии по-прежнему предстояло беспокоиться о бюджетах, и ей все еще предстояло ожидать, что те, кто уполномочен голосовать за бюджеты, будут настаивать на вмешательстве в вопросы военной организации и личного состава. Борьба за то, чтобы сделать армию внутри государства полностью автономной, еще не была выиграна, и тот факт, что сами армейские руководители это целиком и полностью осознавали, доказывается оборонительным характером их парламентской тактики и их административных реформ в период после 1871 года.

V. Война и дипломатия в период объединения

Наши дипломаты неизменно ввергают нас в беду, нас неизменно спасают наши генералы.

Мольтке в 1850-х годах

Милый Мольтке, хмуришь бровь

И кругами ходишь вновь?

Славный Мольтке, не робей,

Открывай огонь скорей!

Популярный куплет, распеваемый во время дискуссии об обстреле

Во время запутанного конституционного спора Бисмарк почти постоянно конфликтовал с военными политиками, и лишь с величайшими трудностями ему удавалось реализовать свое право считаться главным советником короля в вопросах государственной политики. Но в отношения с солдатами он оказался втянутым не только во внутренней сфере. Прежде чем прекратилась борьба за реорганизацию армии, начались, велись и завершились победой войны против Дании и Австрии. И в каждом из этих конфликтов, равно как и начавшейся в 1870 году кампании против Франции, прусский министр-президент столкнулся с тем, что армейское командование считало войну областью своей исключительной компетенции, не желая признавать никаких прав гражданских министров влиять на ход боевых действий и во имя военной целесообразности опасно игнорируя важные соображения международной дипломатии.

Отношения между гражданским и военным руководством в военное время всегда деликатны, и понятно, солдаты не могут не возмущаться тем, что кажется им необоснованным вторжением политиков в их профессиональную сферу. Однако величайший военный философ Германии предостерегал своих коллег от претензий на самодостаточность во время войны. «Война, – писал Клаузевиц, – это просто продолжение дипломатии с подключением иных средств, и определять ее масштабы и цели, а также осуществлять общее направление ее курса должны политические руководители государства».

«Всецело [их] и, возможно, только [их] дело определять, какие события и какие сдвиги в ходе переговоров должным образом выражают цель войны… Бессмысленно консультироваться с солдатами относительно планов войны, позволяя им выносить чисто военные суждения о том, что должны делать министры, еще бессмысленнее требование теоретиков, чтобы накопленный военный материал просто передавался полевому командиру для составления чисто военного плана войны или кампании»{542}.

Во время объединительных войн Бисмарк, казалось, понимал Клаузевица лучше солдат, на словах так часто поддерживавших его доктрины. Попытки Бисмарка установить принцип гражданской ответственности за руководство военными действиями встретили резкое сопротивление, и, хотя в основном он добивался своего, солдаты – как показал позднейший опыт – отнюдь не убедились в справедливости его взглядов.

Датская война 1864 года

Разногласия Бисмарка с солдатами начались с войны против Дании в 1864 году и коренились в самой природе этого конфликта. Выше был дан намек на мотивы Бисмарка в 1864 году, а здесь следует лишь подчеркнуть, что, хотя его конечной целью было приобретение герцогств Шлезвиг и Гольштейн, он счел целесообразным это замаскировать и начать кампанию против датчан в сотрудничестве с

Австрией. Австрийский союз, по его мнению, был лучшей гарантией против вмешательства других великих держав – Великобритании и России, всегда чувствительных к положению Дании, а также Франции, от которой можно было ожидать вмешательства в любой спор, обещавший принести ей выгоду. «В 1849 году мы узнали, – якобы сказал Бисмарк, – что плохо противостоять одним против четверых. Двое против троих – соотношение намного лучшее»{543}.

Австрийское правительство согласилось на союз отчасти потому, что боялось изоляции, отчасти потому, что было убеждено, что Пруссия развяжет войну в любом случае, и предпочитало иметь возможность осуществлять над ней некоторый контроль{544}. Однако, опасаясь международных осложнений еще больше Бисмарка, австрийцы шли вперед очень нерешительно и с явным желанием избежать совершения чего-либо, что могло быть истолковано как акт насилия. В договоре от 16 января 1864 года с Пруссией они оговаривали только то, что, если датчане откажутся от ультиматума об отмене тех мер, которые нарушали международное соглашение 1852 года, австрийские и прусские войска займут герцогство Шлезвиг и оба правительства впоследствии совместно решат характер мирного урегулирования с Данией{545}. Австрийцы, видимо, надеялись, что датчане сдадутся при первой же демонстрации силы и масштабные военные действия не потребуются.

Это нежелание австрийцев мыслить с точки зрения реальных военных обязательств было источником первых споров Бисмарка со своими генералами. В декабре 1862 года начальник Генерального штаба Хельмут фон Мольтке написал две записки о возможном ходе войны с Данией{546}. Он указал, что без боеспособного флота в датских водах невозможно нанести удар прямо в сердце датской власти, Копенгаген. Это оставляло две возможности. Если большая часть датской армии решит занять оборонительные сооружения на границе Шлезвига, они могут быть окружены и уничтожены. Однако, если бы они решили отступить к гораздо более укрепленным позициям в Дюппеле и Фредерисии, которые можно было взять только очень затратной лобовой атакой, лучшим средством заставить их капитулировать будет обойти их и занять всю Ютландию.

Содержание меморандумов Мольтке было включено в проект инструкции-руководства, подготовленной для командующего союзными войсками фельдмаршала фон Врангеля. Собрание, созванное королем 20 января для обсуждения этого проекта, переросло в бурную ссору между Бисмарком и солдатами. Министр-президент настаивал на том, что любое сообщение о возможной кампании в Ютландии напугает австрийцев и даст им предлог для отказа от союза, который они подписали всего четыре дня назад. Военный министр фон Роон, с другой стороны, утверждал, что война, ограниченная герцогством Шлезвиг, не имеет смысла и не может иметь никаких шансов на успех, и добавлял, что если есть сомнения в рвении австрийцев к общему делу, то целесообразно поскорее выяснить, насколько можно на них полагаться. В этом его поддержал король.

Бисмарк, однако, доказывал, что сомнения и колебания Вены не должны усиливаться ошибками Пруссии, и – как и в ряде других случаев – продемонстрировал полную готовность отказаться от своего поста, если его совету не последуют. Мысль о том, что государственный деятель, которым он так глубоко восхищался, может уйти в отставку, потрясла Роона, и он принялся судорожно искать и, в конце концов, сумел найти компромисс. Поскольку вопрос о занятии Ютландии еще не стоял остро, в инструкции Врангелю о нем не упоминалось. Там лишь было заявлено, что цель фельдмаршала будет состоять в том, чтобы атаковать и уничтожить датскую армию до того, как ей удастся отойти к Дюппелю и другим укрепленным пунктам в районе высадки, и за каждой победой должно следовать энергичное преследование разбитого противника, и, как только Шлезвиг будет оккупирован, должны быть приняты меры для предотвращения повторного проникновения датчан{547}.

Эта формула избавила от неприятностей лишь на мгновение. Датчане отвергли ультиматум, и 1 февраля австропрусские войска перешли границу Шлезвига. Однако им не удалось навязать бой датчанам, оставившим свои передовые позиции и отошедшим под защиту Дюппеля. Мысль о штурме этого грозного опорного пункта не вызывала энтузиазма в штабе Врангеля. Вместо этого штаб вернулся к первоначальному плану Мольтке, и 14 февраля Врангель сообщил Берлину, что, если он не получит имеющего противоположный смысл приказа, 17-го он намерен двинуться в Ютландию.

К этому времени король понял достоинства первоначальных возражений Бисмарка против этой идеи, поскольку его посланник в Вене сообщил ему, что император не желает продолжения боевых действий за пределами Шлезвига – предупреждение, подкрепленное австрийским послом, сказавшим Бисмарку, что продвижение дальше на север потребует переговоров о новом соглашении между союзниками. Вильгельм решил послать в Вену начальника своего Военного кабинета Эдвина фон Мантейфеля, убедить императора в необходимости кампании в Ютландии. Одновременно он тем не менее приказал Врангелю удерживать свои позиции на северных границах Шлезвига{548}.

Давать этому старому вояке какие-либо инструкции было занятием в лучшем случае рискованным. Врангель получил командование объединенными силами главным образом потому, что австрийцы настаивали, что, если их войска будут служить под командованием прусского командующего, он должен быть старшим генералом с военным опытом – квалификацией, которой в прусском офицерском корпусе обладал только Врангель{549}. Однако возраст усилил причуды в его характере, и посетители прусской штаб-квартиры уезжали с серьезными сомнениями относительно его душевного здоровья. 9 февраля наследник записал в своем дневнике: «В некоторые минуты Врангель действительно полудурок, а энергия и живость, некогда бившая в нем через край, теперь проявляются лишь в упрямстве и тщеславии»{550}. Он довел свой штаб до безумия бессмысленными приказами и личными оскорблениями, жизнь прикрепленных к его штаб-квартире дипломатических представителей он сделал настолько невыносимой, насколько это было возможно{551}, он не скрывал, что ненавидит Бисмарка и считает, что министр-президент намеренно чинит ему препятствия{552}.

Нельзя с уверенностью сказать, что Врангель намеренно не подчинился приказу держать свои войска в границах Шлезвига, но он, конечно, не позаботился о том, чтобы это было быстро и точно доведено до командиров его частей. В результате, несмотря на запрет из Берлина, отряд генерала фон Мюльбе 18 февраля продвинулся в Ютландию и осадил город Кольдинг.

Это был шаг, который наверняка вызвал проблемы в Вене. Однако исправить ничего было нельзя, поскольку вывод войск Мюльбе показал бы другим великим державам, что между союзниками Германии существуют разногласия, что могло бы побудить их к вмешательству. Все, что мог сделать Бисмарк, – это удвоить усилия, чтобы убедить австрийцев в необходимости оккупации Ютландии. Добившись этого, он мог бы, как он выразился о Врангеле в более поздней беседе с Рооном, дать «старику новые сапоги, чтобы он барахтался в них в воде»{553}. Однако он немедленно настоял на том, чтобы фельдмаршалу был отправлен категорический приказ, запрещающий дальнейшее наступление.

Этот новый приказ, полученный 19 февраля, совершенно взбесил Врангеля. Не посоветовавшись со своим штабом, он отправил королю длинную и ворчливую телеграмму, в которой написал: «Отзыв пруссаков с их победоносного пути для меня совершенно невозможен, ибо проклятие отечества поразит даже моих внуков [если мне придется так поступить]. Подобное могут советовать дипломаты, но они могут не сомневаться, что их имя будет на виселице». Он добавил, что с «благоговейной надеждой» ждал королевского приказа оставить Кольдинг и ударить на север{554}.

Такого приказа он не получил. Внимание в Берлине было приковано к переговорам, которые Эдвин фон Мантейфель вел с австрийцами. Теперь казалось совершенно необходимым, чтобы они увенчались успехом, поскольку инцидент с Кольдингом вызвал ноту французского правительства, а тон прессы в Париже и Лондоне становился угрожающим{555}.

Выбор Эдвина фон Мантейфеля в качестве специального посланника в Вене в этот момент был продиктован тем фактом, что его хорошо известные симпатии к Австрии сделают его для императора и его советников самой желательной личностью (persona gratissima). Однако это само по себе было сопряжено с некоторой степенью риска. Мантейфель был человеком импульсивным, которому было трудно скрыть свои личные взгляды по любому вопросу, и у него имелось личное решение австро-прусских разногласий. Он был убежден, что Австрия не только будет сотрудничать в необходимом расширении военных действий, но также предоставит Пруссии полную свободу рук в распоряжении герцогствами по окончании боевых действий, если прусское правительство пообещает помочь Австрии в «следующей войне» вернуть потерянную в 1859 году Ломбардию{556}. В чем, кстати, Мантейфель был неоригинален. Подавляющее большинство прусских офицеров считало настоящим врагом Францию и полагало, что тесный союз с Австрией будет необходим, когда разразится неизбежная война на Рейне. Кроме того, многие из них считали ошибкой неучастие в войне 1859 года на стороне Австрии и готовы были эту ошибку исправить, взяв на себя обязательства в Италии, в особенности если уступки в такой форме могли снять существовавшее с 1850 года напряжение между Австрией и Пруссией. В 1861 году в ходе безрезультатных переговоров с Австрией о реформе армии Германской конфедерации прусские представители Мольтке и Густав фон Альвенслебен убеждали, что прусская гарантия Венеции послужит основой для всеобъемлющего соглашения с австрийцами, и не пытались скрыть недовольства, когда министр иностранных дел Шлейниц убедил регента, что такая гарантия нецелесообразна{557}.

Бисмарк, менее, чем солдаты, склонный мыслить категориями традиционной дружбы и вражды, был не готов давать австрийцам обещания, которые впоследствии могли вызвать затруднения. Он следил за тем, чтобы Мантейфели не уполномочили вести в Вене дискуссии за рамками датского вопроса. Быть может, к его удивлению, Мантейфель не возражал, а приступил к своей миссии, всецело следуя его указаниям. Более того, отражая военные, политические и финансовые аргументы, которые австрийцы выдвигали против любого расширения боевых действий на севере, он пустил в ход дипломатическое мастерство и личное обаяние, которые вызвали полное восхищение принимающей стороны{558}. Постепенно ему удалось развеять опасения австрийцев, и к первой неделе марта он убедил венское правительство отказаться от сопротивления наступлению в Ютландию. Австрийцы настаивали на том, что главной целью будущих боев должен быть захват Дюппеля и острова Альс, обеих частей Шлезвига, но согласились с тем, что Врангель должен быть уполномочен продвигаться в Ютландию настолько далеко, насколько это необходимо для предотвращения вражеских операций с направления Фредерисии{559}.

В последний момент это мучительно достигнутое урегулирование оказалось под угрозой срыва из-за очередного безответственного поступка престарелого фельдмаршала. До Берлина дошло известие, что Врангель, в нарушение направленного ему 19 февраля прямого приказа, разрешил патрулю совершить вылазку на север. Взбешенный этим новым случаем игнорирования военными дипломатических соображений, Бисмарк убедил военного министра послать виновному строгий выговор за то, что он действовал «вопреки очень кратким королевским приказам, на точном соблюдении которых министерство иностранных дел основывает свои заявления, в иностранные кабинеты… При данных обстоятельствах и дабы вести наши внешние дела безопасно и без видимых признаков двусмысленности, я вынужден считать абсолютно необходимым пресекать повторение таких шагов самыми решительными мерами»{560}.

Инцидент, к счастью, не повлиял на соглашение с Австрией, подписанное 6 марта, и это была последняя серьезная стычка Бисмарка с Врангелем, ибо в середине мая после месяца беспрецедентной кампании в Ютландии фельдмаршала – к удовлетворению дипломатов и солдат – сняли с поста главнокомандующего. Однако задолго до того, как это произошло, министр-президент был вовлечен в другие разногласия с военными.

Еще до окончания переговоров в Вене английское правительство предложило воюющим сторонам собраться в Лондоне на конференцию для обсуждения восстановления мира, а 7 марта австрийское и прусское правительства заявили, что они готовы обсудить вопрос о перемирии и участии в конференции. Эта готовность к согласию была продиктована желанием умилостивить другие великие державы, на самом деле британская просьба очень смущала Бисмарка. Прусская армия еще не добилась впечатляющих успехов против датчан, и, пока ей этого не удастся, министр-председатель решил на международном совещании не появляться. Заседание конференции можно было, конечно, отложить, торгуясь об условиях перемирия и поднимая технические вопросы, касающиеся представительства, и в течение марта и апреля Бисмарк продемонстрировал большое искусство в применении тактики проволочек{561}. Но одновременно он был вынужден убеждать солдат одержать победу, и понял, что подвигом, лучше всего подходящим для завоевания уважения Европы к прусскому оружию, будет взятие Дюппеля.

Пока Врангель шел в Ютландию, осаду Дюппеля поручили принцу Фридриху Карлу. Этот командующий был больше впечатлен силой датской позиции и в меньшей степени исходившими из Берлина аргументами. «Неужели взять этот оплот – это политическая необходимость? – писал он королю. – Штурм будет стоить много жизней и денег. Военной необходимости я не вижу»{562}. Принца поддерживал начальник его штаба Блюменталь, а также начальник Генерального штаба. «Каждый разумный солдат должен понимать, – писал Мольтке, – что быстрого решения в Дюппеле ждать не приходится и необходимо время… Нельзя возлагать оптимистичные надежды, и хороший наездник не заставляет свою лучшую лошадь делать прыжок, который сломает ей шею. Наши войска, безусловно, покажут, на что они способны, но штурм должен быть подготовлен»{563}. Мольтке, по крайней мере, планировал возможную атаку на Дюппель. А Фридрих Карл, казалось, предпочитал практически любую другую операцию, кроме желаемой. Он утверждал, что высадка на Альс даст большие результаты, предлагал другие планы замены, и он постоянно выступал против «придворного военного совета» в Берлине, который пытался ему диктовать{564}.

Спор о Дюппеле был в некотором смысле предшественником гораздо более острой полемики по поводу бомбардировки Парижа в 1871 году, когда Бисмарк вновь по политическим причинам настоял на операции, вызвавшей опасения у полевых командиров. Однако в первом случае, в отличие от последнего, у него имелись важные союзники среди самих солдат. Верховному главнокомандующему королю Вильгельму было неприятно осознавать, что до сих пор австрийские войска показали себя в боях лучше, чем пруссаки, и он стремился продемонстрировать прусскому народу, что горячо оспариваемая реорганизация армии на самом деле принесла увеличение эффективности. Он не сочувствовал жалобам и проволочкам Фредерика Чарльза. Он устал, сказал он одному посетителю, от походов вокруг опорных пунктов, как кошка вокруг горячего бульона. Ему нужен был Дюппель, чтобы люди научились уважать прусское оружие.

В самой военной иерархии военный министр поддерживал Бисмарка, а Эдвин фон Мантейфель еще раз доказал, что, когда дело касается его, он может быть очень эффективным сторонником. Начальник Военного кабинета взял на себя обязательство побороть колебания Фридриха Карла, засыпал его вдохновляющими письмами и приезжал к нему в ставку, чтобы подробно обсудить планы штурма. Еще 10 марта он написал упрямому командующему: «Если Ваше королевское высочество будет и впредь требовать больше оружия, если вы будете откладывать атаку, то в умах людей возникнут сомнения относительно решимости Вашего королевского высочества, и я не хотел бы ради армии и особы Вашего королевского высочества, а также надежды, которую на нее я возлагаю, дабы перемирие заключили, пока наши войска все еще стоят перед Дюппелем. Дело идет не о важности позиции, не о том, можно ли ее удержать без Альса, нужно ли брать Альс, чего стоит взятие Дюппеля без взятия Альса – дело идет о славе прусской армии и положении короля в Европе. Награда стоит рек крови, и ради нее эту кровь с радостью прольют все, от высшего офицера до барабанщика»{565}.

В то же время в письме Роону Мантейфель высмеивал план Альса, который, по его словам, будет во власти ветра и датского флота, и убеждал военного министра проследить, чтобы король не колебался, ибо его собственное перо, употребляемое для этой цели, может оказаться слишком слабым в одиночку.

Потребовался еще целый месяц, прежде чем сопротивление Фридриха Карла удалось преодолеть{566}. Даже в самом конце он настаивал на том, что с военной точки зрения у него есть все основания противодействовать операции и что он уступает исключительно по политическим причинам{567}. Тем не менее он уступил. Штурм Дюппеля произошел 18 апреля, и прусские войска, проявив под огнем храбрость, оправдавшую самые заветные ожидания их короля, захватили датские позиции. Известие о победе произвело в Пруссии электризующий эффект, и, как уже отмечалось выше, вызванная им волна патриотизма положила начало подрыву либерального сопротивления абсолютизму в тылу. Многие бывшие противники правительства считали вместе с Дройзеном, что Дюппель был «одним из тех событий, которые знаменуют собой эпоху в истории народа»{568}, и позволили его вновь обретенной гордости прусской военной доблестью пересилить его конституционные принципы.

Однако непосредственным эффектом Дюппеля было то, что он дал Пруссии возможность участвовать в Лондонской конференции в качестве державы, зарекомендовавшей себя на поле боя. Дюппель действительно был ключом к успеху Пруссии в Лондоне, после взятия Шанцена было маловероятно, что другие державы будут угрожать Пруссии войной, если она не уступит их требованиям, что доказала решающая дискуссия о линии раздела Шлезвига, когда французы отказались обсуждать британское предложение о совместном давлении на Пруссию{569}.

С другой стороны, победа при Дюппеле не только повысила чувство собственного достоинства солдат, но и пробудила в них подозрение, что завоеванное ими на поле боя может быть потеряно за столом переговоров. Даже самые близкие ко двору офицеры не всегда понимали тактику, избранную Бисмарком до и в ходе открывшейся в Лондоне 25 апреля конференции{570}.

Они не понимали, что министр-президент, чтобы осчастливить австрийцев, перехитрить другие державы и дискредитировать безумно непреклонных датчан, был готов при случае идти на компромиссы и уступки, тем более что… с самого начала подозревал, что конференции не удастся урегулировать вопрос{571}, – он знал, что свои обещания выполнять не придется. Солдаты смотрели на вещи короче и считали уступки признаками слабости и предательством тех, кто пал под Данневерком и Дюппелем.

Так, раздавалось много ропота по поводу условий перемирия, согласно которому прусские войска оставляли во владении большую часть Ютландии, но им запрещалось взимать контрибуцию с оставшегося под властью местного датского правительства населения. Мольтке чувствовал, что это разрушило всю цель недавней кампании, которая заключалась в том, чтобы лишить датское правительство ресурсов провинции{572}, в то время как Роон беспокойно писал о невыгодности соглашения, оставившего побежденного врага хозяином в собственном доме, а победителя едва терпимым гостем. Было немало возмущений по поводу очевидной готовности Бисмарка потребовать от датчан меньше территории, чем солдаты считали оправданным. И большое возмущение поднялось в конце мая, когда Бисмарк, ввиду того что конференция едва приступала к рассмотрению существенных вопросов, согласился на продление перемирия еще на месяц.

В этом последнем случае протесты военных побудили Бисмарка прямо заявить, что выражение мнений по политическим вопросам не входит в обязанности армии. Это вызвало интересный отклик военного министра. В письме от 29 мая Роон прокомментировал: «Вряд ли была и сейчас существует какая-либо армия, которая считала бы себя и понимала себя чисто политическим инструментом, ланцетом для дипломатического хирурга». У всех армий есть мнения, и пренебрегать ими – значит подвергать опасности снижения их эффективности. «И чем сильнее развито профессиональное чувство армии, тем она чувствительнее и обидчивее [kitzlicher] ко всему, что задевает или кажется задевающим ее интересы и прерогативы». В нынешнем положении армия имеет право выступать против длительного перемирия, которое ставит ее в уязвимое положение в чужой стране, и имеет право на то, чтобы с его мнением считались. В конце концов, напомнил Роон министру-президенту, «когда правительство зависит – а такова наша ситуация – в особенности от вооруженной части населения… взгляды армии на то, что правительство делает и что не делает, безусловно, не безразличны»{573}. Эти слова, исходившие даже от давнего друга, звучали несколько угрожающе.

Однако в целом ни одно из этих разногласий после Дюппеля ни к чему не привело. Бисмарк добился своего, и ему было разрешено направлять прусскую стратегию в Лондоне по своему усмотрению. В конце июня конференция, как он и предсказывал, завершилась неудачно. Немецкие союзники вернулись к наступлению, датчане были повержены и 12 июля запросили мира, а в последовавшем за этим мире Шлезвиг и Гольштейн были переданы под совместный контроль Австрии и Пруссии. Такими результатами у солдат не было реальных причин быть недовольными.

Если рассматривать в ретроспективе, споры Бисмарка с военными во время датской войны носили незначительный характер. Самые раздражающие из них – неприятности с Врангелем – были вызваны скорее бурными личными антипатиями, чем принципиальными разногласиями. В других случаях, когда дипломатическая стратегия Бисмарка нарушала оперативные расчеты профессионалов, министру-президенту повезло, что он мог рассчитывать на политическое чутье таких высокопоставленных офицеров, как Мантейфель и Роон. Военный министр был особенно близок к Бисмарку, чтобы понимать его трудности, и, хотя он иногда яростно протестовал, в конце концов, он всегда подчинял свои профессиональные сомнения требованиям политики. Это было тем более важно, что во время датской войны Роон в глазах короля все еще был неоспоримым главой военной иерархии.

Однако в следующие шесть лет ситуация коренным образом изменилась. Возникновение Генерального штаба и фактическая замена им военного министерства в качестве главного военного ведомства во время войны создали для прусского министра-президента новые проблемы. Конфликт Бисмарка с Генеральным штабом достиг наивысшей эмоциональной напряженности во время войны против Франции в 1870–1871 годах, но его корни следует искать в австрийской войне 1866 года.

Австрийская война 1866 года и корни спора Бисмарка с Генштабом

О происхождении и раннем этапе развития Генерального штаба уже говорилось. К 1860-м годам он завоевал уважение прусского офицерского корпуса, но, поскольку в течение длительного мирного периода у него было мало возможностей продемонстрировать свою эффективность, он не удостоился того преклонения, которое ассоциировалось с ним позднее в том же столетии. Более того, в общей структуре армии он оставался подчиненным учреждением. Правда, в 1821 году, когда Рюле фон Лилиенштерн стал начальником Второго департамента (или Генерального штаба) военного министерства, выяснилось, что он младше служившего в этом департаменте генерала фон Мюффлинга, в результате Мюффлинг был выведен из военного министерства и получил звание начальника Генерального штаба армии. Хотя это представляло собой брешь в унификации структуры армии, которую осуществил Шарнхорст, новая схема не изменила существенной подчиненности Генерального штаба военному министерству. Его начальник не имел права отчитываться непосредственно перед королем или даже перед военным министром, а должен был действовать через Главное военное управление военного министерства{574}. Когда на королевском совете обсуждались вопросы войны и мира, присутствовал он редко, а его совета часто не спрашивали. Более того, его отношения с командующими армией были плохо определены, и оставалось совершенно неясным, будет ли ему разрешено давать им директивы во время войны или даже ожидается ли его появление в полевом штабе.

Превращение Генерального штаба в орган, в ведении которого находились все вопросы управления, и признание его начальника высшим советником короля в вопросах ведения войны было достижением Хельмута фон Мольтке. Однако это не было мгновенным достижением. Мольтке был назначен начальником Генерального штаба в 1857 году, когда Вильгельм I впервые стал регентом Пруссии. Два года спустя его полномочия были значительно расширены, когда военный министр фон Бонин дал ему право отчитываться непосредственно перед собой, а не через общий военный департамент{575} (Allgemeine Kriegsdepartement). Тем не менее в последующий период, когда на первом плане стояла реорганизация армии, Роон, преемник Бонина, полностью затмил Мольтке.

В начале датской кампании влияние Мольтке было минимальным. Оперативные директивы отправляли полевому командованию прямо из военного министерства, а Мольтке, скорее всего, не имел ни власти, ни контакта ни с Врангелем, ни с начальником его штаба Фогелем фон Фалькенштейном{576}. Если бы не его личная переписка с полковником фон Блюменталем, начальником штаба принца Фридриха Карла, он был бы в полном неведении относительно событий в Шлезвиге{577}.

Однако в конце апреля 1864 года Эдвин фон Мантейфель пришел к убеждению, что Фалькенштейн внес вклад в возникшую в штабе Врангеля неразбериху, и уговорил Роона прислать вместо него Мольтке{578}. Роон этому совету последовал, и Мольтке закончил войну начальником штаба Врангеля, а когда фельдмаршала сменил Фридрих Карл – принца{579}. Общепризнано, что он в значительной степени отвечал за планирование и руководство успешной операцией против Альса, положившей конец войне{580}. В результате его положение в армии, и в особенности у короля, чрезвычайно укрепилось. В период, последовавший за кампаниями в Шлезвиге и Ютландии, уважение Вильгельма к начальнику Генерального штаба, по-видимому, усилилось. На решающие королевские советы, где обсуждали политику в отношении Австрии, обычно приглашали Мольтке и к его мнению всегда прислушивались с уважением{581}. Вероятно, на Вильгельма произвело впечатление также техническое совершенство планов мобилизации, стратегического сосредоточения и развертывания войск, разработанных начальником Генштаба для предстоящей кампании в Богемии.

Когда именно Вильгельм стал поклонником Мольтке, остается предметом догадок. Известно только, что в самом начале военных действий против Австрии, 2 июня 1866 года, в приказе королевского кабинета говорилось, что отныне приказы Генерального штаба будут доводиться до войск напрямую, а не при посредничестве военного министерства{582}. По крайней мере, на время войны Генеральный штаб освободили от подчинения министерству.

На основе этого возвышения начальника штаба официальные историки Генерального штаба построили теорию, призванную объяснить разногласия между гражданским и военным руководством прусского государства в последующие годы. «Когда 2 июня Мольтке наконец занял место Роона в качестве первого военного советника короля, – писали они, – он, должно быть, показался Бисмарку в какой-то степени незваным гостем. Именно с этой точки зрения следует понимать более поздние трения между Бисмарком и Генеральным штабом»{583}. Подразумевается, что Бисмарк взял на себя инициативу в ссоре с Генеральным штабом и его начальником, потому что был возмущен очевидным понижением в должности своего старого друга и соавтора.

Ввиду того что нет никаких доказательств факта, что министр-президент действительно возражал против королевского приказа от 2 июня, эта теория не слишком удовлетворительна. Тем не менее – хотя и не по той причине, которая приводится в истории Генерального штаба, – замена Роона на Мольтке была важным основанием последовавших неприятностей. Роон, имевший высокоразвитое политическое чутье, признавал главенство политики даже во время войны и понимал дипломатическую необходимость, которая иногда заставляла Бисмарка вмешиваться в сферу военных операций. С другой стороны, Мольтке, обладавший куда более сильной, чем у военного министра, профессиональной жилкой, никогда не мог полностью примириться с этими элементарными законами государственной мудрости.

Правда, он действительно признавал как превосходство гражданских, так и главенство политики. Тем не менее его, привыкшего мыслить в терминах чистой стратегии и составлять планы почти с математической точностью, раздражало нарушение его расчетов неприятными политическими реалиями. Раздражение действительно привело его к попытке осуществления невыполнимой цели провести четкие границы между политикой и стратегией, по-видимому, в надежде, что он сможет их разделить. Как только политическая цель войны была определена и принято решение о начале боевых действий, он, по-видимому, полагал, что первостепенное значение приобретают стратегические соображения. В первом оперативном плане, составленном им для кампании против Дании, он дошел до того, что написал, что с момента начала мобилизации «ни дипломатические переговоры, ни политические соображения не должны мешать дальнейшему военному продвижению»{584}, и этот принцип нашел выражение и в его более поздних военных планах. Короче говоря, политика должна была иметь решающее значение до начала и после окончания военных действий, но не между ними. «В своем линейно-логическом подходе Мольтке полагал, что решил проблему в форме простого разделения функций (Arbeitsteilung)» между политиком и стратегом{585}.

Нецелесообразность этого разделения была продемонстрирована во время датской войны, и демонстрация повторилась в 1866 году. Еще во время мобилизационной фазы австрийского конфликта Бисмарк вызвал временный срыв планов Мольтке. Обеспокоенный неуверенной позицией Наполеона III, министр-президент, не ставя в известность Мольтке, убедил короля отменить приказ, согласно которому 8-й (Рейнский) армейский корпус должен был быть выведен из рейнских провинций, чтобы присоединиться к основным силам, которые поведут наступление в Богемию. Мольтке, когда узнал об изменении, смог восстановить первоначальные приказы, аргументируя это необходимостью иметь численное превосходство, когда будет установлен контакт с армией Бенедека, но инцидент, должно быть, вызвал раздражение и, конечно, не был забыт{586}.

Как только начались боевые действия, проявился более серьезный пример готовности министра-президента вмешаться в оперативную сферу. На западе первой целью Пруссии было вывести из войны немецких союзников Австрии до того, как их войска смогут соединиться с основной австрийской армией, а генералу фон Фалькенштейну Мольтке приказал направить наступление против ганноверцев, а затем, после победы над ними и их разоружения, повернуть силы против баварской армии. Однако 19 июня Бисмарк отправил в штаб Фалькенштейна телеграмму, полученную им от его представителя в Карлсруэ, где, в частности, говорилось: «Германская конфедеративная армия все еще полностью дезорганизована. Быстрое наступление Пруссии на Франкфурт-на-Майне сделало бы невозможной какую-либо организацию и легко привело бы ко второму Россбаху». По-видимому, под влиянием этого сообщения Фалькенштейн, 22 июня потеряв контакт с ганноверской армией, прервал преследование и начал наступление через Кассель на Франкфурт. Это решение могло дорого обойтись, но Мольтке удалось, задействовав другие войска, перехватить ганноверцев и заставить их капитулировать, после этого он безапелляционно приказал Фалькенштейну остановить наступление на столицу конфедерации и повернуть свои силы против баварцев.

В то время как Фалькенштейн, несомненно, был главным виновником этой аферы, Бисмарку лучше было бы сообщить информацию, которую он получил из Карлсруэ, Мольтке, а не посылать ее прямо в западный полевой штаб. Оправдание, которое можно дать его действиям, заключается в том, что новая административная система, созданная королевским указом от 2 июня, еще не утвердилась, и действительно, только после Кёниггреца власть Мольтке была четко признана даже самими военными{587}. Информация к королю, Бисмарку и Роону поступала из всех мыслимых источников, еще не была разработана система обращения с нею и обеспечения ее доведения до сведения начальника Генерального штаба, и Бисмарк был не единственным, кто посылал новости заинтересованным полевым командирам, не посоветовавшись с Мольтке{588}. Тем не менее инцидент был неприятным. И он, должно быть, усилил подозрения к Бисмарку, которое начало развиваться среди офицеров Генерального штаба{589}, и в то же время затруднил им оценку более обоснованных вторжений министра-президента в оперативную сферу в последние недели войны.

3 июля прусские войска разбили силы Бенедека у Кёниггреца. Мольтке задумывал битву как окружение, но в этом отношении его надежды не оправдались. Из-за плохой связи между 1-й и 2-й прусскими армиями австрийцы, потеряв четверть своих сил, смогли отступить и отойти за Дунай в сторону Вены{590}. Прусские военные стремились к быстрому и энергичному преследованию. Мольтке, который не мог знать о смятении, царившем в то время в австрийских военных советах, полагал, что противник способен к дальнейшим наступательным действиям и может, если его не упредить, даже отвести свежие войска с итальянского театра военных действий{591}. А король и его военная свита стремились увенчать недавнюю победу триумфальным вступлением в Вену. Все прежние колебания Вильгельма о том, браться ли за оружие против своего бывшего союзника, исчезли с первыми выстрелами, и теперь он намеревался только сокрушить австрийцев и навязать им карательный мирный договор{592}.

Через два дня после Кёниггреца между воюющими сторонами вмешался французский император, предложив перемирие и начало мирных переговоров, и Бисмарк понимал, что, сделав этот шаг, Наполеон не мог без серьезной потери репутации допустить, чтобы им пренебрегли. Бисмарк не возражал против того, чтобы позволить императору удовлетвориться заключением мира при условии, что мир принесет Пруссии территориальные приобретения, которые он в частном порядке уже определил. Он был полон решимости изгнать Австрию из Германии, а Шлезвиг и Гольштейн передать Пруссии. Кроме того, он желал либо реформирования Конфедерации таким образом, чтобы дать Пруссии беспрекословное господство над Северной Германией, либо фактическое приобретение территории у Кургессена, Ганновера и Саксонии, которые дали бы Пруссии три-четыре миллиона новых подданных{593}. Несмотря на позицию французского министра иностранных дел Друэна де Люиса и направленного им в прусскую ставку посланника – оба они не скрывали, что против аннексий в любой форме, – Бисмарк считал, что можно было бы убедить императора согласиться с его требованиями по Северной Германии, но он чувствовал, что ревнивое отношение Наполеона к собственному престижу заставит его неизменно выступать против дополнительных аннексий австрийских территорий или триумфа победителя в Вене. В то же время не было уверенности, что император согласится с притязаниями по Северной Германии, всегда существовала вероятность, что Наполеон из-за честолюбия или уязвленной гордыни решит начать наступление на рейнские провинции. В таком случае прусская армия, основная часть которой двигалась к Вене, оказалась бы в очень невыгодном положении.

Миссию заручиться у Наполеона поддержкой своей программы аннексий Бисмарк возложил на прусского посла в Париже графа Роберта фон дер Гольца, и последовавшие за этим переговоры оказались трудными и длительными{594}. Одновременно в качестве дополнительной гарантии против Франции Бисмарк должен был изучить возможность прямых переговоров с Австрией, и он счел благоразумным внимательно следить за своим итальянским союзником, чтобы австрийцы не попытались заключить сепаратный мир с идеей отвода своих действующих на юге армий. Эти параллельные переговоры были настолько деликатными, что министр-председатель счел необходимым остерегаться любой неосмотрительности со стороны военных, будь то в форме заявлений относительно территориальных ожиданий или военных операций, которые могли бы поставить под угрозу шансы на выгодный мир.

Победа при Кёниггреце не могла не вызвать естественных предположений о грядущих территориальных завоеваниях Пруссии, и солдаты были так же склонны к этому интеллектуальному упражнению, как и общественное мнение в целом. В прусской штаб-квартире говорили о необходимости приобретения Саксонии и части Баварии, о преимуществах захвата богемских районов Рейхенберг, Карлсбад и Эгерталь в качестве защитного гласиса и о других привлекательных аннексиях. 9 июля Бисмарк писал жене: «У нас все идет хорошо, несмотря на Наполеона. Если мы не чрезмерны в своих требованиях и не думаем, что завоевали мир, мы достигнем мира, который будет достоин наших усилий. Однако пьянеем мы так же быстро, как и погружаемся в уныние, и мне предстоит неблагодарная задача подлить в бурлящее вино воды и дать понять, что мы живем в Европе не одни, а с тремя другими великими державами, которые нас ненавидят и нам завидуют»{595}.

Имеющиеся данные не позволяют достоверно указать, кто из королевского военного окружения высказывал амбициозные территориальные планы или какую тактику Бисмарк применял для противодействия их аргументам{596}. Все, что можно сказать с уверенностью, так это то, что никакого публичного заявления о целях войны прусский Генштаб не издавал и что министру-президенту даже удалось избежать конкретного обсуждения этого вопроса со своим королем, дабы не связывать себе руки в переговорах с Наполеоном{597}. Эта задача была не легче, чем удержать солдат от наступления на Вену. На одном из многих военных советов, состоявшихся через несколько недель после Кёниггреца, Бисмарк прервал дискуссию о необходимости диктовать мир в Вене, спросив, почему армия должна остановиться там. Почему бы не преследовать австрийцев в Венгрии и, несмотря на трудности поддержания связи с тылом, не пойти на Константинополь и не основать новую Византию, а Пруссию оставить на произвол судьбы?{598} Под сарказмом скрывался подлинный страх не только перед политическими потерями кампании против Вены, но и перед бедствием, которое может постигнуть Пруссию, если, в то время как ее войска будут введены вглубь Австрийской империи, нападут французы. Этот страх побудил Бисмарка употребить все имеющиеся в его распоряжении аргументы и тактику проволочек для задержки дальнейших боевых действий, и, употребляя их, он без колебаний вторгался в профессиональную сферу военных и выдвигал технические военные возражения против их взглядов. Так, 12 июля в Чернахоре он смело вмешался в дебаты о целесообразности штурма укреплений Флоридсдорфа, захват которых принц Фридрих Карл считал необходимым первым шагом к форсированию Дуная и началу похода на север на австрийскую столицу{599}, и в других случаях он также продемонстрировал, что не признает военные дела исключительной прерогативой генералов. Понятно, что военные не могли этим не возмущаться.

Решающее столкновение с военными произошло 19 июля. Шестью днями ранее Гольц убедил императора Франции согласиться на программу условий, которая включала исключение Австрии из состава Германии, формирование Северогерманской федерации под руководством Пруссии и сохранение независимости южных германских государств{600}. Никакого упоминания о прусских аннексиях любого рода в этом законопроекте не было, и Бисмарк в гневе приказал своему послу настаивать на этом пункте, который он теперь считал существенным. Прежде чем удалось добиться какого-либо прогресса в этом отношении, французы убедили австрийское правительство принять эти условия в качестве основы для мирных переговоров, и 19 июля французский посланник в прусской ставке ясно дал понять Бисмарку, что император ожидал, что прусское правительство также примет и немедленно заключит пятидневное перемирие.

Принятие французского требования было сопряжено с риском того, что Наполеон впоследствии откажется одобрить любые приращения прусской территории. С другой стороны, отказ мог спровоцировать войну на два фронта, и Бисмарк не хотел его принимать, пока оставался шанс получить согласие Франции на предложенные им аннексии. Кажется, он также полагал, что значительное упущение во французской программе произошло из-за того, что Гольц не смог достаточно ясно объяснить императору важность территориальных приобретений Пруссии и что это все еще можно исправить. Поэтому он призвал удовлетворить просьбу французов.

С другой стороны, военачальники понимали, что это была политическая авантюра, и считали, что шансы на успех недостаточно велики, чтобы оправдать принятие договоренности, которая повлекла бы за собой явные военные неудобства. По их мнению, пятидневное перемирие в этот момент позволило бы австрийцам подвезти новые припасы и перегруппировать все еще неорганизованные силы, в то же время полностью уничтожив порыв прусского наступления{601}. Теперь планы переправы через Дунай были улучшены{602}. И большинство командиров, вероятно, разделяли взгляды генерал-адъютанта фон Бойена, который 19 июля отметил, что авангард находится всего в четырех милях от реки, и добавил: «До берега можно добраться завтра, переход будет легким или трудным, в зависимости от того, насколько нам повезет, и я с полной уверенностью рассчитываю на первое. Через восемь дней все будет кончено, если дипломаты, прилипающие к каждой честной войне, как клопы к постели, не помешают нам порезвиться»{603}.

Что касается Мольтке, то, вероятнее всего, начальник Генерального штаба – в отличие от некоторых коллег – не придавал большого значения захвату Вены как таковому. Но он продолжал считать, что австрийцы способны возобновить боевые действия, если их сконцентрировавшиеся силы не подвергнуть новым ударам молота. Из меморандума, который Роон написал ему вечером 1 июля, ясно, что Мольтке был за немедленную переправу через Дунай, и разумно предположить, что он выступал за это в решающих дискуссиях, которые произошли в присутствии короля ранее в тот же день{604}. Мольтке, вероятно, меньше заботился о том, чтобы оскорбить французов, чем Бисмарк, поскольку он был уверен, что при необходимости Пруссия сможет успешно вести войну как против Франции, так и против Австрии{605}. Действительно, в 1868 году в беседе с британским министром иностранных дел лордом Кларендоном он выразил сожаление по поводу того, что сразу после Кёниггреца не воспользовались благоприятной возможностью завершить объединение Германии путем разгрома Франции{606}.

Обсуждения 19 июля в прусской ставке были затяжными и бурными, взгляды Бисмарка оспаривали как король, так и генералы{607}. Однако политические аргументы министра-президента Роон подкрепил серьезными сомнениями относительно целесообразности попытки форсирования Дуная до того, как будут восполнены недавние потери в живой силе, пополнены припасы и боеприпасы и укреплены тыловые коммуникации, и, в конце концов, было решено уполномочить Бисмарка принять французскую программу и предоставить пятидневное перемирие. Его расчет на благоразумие французского императора в вызвавшем опасения в ставке вопросе аннексий быстро оправдался, поскольку 22 июля Гольц телеграфировал из Парижа, что Наполеон не будет возражать против приобретения Пруссией до четырех миллионов новых подданных в Северной Германии, хотя он и беспокоился, чтобы королевство Саксония не исчезло полностью с карты. Лично Бисмарк был готов взять меньше, чем теперь уступал император. Как бы то ни было, он смог представить своему королю внушительный список территорий, которые тот мог затребовать: курфюршество Гессен, герцогство Нассау, вольный город Франкфурт, все королевство Ганновер и герцогства Шлезвиг и Гольштейн.

Однако даже этих богатых подношений оказалось недостаточно, чтобы утолить голод короля по территории. Его возмущала мысль, что Саксония будет пощажена, он все еще считал, что Австрии нельзя позволить остаться безнаказанной, и, что немаловажно, опасался, что армия упрекнет его в том, что он называл недостаточной компенсацией за одержанную победу. Только после целого ряда эмоциональных сцен – не без преувеличений, описанных Бисмарком в мемуарах{608}, – сопротивление короля сломал довод министра-президента о том, что после таких обширных приобретений было бы глупо рисковать новой войной. Государь скрепя сердце уступил, сердито написав по этому поводу на полях заключительного меморандума Бисмарка: «Если то, на что вправе рассчитывать армия и страна, то есть крупная военная контрибуция от Австрии или приобретение достаточно впечатляющих земель, невозможно получить от побежденного, не подвергая опасности нашу главную цель, то победителю у ворот Вены придется вкусить это кислое яблоко и предоставить потомкам судить о его поведении»{609}. Капитуляция короля сделала возможным заключение прелиминарного мирного договора, который был подписан 26 июля.

В борьбе Бисмарка с королем военные, видимо, значительной роли не играли, и в целом солдаты заключенным миром были удовлетворены{610}. Однако ошибочно полагать, что их удовлетворения было достаточно, дабы забыть накопившееся недовольство министром-президентом. Мольтке и окружавший его в Генеральном штабе восхищенный круг «полубогов» помнили вмешательство Бисмарка в приказы о мобилизации и его общение с Фалькенштейном, и они с растущим раздражением наблюдали за его активным участием в военных советах после Кёниггреца. Бисмарк, безусловно, прав, утверждая, что его поведение во время переговоров в Чернахоре 12 июля возмутило Генеральный штаб и заставило его сотрудников решить, что в будущих войнах политикам не будет дано права вмешиваться в профессиональные дела{611}. Насколько далеко они были готовы пойти ради достижения этой цели, видно из их отношения к Бисмарку во время Франко-прусской войны.

Бисмарк и Мольтке во время Франко-прусской войны

С самого начала этой новой войны появились свидетельства того, что Генеральный штаб намеревался, насколько возможно, помешать канцлеру{612}, а также – из-за его прошлой поддержки Бисмарка – и военному министру иметь какой-либо реальный контакт с оперативными аспектами войны. Отлучить Роона от военных совещаний, которые проводились по ходу боевых действий, оказалось невозможным. Хотя такие офицеры, как Верди, один из трех начальников отделов в Генеральном штабе{613}, и Вальдерзее, один из королевских адъютантов (Flugeladjutanten), открыто говорили, что задача военного министра в Берлине наблюдать за системой снабжения и заниматься проблемами пополнения{614}, Роон оставался в полевом штабе и вместе с Мольтке, генерал-квартирмейстером Подбельским, начальником Военного кабинета Тресковом и наследным принцем участвовал в совещаниях, проводившихся каждое утро в десять часов в присутствии короля{615}. Однако на эти собрания больше не приглашали Бисмарка, как это часто бывало в 1866 году{616}, и, что еще важнее, в начале боев не было принято никаких мер, чтобы информировать его о ходе военных действий или намерениях высшего командования.

Бисмарк, вероятно, поначалу не возражал против такой договоренности, и на первом этапе войны не было веских причин, по которым он должен был бы возражать. Не было никакой тайны в отношении направления и цели прусских операций, которые были призваны обнаружить и уничтожить французскую армию. Только после битвы при Седане, когда Бисмарк начал исследовать возможности мира и когда боевые действия могли предположительно сорвать ход переговоров, канцлер начал ощущать, что жизненно важную информацию от него утаивают преднамеренно. Ему не сообщили ни о планах продвижения во Францию после Седана, ни о замысле окружить Париж, и, несмотря на его неоднократные просьбы об улучшении связи между Генеральным штабом и его канцелярией, только 15 октября – через шесть недель после Седана – была достигнута договоренность предоставлять ему копии телеграмм, отправленных из полевого штаба в немецкую прессу{617}. Даже эту уступку сделали неохотно и осуществляли небрежно, и вскоре Бисмарк написал Мольтке жесткий запрос: «Я должен получать непрерывную информацию о военных действиях, и, если это не представляется возможным каким-либо иначе, [чтобы я получал ее] посредством одновременного сообщения телеграмм, предназначенных для берлинской прессы, содержание которых в большинстве случаев все еще остается для меня новым, когда я пятью днями позже читаю его в газетах»{618}.

Однако задолго до того, как он написал это письмо, у Бисмарка появились другие причины для недовольства Генеральным штабом. В первые дни после Седана, когда ставка была размещена в Реймсе, он был вовлечен в ожесточенные споры с «полубогами» и с генерал-квартирмейстером после определенных указаний, которые он дал начальнику полевой полиции Штиберу. Штибер на время войны находился в подчинении Генерального штаба, хотя его обязанности заставляли его заниматься вопросами, которые представляли интерес и важность для Бисмарка{619}. Когда канцлер приказал начальнику полиции сделать выговор мэру Реймса за то, что он заявил о своей лояльности новому правительству в Париже, офицеры штаба протестовали против его вмешательства в дела военного управления – обвинение, вызвавшее взрыв негодования Бисмарка и острую перепалку между ним и Мольтке{620}.

Дело Штибера само по себе было пустяком и дальнейших последствий не имело. Однако выяснилось, что офицеры Генерального штаба пытались провести жесткую демаркационную линию между военными и политическими делами и они были полны решимости не позволить переходить эту черту даже первому министру короля. Более того, их идеи относительно того, что входило в собственно военную сферу, были чрезвычайно амбициозны, что и обнаружил Бисмарк, когда в сентябре и октябре обратился к вопросу об установлении мира.

Во время войны с Францией, как и во всех его войнах, канцлер был обеспокоен международным положением и боялся, что другие державы вмешаются до того, как его политические цели будут достигнуты. Уже в августе появились признаки того, что русское правительство рассматривает возможность созыва конференции для прекращения конфликта{621}, и этого самого по себе было достаточно, чтобы Бисмарк загорелся желанием прекратить боевые действия при первой же благоприятной возможности. В запутанной политической ситуации, которая последовала за капитуляцией французского императора в Седане и республиканской революцией в Париже, главным препятствием на пути к миру была трудность найти правительство, способное вести переговоры и готовое пойти на территориальные уступки, которые Бисмарк считал необходимыми. В целом канцлер чувствовал, что он больше выигрывал от сохранения имперского режима во Франции, чем от нового правительства в Париже. Однако он знал, что Наполеон III или его сын не могли надеяться восстановить и укрепить власть, если не будут иметь достаточную военную силу, чтобы подавить внутреннее инакомыслие. После Седана была только одна организованная французская сила, которая могла быть задействована для этой цели, и это была армия Базена, осажденная в крепости Мец. Затем Бисмарк – в ходе серии очень сложных переговоров{622} – приступил к изучению возможности сочетания капитуляции Меца с окончательным миром, который дал бы Пруссии то, чего она желала, но освободил бы армию Базена, дабы утвердить на французском троне императора или его наследника.

В итоге эти переговоры ни к чему не привели, прежде всего потому, что ни Наполеон, ни переехавшая в Лондон императрица не дали территориальных обещаний, которых требовал Бисмарк, и в конце октября этот дипломатический эпизод пресекла капитуляция Базена. Существенным моментом здесь, однако, является то, что, хотя шанс на договоренность с Бонапартами еще оставался, военные чинили все возможные препятствия на пути усилий Бисмарка, направленных на достижение этого результата. Самый яркий пример военного обструкционизма имел место, когда Бисмарк убедил короля санкционировать охранную грамоту для генерала Бурбаки, позволив французскому офицеру покинуть Мец, отправиться в Лондон, чтобы проконсультироваться с императрицей, а затем вернуться на свой пост в крепости. Принц Фридрих Карл, командовавший осаждавшими Мец прусскими войсками, с самого начала возражал против отношений Бисмарка с Базеном и его агентами, очевидно опасаясь, что канцлер намеревался лишить его чести принять капитуляцию Меца. Когда Бурбаки вернулся из Лондона, принц так долго медлил с выдачей ему разрешения на повторный вход в крепость, что Бурбаки не выдержал, отправился в Тур и предложил свои услуги только что организованной армии правительства национальной обороны.

Когда Бисмарк получил об этом известие, он написал начальнику штаба Фридриха Карла длинное письмо{623}.

«Я взываю к ясному уму Вашего превосходительства, – писал он, – и к Вашему собственному восприятию, чтобы вы поняли, как меня обескураживает, когда вследствие такого рода невыполнения очевидных королевских приказов возникает опасность, что во всем раскладе политических расчетов один-единственный винтик, необходимый на своем месте, откажется функционировать. Как я могу иметь мужество продолжать работу, если я не могу рассчитывать на добросовестное исполнение королевских приказов?.. Ваше превосходительство знает, что вся моя энергия и с успехом была посвящена тому, чтобы обеспечить для победоносного продвижения нашего оружия свободное поле, не затронутое иностранным влиянием. За это я должен потребовать, чтобы армия проявила ко мне такое же доверие, какое проявил его величество король, одобрив мои планы…»

Поведение принца Фридриха Карла, к сожалению, было неуникальным. Замыслам Бисмарка противостояли другие высокопоставленные офицеры, и главным среди них был Мольтке. Как и его подчиненные, начальник Генерального штаба пытался настаивать на искусственном разделении политики и стратегии и считал все вопросы, касающиеся предполагаемой капитуляции Меца, исключительно сферой своей компетенции. Но отношение Мольтке осложнялось другими факторами. Во-первых, он явно считал опасения Бисмарка перед иностранной интервенцией нереалистичными и, следовательно, не видел причин, по которым его военные планы должны быть сорваны дипломатическими соображениями{624}. Кроме того, его глубокая ненависть к Франции{625} заставляла его не соглашаться ни на какие условия мира до тех пор, пока последние организованные силы в стране не будут полностью разгромлены, и это, а также его личное презрение к имперскому режиму сделали его непреклонным противником идеи бонапартистской реставрации.

Мольтке без колебаний выражал несогласие на словах, как во время дела Бурбаки, так и позже, и его чувства искренне разделяли другие высокопоставленные офицеры штаба. Бисмарк был справедливо возмущен этим вторжением в его профессиональную сферу людей, которые так ревниво охраняли свою собственную. «Это все равно как если бы я читал лекцию о размещении батареи в том или ином месте», – сказал он однажды{626}, и жаловался жене, что «джентльмены-военные ужасно усложняют мне работу! Они накладывают на нее лапы и разрушают ее, а ответственность нести должен я!»{627}. Однако предотвратить подобное канцлер был бессилен, и, по мнению великого герцога Баденского, именно аргументы Мольтке окончательно настроили короля против идеи восстановления Наполеона III{628}. Не провались переговоры Бисмарка по другим причинам, этого акта убеждения хватило бы для их срыва.

В конце октября, когда Мец окончательно пал, отношения Бисмарка с военными уже были в наихудшем состоянии. Более того, он пришел к пониманию того, что в королевском штабе Мольтке был его самым грозным противником, противником, чье влияние на короля вызывало тем большие опасения, что он, по словам Бисмарка, был «закоснелый генштабист, ни бельмеса не смыслящий в политике»{629}. Именно опасность, скрытая в этой очевидной слепоте к политическим факторам, побудила канцлера перейти в наступление против Генерального штаба в ноябре и декабре, когда предметом дебатов стал вопрос о судьбе Парижа.

Париж был окружен прусскими войсками с середины сентября, но никаких приготовлений к штурму или даже артиллерийскому обстрелу города не проводилось. Большинство военных действительно были против любой формы атаки на столицу. Мольтке, будучи учеником Клаузевица, по характеру был настроен против осадных войн, предпочитая операции в открытом поле. Еще в 1844 году в своей истории русско-турецкой кампании он заявил, что «города с полумиллионным населением наверняка не будут браться силой оружия, а должны пасть сами собой»{630}. Его убеждение укрепилось благодаря изучению Крымской войны. Его поклонник Верди, несомненно, выражал взгляды Мольтке, когда в декабре 1870 года написал меморандум, в котором сравнивал осаду Парижа с осадой Севастополя и утверждал, что прусская армия не может позволить себе потерь, понесенных войсками, захватившими русский город, и «при сложившейся обстановке обстоятельный обстрел невозможен»{631}.

Бисмарка это рассуждение не убедило, в особенности с учетом времени на приготовления, имевшегося в распоряжении у военных, а Роон заверил его, что для обстрела могут быть предоставлены необходимые орудия и боеприпасы. А поскольку это так, канцлер настаивал, чтобы были предприняты активные попытки добиться капитуляции Парижа. Его подталкивали события в сфере международной политики, и прежде всего внезапное заявление русского правительства о том, что оно не будет далее соблюдать черноморские статьи договора 1856 года. Против этого русского удара Бисмарк принципиальных возражений не имел, однако тот вызвал резкую реакцию в других столицах, и, чтобы не допустить перерастания ситуации в общеевропейскую войну с непредвиденными последствиями, канцлер предложил провести международную конференцию для ратификации действий русских. Опасность состояла в том, что, как только нейтралы соберутся за столом переговоров, они могут почувствовать себя призванными также попытаться положить конец Франко-прусской войне{632}. Бисмарк предпочитал сам заканчивать свои войны и потому страстно желал военной победы, настолько впечатляющей, чтобы французам пришлось просить мира. Он считал, что сдача Парижа может привести к такому результату, и потребовал начала обстрела.

Несмотря на эти насущные дипломатические соображения, аргументы Бисмарка возобладали только в конце декабря. В борьбе за убеждение короля ему на каждом шагу противостояли военные, и все они, кроме Роона, боролись с обстрелами. Влиятельный начальник штаба наследного принца генерал Блюменталь, который будет отвечать за операцию, как только она начнется, был особенно откровенен. Французы, возмущался он, умрут с голоду, как бешеные псы, обстрел этого результата не ускорит и будет бессмыслицей{633}. Явно думая о пагубных последствиях обстрела, который в итоге может оказаться неэффективным, Блюменталь писал в дневнике, что «политика Бисмарка не должна иметь к этому вопросу никакого отношения, дело это чисто военное, и на карту поставлена честь армии». И добавил, что скорее откажется от командования, чем поддастся «ребяческим советам» канцлера{634}.

Против этой обструкции Бисмарк мобилизовал ресурсы общественного мнения, и вскоре взятия Парижа требовали немецкие газеты, а также сочинялись популярные песенки, дабы побудить Мольтке начать обстрел города. Это взбесило военных еще сильнее, и Блюменталь явно выражал мнение большинства коллег, когда писал: «Если мы позволим руководить собой так называемому „гласу народа, как его величают газеты, и начнем действовать против разума и всей военной науки, это будет конец генералитета. Народу придется судить нас военным трибуналом, выгнать и назначить на наши места адвокатов и газетчиков»{635}.

Тем не менее Бисмарк своего добился, однако к 27 декабря, моменту начала обстрела{636}, отношения канцлера с военными, и прежде всего с Мольтке, были настолько натянутыми, что кронпринц серьезно обеспокоился сплоченностью в рядах королевских советников. В разговоре с принцем 8 января Мольтке сказал, что у него сложилось впечатление, «что канцлер Германии (Bundeskanzler) в военных вопросах так же, как и в политике, хочет решать все сам, не обращая ни малейшего внимания на ответственных экспертов». Начальник штаба добавил, что Бисмарк всегда направлял в Генеральный штаб запросы, касающиеся секретных стратегических планов, и ему несколько раз приходилось без церемоний их отклонять{637}. Мольтке был настолько озлоблен, что кронпринц решил, что необходимо предпринять попытку примирения двух враждующих сторон. Соответственно, он пригласил их с ним отобедать 13 января, но только еще больше их поссорил, поскольку Бисмарк воспользовался случаем, дабы излить давно копившийся гнев на подчиненных Мольтке в Генеральном штабе{638}.

Если посредническая попытка кронпринца к чему-то и привела, то только к выяснению факта, что разногласия между канцлером и начальником штаба выходят далеко за рамки чисто технических аспектов вопроса о бомбардировке. Мольтке 8 января признал, что, по его мнению, истинное значение падения Парижа будет заключаться в том, что высвободит войска для решающей кампании против собранных на юге французских призывников{639}. Короче говоря, как несколько дней спустя заметил кронпринц, Бисмарк хотел мира, а Мольтке – войны на уничтожение{640}. Поскольку начальник штаба уже был настроен на будущие операции, он рассматривал приближающееся падение столицы не как возможность положить войне конец, а как событие, которое будет иметь не большее значение, чем капитуляция Меца. Действительно, в адресованном королю 14 января меморандуме он сообщил, что к Парижу, по его мнению, следует относиться так же, как к Мецу. Он настаивал, что должны быть сданы не только форты, но и сам город. Столица должна быть оккупирована немецкими войсками и введено военное положение, осуществлять которое будет немецкий комендант через парижскую полицию и национальную гвардию. Линейные войска и конная гвардия должны быть разоружены и отправлены в плен в Германию, а все орлы и флаги должны быть отданы победителям{641}.

Обсуждая этот меморандум с одним из помощников кронпринца, Мольтке довольно наивно заявил, что ограничился чисто военными вопросами, оставив политику графу Бисмарку{642}. Однако трудно представить себе план, который мог бы иметь более далекоидущие и более неприятные политические последствия, чем этот. Прими король меморандум и назначь Мольтке руководителем переговоров о сдаче Парижа – как он был назначен в Седане и, вероятно, ожидал и теперь, – разумно предположить, что переговоры оказались бы безнадежно сорваны, а война затянулась на неопределенный срок, или, наоборот, если бы парижское правительство имело смелость обдумать условия – хаос Коммуны наступил бы раньше и был бы списан на немцев. В любом случае возможность вмешательства нейтральных стран значительно возросла{643}.

Мольтке настолько угрожал планам Бисмарка, что тот решил любой ценой добиться исключения начальника штаба из переговоров о сдаче Парижа. Также 14 января он направил королю меморандум, в котором подчеркивал неотвратимую угрозу интервенции других великих держав и настаивал на увязывании вопроса о Париже с вопросом о мирном договоре, что принесет Германии значительную контрибуцию и уступку территории на восточной границе и избавит столицу от ненужных унижений{644}. Затем, во втором меморандуме четыре дня спустя, он поднял более фундаментальный вопрос. Ухватившись за некую переписку Мольтке с губернатором Парижа, которую начальник Генерального штаба вел, не посоветовавшись заранее с ним, канцлером, он решительно дал понять, что Мольтке превышает свои должностные полномочия, и просил запретить ему любые переговоры с городскими властями, кроме тех, на которые ему дадут разрешение{645}.

Что думал король, когда кризис в отношениях Бисмарка и Мольтке достиг апогея, неизвестно. В длинной череде споров с начала войны государь, казалось, в целом больше симпатизировал армейским, нежели канцлеру{646}. Однако теперь его позиция полностью изменилась. 20 января, когда французы выразили желание обсудить условия, начать переговоры о перемирии он уполномочил Бисмарка – решение, предвещавшее конец идеям Мольтке о продлении войны. А пять дней спустя он наконец принял меры, чтобы положить конец ожесточенной борьбе за сферы компетенции и удовлетворить частые жалобы Бисмарка на бойкот, устроенный ему Генеральным штабом{647}. Два королевских указа от 25 января предусматривали, во-первых, что Мольтке не должен вступать в переписку с французскими властями ни в Париже, ни в Бордо, не узнав предварительно от короля, следует ли консультироваться с Бисмарком, во-вторых, должен полностью информировать канцлера о ходе будущих военных операций, и канцлер должен получить возможность изложить свои взгляды на них{648}.

Начальник Генерального штаба, кажется, был ошеломлен получением этих приказов. Его первым порывом было подать в отставку, и вечером 25 января он набросал письмо королю, в котором защищался от обвинений в занятиях политической деятельностью и в том, что не информировал Бисмарка об операциях, а также весьма саркастически предложил, что в интересах единства лучше было бы позволить Бисмарку давать советы королю по военным вопросам и нести ответственность за будущие операции{649}. После ночных размышлений Мольтке составил второй меморандум{650}, несколько спокойнее по тону, но все же содержащий неотступную защиту своих действий и возлагавший ответственность за прошлые споры на плечи Бисмарка. Кроме того, начальник штаба проводил различие между уже проведенными и еще предстоящими военными операциями. По его словам, информацию о первых он канцлеру передать хотел и действительно передал. «С другой стороны, давать информацию о запланированных или все еще проводимых операциях кому-либо, кроме генералов, которым поручено их выполнение, я считал бы нарушением служебного долга».

Но самое интересное место в этом исправленном меморандуме, отосланном королю 29 января{651}, касается концепции Мольтке собственных должностных обязанностей.

«Я считаю, – писал он, – что было бы хорошо окончательно урегулировать мои отношения с канцлером Германии. До сих пор я считал, что начальник Генерального штаба (в особенности на войне) и канцлер Германии – это два равноправных [berechtigte] и взаимно независимых учреждения, находящихся под непосредственным командованием Вашего королевского величества, которые обязаны взаимно информировать друг друга».

Это заявление исходило от начальника Генерального штаба, которому до 1859 года не разрешалось непосредственно докладывать даже военному министру, и его важность не умаляется тем фактом, что король, видимо, решил не придавать ему значения{652}.

Действительно, государь, решив поддержать своего канцлера, больше никогда не колебался. В Генеральном штабе царила атмосфера всеобщего чувства обиды, когда 26 января Бисмарк вел переговоры о перемирии с Жюлем Фавром и принимал решения по таким вопросам, как сдача парижских фортов и кому достанется честь последнего выстрела{653}. Альбрехт фон Штош, служивший в штабе наследного принца, писал в это время, что он никогда не видел такой озлобленности, направленной против одного человека, какая проявилась по отношению к Бисмарку в полевом штабе{654}. Однако это не изменило того факта, что свою личную кампанию канцлер выиграл. Условия, установленные для сдачи Парижа, соответствовали его, а не Мольтке, идеям{655}, во время перемирия его всегда приглашали присутствовать при обсуждении операций, которые, возможно, еще предстоит предпринять{656}, и окончательные условия мира были выработаны под его руководством и без существенного вмешательства со стороны военных. Иногда утверждали, что в вопросе о требуемых от Франции территориальных аннексиях Бисмарк, вопреки своему более взвешенному решению, уступил давлению военных, в особенности в вопросе о Меце{657}. Но мнение канцлера относительно целесообразности взятия Меца во время войны сильно менялось{658}, и даже в конце он, кажется, не определился. 21 февраля он сказал: «Солдаты… не захотят обойтись без Меца, и, возможно, они правы»{659}. Поэтому его окончательное решение о включении крепости в требования Германии по справедливости нельзя назвать капитуляцией перед мнением военных.

Заключение

В трех войнах объединительного периода Бисмарк успешно поддерживал принцип преобладания политики в военное время. Однако делать это ему становилось все труднее, но еще важнее, что его победа не убедила военных в его правоте. Вскоре после окончания Франко-прусской войны в известном эссе о стратегии Мольтке писал: «Политика использует войну для достижения своих целей, она действует решительно в начале и в конце [конфликта], разумеется, таким образом, чтобы в течение войны воздержаться от повышения своих требований или удовлетвориться недостаточным успехом… Стратегия может направлять свои усилия только на высшую цель, достижимую имеющимися средствами. Таким образом, лучше всего она помогает политике, работая исключительно для достижения своих целей, однако в своих действиях не завися от нее»{660}.

Здесь снова было не претерпевшее изменений под действием событий недавней войны требование провести демаркационную линию между политикой и стратегией, которая освободила бы стратега от гражданского вмешательства. Поколения офицеров, обученных Мольтке в Генеральном штабе, не могли не принять это как доктрину и не попытаться, с плачевными результатами, применить ее в Первой мировой войне.

VI. Государство в государстве, 1871-1914

Версаль – родина военного абсолютизма, вроде расцветшего при Людовике XIV.

Людвиг Виндхорст в 1871 году

Ну да, в мундире, он к лицу, фигура в нем прекрасная, он дает колоссальную подмогу, в нем ты совсем другой парень. Вы знаете, я вечно в расселине между государством и гражданином, точно полпорции без горчицы.

Шлеттов в «Капитане из Кёпеника» Цукмайера

В мае 1870 года баварский государственный деятель Гогенлоэ и историк Зибель наблюдали за военным парадом на Кройцберге. Позже Гогенлоэ писал: «Вышел весь берлинский гарнизон. Большой парад князей, генералов и так далее. Я смешался с толпой и был поражен интересом, проявляемым самыми низшими слоями общества к военному делу. От прежней неприязни низов к военным не осталось и следа. Самый простой рабочий человек смотрел на войска с чувством, что он принадлежит или принадлежал к ним. Повсюду рассказы о Кёниггреце, Дюппеле и т. д., от находившихся среди зрителей старых военнослужащих»{661}.

Если бы Гогенлоэ присутствовал на подобной церемонии год спустя, после победы в войне с Францией, он, несомненно, заметил бы, что народный энтузиазм в отношении армии был еще более выраженным. Не может быть сомнения, что три победоносных войны вызвали глубокую и непреходящую гордость за германское оружие не только среди прусского народа, но и среди подданных других германских государств, поглощенных новой империей. У них был еще один счастливый результат, смягчивший горечь, бывшую наследием конституционной борьбы, и превративший многих самых заядлых противников армии в ее сторонников и поклонников.

Для Германской империи было бы хорошо, если бы ее руководители должным образом оценили этот фонд доброй воли и стремились построить на нем постоянное примирение между армией и народом. Однако обнаглевшая от своих успехов военная иерархия, казалось, стремилась только добиться того, чего она не смогла добиться во время конфликтов, – полной свободы от бюджетных полномочий парламента, и, вполне естественно, это привело, во-первых, к парламентскому сопротивлению, а позднее, с ростом Прогрессивной и Социал-демократической партий, к новым попыткам установить демократический контроль над военными структурами. В течение трех лет после увенчавшей объединение Германии церемонии в Версале старый конфликт возобновился и продолжался с нарастающей интенсивностью до начала войны 1914 года.

Политическим генералам в период после 1871 года мысль о военном перевороте с целью избежать конституционных трудностей приходила в голову так же часто, как и их предшественникам в 1860-х годах. Однако серьезных попыток провести этот экстремальный и опасный эксперимент предпринято не было. Вместо этого, для защиты себя от того, что они считали силами революции, армейские главнокомандующие полагались на два основных направления политики. Во-первых, они постепенно реорганизовали военное управление таким образом, чтобы вывести наиболее важные военные вопросы из ведения единственного лица, которое парламент мог привлечь за них к ответственности, – военного министра, – и передать их конституционно безответственным органам вроде Военного кабинета и Генерального штаба. Во-вторых, они приняли политику отбора офицеров, преднамеренно направленную на то, чтобы удерживать в должности лиц с неортодоксальными социальными и политическими взглядами и сохранять офицерский корпус в качестве оплота королевского абсолютизма.

Эта военная политика поощрялась Бисмарком, который, особенно после 1879 года, начал терять веру в конституционные установления, автором которых он сам был, и они были приняты и преемниками Бисмарка. В краткосрочной перспективе это была успешная политика, поскольку армия сокрушила все попытки парламента контролировать ее деятельность, а офицерский корпус сохранил свою сплоченность и феодальные отношения с короной. Но этот успех был достигнут лишь путем разрушения организационного единства армии, которая вследствие этого страдала в предвоенные годы, да и во время войны, от административной неразберихи, дублирования функций и межведомственного соперничества. Между тем социальные установки и политика армии, политическая деятельность некоторых ее руководителей убедили парламентскую оппозицию в том, что офицерский корпус утратил связь с содержащим его обществом и превратился в преторианскую гвардию, и неизбежно привели к выводу, что ради прогресса демократии в Германии старую армейскую систему необходимо полностью разрушить.

Борьба армии с парламентским контролем: военный бюджет и численность армии в мирное время, упадок военного министерства и подъем Военного кабинета и Генерального штаба

В результате распространения прусской гегемонии на всю Германию военные полномочия прусского правителя значительно расширились. Когда в 1867 году была принята конституция Северогерманской конфедерации, король Вильгельм был назван федеральным главнокомандующим (Bundesfeldherr) и получил полную власть над армиями государств-членов{662}. Четыре года спустя, когда была создана империя, это командование было расширено за счет включения войск всех германских государств, кроме Баварии, армия которой в мирное время оставалась в подчинении короля этого государства и управлялась баварским военным министром, хотя во время войны она тоже переходила под прусское командование.

Большинство немецких консерваторов и практически все офицеры полагали, что – если не считать особых мер, принятых для удовлетворения баварского самолюбия (amour propere){663}, – власть короля-императора над национальным военным структурами никак не ограничена: его право, например, производить далекоидущие изменения в организации армии, так горячо оспариваемое в конституционной борьбе, теперь не подлежало сомнениям. Они указывали, что четвертый абзац статьи 63 имперской конституции гласил, что «император определяет в мирное время численность, структуру и распределение (Einteilung) императорской армии». Однако юристы были склонны утверждать, что это положение, по крайней мере частично, зависело от статьи 60 конституции, предусмаривающей имперский закон, регулирующий численность армии в мирное время. Они утверждали, что объем полномочий императора в соответствии со статьей 63 обязательно будет определяться мерами, принятыми для реализации статьи 60{664}.

К этому вопросу не подходили до 1874 года. До этого времени размер армии регулировался так называемым «железным законом» 1867 года, предусматривавшим армию, эквивалентную 1 проценту населения, финансируемую автоматическим ежегодным ассигнованием в размере 225 талеров на человека. Срок действия этого закона, который первоначально должен был истечь в декабре 1871 года, продлили еще на три года. Однако было очевидно, что после 1874 года осуществление статьи 60 откладывать нельзя и необходимо будет принять фундаментальное решение.

Учитывая веру армейского командования в неограниченный характер королевской власти, было ясно, что оно потребует сохранения «железного закона» или чего-то очень на него похожего. Сам император был убежден, что его недавние победы на поле боя доказали правильность позиции, которую он занял во время конституционного конфликта, и был полон решимости лишить парламент какого-либо действенного влияния на армию{665}. Таким образом, с его полного одобрения его военные советники разработали для представления в имперский рейхстаг в 1874 году закон, устанавливающий численность армии в 401 659 человек, причем эта цифра должна считаться постоянной в мирное время до тех пор, пока не будет «деклараций о дальнейших правовых изменениях». Однако будущие изменения будут зависеть от инициативы правительства. Было совершенно очевидно, что военные стремились вывести численность армии из сферы парламентских дебатов и, поскольку это сделало бы выделение средств автоматическим, выхолостить бюджетные полномочия рейхстага в той мере, в которой они касались армии{666}.

Рвение, с которым армия продвигала эту цель, хорошо выразил Альбрехт фон Роон, только что ушедший в отставку с поста военного министра, но с тревогой следивший за продвижением законопроекта.

«Король не может сдаться, – писал он другу, – не поставив себя, своих министров и свои военные принципы в том виде, в котором они связаны с прошлым, к позорному столбу, не говоря уже о технической неадекватности и извращенности [которые повлекла бы за собой подобная капитуляция]. Бисмарк тоже это оценит, и, если решительно возьмется за дело, ему удастся, несмотря на все тернии и чертополох, которые сеет оппозиция, и на все ямы и колеи, которые она пытается прорыть, вытянуть повозку вперед, к своей цели. Боеспособная армия… это единственная мыслимая защита и от красной, и от черной угрозы. Если они развалят армию, то настал конец. Тогда прощай прусская военная слава и немецкая слава!»{667}

Однако ни парламентского мастерства Бисмарка{668}, ни авторитета Хельмута фон Мольтке не хватило для того, чтобы законопроект в его первоначальном виде прошел через рейхстаг. Начальник Генерального штаба стремился убедить депутатов в том, что неустроенность Европы и в особенности примечательное оживление Франции делают необходимым для Германии иметь большую армию, численность которой не подвержена внезапным изменениям. «Из-за колебаний этой цифры, – предупредил он рейхстаг, – вы вносите неопределенность во все многочисленные всесторонние приготовления, которые необходимо делать заблаговременно и проработать до мельчайших деталей… Учтите, что любое уменьшение этой цифры будет иметь последствия в течение двенадцати лет»{669}.

Подобные технические аргументы не смогли отвлечь внимание рейхстага от сути дела. Ойген Рихтер, который в течение следующих двадцати лет показал себя самым грозным парламентским критиком военных дел{670}, начал яростную атаку против основных положений армейского плана. Он утверждал, что ни от одной цивилизованной нации нельзя ожидать, что размер ее армии будет фиксированным на все времена. Это был вопрос, который должен был определяться ежегодными бюджетными решениями парламента, и армии следовало бы избегать нарушения этого основного принципа конституционного права, чтобы не вбить клин между армией и парламентом{671}. Взгляды Рихтера поддерживала его собственная партия – прогрессисты, партия католического центра во главе с Маллинкродтом и левое крыло национал-либералов во главе с Эдуардом Ласкером – комбинация, не только явно подтверждавшая опасения Роона относительно «красной и черной угроз», но также достаточно сильная, чтобы заблокировать принятие законопроекта в первоначальном виде.

Правительство на самом деле спасло от полного поражения только своевременное вмешательство Бисмарка, который, лежа на больничной койке, договорился с лидерами большинства национал-либералов о компромиссе, который в конце концов был принят большей частью других оппозиционных групп. В соответствии с ним численность армии была установлена на уровне, запрошенном правительством, но только на семь лет, по истечении которых она должна была быть обновлена рейхстагом. Это так называемое семилетие [Septennat] было окончательно одобрено в конце апреля, однако не без резких речей оппозиции, показавших, что старые раны вновь открылись. И Рихтер, и Маллинкродт выступили против законопроекта в его окончательной форме: лидер центра обвинял его в том, что «концепция милитаризма все больше и больше обретает форму, плоть и кровь»{672}, а Рихтер описал семилетие как «ограничение, налагаемое на парламентскую систему абсолютизмом» и предсказал, что «этот кусочек абсолютизма разрастется как раковая опухоль»{673}.

Император согласился на исправленную версию законопроекта скрепя сердце и, видимо, с некоторой обидой на Бисмарка за готовность пойти на уступки. Но, как он писал Роону в мае, «на самом деле в наше время семь лет – это почти полвека, если подумать о семилетии с 1863 по 1870 год! Таким образом, мы сохраняем армейскую организацию в течение семи лет, а через семь лет мы, возможно, окажемся перед новой войной или даже после нее, а если нет, то вырастет население и нам придется увеличить число призывников на один процент…»{674}. Тем не менее император был встревожен тоном некоторых парламентских речей и явным желанием некоторых депутатов влезть во внутренние дела армии, и его тревогу разделяло его военное окружение. Вероятно, опасение, что в ходе будущих бюджетных дебатов рейхстаг может настоять на обсуждении таких вопросов, как кадровые проблемы и продвижение по службе, привело к принятию в период после поражения 1874 года очень сложной техники защиты от таких парламентских притязаний. Короче говоря, речь шла о систематическом выведении всех вопросов командной и кадровой политики из ведения одного должностного лица, регулярно выступавшего перед рейхстагом и которого можно было считать подотчетным ему по военным делам, а именно военного министра.

Участь военного министра была тяжелой с самого начала конституционной системы в Пруссии. Как офицер, он был связан личной клятвой верности своему королю, и от него ожидалось, что он будет защищать королевскую командную власть, а как государственный министр, он был связан присягой с конституцией и должен был скреплять подписью королевские указы, касающиеся армии, и нести за них ответственность перед ландтагом. Конфликты лояльности были частыми, и возможность их разрешения к взаимному удовлетворению короля и ландтага была маловероятной. Но если положение военного министра было трудным в прусской системе, то при империи оно стало, по словам одного критика, «чудовищным и противоестественным»{675}.

Во-первых, имперского военного министра не существовало, отчасти потому, что в строго юридическом смысле не существовало имперской армии, а была только армия, составленная из контингентов из отдельных государств{676}, а отчасти потому, что, за исключением Бисмарка, имперских министров не было, главы различных департаментов правительства были статс-секретарями под руководством канцлера. В результате Бисмарк сам был имперским военным министром, поскольку он нес полную ответственность за военные дела перед рейхстагом{677}. Но канцлер не имел реального контроля над внутренними делами армии, в то время как прусский военный министр имел власть над всеми вооруженными силами империи (за исключением баварской армии) и руководил такими общими военными учреждениями, как Генеральный штаб, отдел кадров (который был частью прусского военного министерства, хотя и находился в ведении начальника Военного кабинета), училищами и Военной академией, а также отделами тылового обеспечения и снабжения. Фактически, если не юридически, он теперь был больше имперским, чем прусским чиновником, и при обсуждении военных дел перед рейхстагом правительство обычно представлял он, а не Бисмарк. В силу этого и в силу того он продолжал подписывать приказы, касающиеся контингентной армии, рейхстаг считал его ответственным перед ним и задавал ему вопросы, касающиеся всех аспектов армейских дел. В строго юридическом смысле он не был обязан отвечать на такие вопросы, но на практике всегда было трудно, а иногда и нецелесообразно отказываться{678}. Даже такому решительному человеку, как Роон, не всегда удавалось провести различие между вопросами, относящимися к силам империи (на которые он ответить мог), и вопросами, касающимися прусской армии (на которые он ответить не мог), или между административными вопросами (которые он мог обсуждать) и командными вопросами (которые император не считал делом рейхстага). Преемник Роона, генерал фон Камеке, отличался либеральными политическими взглядами и в парламентских залах был уступчивее Роона{679}.

Некоторым высшим офицерам армии само существование конституционного военного министра всегда казалось угрозой военным прерогативам короля. Эдвин фон Мантейфель, например, всегда воспринимал это именно так, и в период с 1857 по 1865 год употребил все полномочия своего странного двойного положения – будучи начальником Военного кабинета, он одновременно был главой отдела кадров в военном министерстве и начальником бюро, занимавшимся военной корреспонденцией государя – для утаивания от военного министра информации, которая могла попасть в парламент. Так, он обычно воздерживался от передачи министру королевских депеш главнокомандующим или составляемых им приказов по вопросам военного командования, если только король специально не поручал обратного{680}, а также пытался, хотя и не всегда успешно, исключить все кадровые вопросы – отбор, продвижение по службе, награды, наказания и тому подобное – из юрисдикции военного министра{681}.

После 1871 года начальником Военного кабинета был генерал Э.Л. фон Альбедиль{682}. В 1862 году, после двадцати лет полевой службы, Альбедиля перевели в отдел кадров военного министерства, где он работал под началом Мантейфеля, пока тот в 1865 году не стал губернатором Шлезвига. К Мантейфелю Альбедиль питал привязанность и благоговение, принципы Мантейфеля он воспринял как свои собственные и часто советовался с ним даже после того, как сам возглавил Военный кабинет{683}. Восемнадцать лет, в течение которых он стоял у локтя короля-императора, действительно можно считать своего рода продолжением режима Мантейфеля, и за это время Альбедиль добился цели своего предшественника – вывести наиболее важные вопросы военного управления из-под эффективного контроля военного министра.

Еще до дебатов по законопроекту об армии 1874 года Альбедиль работал над ослаблением авторитета Камеке{684}, и его решимость укрепила критика армии со стороны Рихтера и других депутатов. Если бы подобные парламентские нападки продолжались, нет никаких сомнений в том, что он атаковал бы военного министра энергичнее. Но во второй половине 1870-х годов и парламент, и армия были заняты другими делами – угрозой войны с Францией в 1875 году, ближневосточным кризисом следующего года и вызванной им Русско-турецкой войной, Берлинским конгрессом 1878 года и политической революцией из-за разрыва Бисмарка с Национал-либеральной партией в 1879 году. В ходе этих событий проблема военно-гражданских отношений отошла на второй план. Например, в 1880 году, когда истек срок действия первого семилетия, рейхстаг не чинил серьезных препятствий по поводу просьбы правительства об увеличении численности армии до 427 274 унтер-офицеров и солдат, а дебаты по смете не были столь затяжными и такими бурными, как в 1874 году{685}. Действительно, только после того, как внешние опасности утихли и в партийной системе восстановилось некоторое подобие порядка, рейхстаг снова обратил критический взгляд на армию, и только тогда начальник Военного кабинета всерьез взялся за выхолащивание военного министерства.

При этом его поддержали могущественные союзники, поскольку теперь и канцлер, и Генеральный штаб одобрили его замыслы. Мотивы Бисмарка были как политическими, так и личными. Его разрыв со своими национал-либераль-ными союзниками создал хаотичную ситуацию в рейхстаге и, в конце концов, сильно затруднил для него контроль над этим органом по сравнению с первыми годами после объединения. Обеспокоенный ростом оппозиционных партий и появлением воинствующего социализма, канцлер, видимо, начал сожалеть о предоставлении всеобщего избирательного права и с недобрым предчувствием относиться к его будущей эволюции, а потому решил, что рейхстаг не должен получить возможность хоть какой-то реальной меры контроля над последним оплотом против революции – армией. Если сокращение полномочий военного министра поможет предотвратить эту угрозу, он готов ее поддержать{686}. Он считал Камеке человеком, который слишком склонен к наносящим ущерб уступкам парламенту, и как-то раз проворчал, что «парламентский генерал на действительной службе всегда неприятное явление, но подобного рода военный министр – опасен»{687}. В довершение всего, Камеке предположительно пользовался доверием наследного принца, а Бисмарк считал всех друзей наследника заговорщиками против его собственной власти.

Что касается Генерального штаба, то неприязнь, возникшая между ним и военным министерством во время войны против Франции, не исчезла. Офицеры Генерального штаба возмущались тем, что после окончания боевых действий их начальник был вынужден вернуться к роли подчиненного военного министра. Более того, на протяжении 1870-х годов росли трения между высшими офицерами Генерального штаба и военного министерства, первые считали, что они продвигаются по служебной лестнице медленнее, чем их сверстники в министерстве{688}. Сам Мольтке в последние годы жизни мало обращал внимания на это бюрократическое соперничество, полностью поглощенный вопросами планов войны и графиков мобилизации. Но в 1882 году на должность генерал-квартирмейстера был назначен человек всепоглощающего честолюбия и ведомственного патриотизма (Ressortpatriotismus) Альфред фон Вальдерзее. Едва вступив в «красную будку» (bote Bude’) на Кёнигсплац, Вальдерзее старался избавить Генеральный штаб от зависимости от военного министерства. Без этого, как без обиняков выразился он, «мы, несомненно, придем к французскому положению дел, когда министр командует армией»{689}. Вальдерзее обихаживал Альбедиля – фактически он занимался этим с 1878 года{690} – и стал его самым верным сторонником, а уже в мае 1882 года он признавался в дневнике, что «борьба с военным министерством принимает все больший масштаб, но думаю, что мы доведем ее до успешного завершения»{691}.

Упоминание о расширении масштабов этого сложного дела, вероятно, было вызвано осознанием со стороны как Альбедиля, так и Вальдерзее того, что их планы не удастся осуществить, если они не избавятся от самого Камеке. Нельзя было ожидать, что военный министр будет безучастно стоять в стороне, пока его прерогативы урезаются. Последователь традиции Шарнхорста – Бойена, он не только считал, что управление армией должно оставаться единым под руководством военного министра, но также и то, что в интересах армии оставаться в хороших отношениях с парламентом, что обязательно предполагает разрешение депутатам принимать некоторое участие в военных делах. Мысль о том, чтобы председательствовать при роспуске собственного ведомства и провести остаток карьеры, старательно объясняя парламенту, что ни он, ни они не имеют никакой власти в вопросах командования (которым в любом случае невозможно дать логическое определение), была ему абсолютно отвратительна, и он ясно дал это понять своим коллегам.

Альбедилю стало ясно, что Камеке должен уйти.

События начала 1883 года сыграли прямо на руку начальнику Военного кабинета. В январе оппозиционные партии в рейхстаге предприняли неожиданную атаку на военные расходы. Виндхорст, Фольмар, Шотт и Рихтер подвергли критике чрезмерные расходы на кавалерийские полки, увольнение офицеров в запас на так называемые «теплые местечки», количество денег, потраченных на военные оркестры, и количество солдат, которые в течение срока службы использовались как неквалифицированная рабочая сила. Рихтер отличился еще тем, что потребовал сократить срок службы с трех до двух лет и назвал гвардейские полки «парадными войсками», не имеющими никакой военной ценности и, следовательно, подлежащими упразднению. Против этого последнего довода Камеке возражал, и его поддержали другие депутаты, указавшие, что решение о существовании или упразднении гвардейских полков входит в командные полномочия, оставленные за императором. Рихтер, нисколько не смущаясь, ответил, что существование гвардии – факт общеизвестный, который рейхстаг имеет полное право комментировать, а он имеет полное право высказать свое мнение о том, что они бесполезны и слишком дорого стоят{692}.

Эти дебаты привели в ярость императора, которого всегда возмущали размышления о боеспособности его полков{693}, и дали Альбедилю долгожданный шанс. В начале февраля глава Военного кабинета проконсультировался с Бисмарком и узнал, что канцлер полностью готов к отстранению Камеке от должности, а в последующие недели он обсуждал вопрос о преемнике как с Бисмарком, так и с Вальдерзее{694}. Одновременно с тем, что нападения на рейхстаг продолжались и были расширены за счет протестов против налогового иммунитета гарнизонных городов, он легко дал понять императору, что Камеке не проявляет достаточной энергии в защите армии. Под его влиянием император поручил военному министру сообщить рейхстагу, что тот не имеет полномочий в командных вопросах, а кроме того, что правительство не намерено изменять свои налоговые правила. Камеке попытался исполнить эти приказы, однако в награду получил лишь еще одно длинное послание от государя, настаивавшего на том, что необходимо приложить более энергичные усилия, дабы на следующем заседании показать рейхстагу, кто на самом деле командует армией. Камеке истолковал это как знак потери к нему императорского доверия и немедленно подал в отставку{695}.

Тем временем Альбедиль решил, что преемником Камеке должен стать Пауль Бронзарт фон Шеллендорф, бывший одним из «полубогов» Мольтке во время войны с Францией. Однако потребовал, чтобы Бронзарт согласился на две важные административные реформы до его утверждения, и – в тот самый момент, когда император консультировался с Бисмарком и тот советовал принять отставку Камеке{696}, – Альбедиль излагал свои условия перед кандидатом. Бронзарта попросили согласиться, во-первых, с предоставлением начальнику Генерального штаба привилегии, которой он обладал в войнах 1866 и 1870 годов, прямого по запросу доступа к императору без присутствия военного министра, а во-вторых, с упразднением в военном министерстве отдела кадров, и поручением ведения всех кадровых дел только начальнику военного кабинета{697}.

Бронзарт стремился к должности и не возражал против этих условий. Более того, когда ему сообщили, что император не удовлетворен позицией Камеке в рейхстаге, он добровольно заявил: «В политической сфере я буду жестко и решительно противостоять любой попытке поставить под угрозу права короны, а также любой претензии со стороны политических партий на получение какого-либо влияния над командной властью»{698}. Это успокоило Альбедиля и других главных действующих лиц этой административной драмы. Отставка Камеке была принята, приказ о передаче кадровых вопросов начальнику Военного кабинета был издан 8 марта, а через два месяца последовал приказ о прямом доступе к императору начальника Генерального штаба или его заместителя Вальдерзее{699}.

В своем дневнике в конце марта Вальдерзее воздал должное ловкости начальника Военного кабинета. «Вполне удовлетворительное решение, – писал он, – и увольнение как Камеке, так и Штоша полностью принадлежит Альбедилю, который – с одобрения, но в то же время при крайне осторожном нейтралитете канцлера – разрешил трудное дело очень искусно и тем самым снискал огромную заслугу в армии и отечестве»{700}. От своего старого наставника Мантейфеля Альбедиль также получил похвалу за то, что разрушил пагубную французскую теорию о том, что «военный министр является квазиглавнокомандующим армией»{701}. Но сомнительно, чтобы поздравления действительно требовались. Что на самом деле сделал Альбедиль, так это разрушил административное единство, которым армия обладала со времен Шарнхорста и Бойена, и тем самым ввел определенную степень межведомственного соперничества, неизвестную до 1883 года. Военный кабинет и Генеральный штаб стали независимыми друг от друга учреждениями, но определить границы сфер их компетенции было практически невозможно, и между 1883 и 1914 годами возникали частые острые споры, наносившие ущерб боеспособности армии{702}.

Более того, завоевав свободу, ни Генеральный штаб, ни Военный кабинет не довольствовались достигнутым. Первый стал все критичнее относиться к трудностям, связанным с координацией своих военных планов со службами снабжения, которые все еще контролировались военным министерством, и был склонен пытаться обойти министерство при размещении заказов на вооружение и боеприпасы{703}. Амбициозные преемники Альбедиля, и в особенности генерал фон Ханке, бывший главой Военного кабинета с 1888 по 1901 год{704}, похоже, стремились поднять свое ведомство до положения генерал-адъютантуры в XVIII веке и подчинить ему другие департаменты армии{705}. В свою очередь, военный министр не всегда довольствовался ролью – как предсказывал Камеке{706} – «министра второго класса». Были военные министры, смирившиеся с неуклонным сокращением своих функций, как, например, Верди (1889–1890), планировавший передать часть оставшихся функций Военному кабинету и Генеральному штабу с прибауткой, что «новый военный министр должен дебютировать в своем кабинете как своеобразный самоубийца»{707}, и Госслер (1896–1903), казалось стремившийся полностью свести на нет эту должность{708}. Однако были и другие, пытавшиеся вернуть утраченные в 1883 году полномочия, и их усилия множили междоусобицу, свирепствовавшую в армии в предвоенные годы.

Основная цель изменений 1883 года заключалась в том, чтобы сделать неэффективными парламентские атаки на армию. Но примененный метод был настолько неуклюж, что имел тенденцию противоречить своей цели. На военного министра была возложена теперь неблагодарная обязанность отклонять все вопросы по любым, кроме чисто административных и финансовых, делам на том основании, что он не обладает ни знаниями, ни полномочиями их обсуждать. Вряд ли можно было ожидать, что рейхстаг этим удовлетворится. Даже Пауль Бронзарт фон Шеллендорф, который был рад принять условия Альбедиля в 1883 году, пожалел о своем согласии, когда начал понимать реалии парламентской ситуации. В двух меморандумах, направленных кайзеру в 1889 году, он утверждал, что функция военного министра состоит не в том, чтобы избегать вопросов, а в том, чтобы защищать армию в парламенте, что его голос не будет иметь в рейхстаге веса, если там не признают, что он пользуется доверием императора, а продолжающееся сокращение его полномочий может указывать только на то, что подобного доверия не существовало{709}.

Это предупреждение заслуживало большего внимания, чем ему уделили. Рейхстаг быстро понял, что военный министр оказался бессильным, и осознание этого подтолкнуло оппозиционные партии к новым атакам на армию и в особенности на ведомство, которое они справедливо считали ответственным за потерю министром власти. Во всех военных дебатах после 1883 года Военный кабинет становился особой мишенью для парламентских поношений, о нем говорили как об очередной камарилье, которые некогда оказали столь пагубное влияние на прусскую историю, и символе узурпирующего власть абсолютизма. Более того, куда больше, чем когда-либо прежде, депутаты стали обращать серьезное внимание на реальную политику Военного кабинета в таких вопросах, как подбор кадров и продвижение по службе, и результаты их изучений убедили их в том, что армия состоит в преднамеренном заговоре с целью воспрепятствовать социальному и политическому прогрессу в Германии.

Социальная и воспитательная политика армии: ослабление аристократического перевеса, образование среднего класса, роль офицера запаса

С годами в прусской армии стало наблюдаться заметное отклонение от принципов отбора офицеров, установленных Шарнхорстом, Грольманом и Бойеном. События 1848 года и напряжение конституционной борьбы укрепили представление о том, что офицерский корпус является единственным надежным оплотом против социальных потрясений, и решимость таковым его и сохранить вскоре повлияла на политику отбора.

Когда в 1860-х годах главой Военного кабинета был Эдвин фон Мантейфель, его политика «омоложения армии в высшем командовании и в целом»{710} исходила не только из стремления к повышению боеспособности. Конечно, Мантейфель устранял со службы заведомо негодных офицеров и по праву гордился результатами своих усилий{711}, однако его деятельность также носила характер политической чистки. Офицеры, придерживавшиеся либеральных взглядов, увидели, что их продвижение по службе замедлено, а вскоре стали жаловаться на распространившийся в полках дух шпионажа и контроля за мыслями{712}, и еще в декабре 1862 года Теодор фон Бернгарди обеспокоился пагубным влиянием этих тенденций на боевой дух армии{713}. Бдительность Мантейфеля могла доходить до невероятных пределов. Как-то раз, например, он узнал, что комендант кёльнского гарнизона находится в дружеских отношениях с несколькими местными купцами, он вызвал одного из друзей этого офицера и допросил его. Друг поручился за надежность коменданта. «Но он ходит с гражданскими!» – возразил Мантейфель. Друг повторил свои заверения. «Хорошо, – сказал начальник Военного кабинета, – то есть мы можем на него рассчитывать, если начнется стрельба?»{714}

Если в эпоху Мантейфеля офицеров с прогрессивными политическими идеями считали в офицерском корпусе нежелательными, то еще более нежелательными оказались выходцы из среднего класса. Для Мантейфеля такие офицеры были неприемлемы не только вследствие вероятности приверженности либеральным взглядам, но и потому, что он чувствовал, что их социальному классу не хватает воинского духа{715}. Еще в марте 1860 года военная комиссия Прусской палаты возражала против систематического исключения из армии офицеров буржуазного сословия{716}, и жалобы эти из года в год повторялись{717}. У палаты были понятные опасения, что преимущественно антибуржуазный офицерский корпус будет, по ее мнению, представлять постоянную угрозу конституционным свободам, и этот страх усилился, когда в 1865 году представитель армии признал, что из 8169 офицеров 4172 были дворянами{718}. Эти цифры приобретают дополнительное значение, если вспомнить, что среди высших армейских чинов того времени – генералов и полковников – свыше 80 процентов офицеров были дворянского происхождения{719}.

Предвзятое отношение Мантейфеля к офицерам из среднего сословия было настолько глубоким, что позволяло ему пренебрегать заложенным в период реформ принципом, согласно которому прием в офицерский корпус обязательно обуславливался наличием образовательного ценза. Уклонение от существующих правил он пытался оправдать утверждением, что «эрудиции от всех офицеров требовать неразумно», поскольку «подавляющее большинство… всегда будет состоять из квалифицированных строевых офицеров, а для них не требуется научная подготовка в столь высокой степени»{720}. На самом деле его возражение исходило из того, что ужесточение требований к образованию представляло угрозу социальной сплоченности, а значит, и политической благонадежности офицерского корпуса. Королевский указ октября 1861 года предусматривал, что отныне кандидаты на производство в офицеры должны будут предъявлять свидетельство об окончании гимназии или реального училища и сдать экзамены по предметам, требуемым в старших классах таких учреждений. Приказ вызвал бурю ярости в старом офицерском сословии, горячо запротестовавшем, что тот знаменует собой начало полного обуржуазивания армии. В анонимном письме Мантейфелю группа офицеров жалобно вопрошала: «Не захватят ли места Дёнхоффов, Дона и т. д. в гвардейском корпусе сыновья богатых банкиров? Будет ли измененный таким образом офицерский корпус проявлять такое же отношение, как в 1848 году?.. Не опасно ли так серьезно оскорблять дворянство?»{721}

Мантейфель был согласен. Не посоветовавшись с военным министром{722}, он повел решительную борьбу против октябрьского указа, убедив короля, во-первых, напомнить командирам полков о том, что требования к образованию должны быть соизмеримы с требованиями к характеру, а затем отложить применение указа на четыре года{723}. Даже после этого указ никогда не применялся в том духе, в котором был составлен.

Мантейфель действовал в соответствии с принципом, однажды сформулированным Лотаром фон Швайницем в таких словах: «Наша власть находит свой предел там, где наш юнкерский материал оказывается недостаточным для заполнения офицерских квартир»{724}. Но этот предел был пройден, когда Германия объединилась, и в последующие годы политика Мантейфеля сделалась совершенно нереалистичной. Потребность армии в офицерах намного превышала возможности дворянства их обеспечить отчасти вследствие огромного роста армии мирного времени – с 401 659 унтер-офицеров и солдат в 1874 году до 760 908 унтер-офицеров и солдат в 1914 году{725} – отчасти вследствие экономического упадка или фактического исчезновения старых дворянских родов{726}. Несмотря на предубеждения таких чиновников, как Мантейфель, для удовлетворения потребностей армии приходилось полагаться на средний класс, и процент офицеров неблагородного происхождения неуклонно рос. В противоположность приведенным выше данным за 1865 год, в 1913 году 70 процентов всего офицерского корпуса и 75 процентов только лейтенантов составляли буржуа, а процент генералов и полковников-дворян упал с 80 до 52{727}. К тому же корпус офицеров запаса – так называемых добровольцев, обязавшихся прослужить на военной службе год, которым из-за особых требований к образованию разрешалось получить офицерское звание в резерве после года срочной службы и выполнения некоторых других требований, – набирался почти исключительно из представителей среднего класса{728}.

Неуклонный рост числа офицеров из среднего класса шел полным ходом задолго до того, как стал официально признаваться или поощряться. Лишь в марте 1890 года император Вильгельм II в знаменитом указе объявил, что «повышение уровня образования нашего народа дает возможность расширить круги, которые будут рассмотрены для пополнения офицерского корпуса. Сегодня единственно родовое дворянство не может, как прежде, претендовать на привилегию обеспечивать армию офицерами». «Теперь свою лепту должно внести благородство помыслов» (Adel der Gesinnung), – добавлял он и обратился к сыновьям «почтенных буржуазных семей, в которых насаждается и взращивается любовь к королю и отечеству, горячее стремление к солдатскому призванию и христианская мораль»{729}.

Указ императора интересен не только как запоздалое признание фактов реальной жизни, но и как свидетельство того, каким образом армия намеревалась оградить себя от опасности, с которой боролся Мантейфель, – возможности именно того, что вторжение буржуазии разрушило бы социальную и политическую сплоченность офицерского корпуса. Офицерский корпус и офицерский корпус резерва не должны были быть открыты для каждого разумного кандидата на офицерское звание, который мог подать заявку. Упоминание христианской морали, например, намекало на то, что евреям вход воспрещен, а акцент на благородство помыслов явно подразумевал, что социальным неудачникам или молодым людям с неортодоксальными политическими взглядами места не найдется.

Этот последний запрет в действительности был четко сформулирован в военной литературе того десятилетия. Писатели в армейской периодике постоянно указывали на то, что силы общественного переворота множатся, что «большие массы объявили войну Богу и королю», что в этих обстоятельствах армия была «единственной неподвижной точкой в водовороте, скалой в море грозящей со всех сторон революции, талисманом верности и залогом безопасности принца»{730}. Офицер, на действительной службе или в запасе, был связан, как объясняли, личной присягой на верность монарху. Никто не мог быть офицером, если не готов подчинить свои политические убеждения убеждениям своего верховного главнокомандующего и оказывать непоколебимую поддержку его политике. Офицерам действительной службы, конечно, не разрешалось участвовать в политике, а вот офицерам запаса разрешалось, и им прямо говорили, чего от них ждут. В подготовленной для них инструкции четко указывалось, что «офицер запаса никогда не должен принадлежать к партии, оппозиционной правительству нашего императора или суверена (Landesherr). Если он чувствует, что это стесняет его совесть, он должен потребовать отставки. Как офицер, он – человек своего императорского господина в старонемецком смысле этого слова. Ни при каких обстоятельствах он не должен противопоставлять себя ему. Однако, с другой стороны, он имеет полное право пользоваться своими политическими правами и вмешиваться в политическую борьбу во имя целей, преследуемых правительством суверена и императора»{731}.

Те офицеры запаса, которые пренебрегали этими инструкциями, пострадали за это.

Так, за принадлежность к партии «свободомыслящих» депутат рейхстага фон Хинтце лишился звания майора запаса{732}, а в 1885 году принц Шёнайх-Каролат, ротмистр свиты и депутат парламента, был вычеркнут из армейских списков за то, что голосовал вместе с левыми в вопросе, касающемся королевской прерогативы{733}.

Для удовлетворения своих потребностей армия опиралась на более богатые слои среднего класса и требовала от них принятия феодальной философии, всегда господствовавшей в офицерском корпусе{734}. Эксперимент удался, отчасти потому, что растущее богатство и угроза социализма в совокупности сделали большую часть представителей высшего среднего класса консервативными, если не реакционными, во взглядах, а отчасти потому, что социальные чаяния заставляли их стремиться быть принятыми знатью. В имперской Германии обладание офицерским званием было важным признаком приемлемости для общества, и его охотно добивались. В этом отношении персонаж романа Омптеды{735}, с гордостью указывающий на визитных карточках свое звание офицера запаса и полк, типичен для того социального слоя, из которого теперь набирались новые офицеры, как и офицер запаса в «Капитане из Кёпеника» Цукмайера, распространяющийся о важности мундира и одобрительно выслушивающий, когда его портной говорит: «Нет, так вы умудрились стать лейтенантом запаса – вот что главное, вот чем надо быть в эти дни – в общественном, профессиональном, во всех отношениях! Докторская степень – это визитная карточка, а офицер запаса – это открытые двери, – в наши дни это главное!»

Новая политика отбора привела в расширяющуюся армию необходимых офицеров, и у нее выявилось случайное преимущество, заключавшееся в том, что она уничтожила эффективность одной из основных претензий, высказывавшихся в адрес армии в рейхстаге. Такие партии, как Национал-либеральная партия, больше не могли жаловаться на ограничения, наложенные на офицеров неблагородного происхождения, поскольку даже в самые элитные полки прорывались молодые люди из среднего класса{736}. С другой стороны, развитие этой политики было прекрасно рассчитано на усиление антимилитаризма социал-демократов и их либеральных союзников. Невозможно было скрыть, что стандарты, установленные армией для своих офицеров, были рассчитаны на поддержку системы абсолютизма. Более того, когда феодальная философия старого офицерского корпуса передавалась новобранцам, она могла принимать гротескные и неприятные формы. Состоятельные сыновья буржуазных семей, стекавшиеся теперь на военную службу, подражали и гиперболизировали образ мыслей, манеры и даже пороки своих аристократических братьев по оружию. Они соперничали за отличия в менее приятных аспектах гарнизонной жизни и нравов офицерских клубов – азартных играх, драках, пьянстве, – и многие пожилые офицеры испытывали отвращение к вызванным богатством переменам в традиционной строгости и простоте военной карьеры{737}. Эти признаки перемен также невозможно было скрыть от рейхстага и широкой публики. В дополнение к другим своим недостаткам, новый офицер имел тенденцию культивировать во всех своих публичных выступлениях то, что он считал приличествующим аристократическим высокомерием. Результат – часто карикатурно изображаемый в сатирических журналах, таких как «Симплициссимус», – поспособствовал углублению пропасти между армией и широкими слоями общества. В целом социальная политика армии в период после объединения привела к тому, что «прусский лейтенант, прежде в среднем относительно скромный, в эпоху Вильгельма сделался несносным щеголем»{738}.

Армия и парламент в период Вильгельма: влияние «военной свиты», споры периода Каприви-Гогенлоэ

Многие гипертрофированные черты этого продукта социального слияния были присущи правителю, вступившему на императорский престол в конце 1888 года после недолгого правления Фридриха III. Вильгельм II был не лишен хороших качеств, он, по общему мнению, был умен, сердечен и стремился завоевать уважение и любовь своих подданных. Однако его ум сопровождался презрением к чужому мнению{739}, его сердечность слишком часто принимала форму фаворитизма, и его честолюбие не ограничивали ни терпение, ни благоразумие{740}. Он почитал своего дедушку, Вильгельма I{741}, и стремился ему подражать, однако как монарх больше всего походил на Фридриха Вильгельма IV{742}. Подобно этому несчастному правителю, он обладал склонностью к витиеватому, но вводящему в заблуждение красноречию, ревнивым и требовательным пониманием прерогатив короны и привычке к нерешительности в минуты кризиса. От того чувства политической реальности, бывшего искупительным качеством его двоюродного деда, он тем не менее не унаследовал ни капли{743}, и его недостатки в этом отношении не были исправлены внимательным воспитанием в юности. Его наставники обнаружили, что интерес Вильгельма к предметам, требующим размышлений и изучения, угасал так же быстро, как и возникал, и один из них с грустью сказал: «Принц Вильгельм думает, что знает все, ничего не выучив»{744}. Наибольшее впечатление на него произвела военная составляющая его юношеского обучения, однако вместо того, чтобы развить в нем истинное понимание военных проблем, главным ее результатом было превращение его в своего рода вечного потсдамского лейтенанта, чья любовь к мундирам была настолько сильна, что, говорят, он настаивал на ношении полных адмиральских регалий на спектаклях «Летучего голландца»{745}, обедал под музыку парадных маршей, а всему прочему предпочитал военных товарищей, военные манеры и военные советы.

Это предпочтение проявлялось не только в компании, которую Вильгельм II выбирал для светского общения{746}, но и в ведении официальных дел. Император организовал свою рабочую неделю таким образом, что обычно давал аудиенцию только одному из прусских министров, военному министру, а все остальные должны были представлять ему проекты или петиции через посредство Гражданского кабинета и его могущественного начальника, с которым каждый понедельник и среду утром у него были регулярные аудиенции. Канцлер рейха, когда он хотел обсудить иностранные дела или вопросы, затрагивающие федеральные земли, встречался с императором в субботу днем, но это не было неизменным. Напротив, глава Генерального штаба и глава адмиралтейства (позже замененный начальником морского кабинета) имели по одной регулярной аудиенции в неделю, а начальник Военного кабинета обсуждал военные вопросы с императором каждый вторник, четверг и субботу утром{747}.

И это официальное расписание еще не вся история. Одним из первых решений Вильгельма после восшествия на престол было расширение и реорганизация королевской военной свиты (maison militaire) и присвоение ей названия «королевская ставка» – титула, до тех пор употреблявшегося только во время войны. Теперь в эту группу входили все генералы, приписанные к императору в качестве адъютантов и генералов a la suite (свиты), так называемые флигель-адъютанты или адъютанты (aides-de-camp) (как правило, более молодые гвардейские офицеры, попавшие в поле зрения Вильгельма), а также начальники штабов Военного и Морского кабинетов. Все ведомство после 1889 года было объединено под командованием коменданта штаба, сопровождавшего императора во многих его поездках и в таких случаях регистрировавшего царские приказы по военным делам и сообщавшего их в соответствующие органы, а также по желанию императора, присутствовавшего на аудиенциях других официальных лиц{748}.

Помимо того что это был еще один шаг к распаду единства армейской структуры (теперь было чрезвычайно трудно определить границу между сферой компетенции Военного кабинета и Ставки [Hauptquartier]), формирование военной свиты имело судьбоносные политические результаты. Император всегда был ближе с членами своей свиты, чем с ответственными государственными министрами. Он всегда был высокого мнения об их талантах – настолько высокого, что Филипп Эйленбург, который также пользовался доверием кайзера в первые годы правления, писал{749}: «Император Вильгельм II (который, в отличие от своих высокообразованных предков, закончил свое образование офицером в Первом гвардейском полку) как младенец с молоком матери впитал традицию, согласно которой каждый прусский офицер есть не только квинтэссенция чести, но всего хорошего воспитания, всей культуры и всех интеллектуальных способностей. Как такой дальновидный человек, как Вильгельм II, мог приписать последние два качества любому в гвардейской форме, всегда было для меня загадкой. Назовем это сочетанием военного гогенцоллернизма и самовнушения. Из этой эссенции совершенства император извлекает концентрированный экстракт, именуемый адъютантами».

Возможно, император был не так прозорлив, как считал Эйленбург. Как только он выбрал своих адъютантов, у него возникло к ним безграничное доверие, он использовал их в дипломатических миссиях, которые лучше было бы доверить профессиональным дипломатам, и он испрашивал у них совета по вопросам, с юридической и логической точки зрения не входившим в их компетенцию.

Вряд ли можно сомневаться в том, что желание Вильгельма действовать в соответствии с принципом sic volo, sic jubeo [пусть доводом будет моя воля], его преувеличенное представление о королевской власти, его презрение к конституции{750} и бурная реакция на любой признак независимости со стороны рейхстага усиливались тем, что он редко выходил за пределы этого узкого военного круга. Возможно, как выразился Эйленбург{751}, в королевской ставке было больше ослов, чем лисиц. Однако среди доверенных лиц императора были такие люди, как начальник Военного кабинета Ханке (1888–1901) и начальник Генерального штаба Вальдерзее (1888–1891), – люди, стремящиеся к личной власти и нетерпимые к ограничениям, налагаемым на них конституционной системой. Если мысли Вильгельма часто обращались после того, как его стали одолевать политические и социальные проблемы, к идее о радикальном разрешении всех бед Германии с помощью военного переворота, то это в значительной степени было связано с влиянием его военного окружения{752}. Члены личного клуба Вильгельма не сомневались, что насильственный роспуск рейхстага и сокрушение социализма станут осуществимой военной операцией – генерал фон Госслер называл ее «детской игрой»{753}, – а Вальдерзее обычно считался человеком, который должен был ею руководить{754}. И если, несмотря на резкость частных и публичных высказываний Вильгельма, эти планы ни к чему не привели – вследствие принципиальной нерешительности характера Вильгельма, а также упорного сопротивления бисмарковских преемников Каприви и Гогенлоэ{755}, – военные советники императора тем не менее были влиятельны в создании и сохранении состояния такого напряжения между правительством и рейхстагом, что полный крах конституционной системы все время казался неизбежным. Они делали это, стреляя из-за кулис в ответственных министров, стремившихся к сосуществованию с рейхстагом, и очерняя их перед императором таким образом, чтобы ослабить его доверие к ним.

Это было особенно безответственным поведением ввиду того, что хорошие рабочие отношения с парламентом были сейчас для армии важнее, чем даже в 1870-х и 1880-х годах. Дни, когда казалось желательным позволить рейхстагу как можно реже обсуждать численность армии в мирное время, теперь прошли и уже не вспоминались. Весной 1887 года Бисмарк вел долгую и ожесточенную битву с рейхстагом за новое семилетие, устанавливая численность армии в 468 408 унтер-офицеров и солдат, и форсировал новые выборы, вместо того чтобы рассматривать предложение, которое позволило бы депутатам обсуждать размер армии каждые три года, а не каждые семь лет{756}. Это была пиррова победа. Как только новый закон протолкнули, он был признан неадекватным. В декабре 1887 года в рейхстаг должен был быть внесен новый законопроект о реорганизации запаса, а в 1890 году – еще один, увеличивающий численность армии до 486 983 человек. После истечения срока действия договора о перестраховке с Россией в 1890 году, последующего сближения Франции и России и быстрого вооружения новых партнеров стали необходимы дальнейшие наращивания. В 1892 году преемник Вальдерзее на посту начальника Генерального штаба граф Шлиффен писал сестре: «Наши особые враги (не включая Данию) почти удвоили нашу силу. Соотношение примерно 5:3… Для меня нет сомнения, что этот вопрос, если только Германия не рухнет окончательно, нельзя отложить в сторону. Все люди, способные служить, должны быть обучены»{757}. Но всех мужчин невозможно было обучить без нового наращивания и реформ, а это означало новые обращения в рейхстаг за разрешением и средствами.

Такие обращения в период с 1890 по 1914 год делались все чаще, и даже партии, которые обычно были дружественны к армии, выражали недовольство растущим долгом из-за постоянно повышающихся военных расходов – тем более что нужды армии вскоре дополнились и запросами флота. Министрам, которые в первую очередь отвечали за получение согласия рейхстага, – канцлеру и военному министру – пришлось бы нелегко при любых обстоятельствах. Но их задача усложнялась вдвойне постоянной критикой со стороны императора и его военной свиты тактики, которую они применяли для достижения своих целей, а также ожесточенным противодействием со стороны ставки всему, что казалось уступкой парламентариям.

Иллюстрацией этого могут служить проблемы, с которыми столкнулся Каприви, когда осенью 1892 года представил законопроект об армии. Будучи профессиональным военным, канцлер не меньше Шлиффена был обеспокоен очевидным численным превосходством объединенных французских и русских армий и стремился обеспечить значительное увеличение численности немецких войск. Однако он был убежден, что рейхстаг согласится на это лишь за определенную цену. В меморандуме от апреля 1892 года он писал: «Несомненно, что хотя бы без частичной уступки стремлению к ежегодному установлению численности мирного времени и узаконенному введению двухгодичной службы усиление армии не будет достигнуто. Мы не смеем допустить конфликта, распада или даже государственного переворота. Вопрос не в том, предпочтительнее ли трехлетняя служба двухлетней сама по себе, а в том, откажемся ли мы от трехлетней службы в пехотных войсках, чтобы усилить нашу численность мирного времени на 77 500 человек… Любая попытка провести наращивание без введения двухлетней службы может привести только к поражению, которое ослабит правительство императора внутри рейха и за границей»{758}.

Каприви предлагал не только сократить срок службы, но и пойти на другие уступки, в том числе предоставить рейхстагу право обсуждать численность армии каждые пять, а не семь лет, и его поддержал начальник Генерального штаба и военный министр Кальтенборн{759}. Императора с большим трудом убедили принять эти условия. Его желание состояло в том, чтобы потребовать наращивания без каких-либо уступок, и он, кажется, считал, что, если рейхстаг будет сопротивляться, можно будет добиться принятия законопроекта прусским ландтагом, а потом навязать его остальному рейху{760}. Трехлетняя служба в его глазах была священна, как основная черта армейских реформ его деда, и эта сентиментальная привязанность умело эксплуатировалась такими людьми, как Вальдерзее, говорившими императору, что он не может найти для него лучшего выхода, кроме как бороться за трехлетнюю службу, а партии, выступающие против, преуспеют только в откапывании себе могилы{761}. В августе Вильгельм торжественно заявил собравшимся офицерам гвардейского корпуса, что он твердо намерен придерживаться более продолжительной службы и что «если парламент настолько непатриотичен, что откажется от увеличения численности личного состава в мирное время… он согласится на меньшую и лучшую армию, чем идти на эту уступку»{762}.

Обязательство было нелепое, и многое говорит о талантах Каприви и его военных сторонников убеждать, поскольку они сумели императора от него отговорить. К концу года Вильгельм согласился с их планом, хотя характерно, что он ослабил возможные положительные последствия своей капитуляции, во всеуслышание объявив, что «прогонит полусумасшедший рейхстаг к чертям», если тот теперь откажется принять правительственный законопроект{763}. Невозможно сказать, насколько это заявление способствовало последующим трудностям Каприви в парламенте. Он провел свой законопроект примерно в том виде, в каком разработал, но только после роспуска и новых выборов, да и то с дальнейшими уступками оппозиции{764}.

С личной точки зрения победа обошлась Каприви дорого. Для Ханке и военной свиты императора иметь генерала на посту канцлера всегда считалось опаснее, чем военного министра, серьезно относящегося к своим парламентским обязанностям{765}. После принятия законопроекта они усердно распространяли высказанное ранее Вальдерзее мнение о том, что Каприви рассматривает армию «как объект, подлежащий использованию при заключении сделок между политическими партиями»{766}. Они также утверждали, что двухгодичная служба в целом непопулярна в армии и что еще одна особенность закона 1893 года – положение о добавлении к трем батальонам в каждом полку дополнительного батальона с половинной численностью – с военной точки зрения несостоятельна{767}. Ко всем этим доводам император был восприимчив, вскоре он решил, что, уступив Каприви в вопросе службы, он «почти покончил с армией»{768}, и минимум один раз упрекнул канцлера в присутствии других генералов в том, что тот не обеспечил полные батальоны{769}.

Каприви был слишком упрямым человеком, чтобы искать защиты, заискивая в ставке, и, поскольку свидетельства недовольства кайзера множились, он подал и ушел в отставку в конце 1894 года{770}.

За этим поразительным примером эффективности закулисного влияния последовали и другие в период канцлерства принца Гогенлоэ-Шиллингсфюрста. Еще до истечения срока полномочий престарелого баварского государственного деятеля Военный кабинет, ставка и вечный интриган Вальдерзее добились увольнения одного военного министра, одного министра иностранных дел и одного министра внутренних дел, и если сам Гогенлоэ продержался до 1900 года, то главным образом потому, что он был не так упрям, как его предшественник, и менее склонен занимать принципиальную позицию.

Неприятности Гогенлоэ начались почти сразу после его вступления в должность, когда военное министерство под энергичным руководством своего нового министра Вальтера Бронзарта фон Шеллендорфа предприняло реформу прусского кодекса военной юстиции. Это не было праздной прихотью военного министра. Прусский кодекс 1845 года, который теперь распространялся на большую часть германской армии, безнадежно устарел по сравнению с английским, французским, итальянским и русским, которые имели более современные процедуры и предусматривали публичные слушания, по крайней мере, в определенных видах судебных процессов. Более того, с 1869 года публичные слушания были разрешены в баварской армии, что, казалось, доказывало целесообразность распространения этого принципа на другие компоненты немецкой армии. Таково было мнение армейской комиссии, собравшейся в 1881 году и рекомендовавшей подобное распространение, и таково, безусловно, было мнение рейхстага, принимавшего решения в пользу публичных процессов в 1870, 1889 и 1892 годах{771}. Когда в 1894 году были сделаны новые запросы, и Бронзарт, и Гогенлоэ увидели мудрость в удовлетворении требований рейхстага – первый потому, что распознал лучший способ убедить рейхстаг пополнить полубатальоны 1893 года, второй потому, что тоже хотел дружеских отношений с парламентом, а еще для него, инициатора баварского закона 1869 года, тот был связан с его прошлым{772}. Но канцлеру казалось, что продолжение тайных судебных процессов наносило ущерб репутации армии как беспристрастного органа правосудия и давало оружие в руки социал-демократам и другим откровенным антимилитаристам{773}.

Еще до того, как проект Бронзарта был представлен прусскому государственному министерству, стало ясно, что император относится к проекту враждебно. Бронзарт стремился рассеять подозрения Вильгельма, вписав в свой законопроект положения, которые позволили бы императору отменять обвинительные приговоры и запрещать огласку дел, связанных с военной безопасностью или общественной моралью{774}. Император, однако, выступал против гласности в любой форме, и его непреклонная позиция поощрялась главой Военного кабинета Ханке, придерживавшегося точки зрения, что «армия должна оставаться изолированным ведомством, на которое никто не должен осмелиться бросить критический взгляд»{775}.

Тем не менее прусское министерство приняло законопроект Бронзарта к рассмотрению и в ноябре 1895 года его одобрило. Однако впоследствии выяснилось, что один из его министров, Коллер, либо из желания защитить свое положение перед императором, либо из желания заблокировать осуществление планов министерства сообщил все подробности совещаний министерства Ханке и начальнику ставки генералу фон Писсену{776}, и этот инцидент привел к первому в этом долгом и запутанном деле кризису. Ибо министры, охарактеризовав поведение Коллера как злоупотребление доверием, решили, что они больше не могут с ним служить, и уполномочили Гогенлоэ просить кайзера уволить его.

Император, уже разгневанный на Бронзарта{777}, пришел в ярость от этого поступка, ответственность за который он возлагал то на Гогенлоэ, то на министра иностранных дел маршала фон Биберштейна, то на министра внутренних дел Беттихера{778}. По его словам, это было беспрецедентное в прусской истории посягательство на права короны{779}, и, хотя в итоге он сдался, свою капитуляцию он сопроводил публичным выговором министерству за попытку ему диктовать, указав, что, возможно, подобное «принято в парламентских государствах, но в Пруссии терпимо не будет»{780}. После этого приступа гнева он устроил Бронсарту выговор, который военный министр назвал настолько оскорбительным, что «против любого другого человека обнажил бы меч»{781}, и произнес новогоднюю речь перед командующими генералами, в которой заявил о своем непреклонном неприятии публичных процессов{782}.

К этому времени спор стал достоянием общественности. Его широко обсуждали в прессе, «Кёльнише цайтуг», в частности, указала, что Ханке был лидером оппозиции проекту Бронзарта{783}. Свободно выражались обвинения в том, что действует военная камарилья, и возмущение тем, что в это время Военный кабинет перевел в запас пять генералов, поддерживавших законопроект Бронзарта, а один из них, генерал Шпиц, помогал его составить{784}. В этих обстоятельствах Гогенлоэ счел необходимым заметить императору, что рейхстаг непременно откажется усилить полубатальоны 1893 года, если правительство не пообещает в ближайшем будущем представить депутатам законопроект о реформировании военной юстиции.

О непонимании Вильгельмом парламентской ситуации свидетельствует тот факт, что 16 мая он дал Гогенлоэ указание отвергать любые попытки со стороны депутатов связать вопрос батальонов и военной юстиции воедино. Он сказал, что канцлер должен сообщить рейхстагу, что это отдельные вопросы и что законопроект о военной юстиции ни в коем случае не может обсуждаться в настоящее время, поскольку он все еще находится на рассмотрении союзных монархов{785}. Гогенлоэ, явно подстрекаемый Маршаллом{786}, решил, что не может быть связан строгой буквой этих инструкций. Когда 18 мая открылось заседание рейхстага с громогласного осуждения политического влияния адъютантов, произнесенного депутатом Османом{787}, канцлер действительно приложил главные усилия, чтобы убедить рейхстаг предоставить кайзеру те батальоны, которые он желал. Но в то же время, отвечая на вопрос о юстиции, он заявил, что осенью в парламент будет внесен законопроект, который будет соответствовать «принципам современной теории права»{788}. По сути, это было обещание соблюдения принципа публичности{789}.

Заявления Гогенлоэ было достаточно, чтобы обеспечить принятие законопроекта о батальонах, но император и его военное окружение были не более благодарны за полученные уступки, чем когда Каприви провел свой законопроект об армии. Во время северного похода кайзера летом 1896 года его военные доверенные лица убедили его, что и Бронзарта, и Маршалла теперь следует уволить, а Гогенлоэ сохранить на посту только в том случае, если он пообещает не настаивать на выполнении своего заявления{790}. Когда этот план дошел до ушей канцлера, его первым побуждением было подать в отставку, но Филипп Эйленбург убедил его, что так он просто оставит императора всецело в руках тех, кто готовил государственный переворот. Довольно вяло Гогенлоэ согласился на компромисс. Бронзарта заменит генерал Госслер, позиционирующий себя в качестве «генерала императора», а закон о правосудии будет отложен, но Маршалл останется в министерстве иностранных дел{791}.

Для прикрытия Бронзарта назначили на должность генерал-адъютанта, хотя он громко протестовал, что его не учили «сидеть в приемной и заниматься придворными искусствами»{792}. Это повышение, однако, никого не обмануло, и в печати разразился целый ряд новых нападок на Военный кабинет. Престиж правительства еще больше пошатнула заметка, появившаяся 20 августа в «Рейхсанцайгер» и пытавшаяся изобразить Военный кабинет как безобидное корреспондентское бюро, не имеющее политического влияния. Публикация этой статьи в то время, когда император находился в официальной поездке в Россию, вызвала спекуляции относительно ее авторства и отнюдь не шуточные обвинения в том, что Военный кабинет теперь руководит официальным печатным органом правительства{793}. Гогенлоэ стремился разрядить напряженность, объявив, что осенью на рассмотрение бундесрата будет внесен законопроект о военной юстиции, но император по-прежнему был против принципа публичных процессов, и осень сменилась весной без каких-либо заметных успехов.

Продолжающееся сопротивление желаниям рейхстага положило конец любому подобию сотрудничества между ним и правительством. В марте Бюджетная комиссия сократила правительственную смету расходов на военно-морской флот на двенадцать миллионов марок, что, по сути, заблокировало финансирование еще на год. Два месяца спустя, после того как принц Генрих Прусский зачитал экипажу своего корабля письмо, в котором кайзер называл депутатов рейхстага «безродными предателями и негодяями»{794}, социал-демократы, центристы и партия свободомыслящих развернули полномасштабную атаку на личное правительство Вильгельма и тревожный рост влияния безответственных органов{795}. Эта последняя демонстрация, отмеченная полным молчанием правых скамеек во время разоблачений Рихтером должностных преступлений в высших эшелонах власти, могла бы потрясти более проницательных наблюдателей, чем император и его военная клика. Вместо этого она всего лишь поощрила камарилью убеждать Вильгельма в том, что его министры плохо ему служили, и убеждать его не только завершить давно вынашиваемый план избавиться от Маршалла, но и уволить министра внутренних дел Бёттихера на том основании, что тот должным образом не защищал императора от нападок Рихтера{796}.

К середине 1897 года казалось, что налицо полный крах конституционного строя, и слухи о готовящемся государственном перевороте распространились шире, чем когда-либо с начала царствования. Однако сомнительно, чтобы император всерьез рассматривал такую возможность. Его драматическому чувству доставляло удовольствие сказать Вальдерзее – как он произнес в январе 1897 года, – что грядут мрачные времена и, «если дело дойдет до стрельбы», он знает, что может положиться на бывшего начальника штаба{797}, но в конце концов он всегда уклонялся от отдачи приказа, которого Вальдерзее, например, так горячо желал. А поскольку реального намерения отменить систему силой оружия у него не было, его поведение по отношению к рейхстагу имело очень мало смысла. И Каприви, и Гогенлоэ утверждали, что, пока существует парламент с бюджетными полномочиями, лучше искать с ним компромисс, чем пытаться бросить ему вызов в вопросах, которые в итоге не имеют первостепенной важности. Вильгельм предпочитал считать, что все касающиеся армии вопросы одинаково важны, отстаивать нечеткое понятие королевской командной власти, предаваться пустому хвастовству и угрозам, а потом, в конце концов, сдаться – наихудший из возможных талантов.

Так было и с вопросом военной юстиции. После падения Маршалла и Бёттихера Вильгельм еще целый год повторял шумные заявления о своем непреклонном неприятии предложенной реформы, но наконец в декабре 1898 года – благодаря терпеливой настойчивости Гогенлоэ, а отчасти и тому факту, что его внимания потребовали более волнующие вопросы внешней политики и империализма, – он подписал новый кодекс{798}. Это был удивительно недраматичный конец полемики, вызывавшей политические страсти в течение трех лет, и эта окончательная уступка не могла возместить ущерб, который тактика Вильгельма и его уважение к безответственным военным советникам нанесли его собственному престижу и престижу армии, которую он так ревностно защищал.

Армия и общество в последние годы мира

Два аспекта сражений периодов Каприви и Гогенлоэ заслуживают особого, хотя и краткого внимания, поскольку они проливают некоторый свет на проблемы армии в последние годы перед войной. В первом случае было ясно, что нарушение организационного единства армии, начатое в 1883 году, теперь доведено до нелепых и опасных крайностей. В спорах этого периода не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало обоснованную позицию армии, а высшие эшелоны вооруженных сил часто находились в безнадежных разногласиях. Не только аргументированные расчеты политического представителя армии, но даже технические планы начальника Генерального штаба могли быть безнадежно подорваны вмешательством глав кабинетов, адъютантов, придворных генералов или самозваных наставников вроде Вальдерзее. Когда эта привычка к внутренней дисгармонии и соперничеству укоренилась, исправить ее оказалось уже невозможно. Император по характеру был неспособен восстановить единство армии, и ни один канцлер после Каприви не предпринимал серьезных попыток навязать ей свои взгляды{799}. В годы перед войной это обстоятельство затрагивало даже важный вопрос о расширении армии, дабы не отставать от иностранных вооруженных сил. Генеральный штаб, верный принципам Шлиффена, продолжал добиваться действительно всеобщей воинской повинности, которая обучала бы всех годных. Военное министерство под руководством Эйнема (1903–1909) и Хеерингена (1909–1913) подобному расширению сопротивлялось, возлагая надежды на армию гораздо меньше миллионной{800}, а Военный кабинет был склонен считать, что слишком быстрое расширение сделало бы необходимым брать офицеров, до сих пор исключенных из офицерского корпуса слоев населения, что приведет к демократизации{801}. Недостатки немецкой армии в начале войны, несомненно, были вызваны многими факторами{802}, однако война мнений в самой армии в значительной степени им способствовала.

Во-вторых, опыт периода Каприви и Гогенлоэ показался значительным слоям населения поразительным подтверждением пророчеств Маллинкродта и Рихтера 1874 года о росте военного абсолютизма. Тот факт, что ответственные министры, пользующиеся доверием парламента, могли быть смещены со своих постов военными советниками императора, казался прямым признаком того, что армия стала государством в государстве, претендующим на право определять национальные интересы и отказаться от тех, кто с определением не согласен. Сама жестокость сопротивления принципу гласности в споре о военной юстиции, казалось, это подтверждала и показывала, что армия, по сути, претендовала на иммунитет к закону, которому подвластен остальной народ, и полна решимости оставаться, по выражению Ханке, «изолированным ведомством». Наконец, в заявлениях высокопоставленных и публичном поведении самых младших офицеров имелось более чем достаточно свидетельств того, что значительная часть офицерского корпуса относилась к гражданскому обществу со смесью презрения и враждебности и считала себя замковой стражей, присматривающей за строптивыми подданными своего хозяина и следящей за тем, чтобы те исполняли свои обязанности{803}. Классической иллюстрацией такого отношения в довоенной Германии был, конечно, инцидент в Цаберне в 1913 году, когда молодой лейтенант спровоцировал общественные беспорядки, оскорбляя жителей Эльзаса, и был поддержан своим командиром, который расценил это дело как затрагивающее престиж армии, сместил гражданские власти, объявил осадное положение и произвел массовые аресты людей, которые издевались над его войсками{804}. Но до Цаберна были и другие инциденты, показавшие такое же военное высокомерие.

Даже добрые патриоты, желавшие, чтобы у Германии была большая армия, и готовые за это платить, были обеспокоены этими тенденциями. Показательно, что почти на каждом заседании рейхстага с момента окончания диспута о военной юстиции до начала войны армия и ее управление подвергались острой критике. Продолжалась обычная атака левых партий на нездоровое влияние глав кабинетов и адъютантов, но теперь к ним добавились более систематические попытки заставить правительство дать определение мистической концепции командной власти, так часто применявшейся в прошлом для изъятия жизненно важных аспектов армейской деятельности из парламентского обсуждения{805}. Одновременно депутаты обращали внимание на сокращение полномочий военного министра и преобладание Военного кабинета в вопросах подбора офицеров. Все чаще в последнее мирное десятилетие выдвигались требования о том, чтобы военному министру, которого один депутат назвал «парламентским мальчиком для битья в Военном кабинете»{806}, были возвращены утраченные в 1883 году полномочия, и он стал ответственным министром, скрепляющим подписью все приказы о приеме или увольнении офицеров{807}.

Армия, часто раздражаемая этими нападками{808}, оставалась равнодушной. Последние военные министры довоенного периода упорно сопротивлялись возвращению полномочий, защищали изменения 1883 года и либо признавали, что не могут дать определение командной власти, либо защищали ее ставшими традиционными аргументами. Так, в 1914 году Фалькенхайн говорил в выражениях, которые мог бы употребить Эдвин фон Мантейфель, когда заявил рейхстагу, что «только благодаря тому факту, что прусская армия отстранена конституцией от партийной борьбы и влияния честолюбивых партийных вождей, она стала тем, что есть: надежной защитой мира дома и за границей»{809}. Если не считать убеждение рейхстага отказаться финансировать армию – и тем самым начать еще одну схватку, подобно имевшей место в 1860-х годах, – сторонники более строгого контроля над военными структурами не могли навязать свои взгляды. Учитывая царившую в Европе после 1900 года напряженность, любой такой акт убеждения был политически нецелесообразным{810}. Армия имела привилегию оставаться государством в государстве до тех пор, пока разгром 1918 года не предоставил сторонникам конституционного правления долгожданный шанс.

VII. Армия и внешняя политика, 1871-1914

Я никогда… не посоветую Вашему величеству немедленно объявлять войну только потому, что показалось, что наш противник начнет военные действия в ближайшем будущем. Для этого никогда нельзя достаточно надежно предвидеть пути божественного провидения.

Бисмарк в 1875 году

Ужель в своих я действиях не волен?

Назад вернуться не могу? Поступок

Ужель свершить я должен, потому

Что думал я о нем, что от соблазна

Не отказался, что питал я сердце

Мечтою этой, что себе я средства

Сберег сомнительного исполненья

И лишь держал к нему открытым путь?

«Смерть Валленштейна» (перевод К. К. Павловой)

Опаснее любой деятельности военной структуры в тылу в период 1871–1914 годов было влияние, которое германский милитаризм начал оказывать на внешнюю политику империи. То, что военачальники играли законную роль в определении внешней политики Германии, разумеется само собой, поскольку годы вооруженного мира были отмечены периодическими кризисами, а немецких государственных деятелей почти постоянно беспокоила возможность войны. Ни в один из предыдущих периодов немецкой истории не было столь очевидной необходимости в тщательной координации планирования и действий между политическим руководством, дипломатическими представителями и вооруженными силами страны. Подобной координации так и не удалось добиться, и этот факт стал немаловажной причиной неудач германской внешней политики в этот период. Армия, конечно, не может нести за это всю ответственность, однако ее доля в ответственности велика.

В предыдущей главе было показано, в какой степени армейское командование считало военную структуру истинным воплощением национальных интересов. Возможно, было вполне естественно, что оно пошло дальше и предположило, что солдаты также лучше, чем политики или дипломаты, подготовлены для определения политики, которая защищала бы эти интересы. Данное предположение иногда высказывалось открыто и прямо, это повторяющаяся тема, например, в дневниках и переписке Вальдерзее. Но также оно лежало в основе деятельности таких военных, как Шлиффен, которые демонстративно позиционировали себя «аполитичными» технократами, но чьи технические решения обескураживающим образом приводили к политическим обязательствам.

Еще в период Бисмарка армия проявляла стремление посягнуть на гражданские функции в области внешней политики. В годы после 1871 года военные представители в немецких дипломатических миссиях за границей перестали удовлетворяться своими ограниченными техническими функциями и начали присваивать себе задачи освещения политических событий и переговоров, которые по всем правилам принадлежали их гражданским коллегам. В обычных обстоятельствах этот уклон было бы легко контролировать. Однако вскоре выяснилось, что деятельность атташе поощряется Генеральным штабом. Действительно, когда ведущим светилом в этом ведомстве стал Вальдерзее, выяснилось, что он претендует на роль главного советника императора по вопросам внешней политики. Не доверяя как политическим целям Бисмарка, так и его агентам за границей, Вальдерзее стремился превратить военных атташе в независимый корпус наблюдателей, ответственных перед ним и наделенных полномочиями отправлять свои отчеты непосредственно императору без обращения к главам своих миссий или к самому канцлеру.

Этот честолюбивый проект был – не без труда – сорван Бисмарком и Каприви, а после кончины Вальдерзее следующие начальники Генштаба, Шлиффен и Мольтке-младший, не выказывали никакого желания его возродить. В отличие от своего предшественника они не желали брать на себя прямую ответственность за направление внешней политики Германии, довольствуясь тем, что ограничивались задачей формулирования планов армии в случае, если нация снова окажется втянутой в войну.

Однако можно утверждать, что это законное занятие, поскольку оно осуществлялось без надлежащих консультаций и координации с другими политическими учреждениями государства, имело для внешней политики Германии последствия более катастрофические, чем любой из замыслов Вальдерзее. Шлиффен и Мольтке разработали и навязали немецкой армии самый жесткий оперативный план, который когда-либо принимался какой-либо современной армией, а кроме того, план, который имел опасные политические последствия, никогда полностью не понимаемые политическими лидерами страны или, если уж на то пошло, даже самими военными.

Как только генеральный план был усовершенствован Шлиффеном и принят в основных чертах Мольтке, он неизбежно привел к тому, что немецкая дипломатия лишилась той необходимой ей гибкости, чтобы благополучно сдерживать честолюбивых союзников Германии в интересах мира. Одновременно в умах приверженцев плана он рождал острое искушение прибегнуть к войне до того, как исчезнут условия, от которых зависели его шансы на успех. В кризисные 1904–1914 годы этот соблазн неуклонно возрастал. В разгар первого марокканского кризиса Шлиффен страстно желал войны против Франции и Великобритании – войны, которая могла бы предотвратить большую войну, которая, по его мнению, в противном случае была бы неизбежной. Тогда начальнику Генштаба отказали император и его гражданские советники. Но к 1914 году даже гражданские лица зашли так далеко в принятии последствий плана, что их свобода действий была уничтожена, и в результате Германия вступила в войну, которую не могли выиграть ни техническое мастерство ее военных планировщиков, ни доблесть ее солдат.

Прежде чем говорить о судьбоносных результатах военных планов вильгельмовского периода, важно напомнить о конфликте Бисмарка с военными в сфере внешней политики. Это сосредоточено вокруг деятельности военных атташе{811}.

Открытое армейское вмешательство в сферу политики: эволюция атташе

Практика прикрепления военных представителей к штабам прусских миссий зародилась в наполеоновский период. В 1800 году Массенбах предложил, чтобы офицеров, перед назначением на высшие командные должности в прусской армии, отправляли в дипломатические миссии в Санкт-Петербург, Вену, Лондон и Париж для «изучения характера тех, кто может быть поставлен в будущем во главе неприятельских или союзных армий»{812}. В то время этот план не приняли, но не забыли. После победы над Наполеоном Грольман, первый послевоенный начальник штаба Пруссии, вновь настаивал на направлении офицеров на главные дипломатические посты. В меморандуме от 12 февраля 1816 года военному министру фон Бойену он указал, что другие державы направили офицеров в свои миссии, и утверждал, что Пруссии пора последовать их примеру{813}. Бойен предложение принял, и в том же году были произведены первые назначения{814}.

Изначально мотив этого новшества был техническим, а не политическим. Военные атташе не должны были конкурировать с аккредитованными дипломатическими представителями в сборе политической информации. Грольман разъяснил это в инструкции от 14 апреля 1816 года, одобренной Гарденбергом, первым министром короля. «Целью назначения этих офицеров, – писал начальник штаба, – является точное знание государств с чисто военной точки зрения. Их цель абсолютно аполитична, и они должны избегать всякого вмешательства в политику и, прежде всего, соблюдать в поведении предельную осторожность и осмотрительность»{815}. Они были специалистами, обязанностью которых было информировать собственное правительство о военной мощи страны, в которой они служили, и в то же время они должны были, как однажды выразился Альбрехт фон Роон, служить главе миссии «в качестве военного суфлера и словаря»{816}.

Не может быть никаких сомнений в том, что профессионализм работы атташе был на высоком уровне, и они адекватно оправдывали создание своей службы в тот период, когда Пруссия приближалась к господству в Германии. Во время Крымской войны, например, принц Гогенлоэ, прусский военный атташе в Вене, убедительно продемонстрировал, каким образом военно-техническое искусство может дополнять политические отчеты дипломатической миссии. Поскольку в начале войны Пруссия заключила оборонительный союз с Австрией, правительству было важно получать достоверную информацию о состоянии австрийской армии{817}. Когда австрийские военные власти уклонились от всех его запросов на предоставление такой информации, Гогенлоэ прибегнул к стандартным методам военной разведки. Таким образом, он составил точную картину боевого состава и дислокации войск Австрии на основе изучения ежедневной прессы, дополненной салонными сплетнями и отчетами профессиональных агентов. С помощью этих средств он также развил замечательное умение обнаруживать и оценивать переброску войск внутри империи, в результате ему удалось предупредить Берлин о шагах Австрии, угрожавших нарушением договора о нейтралитете{818}. Как первый настоящий штабной офицер, назначенный на должность в Вене{819}, Гогенлоэ разработал методы анализа и оценки, послужившие образцом для его преемников, и, когда две германские державы повели долгую борьбу за господство, берлинское правительство извлекало выгоду из надежных разведывательных данных венских атташе.

Атташе в Париже также доказали свою ценность в период основания империи (Reichsgriindung). На протяжении 1860-х годов они присылали подробные и точные отчеты о боевом составе и дислокации войск французов, изменениях в политике призыва, недостатках военного железнодорожного сообщения, а также об изменениях и экспериментах с боеприпасами. Два атташе активно участвовали во французских кампаниях – Штейн фон Камински в Мексике в 1863 году и Вальтер фон Лоэ во время Алжирского восстания 1864 года, – и эти командировки предоставили материал для оценки эффективности французской артиллерии, огневой дисциплины и тактики кавалерии{820}. Когда после 1867 года отношения между Пруссией и Францией ухудшились, атташе в Париже сохранили свою репутацию аккуратности и тщательности. Безумные попытки реформировать французскую армию были оценены спокойно, изменения в численности армии или графиках мобилизации были отмечены и доложены в Берлин{821}. По существу доклады прусских атташе в Париже ничем не превосходили доклады их французского коллеги в Берлине барона Штоффеля. Но если прусский Генеральный штаб тщательно изучал присланные депеши, описание мощи прусского оружия Штоффелем вызывало в Париже лишь раздражение, а его предупреждения о превосходстве Пруссии проигнорировали{822}. Этим различием в употреблении военных сводок частично объясняется победа Пруссии в 1870–1871 годах.

Ввиду заслуг военных атташе никто в общественной жизни Пруссии не мог сомневаться в преимуществах их наличия при миссиях за границей. Даже Бисмарк, иногда высказывавшийся об их работе презрительно{823}, никогда не пытался этот институт упразднить. Тем не менее, когда атташе закрепили за собой положение вспомогательного подразделения дипломатической службы, возникла одна трудность, которая вызывала все большую озабоченность. Это была задача не допустить, чтобы атташе расширили сферу своей деятельности за пределы, установленные Грольманом в 1816 году, и дублировали, а то и поглотили информационные функции профессиональных дипломатов.

Этот вопрос возник из-за трудности проведения резкого различия между работой атташе и обычного дипломатического представителя. Попытки разграничить их функции, конечно, производились. В начале 1850-х годов, например, в соглашении между министерством иностранных дел и военным министерством указывалось, что атташе в своих отчетах будут «ограничиваться военно-техническими вопросами» и «избегать всего, что заходит в политическую сферу». Однако даже в период действия этого соглашения военный министр фон Бонин настаивал на том, что военно-технические вопросы часто связаны с политическими соображениями, и оговаривал, что в таком случае нельзя мешать атташе делать доклад{824}. Уточнение Бонина просто подчеркивало невозможность установления жестких правил, касающихся содержания депеш. И для преодоления этой трудности и ограждения дипломатического корпуса от возможности того, что атташе утвердятся в качестве независимых политических информаторов, решили, что вся официальная переписка между атташе и его военным начальством в Берлине будет вестись через главу миссии, который читал бы его отчеты и передавал их в министерство иностранных дел{825}. Однако после 1869 года и это правило смягчили, и атташе, как занимавшимся «чисто военно-техническими вопросами», дозволили вести прямую переписку с военным министерством и Генеральным штабом{826}. В целом ясно, что правила были настолько неопределенны, что ими можно было злоупотреблять.

Более того, одна дипломатическая должность полностью исключалась из действия всех существовавших правил, а именно – в Санкт-Петербурге, где атташе, под внушительным званием «военный полномочный представитель», имел особые привилегии. Во время освободительной войны против Наполеона тесные отношения между царем и прусским королем получили формальное выражение в обмене между государями личными адъютантами (флигель-адъютантами), и этот обычай закрепился в последующий период. Прусский флигель-адъютант в Петербурге был гораздо больше, чем технический наблюдатель, и он никоим образом не подчинялся прусскому министру, как атташе в других столицах. Его миссия, как в 1865 году Вильгельм I сказал Швейницу, заключалась в том, чтобы завоевать доверие царя и служить средством прямой связи между ним и прусским королем{827}. Он был членом личной свиты царя и виделся с ним ежедневно, в то время как его контакты с прусской миссией были, как правило, нечастыми и случайными. Швейниц дает ясную картину уникального положения «военного полномочного представителя» в Петербурге. Он пишет: «Мое служебное положение имело то большое преимущество, что я не имел ничего общего ни с какой должностью, ни с каким-либо начальником, а только с двумя государями; я не писал никому, кроме короля, и не был обязан принимать ни от военного министерства, ни от министерства иностранных дел приказы, которые считал несовместимыми со свободой действий, вменяемой мне моим совершенно исключительным положением»{828}.

Эта военная связка между русским и прусским дворами имела, как указывал Альфред Вагтс, по существу идеологическое значение, а обмен военными полномочными представителями символизировал объединение консервативных принципов против революционной волны в Европе{829}. В то же время, представляя собой самостоятельный канал сообщения между Берлином и Санкт-Петербургом, она вызывала трудности, сказывающиеся на эффективности, престиже и моральном состоянии дипломатического персонала в российской столице. Показательно, что Бисмарк, терпимо относившийся к существованию атташе в других столицах, с самого начала своей министерской карьеры был весьма критически настроен к военному полномочному представителю в Петербурге{830}.

Отношение Бисмарка к санкт-петербургскому флигель-адъютанту было отчасти результатом его общего недоверия к военным в политике и его опыта работы с длинной серией специальных дипломатических миссий, выполненных политическими генералами, такими как Густав фон Альвенслебен и Эдвин фон Мантейфель. Его всегда раздражала склонность солдат придавать чрезмерное значение в переговорах таким факторам, как честь, верность и традиции, и он осознавал, что военная прямота и пренебрежение дипломатическими тонкостями могут привести к опасному игнорированию политических реалий{831}. Однако совершенно независимо от этого общего предубеждения против военных у Бисмарка были особые причины не любить военно-дипломатические связи между Петербургом и Берлином.

Во-первых, поскольку прусский военный уполномоченный был в дружеских отношениях с царем, он получал политические сведения первостепенной важности, сведения, совершенно недоступные персоналу миссии. Помимо пагубного воздействия такого соглашения на престиж профессиональных дипломатов, оно также было опасным по своей сути. Военный полномочный представитель не был обязан информировать ни посольство, ни министерство иностранных дел о своих выводах. Во время Крымской войны, например, подполковник граф Мюнстер передавал жизненно важные сведения королю и членам реакционной камарильи в Берлине, но министр-президент Отто фон Мантейфель оставался в неведении о содержании отчетов, пока не нанял шпиона для их кражи. При Вильгельме I это положение исправили, и его кабинет всегда пересылал доклады военного полномочного представителя Бисмарку. Тем не менее они поступали из вторых рук и часто задерживались, что раздражало министра-президента.

Во-вторых, поскольку военный представитель не был связан инструкциями министерства иностранных дел, всегда существовала вероятность того, что он будет противоречить или подрывать осуществляемое миссией официальное представительство. Во время Крымской войны Мюнстер проводил политику, которая настолько расходилась с политикой министерства иностранных дел, что его доверенное лицо Леопольд фон Герлах писал ему: «Вы хотите быть более русским, чем сами русские»{832}. Отсутствие координации между военными и профессиональными дипломатами в Санкт-Петербурге было постоянным источником путаницы. Швейниц в 1860-х годах фактически сделал добродетелью умышленное незнание политики министерства иностранных дел. В одном из отрывков своих воспоминаний он говорит, что незнание ухищрений и уловок прусской политики накануне австрийской войны было для него преимуществом, «поскольку я, будучи офицером и кавалером, не мог их защитить… Перед военным доверенным лицом двух государей стояла задача представлять незыблемые законы чести и почти священной дружбы, даже когда государственный интерес им противоречил»{833}. Нельзя отрицать, что в замечаниях Швейница по отношению к ситуации 1866 года есть доля справедливости, и его заслуги в убеждении царя сохранять нейтралитет во время войны были важны. Тем не менее нельзя было ожидать, что Бисмарк одобрит это вмешательство феодальных норм в сферу реальной политики. Позже, когда он был канцлером рейха, а Швейниц – послом в России, Бисмарк пришел в ярость из-за отказа генерала передавать царю сообщения, которые он не считал неукоснительно правдивыми{834}.

Недовольство Бисмарка санкт-петербургскими договоренностями достигло апогея в 1876 году, когда поведение прусского военного полномочного представителя генерала фон Вердера поставило его в явно затруднительное положение{835}. С момента начала в прошлом году боснийского восстания канцлер стремился максимально отстраниться от развивавшегося на Балканах зловещего австро-российского соперничества и проводить политику строгого нейтралитета. Однако его попытка избежать каких-либо обязательств со стороны Германии была грубо поставлена под угрозу 1 октября 1876 года, когда генерал фон Вердер сообщил ему, что царь желает срочно узнать, какова будет позиция Германии, если нынешние трудности на Балканах приведут к войне между Россией и Австрией{836}.

В любом случае этот вопрос поставил бы в неловкое положение человека, который все еще пытался сохранить видимость солидарности трех восточных дворов. Бисмарк знал, что неудовлетворительный ответ принесет содействие и утешение той партии в России, которая выступает за сближение с Францией, а не с Германией, он был также уверен, что ответ, предполагающий поддержку Германией России, будет использован русскими в Вене, что приведет к печальным последствиям для австро-германской дружбы{837}.

Однако затруднения Бисмарка усугублялись тем, как был поставлен вопрос. Если бы он был изложен в соответствии с принятой дипломатической процедурой – в виде сообщения, представленного в министерстве иностранных дел русским послом, – его можно было бы достаточно подробно изучить и положить в основу переговоров, которые запротоколируют для возможности в будущем ссылаться на протокол. Задействование Россией Вердера для обращения с вопросом в министерство иностранных дел было беспрецедентным и, следовательно, в глазах Бисмарка подозрительным. Он считал, что это был маневр русского министра Горчакова, направленный на то, чтобы без риска для российского правительства заставить Германию взять на себя обязательства. «Мы никогда не сможем, – с горечью писал канцлер, – заставить русских сдержать слово или возложить на них ответственность за то, что они говорят нам через Вердера, потому что поручения, которые князь Горчаков дает для нас генералу фон Вердеру, доходят до последнего исключительно посредством словесного конфиденциального разговора между монархом и его „адъютантом“»{838}. Однако ответы министерства иностранных дел на такие вопросы будут приняты всеми державами как официальное выражение намерений Германии.

Таким образом, канцлер был в ярости от действий Вердера, а его инструкции министерству иностранных дел полны осуждения военного полномочного представителя. «Воистину едва ли не хуже бестактности Вердера предлагать себя в качестве русского инструмента, помогая вымогать у нас позорное и несвоевременное заявление»{839}. Поступок Вердера хуже невольного ляпсуса{840}, он был прискорбным признаком политической наивности.

«Когда офицер, совершенно не разбирающийся в политике, постепенно втянувшийся в русские дела плотнее, чем в наши, становится… единственным представителем и каналом германской политики по отношению к русской политике, то это дипломатическое бедствие, и лучше нам вообще не быть представленными [в Петербурге]»{841}.

Несмотря на попытки Бисмарка отложить это дело, заставив его вернуться в обычные дипломатические каналы, канцлеру, в конце концов, пришлось ответить на вопрос царя. Он вышел из положения, выразив надежду на то, что австро-российской войны не будет, но ясно дал понять, что в случае возникновения такого конфликта нельзя ожидать, что Германия позволит ослабить независимость Австрии или поставить под угрозу ее позицию как фактора европейского баланса сил{842}. Эта отповедь вызвала в Петербурге заметное охлаждение, что Бисмарк, несомненно, записал на счет злополучного Вердера. Конечно, он не простил военного полномочного представителя. В разгар инцидента он добивался отзыва Вердера из окружения царя и надеялся, что атташе по крайней мере будет запрещено отправлять русские сообщения в министерство иностранных дел{843}. Когда Вильгельм I отказался предпринять какие-либо действия против своего личного представителя в Санкт-Петербурге, Бисмарк отступил, но взял Вердера на заметку для будущего наказания, и, хотя ему потребовалось десять лет, в конце концов он добился лишения его должности{844}.

По всей вероятности, канцлер хотел бы упразднить пост военного полномочного представителя как таковой и заменить флигель-адъютанта простым атташе, как в других миссиях. Но помимо сопротивления, которое Вильгельм I оказал бы любому такому предложению, Бисмарку приходилось считаться и с темпераментом русского правителя. Дело в том, что традиционным методам дипломатических представительств Александр II предпочитал дипломатию военных. Действительно, в 1863 году он выразил твердое убеждение, что, «когда друг с другом имеют дело военные, все идет хорошо, но едва в дело вступают дипломаты, получается чистейшая глупость»{845}. Учитывая такую атмосферу при русском дворе, было явно нецелесообразно ограничивать привилегии или упразднять должность германского военного уполномоченного.

Однако, если бы Бисмарк предвидел будущее, он, возможно, в 1876 году еще активнее боролся за то, чтобы покончить с двойной системой информирования в Санкт-Петербурге или установить больший контроль над военным полномочным представителем, поскольку инцидент 1876 года был первым в длинном ряду трудностей, которые ему и его преемникам создали военные дипломаты. И Россией они ограничивались. В следующем десятилетии посягать на поле политики начали военные атташе во всех столицах.

Болгарский кризис 1887 года и последующая неудача системы Вальдерзее

Этим новым тенденциям предшествовали два тесно связанных между собой события: назначение в 1882 году генерала Альфреда фон Вальдерзее на пост генерал-квартирмейстера в Генеральном штабе и достигнутый год спустя успех Генерального штаба в завоевании как позиции полной административной независимости в структуре армии, так и привилегии прямого доступа к императору. Вальдерзее, как уже отмечалось, был политическим генералом. Не выносивший его Бисмарк сказал, что главная ошибка того, что он так и не научился «ограничиваться своим военным поприщем»{846}. И Вальдерзее действительно не довольствовался военной карьерой. Он стремился стать не меньше чем канцлером и на протяжении 1880-х годов лихорадочно искал расположения как наследного принца, так и молодого принца Вильгельма, пытаясь обезопасить свою карьеру при неминуемой смене правления{847}. В ходе такого возвышения он стремился придать своему посту в Генеральном штабе значительное влияние. Он был одним из главных инициаторов реорганизации 1883 года, что позволило ему, как заместителю Мольтке, не только представлять свои взгляды при дворе, но и самостоятельно работать с другими правительственными ведомствами и вмешиваться в их дела. Под его руководством Генеральный штаб вошел в сферу внешней политики.

Вальдерзее долгое время считал себя способным к иностранным делам. Будучи поверенным в делах в Париже в 1871 году, он вдохнул атмосферу высокой политики и нашел ее близкой себе по духу. Теперь, будучи генерал-квартирмейстером, он чувствовал, что может спокойно потакать выработанным десять лет назад пристрастиям. Одним из первых его поступков было взращивание Гольштейна и Гацфельдта в министерстве иностранных дел исходя из принципа, что хорошо иметь друзей в центре власти{848}. Не прошло и года, как ему удалось поставить германского посла в Константинополе в затруднительное положение, посоветовав султану через посредство немецкого путешественника, что, возможно, ему стоит составить план возможного нападения на французские владения в Северной Африке{849}. К концу 80-х годов XIX века он откровенно отстаивал право Генерального штаба определять внешнюю политику Германии.

В планах Вальдерзее важную роль должны были играть военные атташе. Едва став генерал-квартирмейстером, он начал с ними активную переписку, и для них стало обычным делом посылать ему не только копии своих официальных отчетов в министерство иностранных дел, но и частные письма, содержащие информацию, которую они не считали целесообразной представить на рассмотрение глав своих миссий. Изучение этой частной переписки, отредактированной Х.О. Мейснером{850}, ясно показывает, что генерал-квартирмейстер поощрял атташе заниматься политическим информированием в беспрецедентной мере, он сотрудничал с ними в разработке способов избежать контроля посольства{851} и считал для них уместным представлять в их делах за границей взгляды Генерального штаба, даже когда те расходились с линией министерства иностранных дел. Неизбежен также вывод о том, что Вальдерзее стремился превратить военных атташе в частный дипломатический корпус на службе Генерального штаба.

Первые признаки опасностей, связанных с политикой Вальдерзее, появились во время болгарского кризиса 1887–1888 годов. Постепенное ухудшение русско-германских отношений и знание того, что между Парижем и Санкт-Петербургом ведется дипломатический зондаж, к концу 1887 года вызвали в немецких военных кругах самый черный пессимизм. С тревожным единодушием военные верили в неизбежность войны. Но, придя к такому заключению, они перешли к дальнейшему воззрению, согласно которому Германия и ее австрийский союзник должны предвосхитить действия своих потенциальных противников, начав превентивную войну против России в выбранное ими время. Таково было собственное убеждение Вальдерзее, и он сумел выразить его с приводящим даже сегодня в замешательство хладнокровием. «Довольно много людей будет убито», – писал он в ноябре 1887 года{852}.

По мнению Бисмарка, военная теория превентивной войны граничила с легкомыслием. Как-то раз он сказал, что это похоже на самоубийство из-за страха смерти{853}. Его собственная политика руководствовалась желанием избежать войны или, если это было невозможно, отсрочить ее наступление как можно дольше{854}. В этом духе в последние месяцы 1887 года рейхсканцлер не только воздерживался от каких-либо угрожающих жестов в адрес России, но и принимал меры для предотвращения безрассудных действий со стороны Австрии. Через посла в Вене он дал понять, что договор, заключенный с Австрией в 1879 году, инструмент чисто оборонительный и Германия не будет обязана поддерживать Австрийскую империю, если это спровоцирует войну с Россией{855}.

Однако именно здесь Бисмарк обнаружил, что его политике противостоят военные. В то время как Вальдерзее в Берлине стремился употребить влияние Мольтке, чтобы убедить императора в необходимости немедленной войны против России{856}, и раздражал канцлера весьма нескромными замечаниями в адрес австрийского посла и военного атташе в Берлине{857}, германский атташе в Вене майор фон Дейне имел ряд конфиденциальных бесед с начальником австрийского штаба и императором Францем Иосифом. В этих беседах, как позднее признал Мольтке, Дейне «определенно позволил себе увлечься военным азартом»{858}. Он внес предложения относительно целесообразной переброски австрийских войск на восточных границах; он обсуждал возможность снятия ограничений на casus foederis (коллективную самооборону) в договоре 1879 года, и вообще у него сложилось впечатление, что в Берлине желали австро-германского нападения на Россию{859}.

Столкнувшись с очевидной попыткой Генерального штаба взять на себя руководство внешней политикой, Бисмарк отреагировал твердо и решительно. В безукоризненно составленном меморандуме в Вену в конце декабря он разубедил австрийцев в ложных надеждах. Он писал: «У меня не может не сложиться впечатление, что целью некоторых военных кругов в Вене является искажение нашего оборонительного союза… Обе стороны должны позаботиться о том, чтобы привилегия давать политические советы нашим монархам на самом деле не выскользнула из наших рук и не перешла к генеральным штабам».

Германия не собиралась брать на себя обязательство поддерживать нападение Австрии на Россию{860}. В то же время канцлер напомнил военачальникам в Берлине несколько простых истин, указав, что война была бы безрассудством ввиду ситуации в парламенте и надвигающейся смены правителя, и пригрозил умыть руки, сняв с себя ответственность за политику, если возникнут дополнительные помехи. К концу декабря и Мольтке, и Альбедиль, начальник Военного кабинета и один из ближайших соратников Вальдерзее, заверили Бисмарка, что не намерены вмешиваться в сферу его деятельности{861} и в военную кампанию. Направление политики находилось в полном беспорядке.

Хотя Бисмарк смог разрешить кризис без войны, он не забыл, что его трудности усугубила деятельность военного атташе в Вене. Помимо внушения Дейнсу о том, что он «перешел грань между политическими и военными соображениями»{862}, он воздержался от наказания. Но инцидент усилил его недоверие к институту атташе как таковому и заставил более бдительно относиться к злоупотреблениям должностью.

Для бдительности имелись веские причины. Несмотря на неудачу своих планов в 1887 году, Вальдерзее амбиций не оставил. Он был достаточно проницателен, чтобы выждать, пока не прояснится внутреннее положение, но, как только на трон взошел Вильгельм II, он возобновил наступление. Он не только продолжал поощрять военных атташе к обходу наложенного на них контроля{863}, но и стремился убедить молодого императора освободить атташе от подчинения их начальникам дипломатических миссий. Он утверждал, что существующим отношениям нет оправдания. С точки зрения способностей атташе превосходили дипломатов, у которых они служили. Как военные технократы, они были способны лучше оценивать реальность, чем их гражданские коллеги, и, сообщая в Берлин, они имели смелость отстаивать свои убеждения, тогда как дипломаты Бисмарка сообщали только то, что хотел слышать канцлер{864}.

Аргумент Вальдерзее был правдоподобным, хотя и не совсем честным. Действительно, к Бисмарку в дипломатическом корпусе относились с уважением, граничащим с благоговением, – Эйленбург говорит о «трепете страха при мысли о приближении Юпитера»{865}, – что, видимо, делало по крайней мере младших сотрудников службы чрезмерно осторожными в своих отчетах. Даже высокопоставленные дипломаты иногда чувствовали, что Берлин слишком сильно контролирует посольства за границей{866}. Но никто не мог честно обвинить «великих послов» последнего периода правления Бисмарка в том, что они заискивали перед канцлером. Ройсс, Швейниц, Гогенлоэ, Мюнстер, Хацфельдт и Радовиц были способными дипломатами и людьми с независимыми суждениями{867}, и ничто в их поведении не подтверждало выдвинутого начальником Генерального штаба обвинения.

Доводы Вальдерзее, однако, не остались без внимания Вильгельма II, который разделял убеждение генерала в превосходстве военной разведки над гражданской. В беседе с Вальдерзее в январе 1889 года император согласился, что для атташе следует что-то предпринять, но сказал, что в настоящее время предпочитает избегать конфликта с Бисмарком. В качестве временной меры он предложил распространить на другие посольства практику, которая долгое время применялась в Петербурге. Поскольку некоторые служащие в настоящее время за границей атташе были личными адъютантами императора, они могли иметь привилегию посылать отчеты непосредственно ему, не подавая их в министерство иностранных дел{868}. Вальдерзее это предложение с готовностью принял, впоследствии адъютанты Энгельбрехт в Риме и Дейне в Вене начали прямую переписку с императором, а Хюене в Париже отправлял доклады государю через канцелярию Вальдерзее{869}.

Бисмарк не замедлил обнаружить эти маневры и истолковать их как попытку начальника штаба создать «организованное политическое бюро, в котором большую роль играет переписка со всеми военными атташе»{870}. В последние годы он старался усилить контроль над атташе{871}, а уйдя со своего поста, он, видимо, передал преемнику свою озабоченность по поводу усиливающегося военного вторжения в дипломатическую сферу. Конечно, Каприви, хотя и был военным, оказался таким же непреклонным противником планов Вальдерзее, как и сам Бисмарк. В течение 1890 года он издал две циркулярные инструкции, предусматривавшие, что все отчеты военных атташе должны впредь тщательно проверяться начальниками миссий, и еще раз предписывал атташе оставить политику профессиональным дипломатам. Он подлил масла в огонь, объявив войну самым непокорным из военных дипломатов, и начал систематически отзывать корреспондентов Вальдерзее с должностей. Между 1890 и 1895 годами сменились атташе в Париже, Вене, Петербурге и Риме, а поскольку их защитник в 1891 году сам впал в немилость{872}, «система Вальдерзее» была безвозвратно разрушена.

Действия Каприви не положили и не могли рассчитывать положить конец историческому конфликту между военными информаторами, с одной стороны, и министерством иностранных дел и дипломатической службой – с другой. Руководители миссий по-прежнему с трудом сдерживали склонность своих атташе к политическим спекуляциям{873} и смущались другой деятельностью своих военных экспертов, как это было с графом Мюнстером в Париже, когда его атташе, не подчинившись особому запрету посла на шпионаж, втянул посольство в запутанное дело Дрейфуса{874}. Дипломатов в целом возмущало знание того, что их отчеты могли произвести меньшее впечатление на их императора, чем советы бывших атташе, которые после своих заграничных миссий были назначены в военную свиту Вильгельма{875}, и это недовольство иногда становилось источником ожесточенных трений между военными и гражданскими членами германских дипломатических миссий{876}. Тем не менее следует признать, что в целом военные атташе непосредственно в предвоенные годы подчинялись инструкциям Каприви и более добросовестно соблюдали рамки возложенной на них задачи, чем их коллеги из военно-морской службы. Это нетрудно объяснить. Генеральный штаб потерял интерес к грандиозным планам Вальдерзее по освобождению атташе, поскольку теперь всю свою энергию он сосредоточил на технических проблемах оперативного планирования.

Оперативное планирование от Мольтке до Шлиффена и его влияние на политику

С 1871 года эти проблемы обострились из-за географического положения Германии. На западе лежала Франция, страна, которая все еще возмущалась поражением от Германии и потерей провинций Эльзас и Лотарингия. На востоке находилась Россия, вечно неопределенная величина в международных делах. Еще в апреле 1871 года Мольтке-старший предупреждал, что немецко-русская дружба, закаленная в кампаниях против Наполеона и укрепленная тесными личными отношениями между двумя правящими домами, не может длиться вечно. «Между самими народами, – писал он, – существует безошибочная и взаимная антипатия веры и обычаев, а их материальные интересы противоречат друг другу». Возросшая мощь недавно объединенной Германии и тот факт, что традиционная вражда между Австрией и Пруссией сменялась растущей близостью, которая теперь была направлена на то, чтобы разрушить остатки дружбы с Россией. Конечно, это не обязательно означало, что Россия прибегнет к войне. Царская империя была еще отсталой страной с несовершенной администрацией, неорганизованными войсками и плохими коммуникациями. Вполне вероятно, что она будет воздерживаться от чего-либо столь опасного, как нападение на Германию, «если только не найдет союзника в Западной Европе». Но именно таким потенциальным союзником была Франция, и, объединись русские и французы и начнись война, стоящая перед Германией военная проблема была бы одним из точнейших расчетов{877}.

Как известно, проблема разделения Франции и России была главной заботой Бисмарка во время его пребывания на посту имперского канцлера, и он успешно справлялся с ней в течение двух десятилетий. Тем не менее, в особенности после 1878 года, имело место почти постоянное ухудшение русско-германских отношений, и задолго до окончательного разрыва связи между Берлином и Петербургом и франко-русского сближения в 1890-х годах германский Генеральный штаб строил планы на этот неблагополучный вариант.

Главная проблема, стоявшая перед штабными планировщиками, заключалась в том, должны ли в случае войны на два фронта главные силы Германии быть направлены против восточного или западного противника. В этом отношении взгляды Мольтке-старшего были гибкими, изменяясь по мере изменения политической ситуации в Европе. В 70-х годах XIX века, когда Франция еще страдала от политической и военной дезорганизации, вызванной недавней войной, Мольтке склонялся к мысли, что в начале большой войны главные силы Германии должны быть мобилизованы на западе. В меморандуме от 3 февраля 1877 года он утверждал, что решающее сражение против французских армий можно ожидать в течение трех недель после начала боевых действий, после чего немецкие войска могут быть выброшены на Вислинский фронт для кампании против русских{878}. Однако в течение двух лет Мольтке полностью изменил взгляды и писал: «Если нам придется вести две войны на расстоянии 150 миль друг от друга, то, по моему мнению, мы должны задействовать на западе огромные преимущества, которые дают Рейн и наши мощные укрепления для обороны, и задействовать все боевые силы, которые не являются абсолютно необходимыми [на западе] для внушительного наступления на восток»{879}.

На этот фундаментальный сдвиг в стратегическом мышлении Мольтке повлияло прежде всего быстрое военное возрождение Франции в конце 1870-х годов и усиление укреплений вокруг Парижа и вдоль восточных границ. С 1871 года Мольтке все больше опасался возрождения Франции{880}, и у него не было иллюзий относительно усилий и продолжительности периода, которые потребуются для того, чтобы после ее перевооружения нанести ей новое поражение. «Мы уже узнали, – писал он в 1871 году, – как трудно закончить даже самую победоносную войну против Франции»{881}. В 1877 году, хотя он полагал возможным рассчитывать на генеральное сражение против основных французских сил вскоре после начала войны, он специально предостерег от последующей попытки поставить Францию на колени, утверждая, что «надо предоставить дипломатии определять, может ли она достичь для нас мира от этой одной стороны, пусть даже на основе довоенной ситуации»{882}. К 1879 году он, кажется, разуверился даже в этом методе навязывания быстрого решения.

С другой стороны, начальник штаба считал, что шансы в относительно короткий промежуток времени выбить из войны русских были неплохими, при условии что война Германии против России рассматривалась как одна из ограниченных целей. Учитывая размеры России, стратегия уничтожения (Vernichtungsstrategie) обещала еще менее благоприятные результаты, чем во Франции, и любая попытка ее реализации, вероятно, выродилась бы в наступление в пустоту{883}. Однако серия ударов молотом по русским армиям в западных провинциях вместе с систематической попыткой поощрения восстания среди таких подчиненных народов, как поляки{884}, безнадежно дезорганизовала бы военные усилия России. В этих обстоятельствах русское правительство, вероятно, согласилось бы на переговоры, особенно если бы немцы предложили разумные условия. Не было никаких причин, почему бы им этого не сделать, ибо, как сказал однажды Мольтке, «у русских… нет решительно ничего, что можно было бы у них взять после самой успешной войны, золота у них нет, а земля нам не нужна»{885}. Таким образом, по мнению начальника штаба, «мы не были бы заинтересованы в том, чтобы после победы в Царстве Польском продвигаться вглубь России, но это позволило бы нам отправить большую часть наших армий к Рейну по наиболее подходящим для этой цели железнодорожным путям»{886}.

Заключение Двойственного союза 1879 года, гарантировавшего Германии активную помощь Австрии в случае нападения на нее России, заметных изменений в планы Мольтке на войну на два фронта не внесло. Присоединение Австрии увеличило шансы на успех на востоке, но не настолько, чтобы можно было изменить распределение войск по двум фронтам. В меморандумах от января 1880 года и в последующих планах, составленных в последние годы жизни, Мольтке продолжал мыслить в категориях операции сдерживания на западе, пока не удастся добиться решения на востоке, и был готов рассмотреть первоначальные неудачи и даже потерю левого берега Рейна ради достижения целей восточной кампании{887}.

Насколько эффективной оказалась бы эта стратегия в случае войны, нам неизвестно. Однако можно с некоторой уверенностью сказать, что планы Мольтке свидетельствуют не только о самом тщательном учете технических аспектов военного положения Германии, но и о понимании политических факторов, связанных с войной, – внутренних условий противостоящих Германии стран и роли дипломатии в уничтожении вражеской коалиции. Мольтке обладал настоящей политической проницательностью, и, кроме того, он – несмотря на свои разногласия с Бисмарком во время войн периода объединения – без колебаний информировал канцлера о своих оперативных планах{888}.

Этого понимания политических факторов, которые необходимо учитывать при планировании, явно недоставало в работе его величайшего преемника, графа Альфреда фон Шлиффена.

Шлиффен, ставший начальником Генерального штаба в 1891 году после недолгого пребывания в должности Вальдерзее, не обладал ни философской широтой, ни разнообразием интересов, характерных для мышления Мольтке. Он был простым и профессиональным солдатом, полностью поглощенным своим занятием и невосприимчивым ко всему, что лежало за его пределами. Возможно, о растущей узости взглядов в Генеральном штабе свидетельствует тот факт, что именно эта черта Шлиффена неизбежно производила столь глубокое впечатление на тех, кто с ним работал. Генерал фон Куль, называвший Шлиффена «самой впечатляющей личностью, с которой мне приходилось общаться за свою долгую службу», с восхищением описывает поездку штаба, во время которой адъютант привлек внимание начальника штаба к красотам долины реки Прегель. «Незначительное препятствие», – сказал Шлиффен, отсекая то, что явно показалось ему угрожающе непрофессиональным ходом мыслей{889}. Начальник штаба, к сожалению, был способен исключить из своего мышления очень много важных моментов. Как и многие солдаты впоследствии, он гордился тем, что совершенно «аполитичен», забывая мудрое изречение Клаузевица о том, что «у войны, по общему признанию, есть своя грамматика, но не своя логика», которую призвана обеспечить политика. Немногие объективные критики стали бы отрицать, что Шлиффен был превосходным грамматиком, но этого, к сожалению, было недостаточно.

Благодаря имевшему место в 1890-х годах развороту союзов, Шлиффен был убежден в неизбежности войны на два фронта, которая привлекала так много внимания Мольтке. Когда это произошло, он полагал – как и Мольтке, – что «Германия [будет иметь] преимущество нахождения между Францией и Россией и разделения этих союзников… Поэтому Германия должна стремиться, во-первых, уничтожить одного из союзников, в то время как другой остается сдерживаемым, но затем, когда один противник побежден, он должен, используя свои железные дороги, обеспечить [нам] численное превосходство на другом театре военных действий, что также уничтожит другого врага»{890}. В чем Шлиффен разошелся с Мольтке, так это в вопросе о том, куда следует направить первоначальный удар, поскольку считал, что тот должен быть нанесен по Франции.

Опубликованные к настоящему времени материалы не проясняют, на каком этапе Шлиффен пришел к такому заключению{891}. Вероятно, на него произвело впечатление строительство в конце века новых русских укреплений в районе Ивангорода, Брест-Литовска, Ковно и Варшавы. Эта так называемая Наревская линия преграждала тот самый район, где Мольтке планировал свой главный удар{892}. Более того, значительное улучшение сети русских железных дорог, видимо, указывало на то, что царские армии могут быстрее получить подкрепления, чем это было возможно во времена Мольтке. Эти факты свидетельствовали против возможности быстрой победы на востоке, а затяжную войну на истощение вести Шлиффен не хотел.

В то же время начальник штаба был серьезнее любого из своих непосредственных предшественников обеспокоен опасностью французского наступления. У него не было уверенности Мольтке в возможности выправить первоначальный отход на западе контрнаступлением на внутренние операционные линии, поскольку он чувствовал, что одновременное наступление французов в Лотарингии и через Люксембург в Бельгии лишит его необходимого пространства для подобных маневров{893}. Чтобы избежать этой опасности, Шлиффен начиная с 1892 года начал мыслить в категориях первоначального наступления на западе.

Здесь он тоже столкнулся с серьезными трудностями. Если бы французские войска предпочли остаться за своими укреплениями, немецкие армии могли истощить силы в затратных лобовых атаках и, даже добившись, в конце концов, успеха, вряд ли могли надеяться успеть помешать русским захватить Восточную Пруссию. Следовательно, «нападение немцев на французские крепости не кажется целесообразным в войне на два фронта», поскольку требовалось «настоящее решающее сражение, Сольферино ничего нам не даст, должны быть Седан или, по крайней мере, Кёниггрец»{894}.

Упоминание двух последних сражений имеет большое значение. Кёниггрец был несовершенным, Седан – совершенным сражением на окружение, и, как только Шлиффен отдал приоритет наступлению на запад, он думал исключительно об окружении. Под влиянием описания Гансом Дельбрюком в «Истории военного искусства» битвы при Каннах он действительно убедил себя, что высшим достижением стратегии является сокрушительная атака во фланг и тыл врага, которая позволила Ганнибалу в этой битве уничтожить численно превосходящую римскую армию. Повторить Канны, считал Шлиффен, всегда было целью великих полководцев прошлого{895}, и немцы должны стремиться повторить Канны в своей войне против Франции.

Однако единственным способом этого добиться было нанести удар по нейтральным странам, который отделил бы левый фланг французов от немецких войск, и Шлиффена неумолимо влекло к принятию этого средства для достижения цели. Между 1897 и 1905 годами он разработал план, в наиболее полной форме предусматривавший масштабный маневр окружения, в ходе которого основная часть германских сил на западе, развернувшись у Меца и Страсбурга, проходила через Люксембург и Бельгию во французский тыл, форсировала Сену в нижнем течении, а затем, повернув на восток, прижимала разбитые французские силы к их крепостям и швейцарской границе{896}.

Чтобы обеспечить этот результат, Шлиффен был готов пойти на большой риск. Чтобы немецкое правое крыло располагало силой, необходимой для того, чтобы прорваться через Бельгию и Северную Францию в течение шести недель, он настаивал, чтобы оно было примерно в семь раз сильнее левого крыла, обязанностью которого было удержаться в Эльзасе. Это давало французам возможность форсировать верхний Рейн и пройти в Южную Германию. Такое наступление, однако, вряд ли могло бы привести к решающим результатам, поскольку оно вывело бы войска из критически важного района Северной Франции и тем самым облегчило бы главное наступление немцев. Шлиффен рассчитывал, что его правое крыло приобретет импульс, который доставит его к Абвилю и побережью Ла-Манша на тридцать первый день после мобилизации. Как только это будет достигнуто, французы, неспособные теперь обойти противника с фланга, окажутся в опасном положении{897}.

Смелость этой концепции не может не вызывать невольное восхищение, и, возможно, верно, что, если бы этот план был осуществлен в 1914 году в своем первоначальном виде и под руководством энергичного и упорного главнокомандующего, он достиг бы ошеломляющего первоначального успеха{898}. А что потом? Был бы этот успех настолько решающим, что французам пришлось бы сдаться? «Вы не можете унести вооруженную силу великой державы, как кота в мешке», – сказал, как говорят, один высокопоставленный генерал немецкой армии о плане Шлиффена{899}. Война 1870–1871 годов уже продемонстрировала, что воля к сопротивлению и способность создавать новые армии могут выдержать самые сокрушительные первые поражения. Не было никаких гарантий, что нечто подобное больше не повторится.

И даже если Франция сдастся, что насчет союзников Франции? Уже в 1905 году была вероятность, что Францию поддержит не только Россия, но и Великобритания. И все же Шлиффен, похоже, мало задумывался о последствиях участия Великобритании в будущей войне{900}. Он, видимо, разделял распространенное мнение о том, что Англия не способна послать на континент больше, чем символические силы{901}, и его оперативные планы основывались на предположении, что полное поражение Франции убедит британцев заключить мир{902}. К такому выводу могло привести только самое глубокое игнорирование уроков британской истории. Вполне вероятно, что, даже если бы британцы были вынуждены покинуть континент, они продолжали бы сражаться, и будущие операции Шлиффена против России были бы серьезно затруднены не только морскими атаками на немецкую торговлю и промышленность{903}, но и постоянной угрозой возобновления вторжения на западе.

Неспособность Шлиффена глубоко рассмотреть эти вопросы проистекала, возможно, из его убеждения, что в современных условиях ни одно государство не может допустить длительной войны. Мольтке однажды мрачно предсказал, что следующая война продлится семь лет, а может быть, и тридцать. Шлиффен, однако, считал, что такие затяжные конфликты невозможны «в эпоху, когда существование государств основано на непрерывном развитии торговли и коммерции… Стратегия истощения (Ermattungsstrategie) невозможна, когда содержание миллионов требует затрат миллиардов»{904}. Полагая это, ему было легко заключить, что сражение, разгромившее основную массу организованных сил одного из его противников в первые месяцы войны, сломает его волю и волю его союзников к дальнейшему сопротивлению. Но сам этот вывод выдавал опасную ограниченность Шлиффена как стратега. Загипнотизированный видениями великих Канн, он игнорировал не только демографические, технологические и промышленные факторы, влияющие на военные усилия великих держав в современную эпоху, но и политические и психологические силы, способные заставить народы сражаться даже в безнадежном положении.

Невозможно также утверждать, что, несмотря на эти слабости, план Шлиффена был единственным возможным военным решением для Германии, чье международное положение было безнадежным и чьи враги обладали превосходящей силой, которую они были полны решимости задействовать против нее. Шлиффен, кажется, всегда считал, что война против Франции и России неизбежна, и к 1905 году он, видимо, смирился с перспективой того, что Великобритания присоединится к франко-русскому делу. Тем не менее, когда он в 1891 году стал начальником штаба, Россия еще не была безнадежно отчуждена от Германии, а отношения между Великобританией и Германией были гораздо сердечнее, чем отношения между Великобританией и Францией. То, что дипломатические установки Европы изменились не в пользу Германии, было связано с характером внешней политики Вильгельма{905} и, в частности, с такими вещами, как новый империализм в Африке и на Дальнем Востоке, исключительные тарифы на русское зерно, военно-морская программа{906}, Багдадская железнодорожная схема{907} и провокационное поощрение буров в Южной Африке{908}. Все эти новеллы в политике произошли во время пребывания Шлиффена на посту начальника штаба. Предположительно он был о них проинформирован, поскольку был близко связан с Гольштейном в министерстве иностранных дел и имел привилегию читать депеши и другие бумаги в личном кабинете этого чиновника{909}. Он не мог не знать об их влиянии на охлаждение соседей к Германии и, таким образом, на угрозу ее безопасности. Тем не менее, несмотря на свое положение главного военного советника короны, он оставался столь же терпимым к недостаткам внешней политики Вильгельма{910}, как и к вопиющим ошибкам, допущенным императором в тех случаях, когда он принимал на себя командование армией{911}. Даже военно-морская программа, которая не имела логического отношения к стратегическим планам Шлиффена на будущую войну и поэтому представляла собой неразумную трату сил и денег, не вызвала сопротивления с его стороны{912}. Трудно решить, была ли его слепота к политическим реалиям или его убежденность в том, что критика ослабит авторитет короны, более мощной силой, побудившей его к этому молчанию. Но если завершенный план Шлиффена следует охарактеризовать как «проект отчаяния в ситуации, ставшей безнадежной»{913}, то следует добавить, что сам Шлиффен, неспособностью возражать против ошибочных политических ходов, частично был ответствен за опасности положения Германии.

В одном знаменательном случае, когда Шлиффен все-таки вмешался в политический, по сути, вопрос, он выступил не поборником благоразумной и мирной дипломатии, а – весьма сходно со своим предшественником Вальдерзее – сторонником превентивной войны. Это было в 1905 году, когда он поддерживал и поощрял опасную политику Гольштейна во время первого марокканского кризиса.

В 1905 году французское правительство взялось распространить контроль на Марокко. Для Гольштейна и Шлиффена эта акция предоставила идеальную возможность исправить неудачи последних пятнадцати лет и устранить будущие угрозы безопасности Германии. Франция, по крайней мере на тот момент, не могла рассчитывать на сильную поддержку друзей. Русские вели катастрофическую войну на Дальнем Востоке и были парализованы революцией в тылу. Британская армия была ослаблена и дезорганизована длительной войной в Южной Африке, и британское правительство, вероятно, не захотело бы, несмотря на соглашение 1904 года с Францией, вступать в континентальный конфликт ради своего нового партнера. Дипломатическая кампания против французской политики в Марокко, если бы она была энергичной и бескомпромиссной, могла бы, как полагали Гольштейн и Шлиффен, создать ситуацию, когда Франции пришлось бы сражаться из соображений престижа и общественного мнения, а подобная война, даже если бы Британия оказала всю возможную помощь, вскоре закончилась бы победой Германии.

Канцлер Германии в 1905 году Бернхард фон Бюлов позже намеренно отрицал, что Шлиффен «рекомендовал превентивную войну в любом случае или когда-либо пытался спровоцировать войну»{914}. Возможно, в самом строгом смысле слова Бюлов прав. Тем не менее несомненно, что Шлиффен в 1905 году был настроен воинственно. Он работал над декабрьским меморандумом, который был наиболее полной формулировкой его планов окружения и разгрома французских войск в случае войны, и естественно, что у него должно было возникнуть искушение реализовать эти планы, пока русские бессильны{915}.

Вильгельм Грёнер, в 1905 году один из младших сотрудников Генерального штаба, писал, что Шлиффен считал необходимым установить «безопасность имперской континентальной державы, которой, по его представлению, угрожал англо-французский союз, поддерживаемый Россией». Исходя из этого Шлиффен чувствовал также, что в 1905 году Германии предоставлялась возможность освободиться и, если ее упустить, она может больше не повториться{916}. То, что он приветствовал бы войну, не было секретом для армии, и его чувства, если на то пошло, разделяли другие высокопоставленные офицеры, включая военного министра фон Эйнема{917}.

Если Шлиффен не навязывал Бюлову свою политику, то просто потому, что чувствовал, что ему это не нужно. Он мог положиться на Гольштейна, с которым на протяжении всего этого периода был в самых тесных контактах, чтобы сделать войну неизбежной, умело используя ситуацию, созданную действиями французов{918}. И Гольштейну это почти удалось. Он был движущей силой визита императора в конце марта в Танжер{919}, и кампании запугивания, приведшей к отставке французского министра иностранных дел Делькасса 5 июня{920}, и отказа вести прямые переговоры с Францией по марокканским делам, и настаивании на международной конференции, которая должна была создать новые возможности для провокаций{921}. Он также стоял за мрачной директивой от декабря 1905 года начальнику службы печати министерства иностранных дел Германии, которая, по-видимому, предназначалась для подготовки общественного мнения к войне и гласила: «Я боюсь, что на конференции в Альхесирасе со стороны французов возникнет тенденция, возможно поощряемая Англией, но, во всяком случае, не встречающая ее противодействия, поставить Германию в положение, в котором у нее будет только выбор между тяжелой потерей престижа в мире или вооруженным конфликтом. Такого конфликта весной ждут здесь многие и многие желают»{922}.

Даже если бы у нас не было показаний людей, которые в последующие годы обсуждали марокканское дело с Гольштейном и которые подтвердили свою веру в то, что Гольштейн в 1905 году работал на войну{923}, самой последовательности этих событий было бы достаточно, чтобы доказать, что это так.

Однако схема не сработала. Бюлов в своей обычной легкомысленной манере следовал совету Гольштейна до самого конца 1905 года, когда кризис достиг апогея, но делал он это, видимо, единственно потому, что считал опасную немецкую тактику способом обманом заставить французов пойти на большие уступки и развал англо-французского союза. Когда блеф не сработал и Германия встала – как и ожидал Гольштейн – перед выбором между войной и дипломатическим поражением, канцлер выбрал последний вариант. Затем он обрушил свой гнев на своего советника. Долгая карьера Гольштейна в министерстве иностранных дел подошла к концу, а вместе с ним пал Шлиффен.

В случае с начальником штаба в качестве причины отставки была указана авария при езде на велосипеде, но в умах армейской иерархии не было сомнений, что это исключительно для сохранения приличий. Объявив об отставке Шлиффена своим генералам в январе 1906 года, Вильгельм II в несвойственной ему манере добавил: «Марокканский вопрос вызвал величайшее напряжение в Германии, а также в армии. Однако я говорю вам, что я никогда не буду вести войну ради Марокко. Говоря это, я полагаюсь на ваше благоразумие, и это не должно покидать эту комнату»{924}.

Главным результатом проводимой Германией во время первого марокканского кризиса политики было укрепление англо-французского согласия, и не случайно первые англофранцузские штабные переговоры были проведены в 1905 году. В течение четырнадцати лет размышлений о проблемах военной безопасности Германии Шлиффен не предпринял никаких усилий для облегчения этих проблем, не призывал императора к политике осторожности и осмотрительности, а в конце этого периода своей ролью в марокканском деле помог сделать военное положение своей страны более ненадежным, чем когда-либо с момента своего вступления в должность.

За пропаганду в 1905 году превентивной войны самый одаренный преемник Мольтке лишился поста, однако его влияние сохранялось, поскольку его знаменитый генеральный план с некоторыми более поздними изменениями был принят его преемником. Как показала история следующих девяти лет, наследие это оказалось не самым счастливым.

Политические последствия плана Шлиффена при Мольтке-младшем, 1906-1914

Много было написано о технических изменениях, внесенных в план Шлиффена между 1906 и 1914 годами, – о перегруппировке сил и переопределении задач левого фланга армии вторжения во Францию, что привело к ослаблению ударной силы того правого фланга, на который Шлиффен возлагал такие большие надежды{925}. Эти изменения, несомненно, были важны, но не должны нас здесь интересовать. При обсуждении роли армии во внешней политике Германии до 1914 года они менее значимы, чем тот факт, что после ухода Шлиффена основная концепция плана была германскими военачальниками безоговорочно принята. И именно это сохранение плана способствовало наступлению войны и сделало неизбежным то, что, когда она начнется, Германии придется вести ее с огромными политическими потерями.

Несомненно, шансы на войну значительно увеличились вследствие влияния, которое план Шлиффена оказал на отношения Германии с Австрией, поскольку, в конечном счете, он сделал Германию более зависимой, чем раньше, от этой державы и ослабил ее способность сдерживать опасные агрессивные тенденции австрийской политики.

Основной причиной подобного развития событий был тот факт, что отказ Шлиффена от оперативных планов восточной войны Мольтке – Вальдерзее и недостаточная вежливость, которую он продемонстрировал по отношению к союзнику Германии, встревожили и разозлили австрийцев. Придя к власти, начальник немецкого штаба в письме к своему австрийскому коллеге фельдцейхмейстеру Беку заявил о своем намерении продолжать линию Мольтке{926}. Тем не менее в отличие от Мольтке, он с самого начала не выказал ни малейшей готовности обращаться с австрийцами как с равными и как в первых беседах с Беком, как и в последующих с австрийским военным атташе хранил вызывающую раздражение молчаливость{927}. Только почти год спустя он сделал австрийцам некие предложения по обмену мнениями по стратегическим вопросам и лишь в конце 1892 года довольно небрежно сообщил им, что рассматривает возможность в случае войны переноса главных усилий Германии с востока на запад{928}. Это изменение, очевидно, требовало пересмотра всех предыдущих планов восточной кампании, и австрийцы, вполне естественно, ожидали, что это будет сделано в сотрудничестве с союзником. Однако им было очень трудно убедить Шлиффена заняться чем-либо, что можно было бы назвать совместным планированием. Начальник немецкого штаба подолгу не связывался с Веной, а если и вносил предложения, то делал это резко и без особого учета австрийской точки зрения{929}. В Вене это вызвало недовольство, и оно усиливалось и становилось все более открытым по мере того, как углублялась озабоченность Шлиффена Западом. Австрийские офицеры ворчали, что, если Германия намеревается оставить Австрию в беде, она узнает, что в эту игру могут играть двое{930}.

Самого Шлиффена, похоже, настроения в Вене не волновали, однако к концу его пребывании в должности они начали тревожить в Берлине других. Вследствие ошибок политики Вильгельма к 1906 году у Германии было мало друзей. Когда Франция и Великобритания примирились, русские связи с Парижем стали теснее, чем когда-либо, а итальянцы проявляли тенденцию дрейфовать в том же направлении, партнерство с Австрией приобрело новое значение. Ведь между Германией и полной изоляцией стояла только Австрия.

Эта мысль, наверное, произвела глубокое впечатление на нового начальника германского Генерального штаба Мольтке-младшего. Этот офицер не обладал ни стратегическими способностями, ни хладнокровием, свойственным его прославленному дяде{931}. Человек эмоциональный, подверженный сильным сомнениям в своих способностях{932}, он был скорее эпигоном, нежели оригинальным мыслителем, и принял основные положения военных планов своего предшественника. Однако в то же время он признавал незаменимую роль, которую призвана сыграть в их реализации Австрия, и его пугала возможность ее отказа от этой роли. Поэтому он считал, что необходимо возместить нанесенный Шлиффеном ущерб, даже если Германии, чтобы убедить Австрию в лояльности, придется взять перед ней новые обязательства.

В данных обстоятельствах это было сопряжено с большими рисками. После 1906 года самыми влиятельными людьми в австрийской политике были министр иностранных дел Эренталь, за ним на этом посту последовал граф Берхтольд, а преемником Бека на посту начальника штаба стал Конрад фон Хетцендорф. Все трое были сторонниками экспансионистской политики на Балканах и возможного устранения Сербии как угрозы их замыслам, и эта политика почти наверняка должна будет вызвать сопротивление России{933}. Они стремились получить от Германии обещание поддержки в случае войны, и желание Мольтке улучшить австро-германские военные отношения сыграло им на руку.

В январе 1909 года, ссылаясь на волнения в Сербии, продолжавшиеся после аннексии Боснии Австрией в предыдущем году, фельдмаршал Конрад написал Мольтке длинное письмо. Он утверждал, что существует большая вероятность австро-сербской войны и австрийской оккупации Сербии в недалеком будущем. Если бы Россия в таком случае вмешалась, он предполагал, что Германия «в соответствии с договором 1879 года» присоединится к Австрии. Но поскольку Франция тоже могла вступить в войну или Германия могла почувствовать себя обязанной напасть на Францию, чтобы предотвратить последующее нападение на ее собственный тыл, Австрии было необходимо знать, куда Германия намеревается направить основные усилия, поскольку это влияло на ее собственные планы{934}.

На это двусмысленное послание Мольтке ответил 21 января. Он не пытался отвергнуть его основные предположения или потребовать более четкого изложения австрийских намерений. Вместо этого он полностью принял идею о том, что Австрия может счесть необходимым вторгнуться в Сербию. И на этом он не остановился. Если она вторгнется, написал он, и если Россия вмешается, «для Германии это станет обязательством коллективной самообороны (casus foederis)». Как только Россия начнет мобилизацию, Германия соберет все свои воинские подразделения{935}.

Трудно переоценить важность этого заявления, поскольку оно в самом прямом смысле означало признание того, что Австрия имеет право рассчитывать на поддержку Германии даже в войне, вызванной ее собственной провокацией. Безусловно, это была интерпретация договора 1879 года, которую автор этого документа категорически отверг. Бисмарк всегда настаивал на том, что Двойственный союз был строго оборонительным соглашением. В январе 1887 года он отрицал, что договор требует или может требовать от одной из подписавших сторон подчинения своей политики другой стороне или предоставления своих сил полностью в распоряжение другой стороны, поскольку «существуют специфически австрийские интересы, за которые мы не можем нести обязательства, а есть исключительно германские интересы, за которые не может нести обязательства Австрия». А в декабре 1887 года, в разгар болгарского кризиса, он недвусмысленно заявил в инструкции Вене, «что, дабы не отменять четкого разграничения, существующего в настоящее время в отношении casus foederis, мы не должны поощрять тенденции, по которым австрийцы склонны отдавать вооруженные силы Германии ради венгерских и католических амбиций на Балканах… Для нас балканские вопросы ни в коем случае не могут быть поводом для войны»{936}.

Мольтке категорически проигнорировал это предупреждение и фактически превратил договор 1879 года из инструмента оборонительного в наступательный{937}. Тем самым он отдал свою страну на милость венских авантюристов. Конрад считал обещания Мольтке «обязывающими письменными соглашениями»{938}, и он и те, кто думал так же, как и он, были вдохновлены продолжать свой роковой курс на Балканах.

Однако в том же письме от 21 января Мольтке сделал и другие заслуживающие внимания заявления. Он писал, что в случае немецкой мобилизации, вызванной действиями России, Франция вряд ли сможет воздержаться от принятия подобных мер. Надо полагать, что у Франции был какой-то договор на случай русско-германской войны и, во всяком случае, «две мобилизованные армии, подобные германской и французской, не смогут стоять бок о бок, не прибегая к войне… Поэтому я считаю, что Германия, когда она мобилизуется против России, также должна рассчитывать на войну с Францией»{939}. Если это так, то основная часть германских сил должна быть направлена с самого начала против Франции. Однако здесь можно было ожидать быстрого решения – похоже, из последующих обменов мнениями Конрад предположил, что Мольтке рассчитывал на войну с Францией, которая продлится всего четыре недели{940}, – и когда она будет позади, немецкие армии могут быть переброшены на Восточный фронт{941}.

Таким образом, в тот самый момент, когда Мольтке брал на себя увеличивающие вероятность войны с Россией обязательства перед Австрией, он настаивал на том, что война должна вестись в соответствии с рецептом Шлиффена, то есть начаться с нападения Германии на Францию. И по-видимому, это должно было соответствовать действительности независимо от позиции Франции или общей политической ситуации на Западе в то время, когда произошел взрыв на Балканах. Ничто не могло бы лучше проиллюстрировать негибкость мышления в немецком Генеральном штабе до 1914 года или опасный путь, на который его завела его сохраняющаяся вера в план Шлиффена{942}.

Мольтке, конечно, отправил свое письмо не только по собственной инициативе. Он сообщил Конраду, что его содержание было сообщено императору и канцлеру Бюлову{943}. Этот факт, однако, не может облегчить огромную ответственность, которую он должен нести за этот критический поворот в немецкой политике. Он ведь был военным экспертом. В его распоряжении были факты, указывавшие на то, что немецкая и австрийская армии вполне могут оказаться в численном невыгодном положении в войне на два фронта; и заботившегося о благополучии своей страны человека эти факты должны были побудить к осторожности. Тем не менее, хотя он открыто выражал ужас перед войной, он не возражал против того, чтобы предпринять шаг, приведший к конфликту европейского масштаба.

Позиция начальника штаба может быть частично объяснена его фатализмом, который он иногда открыто выражал{944}. И в этом он был не одинок, поскольку многие высшие офицеры немецкой армии были убеждены, что война – всего лишь вопрос времени. Поэтому для них было естественным утверждать – как утверждал генерал фон Эйзенхарт-Рот во время маневров 1913 года, – что давнее предостережение Бисмарка против превентивной войны устарело{945}, и реалистичнее предположить, что Франция и Россия – это непримиримые враги Германии, а потому воспользоваться первой же благоприятной возможностью, чтобы разобраться с ними до того, как их быстрое перевооружение поставит под угрозу точные расчеты Шлиффена. После второго марокканского кризиса военные резко осудили политику, не позволившую в то время вспыхнуть войне{946}, а в 1912 году один американский политик слышал, как группа генералов в Силезии обвиняла императора в том, что он сделал Германию посмешищем в 1905 году ив 1911 году, добавляя, что не позволят ему сделать это снова{947}. Настроения армии не могли не повлиять на Вильгельма II. В 1913 году французский посол отмечал, что «нетерпение солдат» все больше овладевает разумом [императора]{948}, а в ноябре того же года Вильгельм сказал бельгийскому королю, что война с Францией была неизбежна, и ее решительно поддержал его начальник штаба, сказавший: «На этот раз мы должны с ними покончить!»{949}

Та же тенденция присутствовала в военном мышлении и в 1887 году, но тогда Бисмарк решительно не позволял ей влиять на ход политики. Трагедия Германии заключалась в том, что человек, занимавший высшую гражданскую должность в последние годы мира, не имел ничего общего с решимостью Бисмарка удерживать солдат в пределах их надлежащей сферы. В мемуарах Бетман-Гольвег признается, что прислушивался к военным советникам всякий раз, когда рассматривались вопросы безопасности Германии{950}, а это, в конце концов, означало, что великое решение 1914 года было принято солдатами.

История кризиса 1914 года рассказывалась так часто, что здесь ее следует лишь слегка коснуться. Следует подчеркнуть два момента: во-первых, Мольтке не только выполнил обещание 1909 года, но и призвал австрийцев предпринять шаги, которые сделали бы это необходимым, а во-вторых – что он был настолько твердо привержен плану Шлиффена, что нарушил все законы здравого смысла, чтобы обеспечить его беспрепятственное применение.

В первые дни после убийства в Сараево как гражданские, так и военные власти Германии были едины во мнении, что австрийское правительство должно принять решительные меры против сербов. 5 июля император встретился с канцлером, заместителем государственного секретаря по иностранным делам, военным министром фон Фалькенхайном, главой Военного кабинета фон Линкером и генерал-адъютантом фон Плессеном. Он прочитал им письмо от императора Австрии и меморандум с Бальплац; в обоих ясно давалось понять, что австрийцы обдумывают объявление войны и желают, прежде чем они предпримут этот шаг, заручиться поддержкой Германии. Все участники Кронрата согласились с тем, что их следует поощрять к действиям и в случае российской интервенции Германия должна прийти на помощь Австрии{951}.

Соглашаясь с этим решением, Бетман-Гольвег, вероятно, был покорен аргументами, выдвинутыми в доказательство того, что ни Россия, ни Франция на самом деле не будут вмешиваться в австро-сербский конфликт. Когда в последующие недели – и в особенности после предъявления австрийского ультиматума Сербии – стало очевидным, что бедственное положение Сербии не оставит русское правительство равнодушным, позиция Бетмана изменилась, и он отчаянно пытался найти какой-нибудь способ достижения мирного решения балканской проблемы{952}. Для военных, напротив, после того как обещание было дано Австрии, пути назад уже не было, а грозные известия из Петербурга лишь убедили их, что от переговоров теперь ничего нельзя ожидать и что важнее принять меры, необходимые для обеспечения успеха их военного плана{953}. В их глазах решающим фактором, казалось, являлось время. Они были достаточно уверены, что, даже если Россия начнет мобилизацию своих сил раньше, чем Германия, у них не будет особых проблем с тем, чтобы наверстать упущенное благодаря превосходному графику их мобилизации. Но можно ли то же самое сказать об австрийцах, которым в случае войны придется удерживать Галицийский фронт? Когда 29 июля до Берлина дошло известие о мерах частичной русской мобилизации, Мольтке и Фалькенхайн позволили Бетману убедить себя, что подобные меры для Германии еще не нужны{954}. Однако на следующий день тревога начальника штаба относительно Австрии привела его к шагу, который прямо противоречил политике Бетмана и сделал войну практически неизбежной.

Не делая никаких попыток сообщить об этом императору или канцлеру, Мольтке вечером 30 июля отправил телеграмму фельдмаршалу Конраду, призывая его немедленно мобилизовать свои силы против России. Согласно дополнительной телеграмме военного атташе в Берлине{955}: «Мольтке сказал, что считает ситуацию критической, если австро-венгерская монархия немедленно не мобилизуется против России. Повод для контрмер предоставлен российской декларацией… [Австрия должна] отвергнуть обновленное предложение Англии о поддержании мира. Для выживания Австро-Венгрии борьба до победы в европейской войне является единственным средством. Германия пойдет с ней безоговорочно».

Упоминание Англии было ссылкой на стремление Грея найти основу для прямых переговоров между Австрией и Россией, усилие, которое поддерживал Бетман. Канцлер действительно оказывал в Вене все возможное давление, чтобы заставить австрийцев рассмотреть это решение. Когда они получили совет Мольтке не обращать внимания на усилия Бетмана, австрийцы, вполне естественно, задались вопросом, кто в Берлине обладает реальной властью. Однако колебались они недолго и в полдень 31 июля последовали совету Мольтке и приказали провести полную мобилизацию против России{956}.

Одновременно германское правительство направило в Петербург ультиматум и, не получив ответа, 1 августа объявило войну России. Этот шаг, который даже некоторые военные сочли ненужным и опрометчивым, был, видимо, прежде всего вызван настоянием Мольтке, который к этому времени заменил канцлера во всем, кроме имени{957}. Вероятно, начальник штаба очень мало времени потратил на взвешивание политических преимуществ и недостатков объявления войны России. Его мысли были теперь сосредоточены почти исключительно на Западе, поскольку план Шлиффена, как мы видели, требовал нападения Германии на Францию. Необходимые для этого приготовления были сделаны, и уже 26 июля – за два дня до начала войны в Сербии – начальник штаба составил ноту бельгийскому правительству с требованием свободного прохода немецких войск.

К ужасу Мольтке, император и канцлер все еще сомневались в целесообразности нападения на Францию, и их сомнения были подкреплены телеграммой посла в Лондоне от 1 августа, в которой выражалось мнение, что, если Германия воздержится от нападения на Францию, Великобритания останется нейтральной. Мнение посла, основанное на ошибочной интерпретации некоторых замечаний сэра Уильяма Тиррелла, было необоснованным, тем не менее поучительно его воздействие на Мольтке. Начальник штаба объяснил своему венценосному господину, что в такой поздний срок невозможно изменить военные планы Германии и организовать первоначальный штурм на востоке, поскольку это приведет к катастрофе{958}. Бетман и император не нашли на это ответа и уступили, хотя Вильгельм проворчал: «Ваш дядя дал бы мне другой ответ»{959}. В Париж уже был отправлен ультиматум, нота бельгийскому правительству была доставлена. Когда оба были отвергнуты, Германия объявила войну Франции, и началось вторжение в Бельгию.

Исследователя немецкой политики лета 1914 года не может не поразить тот факт, что ключевые решения принимали военные и, принимая их, они демонстрировали почти полное игнорирование политических соображений. В целом историки согласны с тем, что ответственность за Первую мировую войну лежит не только на Германии. Тем не менее из-за военных для значительной части западного мира в 1914 году она казалась исключительно немецкой. В настойчивом стремлении вести свою войну а-ля Шлиффен военачальники позаботились о том, чтобы Германия взяла на себя инициативу в объявлении войны России и Франции и вторглась в Бельгию, и это были действия, которые нельзя было скрыть и которые не могли не навредить делу Германии в глазах нейтральных держав. Даже если мы примем точку зрения военных о том, что по техническим причинам эти шаги были необходимы, – а это не та позиция, которую легко защищать, – мы все равно должны задаться вопросом, почему не была предпринята какая-то попытка путем тщательной пропаганды подготовить внешний мир хотя бы к наступлению через Бельгию. Правда в том, что Генеральный штаб не только не просил министерство иностранных дел разработать политическое оправдание вторжения, но и не счел нужным информировать это ведомство о своих планах, кроме как в самых общих и вводящих в заблуждение выражениях{960}.

Короче говоря, в роковое лето 1914 года не было той координации политической и военной стратегии, которая желательна, когда страна идет на войну. Технократы были слишком наивны, чтобы осознать необходимость подобной координации. Они взяли верх над гражданскими властями и развязали войну по-своему, вдохновленные верой в план Шлиффена, которая была настолько сильна, что политическая неумелость казалась несущественной.

Но, даже победив в войне, государства не всегда избегают последствий своих политических ошибок. В этом случае немецкие военные не смогли одержать победу в конфликте, к которому их привел их фатализм и негибкость оперативного мышления.

Примечание о деятельности военно-морских атташе в довоенный период

Возможно, наиболее ярким примером пороков политических донесений со стороны военных представителей при германских посольствах в довоенный период является деятельность военно-морских атташе в Лондоне. Эти люди считали себя не столько техническими экспертами, сколько специальными посланниками, обязанностью которых в Лондоне было представлять интересы имперского флота и следить за тем, чтобы программа расширения Тирпица не подвергалась опасности из-за дипломатических уступок.

Поскольку дипломаты искали формулу, которая не позволила бы растущему военно-морскому соперничеству вызвать непоправимый разрыв между Лондоном и Берлином, военно-морские атташе делали британским официальным лицам заявления, расходившиеся с желанием министерства иностранных дел добиться урегулирования, одновременно в своих отчетах в Берлин они представляли британские предложения о договоре как попытки одурачить Германию. Неблагоприятное воздействие этой тактики на императора, чья вера в своих военно-морских атташе равнялась его доверию к своим военным информаторам, очевидна в его комментариях на полях их отчетов. Если недостижение военно-морского соглашения было одной из причин войны в 1914 году, ответственность за этот конфликт должны разделить военно-морские атташе.

В феврале 1912 года Бетман-Гольвег, пытаясь найти основу для соглашения с британцами, пожаловался императору, что его усилиям мешает военно-морской атташе капитан Виденман. В недавней беседе с адмиралом Джеллико Виденман намекнул, что целью Германии было соотношение крупных кораблей с Великобританией 2:3. Это заявление, писал Бетман, «породило бы в Англии неверные представления о целях, преследуемых в настоящее время германской политикой по вопросу о договоре о морском вооружении двух держав. Прежде всего, этот инцидент, вероятно, внесет в этот вопрос путаницу и серьезно подорвет доверие, служащее основой и необходимой предпосылкой для благоприятного продолжения недавно начатого обмена мнениями… Ваше величество согласится со мной в том, что единство линии имперской внешней политики не может не подвергаться самой серьезной опасности, когда назначенные в иностранные миссии военные агенты вмешиваются в нее без указаний от учреждений, за эту политику ответственных… Поэтому я со всем уважением прошу дать мне право не одобрять действия [капитана Виденмана]… и вынести ему предупреждение о том, что в дальнейшем он должен оставаться в рамках возложенных на него функциональных обязанностей»{961}.

Негодование Вильгельма по поводу этой просьбы ясно видно на полях. Что касается необходимого неодобрения действий Виденмана, он писал: «Нет! Он офицер, и его может не одобрить только Верховный главнокомандующий, а не его гражданское начальство». Под этим он добавил: «Я не вижу в разговоре Виденмана абсолютно никакого нарушения рамок его полномочий или возложенных на него функциональных обязанностей»{962}.

Номинальным начальником Виденмана в Лондоне был посол граф Вольф Меттерних. Полностью осознавая, что расширение германской военно-морской программы отравляет англо-германские отношения, Меттерних неоднократно выражал озабоченность по поводу неприкрытой ненависти атташе к англичанам и его настойчивости изображать неискренними все попытки англичан найти основу для военно-морского соглашения.

Уже в декабре 1911 года он убеждал Бетмана отозвать Виденмана. Когда этот совет был проигнорирован, он принял обычай сопровождать отчеты атташе длинными опровержениями, написанными для глаз императора. Это тщетное средство было решительно поддержано министерством иностранных дел, где разделяли опасения Меттерниха, а в марте 1912 года Кидерлен-Вехтер сообщил императору, что отчеты Виденмана «дышали ненавистью и недоверием к Англии, которые, по моему почтительному мнению, не оправданы и которые… могут только вызвать ненужное обострение трудностей в наших отношениях с Англией»{963}. Эта последняя позиция профессиональных дипломатов, однако, ни к чему не привела. Император теперь был полностью под влиянием своих военно-морских советников и не в настроении выносить критику своего лондонского информатора. Вместо этого его давно накопившийся гнев обрушился на голову Меттерниха. Вильгельм какое-то время считал посла «слишком дряблым»{964} и «абсолютно необучаемым в военно-морских вопросах»{965}. Теперь он пришел к выводу, что «Меттерних безнадежно неизлечим!»{966}, и настоял на том, чтобы его отозвали.

Падение Меттерниха стало своеобразным символом полной победы политики флота Тирпица. Кроме того, это было доказательством того, что в сфере определения политики военно-морской штаб и его иностранные информаторы завоевали положение, на которое претендовали армейские командующие во главе с Вальдерзее в 1880-х годах. Конечно, что касается жизненно важной лондонской почты, военно-морские атташе теперь полностью игнорировали пожелания главы миссии и министерства иностранных дел и следовали указаниям имперского военно-морского ведомства. Когда Виденмана в сентябре 1912 года перевели, его заменил капитан Э. фон Мюллер, разделявший все его предубеждения и притязания. Мюллер ярко выразил свое мнение в письме Тирпицу, написанном вскоре после его назначения: «Опыт учит, что, когда чернильные дипломаты хотят чего-то добиться, начинаются уступки, а поскольку Англия никогда ничего не дает даром, даже того, чем не владеет сама, то надо следить, чтобы наши дипломаты не предлагали и не отстаивали никакие условия, которые мы – Имперский флот – не можем принять»{967}.

Страх Мюллера перед уступками был почти патологическим. Когда в июне 1913 года Уинстон Черчилль в частной беседе с ним предположил возможность флотских каникул, Мюллер написал Тирпицу, спрашивая, не будет ли целесообразно упомянуть об этом разговоре в своем официальном отчете в Берлин, то есть в отчете, который должен был отправиться в министерство иностранных дел и, в конечном итоге, к императору. Через подчиненного Тирпиц ответил, что ввиду «всеобщего стремления к постоянному взаимопониманию с Великобританией» и рейхстаг, и министерство иностранных дел могут, к сожалению, воспринять идею Черчилля. Потому в сложившихся обстоятельствах Мюллеру желательно проинформировать об этом разговоре как можно короче и заявить, что в его результате у него сложилось впечатление о стремлении Черчилля замедлить или помешать расширению германского флота из опасения, что Британия больше не может поддерживать свое превосходство{968}. Военно-морской атташе последовал его указаниям и исказил отчет таким образом, чтобы настроить императора против возможной договоренности.

В этом явном искажении самой цели дипломатических донесений мы можем видеть примитивное предположение военных и флотских руководителей о том, что только они вправе определять внешнюю политику империи. С этого момента и до начала войны лондонские атташе следовали своим собственным законам и по совету своего военного начальства определяли, что приличествует докладывать императору. В феврале 1914 года министр иностранных дел фон Ягов в отчаянии писал своему послу в Лондоне: «Очень неприятны тенденциозные сообщения вашего военно-морского атташе. Не могли бы вы подержать его еще немного на поводке? Эта вечная травля и клевета на английскую политику чрезвычайно тревожны, в особенности потому, что они всегда используются en haut (наверху) как аргументы против меня»{969}.

VIII. Милитаризм и государственное управление, 1914-1918

Довольно, Сени! Наступает день.

Сходи. Рассвета часом правит Марс.

«Смерть Валленштейна» (перевод К. К. Павловой)

Истинная безопасность нашего будущего, к которой мы должны стремиться, никогда не может состоять в простом увеличении силы, но всегда должна основываться на сочетании силы и политики.

Ганс Дельбрюк в 1917 году

Первые два года мировой войны не отмечены столкновениями между гражданскими и военными властями, как войны периода объединения. Мольтке и его преемник Фалькенхайн были чересчур заняты проблемами военных операций, чтобы думать о политических вопросах, а канцлер никогда не пытался вмешиваться в ведение войны военными. Однако это сотрудничество было чисто случайным и исчезло, как только гражданские лидеры начали решать проблему, поставленную кампаниями 1914 и 1915 годов. Победа Германии была маловероятна, если не невозможна, и этот грубый факт заставил германское правительство рассматривать возможность прекращения войны на неблагоприятных для страны условиях путем переговоров.

Уступки противнику, необходимые для того, чтобы сделать возможными какие-либо переговоры, были, однако, нежелательны для верховного командования армией по стратегическим, политическим и социальным причинам, которые будут обсуждены ниже, и, когда в 1916 году командование армией взяли на себя Гинденбург и Людендорф, они без колебаний заявили о противодействии. Поскольку их поддерживали влиятельные группы интересов в стране, а общественное мнение в целом, не осведомленное о положении на войне и о поставленном вопросе, больше доверяло верховному командованию, нежели гражданским лидерам, они своего добились. В ожесточенной политической борьбе, длившейся с конца 1916 до середины 1917 года, они создали для себя то, что получило название «молчаливой диктатуры»{970}, а в последующий период они могли по своему усмотрению назначать и убирать канцлеров, принуждать к увольнению личных слуг императора, когда взгляды последних не совпадали с их собственными, и определять цели и тактику министерства иностранных дел.

Однако при всем этом им не удалось разрешить дилемму, в которую оказалась поставлена Германия неудачей первых кампаний и которая становилась все более сложной по мере роста сил противника. Упорно отвергая любое предположение о том, что полная победа невозможна, армейские начальники пожертвовали всеми другими соображениями военной целесообразности, в целом с опозданием обнаружив, что их самые вдохновленные политические ходы поддерживали и успокаивали врага, не принося Германии никаких военных преимуществ, которых от них ожидали. Наконец, разрушив последние надежды на переговоры, они бросились в отчаянную и непродуманную кампанию, не предприняв никаких попыток скоординировать свой стратегический удар с политическим наступлением или подготовить общественное мнение в Германии к возможности краха. Результатом было не только поражение, но и революция, и мир получил классическую иллюстрацию истинности изречения Клемансо о том, что война – это слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным.

Верховное командование от Мольтке-младшего до Гинденбурга и Людендорфа

Когда в 1914 году немецкие войска пересекали границы Бельгии, офицер Генерального штаба писал в письме: «Нас сопровождает дух благословенного Шлиффена. Человек, замысливший все идеи, которые мы претворяем в жизнь, достоин первого памятника по окончании кампании»{971}. Однако памятники, воздвигнутые после первых месяцев боев, были скромнее и не ознаменовывали победу. Правда, план, на который возлагали так много надежд, был опасно близок к успеху. Однако с того момента, как 1-я армия фон Клюка, уже измученная шестью неделями непрерывных боев, повернула не на запад, а на восток от Парижа и ее с тыла атаковали силы Жоффра, ситуация начала ухудшаться, и, когда у Мольтке возникла неудачная идея направить свое левое крыло в наступление на Нанси, положение становилось все хуже и хуже. Когда немецкие армии попали в два ожесточенных и нескоординированных сражения, на Марне и в Лотарингии, начальник штаба, сбитый с толку путаными донесениями с фронта, предался пораженчеству, всегда бывшему доминирующей чертой его характера, и позволил одному из своих подчиненных принять первое важное решение войны. Подполковник Хенч 9 сентября приказал войскам Клюка прекратить боевые действия и отступить за Эну, и германский офицерский корпус получил психологический удар, от которого так полностью и не оправился{972}.

При энергичном руководстве ситуацию на Западе еще можно было исправить. Сломленный духом Мольтке 14 сентября ушел в отставку и был заменен военным министром Эрихом фон Фалькенхайном. По крайней мере на мгновение Фалькенхайн, казалось, был готов вступить в бой с отличавшими его парламентскую деятельность в мирное время энергией и решимостью и планировал возобновление наступления на участке Камбре – Верден. Отговорил его начальник собственного оперативного отдела подполковник фон Таппен на том основании, что запланированное наступление будет включать отход на других участках фронта, и вместо этого Фалькенхайн решил приказать войскам перейти к обороне вдоль линии Нойон – Реймс – Верден. Этим решением была отброшена вся теория стратегии войны на уничтожение, которой было обучено целое поколение офицеров, и начался период окопной войны. По словам одного из самых вдумчивых критиков современной стратегии, «если в результате срыва своего знаменитого плана кампанию немецкое командование провалило 9 сентября 1914 года, то настоящим поворотным моментом войны следует считать 15-е число того месяца, когда утром Фалькенхайн решил отказаться от возврата к мобильной стратегии первых недель»{973}.

Это важное изменение в стратегии и его влияние на продолжительность войны, а также – учитывая относительные ресурсы противников – ее вероятный исход не были оценены немецкой общественностью. Главной причиной этого, конечно, было то, что принцип мобильности продолжал применяться, и с явным успехом, на Восточном фронте. Огромная победа объединенными талантами Гинденбурга, Людендорфа и Гофмана, одержанная над русскими при Танненберге в августе, разгром армий Ренненкампфа в битве на Мазурских озерах 9 сентября и дерзкий удар под Лодзью в ноябре, отбросивший продвижение русских в Силезию, оказали воодушевляющее воздействие на общественное мнение и сохранили надежду на неминуемую и полную победу. Однако Фалькенхайн был менее впечатлен успехом стратегии Шлиффена на Востоке и сомневался, что она может привести к решающим результатам. Его взгляд был прикован к Западу, который он считал решающим театром военных действий, и он взял на себя обязательство твердо удерживать позиции, завоеванные в начальных боях, и периодически проводить ограниченные наступления, чтобы беспокоить и изматывать противника. В ноябре он нанес такой же наступательный удар у Ипра, одновременно проигнорировав настоятельные просьбы Гинденбурга и Людендорфа о подкреплении, которое, по их утверждениям, позволило бы им расширить операцию под Лодзью до масштабного окружения главных сил русских в излучине Вислы. Заявление восточного командования о том, что войну можно выиграть на их театре военных действий, как позже писал Фалькенхайн, было основано на софизмах.

«Этот аргумент не учитывал ни истинного характера борьбы за существование в самом строгом смысле этого слова, которую наши враги вели не меньше нас, ни силы их воли. Было серьезной ошибкой полагать, что наши западные враги сдадутся, если и потому, что будет побеждена Россия. Никакое решение на Востоке, даже будь оно настолько полным, насколько только можно себе представить, не убережет нас от борьбы до конца на Западе»{974}.

Даже возможная неудача в Ипре не поколебала мнение Фалькенхайна. Это правда, что в 1915 году из-за возобновившейся русской угрозы Галиции он позволил уговорить себя обратить внимание на Восточный фронт и прийти на помощь оказавшимся в тяжелом положении австрийским армиям. Однако победа, которую Фалькенхайн одержал при Горлицах в мае 1915 года, и успешный штурм Варшавы, Ковно и Ново-Георгиевска в августе того же года задумывались как лобовые атаки с ограниченными целями. Фалькенхайн решительно выступал против всех планов Людендорфа и Гофмана относительно более амбициозных операций, а в конце 1915 года русские армии, хотя и потрепанные, все еще сражались. Более того, похоже, у начальника штаба не было систематических планов будущих операций на Востоке. В 1916 году его мысли были сосредоточены на еще одном ограниченном наступлении на Западе, чтобы проверить волю союзников, – на этот раз на штурме великой французской крепости Верден.

Если начальнику штаба и удавалось большей частью навязать армии свои стратегические взгляды, то удавалось это ему с трудом, а осуществление его планов сопровождалось спорами, послужившими предпосылками для раскола армейской иерархии на враждующие фракции. Выше упоминалось о межведомственном соперничестве, существовавшем в армейском управлении в предвоенные годы, в особенности после реорганизации 1883 года. Но офицерский корпус никогда прежде ни в мирное, ни в военное время не разрывали такие жестокие раздоры, как в 1915 и 1916 годах. Несмотря на то что Фалькенхайн совмещал в своем лице должности начальника штаба и военного министра{975}, а также тот факт, что его решительно поддерживал глава военного кабинета генерал фон Линкер{976}, он мог поддерживать в верхах армии лишь подобие единства{977}. Победы Гинденбурга и Людендорфа при Танненберге и на Мазурских озерах придали этим полководцам равный его собственному статус, и у них появились ярые защитники не только в своих штабах, но и в Берлине и в Спа. Восточники обвиняли Фалькенхайна не только в том, что у него нет рецепта победы, но и в том, что он не верит в окончательный успех, и обвиняли его в исповедовании безнадежной политики «упорно держаться» вместо того, чтобы пытаться разбить врага. Гофман, третий и не менее одаренный член восточной команды, в декабре 1914 года записал в дневнике: «Метод ведения войны на Западе меня ужасает. Фалькенхайн – злой ангел нашего Отечества, и, к сожалению, у него в кармане его величество»{978}. Единомышленники Гофмана были полны решимости сломить влияние Фалькенхайна на императора и заменить его сильными людьми Востока.

Конфликт между Фалькенхайном и восточным командованием бушевал восемнадцать месяцев, и антагонисты временами казались более склонными к уничтожению друг друга, чем к борьбе с общим врагом{979}. В начале 1915 года начальник штаба стремился укрепить свои позиции, разбив восточный альянс, и приказал перевести Людендорфа в новую армию, формируемую под командованием генерала фон Линзингена. Этому Гинденбург смог помешать только безумной и практически слезной телеграммой императору. Восточное командование, в свою очередь, видимо, имело некоторое влияние на решение государя в это время урезать полномочия Фалькенхайна, назначив отдельного военного министра{980}. К лету 1915 года соперники опустились до уровня обзывания и мелкой мстительности, и переписка между ними была оскорбительной с обеих сторон. Имеются данные о том, что каждая партия пыталась повлиять на прессу в свою пользу{981}, а восточники вдобавок жаловались на то, что их подвиги не получали должного признания в коммюнике Верховного командования. Такого рода вещи, конечно, происходили в других армиях и в других войнах, однако сомнительно, чтобы было много случаев, когда они заходили так далеко, как здесь. В октябре 1915 года, когда Фалькенхайн, считая необходимым поддержать Австрию нападением на Сербию и желая укрепить болгар, которым угрожала опасность со стороны Салоник, начал отводить для этих целей войска с Восточного фронта, Гинденбург и Людендорф сочли это личным нападением на их позицию, и фельдмаршал фактически составил формальный протест против стратегии Фалькенхайна с категорическим отказом высвобождать какие-либо дивизии{982}. Начальник штаба, благодаря поддержке императора, еще раз добился своего, но это была его последняя победа.

Позже Гинденбургу пришлось признать, что этот спор был неудачным и что, если бы ему и Людендорфу была известна вся военная и политическая ситуация, они могли бы быть снисходительнее к идеям начальника штаба{983}. Даже если придать должное значение к этому запоздалому извинению, трудно тем не менее не прийти к выводу, что как у стратега у Фалькенхайна были серьезные ограничения. Как писал начальник его железнодорожного отдела{984}, он никогда не ставил перед собой действительно великой цели, то есть такой, которая, при ее достижении, оказала бы заметное влияние на дальнейший ход войны. Можно многое сказать в пользу аргумента Гофмана о том, что начальник штаба упустил две прекрасные возможности, в конце 1914 и в середине 1915 года, окружить и уничтожить большую часть существующих армий России{985} и в равной степени был слеп к возможностям, предлагаемым на южном театре военных действий. Победой над Сербией так и не воспользовались в полной мере, а когда весной 1916 года Конрад фон Хетцендорф призвал к переходу в наступление по всему фронту в Италии, Фалькенхайн оказался таким же непреклонным противником этого, как и планов своих восточных соперников{986}. Даже на западном театре военных действий, которому, как он упорно настаивал, следует отдать приоритет над другими, стратегия, проводимая им в течение 1915 года, не дала положительных результатов, а, наоборот, позволила противнику наращивать резервы живой силы и техники и оказывать все возрастающее давление на немецкие позиции.

Недостатки руководства войной Фалькенхайном с жестокой ясностью проявились в 1916 году. В феврале начальник штаба бросил все свои силы против Вердена. В своем докладе, рекомендовав эту цель императору, он утверждал, что для сохранения этого опорного пункта «французский Генеральный штаб будет вынужден бросить туда всех имеющихся у него людей. Если они это сделают, французские войска истекут кровью, поскольку не может быть и речи о добровольном выводе войск, независимо от того, достигнем мы нашей цели или нет… Для операции, ограниченной узким фронтом, Германии не придется расходовать свои силы настолько, чтобы практически истощить все остальные фронты»{987}. К сожалению, эти предположения оказались ошибочными. Если французы понесли страшные потери под Верденом, то немецкие потери были почти равны по численности. Помимо этого, действия Фалькенхайна в Вердене настолько связали немецкие войска, что он был бессилен прийти на помощь Австрии, когда в июне наступление Брусилова прорвало австрийские позиции у Луцка и угрожало безопасности всего Восточного фронта. Наступление союзников на Сомме в том же месяце еще раз продемонстрировало, насколько неадекватной была его оценка возможностей противника.

К лету 1916 года немецкие армии находились в обороне на всех фронтах, и решение румынского правительства в августе 1916 года присоединиться к Антанте лишь подчеркнуло несостоятельность стратегии Фалькенхайна. Напряжение последних кампаний заметно состарило энергичного и уверенного в себе командира 1914 года{988}, и теперь его собственные штабные офицеры отправляли депутации к генерал-адъютанту фон Плессену в надежде, что тот убедит императора в необходимости замены начальника штаба{989}. Когда свое влияние добавил канцлер, указав, что Фалькенхайн явно утратил имевшуюся у него народную поддержку, Вильгельм II неохотно уступил{990}. В конце августа Гинденбург был вызван из Брест-Литовска и возведен в должность Фалькенхайна, а Людендорфа назначили первым генерал-квартирмейстером армии и возложили на него равную с престарелым фельдмаршалом ответственность за будущие оперативные решения.

Новые верховные главнокомандующие унаследовали опасно угрожающее стратегическое положение. Численность и сила противников Германии впечатляюще выросли за период Фалькенхайна. Ее собственные людские и материальные ресурсы уже демонстрировали тревожные признаки истощения, и были основания опасаться, что ее главный союзник, Австро-Венгрия, может оказаться на грани полного краха. Можно было ожидать, что объективная оценка ситуации поставит под серьезное сомнение возможность окончательной военной победы Германии над выстроившейся против нее коалицией. Канцлер уже пришел к выводу, что на это не следует надеяться. Генерал Гофман пришел к такому же заключению еще в октябре 1915 года, и он, как и Бетман, начал думать, что наилучшие шансы Германии на выживание заключаются в возможности заключить мир путем переговоров с одним или всеми врагами Германии{991}.

Однако Гофман и в этом, как и в других отношениях, был редкой птицей в армейской иерархии, в целом холодно относившейся к идее достижения мира дипломатическим путем. Несомненно, новые верховные главнокомандующие в начале своего судьбоносного срока полномочий не реагировали ни на какие предложения подобного рода, а политика, которую они проводили в поддержку своих военных планов, демонстрировала полное игнорирование факторов, от которых зависел успех переговоров.

Аннексионистские группы в Германии

Конечно, не все препятствия к переговорам о прекращении войны создавали военные. Если во время Первой мировой войны и существовала какая-либо возможность заключения мира переговорным путем, то она, безусловно, могла быть реализована только в том случае, если бы правительство Германии было готово принять то, что равносильно возвращению к довоенному статус-кво. Было бы трудно, хотя, вероятно, и не невозможно, заставить среднего немца понять необходимость такого урегулирования. Человек с улицы расценил начало войны в 1914 году как преднамеренное нападение на Германию со стороны России, поддержанной Францией и Великобританией. Поэтому в его глазах это была оправданная война в защиту Отечества. Более того, он верил, что Германия восторжествует над своими врагами, и эта вера, хотя и несколько ослабленная разочарованиями периода Мольтке – Фалькенхайна, укрепилась после назначения в Верховное командование Гинденбурга и Людендорфа{992}. Мысль о том, что Германия должна стремиться к миру с военными преступниками 1914 года, и притом на условиях, не предусматривающих дополнительной защиты от будущих нападений на Германию, смутила бы и разозлила его, тем более что в своей ежедневной газете он не читал ничего о малейшей опасности поражения Германии. Поэтому первой задачей любого правительства, которое намеревалось попытаться вести переговоры с врагом, было подготовить к этому шагу общественное мнение, указав вынуждающие его причины.

Однако любая такая попытка встретила бы сопротивление со стороны большинства политических партий и могущественных групп, представляющих корыстные экономические интересы, поскольку они решительно выступали против мысли о возвращении к статус-кво. Из партий лишь социал-демократы могли претендовать на то, что они преимущественно поддерживают мирное урегулирование, но даже у них было крыло, которое настаивало на том, чтобы Германия добивалась некоторой территориальной компенсации за причиненные войной страдания{993}. Остальные партии без исключения в той или иной степени были аннексионистскими, и контролировавший рейхстаг в первые два года войны парламентский блок – так называемое «Большинство за военные цели», состоявшее из национал-либералов, центристской партии и консерваторов, – страстно поддерживало программу экспансионистских военных целей, призывавшую к увеличению территории как на Востоке, так и на Западе. Группы за пределами рейхстага были еще более важными. Президент Пангерманской лиги Генрих Класс{994} и Альфред Хугенберг, который был главным директором Круппа, сопредседателем торговых палат Эссена, Мюльхайма и Оберхаузена и президентом Горнопромышленного общества – наиболее важные рурские концерны, – в августе 1914 года объединились для продвижения того, что они назвали Движением за военные цели. Меморандум о целях войны, составленный ими в начале следующего года, лег в основу петиции шести экономических организаций, направленной канцлеру в мае 1915 года. Центральный союз немецких промышленников, Федерация промышленников, Федерация фермеров, Немецкий крестьянский союз, Имперский германский союз мелких и средних предприятий и Немецкая христианская фермерская ассоциация потребовали действительно внушительного списка аннексий, когда война была выиграна. Бельгию требовали поставить в военную и экономическую зависимость от Германии. Франция должна была потерять прибрежные районы вплоть до устья Соммы, а также район Брие, северный угольный край и Па-де-Кале, и крепости Верден, Лонгви и Бельфор. Требовалась также «колониальная империя, достаточная для удовлетворения разнообразных экономических интересов Германии», в дополнение к «аннексии по крайней мере части балтийских провинций и территорий к югу от них», поскольку «большое дополнение к нашим промышленным ресурсам, которые мы ожидаем на Западе, должно быть уравновешено эквивалентной аннексией сельскохозяйственных территорий на Востоке»{995}.

Политическая власть представленных в этой петиции организаций и других групп, таких как Пангерманский союз и Армейская лига{996}, которые ее поддерживали, была источником большого беспокойства для умеренных в правительстве, и характерно, что в первые годы войны Бетман-Гольвег счел целесообразным занять весьма двусмысленную позицию в отношении послевоенных целей Германии{997}. Однако канцлеру стало ясно, что факты военного положения Германии делают невозможным осуществление аннексионистской программы или чего-либо отдаленно похожего на нее, а поскольку он сам все больше убеждался в том, что необходимо искать мира путем переговоров, он, возможно, надеялся, что промышленные и аграрные лоббисты, пангерманисты и политики также примут реальность. Если он так считал, то слишком высоко оценивал политический интеллект этих групп, ибо они настаивали на своих требованиях вплоть до самого кануна распада страны. Более того, их программа была поддержана армией, и эта поддержка оказалась решающей, поскольку армия стала контролирующим фактором в немецкой политике после возведения в верховное командование Гинденбурга и Людендорфа.

Объясняя поддержку армией аннексионистской программы, нет необходимости пытаться доказать общность экономических интересов между офицерским корпусом и членами «Шести экономических организаций». Ввиду того факта, что костяк офицерского корпуса всегда составляли старые землевладельческие семьи Востока и что после 1870 года корпус пополнялся преимущественно рекрутами из богатейших буржуазных семей, не подлежало сомнению, что экономические соображения играли немалую роль в определении отношения многих офицеров к вопросу о военных целях Германии. Однако в размышлениях армейской иерархии по этому вопросу другие факторы были не менее, если не более важны.

Несомненно, первоочередное внимание высших армейских офицеров занимал вопрос будущей военной безопасности. Армейское командование 1870 года было недовольно даже примечательными приобретениями, сделанными Германией в результате победы над Наполеоном III, а мощь Бельфора и Вердена постоянно напоминала офицерам Генерального штаба о том, что они считали несостоятельным чрезмерное снисхождение со стороны Бисмарка. Само существование независимой Бельгии стало представлять для них угрозу безопасности Германии, Шлиффен жил в страхе, что французы предвосхитят его планы, вторгшись в эту страну до завершения немецкой мобилизации. Многим штабным офицерам военного периода будущее владение Льежем и побережьем Фландрии казалось необходимым, и некоторые из них выступали за полное включение Бельгии в расширенный рейх. Бельгийский вопрос действительно был вопросом, по которому даже Фалькенхайн и Людендорф придерживались примерно одинаковых взглядов. В 1916 году Фалькенхайн сказал канцлеру: «Что касается будущего Бельгии, то не может быть сомнения в том, что эта страна должна оставаться в нашем распоряжении в качестве района первоначального сосредоточения наших войск, для защиты наиболее важного германского промышленного района и в качестве тыла для нашего положения на побережье Фландрии, что необходимо для нашего военно-морского значения. Из этого требования автоматически вытекает необходимость безусловного военного господства Германии над Бельгией… Без этого… Германия проиграет войну на Западе»{998}.

23 июля того же года Людендорф писал своему другу, что «зависимость Бельгии [от нас] должна быть экономической, военной и политической»{999}.

Немецкая безопасность на Востоке также, видимо, требовала аннексии новых территорий, ибо здесь природа плохо позаботилась о немцах, не создав естественного защитного барьера от славянской угрозы. Среди военных не было единого мнения относительно того, какие именно области должны быть взяты или в какой форме они должны быть присоединены к Германии. Генерал фон Сект, завоевавший на Востоке репутацию, сделавшую его лидером послевоенной германской армии, мыслил в терминах системы германских государств-сателлитов, которая простиралась бы от Атлантического океана до Персии{1000}. Гинденбург, который, как мы видим из его позиции во время брест-литовских переговоров 1918 года, казалось, предвидел будущее периодических войн с Россией, хотел приобрести земли в Прибалтике и Польше, которые позволили бы ему маневрировать своим левым флангом{1001}. Людендорф лучше кто-либо другого понимал экономические требования современной войны, равно нуждавшейся и в обеспечении безопасности хлебных земель Украины, и в увеличении военного потенциала Германии за счет промышленных аннексий на Западе{1002}. Но как бы немецкие военачальники ни расходились в своих конкретных амбициях, они были едины в противодействии любому возврату к довоенному положению 1914 года. Они настаивали на том, что безопасность государства воспрещает восстановление статус-кво.

На той же основе, в сущности, держался и общественный строй Германии, от которого зависело само положение германской армии. Ганс Гатцке с документами убедительно доказал, что основной целью движения за военные цели было поддержание и укрепление существующего политического, социального и экономического порядка{1003}. Намек в тронной речи от 4 августа 1914 года на то, что окончание войны повлечет за собой политические и социальные реформы, заставил Генриха Класса вздохнуть: «Война внутри страны проиграна!»{1004} Повторение этого намека в речи Бетмана в декабре 1914 года и в тронной речи в январе 1916 года заставило господствующие классы опасаться, что их существующие привилегии будут урезаны, если они ничего не предпримут. Они надеялись, что прочный мир может ввести массы в материалистическое оцепенение и спасти Германию от затягивания в «демократическое болото»{1005}, они пришли к твердому убеждению, что ничто не будет способствовать социальной революции сильнее, чем мир, который не принесет Германии ощутимых выгод. Как выразился барон фон Гебзаттель из «Пангерманского союза», отказ от аннексий вызовет «неудовлетворенность и озлобленность… и народ, разочарованный после всех успехов, восстанет. Монархия будет поставлена под угрозу, даже свергнута, и тем самым судьба нашего народа будет решена»{1006}.

Тот факт, что Гебзаттель был генералом в отставке, имеет немаловажное значение, поскольку его взгляды разделяли многие в офицерском корпусе. Из всех интересантов в Германии больше всего потерять от политической и социальной реформы должны были вооруженные силы. Любое расширение принципов парламентского правления должно было привести к тому самому гражданскому контролю над армией, с которым боролось военнное командование с 1848 года. Реформа прусской избирательной системы, которой сейчас требуют левые партии, имела бы тот же эффект. Восстановление военного министерства и упразднение Военного кабинета, разрушение феодальных отношений между королем-императором и его офицерами и революционизация процедур отбора и продвижения по службе, введение системы ландвера вместо постоянной армии – этих и других опасных перемен можно было бы ожидать, если бы в результате войны возникла демократия или социализм. Ради самого своего существования армия должна была принести немецкому народу территориальные преимущества, которые заглушили бы требования ее критиков криками энтузиазма и благодарности и сделали бы монархическую систему сильнее, чем она была в 1914 году.

Поскольку мир путем переговоров делал достижение их территориальных амбиций невозможным, военные верхи во второй половине войны сделали все, что было в их силах, дабы этого не допустить. Именно это спровоцировало борьбу между Бетман-Гольвегом и Верховным командованием, приведшую, в конце концов, к отставке канцлера.

Проблема мира путем переговоров и падение Бетман-Гольвега

В тот самый момент, когда в августе 1916 года проводилась реорганизация германского Верховного командования, появились признаки того, что, как минимум, один из противников Германии готов обсуждать условия мира. Русские были разочарованы и устали от войны. Еще осенью 1915 года увольнение великого князя Николая Николаевича с поста главнокомандующего русскими армиями свидетельствовало об ослаблении решимости продолжать борьбу, ибо великий князь был заклятым врагом немцев. В июле 1916 года товарищ председателя Думы Протопопов имел в Стокгольме беседы с Гуго Стиннесом, в которых выразил личное стремление к мирным переговорам и намекнул, что в России есть сильная партия таких же убеждений. Внезапное отстранение в том же месяце просоюзнического министра иностранных дел Сазонова, казалось, придало позиции Протопопова дополнительный вес. Поскольку это событие было предисловием к приходу к власти председателя Совета министров Штюрмера, члена окружения императрицы и человека с сильными пронемецкими симпатиями, некоторые наблюдатели в Германии расценивали эти события как указание на то, что при желании с Россией можно достигнуть мира{1007}.

Ключом к миру с Россией, однако, была русская Польша, находившаяся в руках Германии с августа 1915 года. Какие бы другие условия ни было готово принять царское правительство, оно не могло согласиться на урегулирование, не возвращавшее большую часть Польши, со столицей Варшавой, в русские владения. Эту возможность немецкие военачальники рассматривать не желали.

В июле 1916 года генерал-губернатор Варшавы генерал фон Безелер подготовил меморандум, в котором выдвинул идею о том, что создание Германией Королевства Польского позволит мобилизовать минимум три дивизии польских добровольцев, и это было бы первым шагом к созданию сильной польской армии, сражающейся на стороне Германии{1008}. Этот документ был показан в ту пору еще находившемуся в восточной ставке Людендорфу, а потом при его восторженной поддержке отправлен канцлеру.

В своем описании польской политики, которой впоследствии следовала Германия, Бетман-Гольвег признает, что его немедленная реакция заключалась в противодействии любым шагам, отвечающим предложенной Беселером линии, до тех пор, пока он не получит более ясное представление о том, что происходит внутри России{1009}. Это было чуткое отношение. Но военные не хотели, чтобы осторожность или здравый смысл чинили им помехи, а после реорганизации в августе Верховного командования Людендорф настоял на реализации плана Беселера. Впоследствии{1010} ему пришлось заявить, что канцлер недостаточно информировал его о русских делах, и он даже не знал об имевших место в октябре новых разговорах Протопопова с гамбургским банкиром Варбургом, подразумевая, что в противном случае он, возможно, не был бы так упрям. Однако нет оснований сомневаться в словах Бетмана о том, что он переслал Гинденбургу всю доступную информацию о возможности мира с Россией, и это не возымело действия. 13 октября фельдмаршал сообщил Бетману, что ни одно из дошедших до него сообщений не дает ему уверенности в скором урегулировании с Россией, поэтому военные соображения требовали скорейшего набора польских войск{1011}. Явно не предприняв никаких новых попыток связаться с русскими по частным или дипломатическим каналам, Бетман уступил военным{1012}, а 5 ноября 1916 года правительство Германии провозгласило создание независимой Польши, обратившись в то же время с призывом к польским добровольцам{1013}.

Князь Бюлов назвал это решение величайшей ошибкой немцев за всю войну{1014}, что, как и многие мнения бывшего канцлера, преувеличение, но провозглашение Королевства Польского тем не менее имело далекоидущие и печальные последствия. Если до ноября возможность русско-германских переговоров существовала, то после ее уже не было. Германское провозглашение независимости Польши вызвало серию яростных нападок на Штюрмера в российской Думе, и царь был вынужден отправить его в отставку и восстановить власть поддерживающих союзников националистических партий.

В то же время предсказываемые Безелером и Людендорфом как результат декларации военные преимущества так и не материализовались и не могли материализоваться ввиду территориальных амбиций германских военачальников. Поляки, возможно, и пожелали бы собрать достаточно большую армию, что позволило бы перебросить немецкие дивизии на Западный фронт{1015}, получи они какие-либо гарантии, что их новое королевство будет территориально жизнеспособным и политически независимым. Но именно такого рода гарантии военные не были готовы предоставить. Людендорф, заблокировав возвращение Польши в состав России, не был склонен позволить ей выйти из-под контроля Германии ни сейчас, ни в будущем. Он позаботился о том, чтобы в текст декларации не вошло четкое обозначение польских границ, что оставило дверь открытой для будущих немецких аннексий{1016}. В последующие месяцы, хотя и разрешив создание временного государственного совета, он воспрепятствовал наделению его реальными полномочиями и упорно сопротивлялся всем предложениям о выборах в польский сейм, хотя и обещанных полякам в дополнительном соглашении от 11 ноября. Более того, настаивая на формировании польской армии, он отказался санкционировать создание независимого польского командования во главе с Пилсудским, человеком наиболее подходящим для этой должности, или позволить включить в новые вооруженные силы те польские легионы, которые присоединились к австрийцам в начале войны. Наконец, он заинтересовался созданием немецкого марионеточного государства в Литве и пообещал тамошним прогерманским элементам Вильно и прилегающие к нему польские районы{1017}.

Польские патриоты, вполне естественно, пришли к выводу, что, даже если они будут сражаться за Германию, им не следует ожидать ощутимых знаков благодарности. Это осознание привело к недовольству, которое вскоре переросло в пассивное сопротивление всем немецким планам, а к весне 1917 года Польша не только не укрепила немецкую мощь, но стала центром недовольства и восприимчивой мишенью союзнической пропаганды.

Польское дело было первым случаем, когда желания нового Верховного командования были поставлены выше более широких политических соображений. Однако далеко не единственным, и несчастная судьба мирной ноты Бетман – Гольвега от декабря 1916 года дала новую иллюстрацию того, насколько армия фактически контролировала немецкую дипломатию.

В августе 1916 года на имперской конференции военных и гражданских лидеров Бетман призвал Германию стремиться к миру, а в качестве лучшего способа для этого назвал содействие президента Вильсона. Следует сообщить американскому президенту, предложил канцлер, что Германия готова к переговорам и готова, кроме того, отказаться от Бельгии с оговоркой, что ее отношения с этой страной будут урегулированы путем прямых переговоров после ее реституции{1018}.

Подчеркивая бельгийское дело, Бетман указал на ключевой вопрос любых возможных переговоров с западными державами{1019}, и интересно отметить, что произошло с его предложением по Бельгии в период с августа по декабрь. Попытки заручиться услугами Вильсона в качестве посредника потерпели поражение из-за того, что президент был поглощен политической кампанией в Соединенных Штатах, а канцлеру Германии пришла в голову идея опубликовать по собственной инициативе мирную декларацию, более того, декларацию, из которой можно было понять некоторые военные цели Германии. Заручившись согласием императора на этот план, он вступил в переговоры с графом Бурианом, австрийским министром иностранных дел, чтобы защитить интересы союзника Германии. Однако наиболее важным аспектом этих переговоров было то, что по мере их продвижения регулярно консультировались с Гинденбургом, и его взгляды, а также взгляды Людендорфа неизбежно повлияли на конечный результат{1020}. Гинденбург, например, в ноябре ясно дал понять, что будет настаивать на гарантиях безопасности Германии в Бельгии, и указал, что они будут включать владение Льежем и прилегающими территориями, немецкое владение или контроль над бельгийскими железными дорогами, тесные экономические отношения двух стран и признание права Германии оккупировать Бельгию всякий раз, когда это соответствовало ее целям{1021}. Канцлер не выдвинул особых возражений против этих требований, но они, должно быть, вызвали у него сильные опасения. Во всяком случае, он знал, что их раскрытие будет иметь самые худшие последствия. Поэтому в согласованной между императором, Бурианом и Верховным командованием в конце ноября программе целей войны он стремился оставить вопрос о бельгийских гарантиях удобно расплывчатым, и это ему удалось. Однако это означало, что, когда 12 декабря долго обсуждаемая мирная нота была передана американскому попечительству для сообщения союзным державам, она вообще не давала конкретного определения целей войны и мало что обозначала, кроме заявления о готовности Германии рассмотреть вопрос о мире и ее решимости продолжать борьбу, если эта готовность будет проигнорирована{1022}.

На союзников это двусмысленное заявление впечатления не произвело, и они в любом случае получали более точное представление о послевоенных намерениях Германии в Западной Европе, нежели то, что давала нота Бетмана. Ибо в тот самый момент, когда канцлер стремился создать впечатление, что Германия выступает за равноправный мир, ускоренная эксплуатация Бельгии в интересах германской военной промышленности и насильственный вывоз бельгийских рабочих в Германию вызвали новое возмущение жестокостью немцев, а поощрение немцами сепаратистского движения во фламандском и валлонском округах указывало на то, что от Германии вряд ли можно ожидать добровольной реституции Бельгии. Эта новая политика в Бельгии, в значительной степени вдохновленная военными, была продиктована желанием добиться успеха «программы Гинденбурга» по наращиванию производства и отчасти также решением вопроса безопасности посредством завоевания устойчивых симпатий фламандцев и валлонов. Не может быть сомнения, что это сильно ослабило действие декабрьской мирной ноты{1023}. Любая склонность союзников вести переговоры с немцами исчезла перед лицом бельгийской политики, а когда 18 декабря президент Вильсон издал собственную мирную ноту, ответ союзников был безоговорочно отрицательным. В своем ответе Вильсону Бетман, полностью осознавший степень территориальных амбиций армии, снова прибегнул к двусмысленности, и возможность переговоров исчезла{1024}.

Неудача мирных предложений канцлера ослабила его авторитет в правительственных кругах, что с удовлетворением отметило Верховное командование. Ибо, хотя в августе отношения между Бетманом и командующими были превосходными, они быстро ухудшились. Отчасти это было результатом влияния на главнокомандующих их ведомственных помощников в Генеральном штабе. Этим людям и их коллегам в военном министерстве, многие из которых были относительно младшими по званию, были поручены задачи, не всегда военные в традиционном смысле, – задачи, связанные с такими вопросами, как военное производство и транспорт, распределение рабочей силы, направленность прессы, цензура и тому подобное. Не подготовленные предыдущим опытом иметь дело с вопросами определенной политической деликатности, они нередко поступали исходя из предположения, что все проблемы можно уладить твердостью{1025}. Когда это не удавалось, у них возникала естественная склонность приписывать гражданским чиновникам, министрам и, в конечном счете, канцлеру нерешительность. Деятельность полковника Бауэра, на которого была возложена ответственность за увеличение артиллерийских ресурсов армии, служит иллюстрацией этой тенденции, поскольку этот явно небездарный офицер пришел к выводу, что все задержки и несоответствия производственных программ объясняются неспособностью Бетмана «возглавить» нацию, и, убедив себя в этом, принялся убеждать в том же своих начальников{1026}.

Убедить их было несложно, поскольку Гинденбург не был человеком, понимающим промедления и компромиссы политики, а Людендорф всегда больше ценил крепкие слова, чем примирительные жесты. Нерешительность Бетмана в отношении польской декларации раздражала верховных главнокомандующих{1027}. В большей степени они были вызваны той медлительностью, с которой канцлер добился принятия в конце 1916 года законопроекта о всеобщей военной службе, который, по их мнению, имел основополагающее значение для успеха производственной программы. Мирную ноту Бетмана они восприняли скептически, и, как минимум, Людендорф, кажется, сделал из нее вывод, что стремление канцлера к миру доказывает, что он не был тем человеком, который внушит немецкому народу «истинный воинственный порыв». Кроме того, первый генерал-квартирмейстер находился под пристальным вниманием представителей тяжелой промышленности и пангерманских кругов и, видимо, не обладал иммунитетом к антибетмановской пропаганде, которую они распространяли в испуге перед мирными планами канцлера{1028}.

Похоже, Гинденбург, как минимум, какое-то время придерживался мнения, что вина Бетмана меньше, нежели некоторых из его важнейших подчиненных. В ноябре фельдмаршал, тем самым ярко разоблачив распространение влияния военных на гражданские ведомства, вынудил уйти в отставку министра иностранных дел фон Ягова, чиновника, по его выражению, очень умного, но не умеющего стучать кулаком по столу{1029}. Примерно в то же время Отто Хаммана вынудили уйти с поста начальника пресс-бюро в «дурдоме», как офицеры Генерального штаба любили называть министерство иностранных дел{1030}. В декабре Гинденбург нацелился на вице-канцлера Гельфериха, вызвавшего у него недовольство тем, как он поступил с законопроектом о военной службе на слушаниях в рейхстаге, и сказал одному из помощников Бетмана, что полностью утратил доверие к Гельфериху{1031}. Однако к концу года фельдмаршал начал разделять мнение Людендорфа о том, что истинным источником всех бед является канцлер, и даже говорил с лидером консервативной партии о возможных преемниках на посту Бетмана{1032}.

Отношения между Бетманом и военными решительно ухудшились из-за острого конфликта, произошедшего между ними в январе по вопросу о возобновлении неограниченной подводной войны. С 1915 года, когда правительство Германии из уважения к американскому требованию запретило нападения подводных лодок на нейтральные суда, Бетман противился любому возвращению к этому вопросу. Однако в последние месяцы 1916 года давление в пользу войны a Foutrance (до последней крайности), вдохновленное аннексионистскими группами и военно-морским командованием, резко возросло, и яркое свидетельство этого было дано в октябре, когда делегация центристской партии приняла в рейхстаге резолюцию, где фактически говорилось, что канцлер должен руководствоваться в этом вопросе мнением Верховного командования и, если последнее решит, что усиление подводной войны необходимо, делегация это решение поддержит{1033}. Еще до этого Бетман увидел признаки надвигающегося краха и в записке от 2 сентября послу Германии в Вашингтоне признал, что, если мир при посредничестве президента обеспечить невозможно, неограниченная подводная война будет вестись со всей ожесточенностью{1034}.

Это был точный прогноз, поскольку к концу 1916 года Гинденбург и Людендорф влились в ряды сторонников тотальной войны на море{1035}. Верховные главнокомандующие были обеспокоены объемом поставок союзникам боеприпасов из США и полны решимости остановить их любой ценой{1036}. Повышенный интерес армейских верхов к этому вопросу проявился в конце декабря, когда Гинденбург подверг резкой критике канцлера за стремление исключить его из дискуссий по этому вопросу. Бетман, задетый тоном фельдмаршала, ответил, что вопрос о подводных лодках не может, в конце концов, решаться Верховным командованием в одиночку. Речь шла о данных правительству Соединенных Штатов в мае 1916 года официальных обещаниях, и решение о том, следует ли их аннулировать, по словам канцлера, «является политическим вопросом, за который по конституции ответственность несу только я и который я не могу передать ее кому-либо еще». Отказ означал бы войну с Соединенными Штатами, и Бетман не пытался скрыть своего отвращения к этой идее. Он добавил, что будет стремиться к соглашению с Верховным командованием, но, если это невозможно, императору придется решать между ними{1037}.

Несмотря на все смелые слова Бетмана, вопрос о подводных лодках фактически решался только Верховным командованием. 8 января канцлер получил телеграмму от Гинденбурга с просьбой присутствовать на конференции в Плессе. Когда он туда прибыл 9-го числа и после того, как Гельферих обстоятельно проинформировал его о ложных умозаключениях в аргументации в пользу возобновления военно-морской войны{1038}, ему сообщили, что император уже на стороне военных. На утреннем совещании с главнокомандующими армией и флотом Бетман решительно выступил против возобновления. Все его аргументы Гинденбург опроверг, прямо заявив, что армия получит материальные и психологические выгоды от возобновления подводной войны, что весной можно ожидать нового наступления союзников, которое будет иметь силу наступления на Сомме 1916 года, и необходимо приложить все усилия, чтобы его ослабить, и, если неограниченная морская война не будет начата до 1 февраля, он не сможет взять на себя ответственность за будущий ход операций и, наоборот, он готов взять на себя полную ответственность за все военные последствия возобновления. Он также дал понять, что не воспринимает всерьез американское вмешательство в войну{1039}.

Когда канцлер вечером встретился с императором и военными, он столкнулся, как он писал позже, с людьми, «которые больше не желали позволять, чтобы их отговаривали от решений, которые они уже приняли»{1040}. Конференция длилась всего полчаса, и после того, как Бетман сказал, что оценивает американскую помощь союзникам выше, чем Верховное командование, но не готов оспорить их определение военных нужд государства, император связал свою судьбу с военными, и вступление США в войну стало неизбежным{1041}.

По завершении конференции в Плессе глава Гражданского кабинета Валентини, разделявший тревогу Бетмана по поводу предпринятых действий, призвал канцлера подать в отставку. Эта мысль уже пришла Бетману в голову – фактически весь день он провел, именно потому борясь со своей совестью{1042}, – но пришел к выводу, что не в национальных интересах раскрывать существовавшие между гражданским и военным руководством серьезные разногласия. Короче говоря, он решил взять на себя перед немецким народом долю ответственности за принятое решение{1043}. Благодарности от военных он за этот жест не получил. 10 января Гинденбург призвал кайзера отправить канцлера в отставку, и его с трудом уговорили не настаивать на своем требовании. После 9 января дни Бетмана были сочтены. Его защитила лишь неизменная вера в него императора, а Вильгельм был тонкой тростинкой, на которую можно опереться, отныне подвергавшийся ежедневной критике за канцлера со стороны верховных главнокомандующих, а также со стороны военного министра и начальника Военного кабинета{1044}.

Вполне возможно, что Бетман мог бы укрепить свое положение, если бы он был готов заключить мир с военными и сделаться таким же беззаветным их человеком, каким станет его преемник Михаэлис. Но канцлер упорствовал в своих убеждениях, даже если не всегда удавалось претворить их в жизнь, а одно из самых твердых его убеждений заключалось в том, что ради поддержания боевого духа нации правительство должно оставаться верным своим обещаниям политических реформ. И теперь, в тот самый момент, когда военная кампания против него достигла апогея, он ей помог, снова пообещав такую реформу в речи в рейхстаге 27 февраля 1917 года{1045}. Эта речь, которая была одобрена умеренными партиями и с энтузиазмом воспринята социалистами, имела далекоидущие последствия. Это привело, во-первых, к созданию в марте специальной комиссии рейхстага «для рассмотрения конституционных вопросов, в особенности по поводу структуры представительного органа нации и его отношения к правительству»{1046}. Это также пробудило интерес к вопросу о прусском избирательном праве, а это, в свою очередь, убедило императора, по настоянию Бетмана, издать так называемое пасхальное послание от 7 апреля, в котором он обещал отмену прусского трехклассного избирательного права и реформу верхней палаты сразу по окончании войны{1047}.

Нетрудно представить себе воздействие этих шагов на офицерский корпус, в целом консервативный в своих политических взглядах, который долгое время боролся против усиления парламентской власти и который – как показали послевоенные разоблачения{1048} – настолько боялся демократии, что заранее стремился внушить войскам идею о том, что сторонники реформ в тылу такие же враги Германии, как и ее противники за границей. Реакция Людендорфа на пасхальное послание состояла в том, что оно представляло собой своего рода неразумную уступку общественному мнению, поощрявшую, а не препятствовавшую революционной агитации, а кроме того, предлагало помощь и содействие врагу, создавая видимость того, что правительство опасается утраты поддержки народа{1049}. Тот факт, что первые крупные забастовки военного периода – забастовки, вызванные, как минимум в Берлине, нехваткой продовольствия и топлива{1050}, – разразились в том же месяце, позволил Людендорфу возлагать за них вину попеременно на влияние Февральской революции в России и на слабость Бетмана. «Правительство, – писал он позже, – все больше и больше отдавало управление государственными делами из своих рук… определенным группам, исторически скорее деструктивным, чем созидательным [в своих устремлениях]»{1051}.

Если что-то еще и требовалось, чтобы укрепить решимость Верховного командования убрать Бетмана, так это возрождение интереса к переговорам о мире. В апреле социалистическая партия выпустила манифест, в котором, повторяя доводы в пользу политической реформы внутри страны, также призывала к «всеобщему миру без аннексий и контрибуций на основе свободного международного развития всех народов» и требовала, чтобы правительство отказалось от «мечты о власти честолюбивого шовинизма» и добивалось переговоров на этой основе{1052}. Этот документ, взбесивший все аннексионистские группы, привел в ярость и армейское командование, ибо, помимо других причин, по которым они поддерживали политику аннексий, они почувствовали, что обещание добычи необходимо для поддержания морального духа утомленного фронта. Это убеждение нашло отражение в меморандуме от июня 1917 года, составленном в отделе армейской пропаганды и разведки, который гласил{1053}: «Наша пропаганда [в войсках] имеет целью доказать, что мир отказа от аннексий или взаимопонимания не удовлетворит потребности немецкого народа, но что только победа и ее плоды на мирной конференции создадут счастливые условия для немецкого народа и для каждого отдельного класса».

Поэтому непосредственной реакцией Верховного командования на социалистический манифест было требование более конкретной, чем теперь, формулировки военных целей Германии, и такой, которая обязывала бы гражданские власти выполнять программу, удовлетворяющую аннексионистские амбиции. В ходе серии переговоров в Кройцнахе в апреле и мае оно настаивало на том, чтобы страна была привержена гораздо более далекоидущей программе, чем все предлагавшееся в декабре 1916 года, и ясно предусматривавшей, например, завуалированную аннексию Бельгии, а в дополнение к обширным претензиям к Франции и России включавшей требования новых военно-морских баз за границей и создания масштабной немецкой Центральной Африки{1054}.

Переговоры в Кройцнахе также послужили причиной первых серьезных разногласий между императором и его канцлером. Бетман упорно боролся против любой конкретной формулировки целей войны, зная, что это может привести только к фантастическим заявлениям, которые сделают будущие переговоры невозможными, и хотя протоколы переговоров в Кройцнахе он подписал, но настаивал, по крайней мере конфиденциально, что ими не связан и будет использовать любые мирные возможности, которые могут появиться{1055}. Однако император, напуганный результатами своего пасхального послания, теперь явно желал искупить его в глазах военных, защищая тот мир, которого они хотели, и резко раскритиковал возражения и оговорки Бетмана. Действительно, в письме к канцлеру в середине мая он сделал Бетману резкий выговор за то, что за три года военных действий он не дал ему никаких положительных указаний в отношении целей войны и заставил самого императора формулировать требования Германии «в соответствии с его собственными желаниями и желаниями его вооруженных сил»{1056}.

Военные быстро воспользовались этой возможностью. Несомненно, по настоянию Людендорфа Гинденбург теперь начал переписку с императором, которая должна была усилить сомнения Вильгельма относительно Бетмана. 19 июня фельдмаршал попытался объяснить неутешительные результаты подводной войны, утверждая, что единственная причина, по которой союзники продолжали боевые действия, заключалась в том, что они рассчитывали на внутренний крах в Германии, и он недвусмысленно намекнул, что это произошло из-за действий Бетмана, поощряющих общественные беспорядки{1057}. 27 июня он подробно остановился на упадке народного духа к войне и прямо заявил, что сомневается в способности Бетмана его возродить{1058}. Однако даже под таким давлением император сомневался в целесообразности перемен, и требовалась более решительная тактика, прежде чем военные достигли своей цели.

Теперь они вполне охотно использовали ее. Накопившаяся усталость от войны и разочарование в возможности достижения победы с помощью подводных лодок убедили центристскую партию под руководством Матиаса Эрцбергера в необходимости нового подхода к миру в форме декларации рейхстага в пользу переговоров{1059}. Эту идею поддержали социалисты и прогрессисты, и уже в июле стало ясно, что резолюция будет внесена и, скорее всего, принята. Верховное командование упирало на неспособность Бетмана это предотвратить как на убедительное доказательство его неадекватности и начало прямое нападение на него.

Оно имело две формы. С одной стороны, полковник Бауэр, давний заклятый враг Бетмана, вступил в переговоры с депутатами рейхстага и намекнул им, что Гинденбург и Людендорф опасаются, что сохранение Бетмана на посту ставит под угрозу надежду на победу. Подготовив таким образом почву, Бауэр убедил наследного принца приехать в Берлин и обсудить с партийными лидерами вопрос о смене канцлера. Эти переговоры выявили тот факт, что даже те парламентские лидеры, которые выступали за расширение полномочий рейхстага и хотели новых попыток заключить мир с врагом, были готовы и даже стремились принести продвигавшего обе эти идеи Бетмана в жертву решительно настроенным против них военным{1060}. Вряд ли можно было бы привести более яркую иллюстрацию политической недееспособности рейхстага во время войны.

Воодушевленные сознанием того, что канцлер потерял доверие парламента, Гинденбург и Людендорф 12 июля позвонили в Берлин с заявлением об отставке, заявив, что больше не могут сотрудничать с Бетманом. Император, хотя и был возмущен характером этой форсированной игры, признался Бетману, что поставлен в безвыходное положение. Канцлер не хотел продлевать замешательство своего государя и 13 июля подал и ушел в отставку{1061}.

От падения Бетман-Гольвега до Брест-Литовска

Объяснение Бетмана, что его отставка была вызвана утратой поддержки в рейхстаге, не могло скрыть того факта, что реальной причиной его падения было давление военных. И это, конечно, стало важным поворотным моментом в конституционной истории имперской Германии.

Следует помнить, что во время войны 1870 года Мольтке-старший стремился утвердить принцип, согласно которому канцлер и начальник Генерального штаба были равноправными и независимыми друг от друга учреждениями. С помощью этой формулы Мольтке надеялся провести четкую границу между сферами политики и стратегии и защитить себя от того, что он считал вмешательством Бисмарка в оперативные вопросы. Бисмарк тем не менее сумел дезавуировать претензию начальника штаба и сохранить принцип гражданской ответственности за общее руководство войной.

Во время Первой мировой войны Гинденбург и Людендорф вступили в полномочия в Верховном командовании, приняв принцип Мольтке как должное. Позже Людендорф напишет, что с началом военных действий «Верховное командование стало органом, который разделял ответственность с канцлером»{1062}. Бетман-Гольвег, к сожалению, никогда это утверждение не оспаривал, но сам склонялся к принятию идеи о том, что как в политических, так и в военных вопросах взгляды Верховного командования должны рассматриваться на том же уровне, что и его собственные, а при разнице во мнениях решать должен император. Учитывая характер императора и его склонность к военной точке зрения, это, как показали решения относительно Польши и вопроса о подводной войне, означало, что в ключевых вопросах аргументам военной целесообразности обычно придавалось большее значение, нежели политическим соображениям.

Это само по себе представляло поразительную перемену в отношениях между гражданским и военным руководством во время войны. Но Гинденбург и Людендорф не останавливались на достигнутом. Во время июльского кризиса 1917 года они требовали – и успешно отстаивали – право Верховного командования призывать к отставке канцлера из-за его политики, которая, по меньшей мере во времена Бисмарка, явно находилась в сфере его компетенции, и впоследствии они воспользовались своим правом назначить его преемника{1063}. Это вышло далеко за рамки всего, о чем заявлял Мольтке-старший, и сводилось к утверждению права армии на окончательное решение во всех вопросах политики.

Само собой разумеется, что это оказало заметное влияние на всю теорию монархического правления в Германии. Верно, что положение императора было серьезно ослаблено еще до июля 1917 года. Он уже давно перестал быть верховным военачальником в том смысле, в каком им был Вильгельм I. С 1914 года Вильгельм II все больше отсутствовал в центре военных действий, а некоторые из важнейших военных решений войны ему сообщили только после того, как они были реализованы{1064}. Немецкий народ теперь считал военный титул императора своего рода фикцией, за победы Германии они отдавали должное Гинденбургу и Людендорфу, а не своему государю{1065}. Однако до июля 1917 года никто не ставил под сомнение право императора выбирать и увольнять министров по своему усмотрению, а события этого месяца, совершавшиеся под палящим светом гласности, нанесли удар по самим основам монархического строя, и по иронии судьбы удар этот нанесла армия, столь упорно противостоявшая политическим и социальным реформам именно потому, что они могут ослабить власть короны.

По крайней мере один человек значение июльских событий осознал. Заместитель статс-секретаря в имперской канцелярии Арнольд Ваншаффе 10 июля написал Людендорфу, прося генерала дать ему полномочия опровергать слухи, ходившие в кругах рейхстага, о том, что Верховное командование считает, что война будет проиграна, если Бетман остался на своем посту. Людендорф ответил на письмо только пять дней спустя после падения канцлера и вдобавок в довольно небрежной манере заявил, что опровержение не принесет никакой пользы. Ваншаффе вернулся к требованию в письме от 21 июля, указав, что преобладающее мнение о том, что военные вынудили Бетмана уйти с должности, куда серьезнее, чем представляется генералу. «Эффект этих слухов продолжается и усиливается, и это опасный эффект, серьезно подрывающий авторитет правительства и, более того, угрожающий стабильности государственного устройства». Он снова попросил конкретное заявление, в котором Людендорф отверг бы предположение, что армия несет ответственность за смену канцлеров.

Первый генерал-квартирмейстер был настолько этим задет, что попросил полковника Бауэра составить письмо новому канцлеру Михаэлису, в котором тот, весьма уклончиво, снял с себя ответственность за падение Бетмана, а сам снова отказался дать опровержение [dementi], но заявил, что, если канцлер разделит озабоченность Ваншаффе, можно созвать собрание для принятия решения о дальнейших действиях. Однако это письмо так и не было отправлено. Вместо этого Людендорф написал Ваншаффе короткую записку, в которой выразил возмущение мыслью о том, что своим поведением он мог содействовать какому-либо ослаблению государственной стабильности, и указал, что, напротив, он мог утверждать, что не раз действовал как спаситель отечества.

31 июля Ваншаффе, весьма упорно не отходя от выбранного курса, ответил, что он никогда не подвергнет сомнению заслуги Людендорфа перед нацией и, если уж на то пошло, он не выдвигал против первого генерал-квартирмейстера никаких обвинений. Он просто хотел иметь возможность с помощью Людендорфа бороться со слухами, в которые он не верил, но которые, если их не опровергать, могли иметь опасные последствия. Это последнее обращение не возымело действия и не получило ответа. Через члена своего штаба Людендорф передал всю переписку Михаэлису, и новый канцлер, который всем сердцем и душой был на стороне военных, сообщил Ваншаффе, что ему неприлично продолжать заниматься этим вопросом дальше{1066}.

По важным и взаимосвязанным вопросам заключения мира и внутренней реформы точка зрения армии теперь стала обязательной как для императора, так и для канцлера. 19 июля рейхстаг принял резолюцию о мире, так сильно поспособствовавшую отставке Бетмана, и объявил, что он стремится к «миру взаимопонимания и постоянному примирению всех народов»{1067}. В тот же день Михаэлис сделал известное и двусмысленное заявление, в котором сказал, что цели, преследуемые правительством, не были несовместимы с резолюцией, «как я ее понимаю»{1068}. Последующие события показали, что уточняющая фраза лишила одобрение какого-либо смысла. Некоторое указание на это действительно было дано 20 июля, когда Вильгельм II принял делегатов от партий рейхстага для обмена мнениями. Император разглагольствовал перед делегацией в манере, очень напоминающей его довоенные выступления. Он говорил о будущем обращении Германии со своими противниками таким образом, что это не оставляло сомнений в его поддержке аннексионистских программ, а в ходе замечаний по поводу недавних операций в Галиции сказал: «Когда появятся мои гвардейцы, там не останется места для демократии», – замечание, истолкованное многими присутствующими как отрицание его пасхального послания{1069}.

Тем временем Верховное командование и военное министерство тайно поддержали новую Немецкую отечественную партию (Deutsche Vaterlandspartei) – организацию, основанную в течение двух месяцев после принятия мирной резолюции и которая, как и прежнее Движение за цели войны, выступала против внутренних перемен и настаивала на мире с позиции силы – или, как его называли, «мире Гинденбурга»{1070}. И армейское, и военно-морское командование разрешило офицерам, заинтересованным в присоединении к этому движению, уклоняться от правил, запрещающих мужчинам, находящимся на действительной службе, политическую деятельность{1071}, а Гинденбург и Людендорф поддержали цели движения публичными заявлениями о способности Германии одержать полную военную победу над врагами{1072}. Через военную пресс-службу армия тиражировала статьи патриотического и аннексионистского характера, рассчитанные на распространение идеи о том, что любая попытка осуществить мирную резолюцию помешает Германии добиться полной победы, которую в противном случае она одержит. Наконец, через информационное обслуживание войск велась тонкая пропаганда против резолюции и постоянно подчеркивалась необходимость территориальных приобретений для будущей безопасности Германии. И здесь нападки на сторонников мира путем переговоров сопровождались ссылками на опасности демократии. В официальной армейской брошюре 1917 года говорилось: «Весной 1917 года… демократические партии германского рейхстага стали нападать на нашу могучую монархию, на кайзеровскую власть и на прусское избирательное право, хотели с помощью забастовок и уличных демонстраций принудить к заключению мира с отказом от территорий… Те, кто не останавливает демократические и международные усилия на пороге, работают на врага»{1073}.

Именно в таком настроении военные подходили ко всем возможностям мира, которые возникали с этого момента до конца войны. Их непримиримое сопротивление чему-либо, кроме аннексионистского мира, было продемонстрировано дважды до конца 1917 года: первый раз во время возобновления дипломатической деятельности в пользу мира в августе и второй во время обсуждений, последовавших за призывом России к миру в ноябре.

В ноте ко всем воюющим сторонам от 1 августа 1917 года папа предложил свое посредничество в деле заключения мира на основе взаимного отказа от завоеваний{1074}. Этот принцип, конечно, не распространялся на случай Эльзаса и Лотарингии, и с самого начала возник вопрос о готовности французского правительства вступить в переговоры без предварительного понимания того, что провинции будут реституированы. Именно рассмотрение этого вопроса привело Рихарда Кюльмана, 6 августа ставшего министром иностранных дел Германии, к мысли об альтернативной идее прямого обращения к британцам в надежде, что, если они смогут удостовериться, что их собственные военные цели – в особенности реституция Бельгии – будут гарантированы, они убедят французов отказаться от своих требований в отношении Эльзаса и Лотарингии. Кюльман рассчитывал на свою дружбу с сэром Уильямом Тирреллом в британском министерстве иностранных дел, чтобы его предложения были выслушаны{1075}.

Министр иностранных дел убедил Михаэлиса, что его идея переговоров с британцами должна иметь приоритет над предложениями папы. Это само по себе означало провал усилий папы, поскольку он с самого начала дал понять немцам, что ожидает от них четкого заявления о будущем Бельгии. В принципе Кюльман выступал за реституцию Бельгии, но не хотел заявлять об этом публично, предпочитая оставить этот вопрос для переговоров с британцами. Поэтому в конце сентября в письме к монсеньору Пачелли правительство Германии заявило, что декларация по Бельгии в настоящее время невозможна, хотя есть надежда, что она может быть сделана позже{1076}.

Возможно, ничего не было бы потеряно, если бы Кюльман был уполномочен тайно давать обещания относительно Бельгии, которые он не хотел давать публично. Но именно в этот момент в дело вступило Верховное командование. 11 сентября во дворце Бельвю Михаэлис и министр иностранных дел встретились с императором, Гинденбургом, Людендорфом и адмиралом Гольцендорфом из военно-морского штаба, чтобы рассмотреть предложения, которые можно сделать британцам. Когда был поднят бельгийский вопрос, гражданские лица настолько убедительно доказывали необходимость безусловной реституции, что император отклонил возражения Гольцендорфа, желавшего сохранить за собой побережье Фландрии, и верховных главнокомандующих, настаивавших на сохранении Льежа и его окрестностей, а Кюльман, видимо, получил полную свободу действий для реализации своих планов{1077}.

Триумф этот оказался совершенно иллюзорным. 12 сентября в письме к Гинденбургу и Гольцендорфу, подводя итоги конференции, Михаэлис показал, что накануне он был напуган собственной безрассудностью. В своих планах переговоров, по его словам, он теперь рассчитывал на Льеж и на теснейший экономический союз между Бельгией и Германией. Это извиняющееся изменение позиции канцлера не удовлетворило Людендорфа. 14 сентября он составил заявление, в котором изложил продуманные взгляды на требования Германии к любому урегулированию{1078}. В дополнение к пунктам, упомянутым Михаэлисом, Германия должна, по его словам, потребовать расширенной оккупации Бельгии, аннексии железорудного бассейна Лотарингии и долины Мааса до Сен-Вита, ряда новых военно-морских баз, и крупные африканские владения. Двумя днями позже в разговоре с графом Вестарпом Людендорф высказался в отношении своих претензий на Бельгию еще откровеннее. Теперь он интерпретировал экономический союз как включающий тарифные соглашения, объединение железных дорог и портов, проникновение германского капитала в бельгийскую промышленность и принудительную ликвидацию французских владений{1079}.

Этот меморандум, отправленный Михаэлису Гинденбургом с пометкой, что он соответствует его собственным взглядам{1080}, противоречил Кюльману, продолжавшему попытки установить контакт с англичанами в духе переговоров Бельвю. Усилия министра иностранных дел ни к чему не привели, возможно, отчасти из-за неэффективной тактики его испанского посредника, маркиза де Вильялобара{1081}. Дело, однако, заключалось в том, что, даже если бы Кюльману удалось заинтересовать англичан переговорами, ему нечего было им предложить. Верховное командование снова заявило о своем господстве над императором и канцлером и фактически сформулировало условия, еще более раздутые, чем те, что разрушили мирные надежды Бетмана в 1916 году{1082}.

Людендорф в меморандуме писал, что Германия имеет право выдвигать такие требования, потому что ее шансы на победу выше, чем у противника. Уверенность генерала, несомненно, была подкреплена серьезными неудачами, понесенными союзниками в 1917 году, – провалом наступления Нивеля и британского наступления при Пашендейле – и, вероятно, подтверждалась поражением итальянцев при Капоретто в октябре и началом большевистской революции в России в ноябре. Но эти удары по делу союзников вскоре были компенсированы новыми политическими ошибками со стороны немцев. Русская революция открыла путь к новым мирным переговорам, поскольку 26 ноября большевистское правительство запросило мира. На последовавших за этим переговорах Верховное командование еще раз и предельно открыто продемонстрировало свою концепцию мирного урегулирования, и договор, который оно навязало русским, принес союзникам больше прямой выгоды, чем их собственные недавние поражения принесли Германии.

В переговорах с большевиками возглавлявший немецкую делегацию Кюльман снова сыграл чересчур тонкую игру, пытаясь пройти курсом между партиями большинства рейхстага, еще державшимися духа мирной резолюции, и аннексионистами, которых, как он знал, поддерживало Верховное командование. В беседе с императором и военачальниками 19 декабря у него не осталось никаких иллюзий относительно мышления последних. Людендорф ясно дал понять, что желает установления личной унии между Германией, Курляндией и Литвой, вывода Россией войск из Латвии и Эстонии, а также (игнорируя прежние декларации о суверенитете Польши) аннексии Германией пояса польской территории, простирающегося до Варшавы. Кюльман резко возражал против этих требований{1083}, и королевский совет закрылся без твердого решения{1084}. Затем министр иностранных дел снова совершил ошибку, предположив, что ему предоставили полную свободу действий. Он сообщил партийным лидерам в рейхстаге, что готов вести переговоры на основе «нулевых аннексий»{1085}. Сам он решил пойти по среднему пути: придерживаться принципа самоопределения, который, как он считал, принесет Германии некоторые приросты территории, не оскорбляя партии большинства и не давая союзникам пропагандистского оружия{1086}.

Слабость этой тактики заключалась в том, что она полностью игнорировала реалии политической ситуации в Германии. Верховное командование было готово пойти на уступки по несущественным вопросам и даже допустить иллюзию конституционного правления, как в октябре, когда под сильным натиском рейхстага Михаэлис ушел в отставку, а его преемник Гертлинг пообещал следовать воле парламента во внешней и внутренней политике{1087}. Однако военные не собирались отказываться от своего контроля над важными вопросами, таким как условия мира, или позволять министру иностранных дел полагаться не на их мнение, а на мнение рейхстага.

20 декабря начались переговоры с большевиками, Кюльман в своей политике переговоров на основе самоопределения смог заручиться поддержкой австрийского министра иностранных дел Чернина и германского военного полномочного представителя Гофмана{1088}. Сообщение об этом, однако, привело к взрыву в Кройцнахе, где Верховное командование обвинило Кюльмана в нарушении «договора» от 18 декабря. Министр иностранных дел бросился в Берлин, пытаясь убедить императора в необоснованности требований военных, к нему в этих усилиях присоединился генерал Гофман, особенно противившийся стремлениям Людендорфа к обширным польским аннексиям{1089}. Эти усилия еще больше разозлили верховных главнокомандующих. 2 января во дворце Бельвю произошла крайне неловкая встреча, во время которой Гинденбург и Людендорф проявили невежливость к имперской особе, перешептываясь во время его смущенных объяснений своей поддержки политики Кюльмана, а выходя из комнаты, хлопнули дверью{1090}. Последовала неловкая пятидневная пауза. Она была резко нарушена 7 января, когда Гинденбург написал письмо императору, в котором сказал, что он и Людендорф были глубоко задеты тем фактом, что совет находящегося в их подчинении военнослужащего предпочли их собственному. Что касается политики Кюльмана, то фельдмаршал писал: «Ваше величество не будет требовать, чтобы честные люди, преданно служившие Вашему величеству и отечеству, своим авторитетом и именем освятили переговоры [которые они считают] по внутренним убеждениям постыдными для короны и рейха… Я почтительно призываю Ваше величество принять принципиальное решение». В письме к Гертлингу примерно в то же время Гинденбург ясно дал понять, что из-за этого дела готов уйти в отставку, а Людендорф в разговоре с канцлером 12 января намекнул, что не сможет служить императору, если Кюльман и люди схожих взглядов – в особенности глава гражданского кабинета Валентини – останутся на своих постах{1091}.

Кюльман сообщает нам в мемуарах, что Гертлинг и он посоветовали императору занять твердую позицию по конституционному вопросу, поднятому письмом фельдмаршала, и он хотел, чтобы мы поверили, что им это удалось. До определенного момента им удавалось. Вильгельм II направил Гинденбургу довольно ворчливое письмо, в котором говорилось, что тот нарушил границы конституционного порядка, и приложил составленный Гертлингом и министром иностранных дел меморандум, где обсуждались относительные обязанности гражданских и военных руководителей в вопросах иностранных дел и подчеркивалась окончательная ответственность канцлера{1092}. Верно также и то, что император отказался отправить в отставку Кюльмана или наказать Гофмана за его совет{1093}. Но, учитывая все это и тот факт, что Гинденбург и Людендорф не ушли в отставку, вряд ли можно утверждать, что победу в этом кризисе одержали гражданские. В тот самый момент, когда император читал своим командирам конституционную лекцию, они проникли в его дом и вынудили уволить Валентини, который поддерживал взгляды Кюльмана на восточные аннексии. Глава Гражданского кабинета в Берлине описывался как «заместитель Кюльмана»{1094}, а после того, как он был заменен креатурой Верховного главнокомандующего, Ганс Дельбрюк написал: «Не подошли ли мы к поворотному моменту в монархической системе Германии? Моменту, когда император не осмеливается свободно выбирать не только министров, но даже людей из личного окружения?»{1095} На этот вопрос ответ может быть только утвердительным.

Более того, даже в вопросе восточных аннексий военные добились своего. Перед возвращением в Брест-Литовск Кюльмана негласно решили, что аннексии Германией польской территории должны больше соответствовать не его желаниям и желаниям Гофмана, а желаниям Людендорфа, и знание этого решения, быстро распространившееся в Польше, вызвало в учрежденном в 1916 году «королевстве» забастовки и другие беспорядки. Последующее решение Германии отделить Украину от России и передать новому марионеточному государству дополнительную польскую территорию вызвало восстания в добровольческой армии, которую генерал фон Безелер с таким трудом собрал в Польше, несколько ее подразделений прорвали Украинский фронт и присоединились к большевикам, а остальные пришлось перебросить на фронт Изонцо{1096}. Отказ правительства от вывода войск из Курляндии и Литвы и островов Рижского залива показал, что амбиции Верховного командования в Прибалтике также подлежали реализации. Когда в марте 1918 года Брестский мир наконец подписали, идеи Кюльмана об умеренном урегулировании оказались давно похороненными, а навязанные большевикам условия были таковы, что обрадовали пропагандистов Антанты, вызвали негодование и оппозицию всех подчиненных народов Восточной Европы и смятение и разочарование у тех немцев, которые упорно продолжали верить, что их страна ведет скорее оборонительную, чем захватническую войну.

Крах, 1918

С самого начала войны Ганс Дельбрюк, самый выдающийся военный историк Германии, ежемесячно писал статьи о ходе боевых действий и связанных с ними темах на страницах прусской газеты «Пройсише ярбюхер»{1097}. В этих статьях автор «Истории военного искусства» подчеркивал две идеи. Во-первых, германская армия, пусть даже лучшая в мире, не обладала таким большим превосходством над своими противниками, чтобы быть в состоянии одержать победу исключительно военными средствами. В 1914 году она поставила все на стратегию войны на уничтожение и потерпела неудачу. Теперь ей следовало полагаться на политические средства, чтобы придать ударам дополнительный вес, вызывая разногласия между противниками и убеждая некоторых или их всех, что мир предпочтительнее продолжения боевых действий. Во-вторых, Дельбрюк утверждал, что самой прочной связью, скрепляющей Антанту, была убежденность в том, что Германия не примет умеренный результат. «Мы должны смотреть в лицо фактам, – писал он в 1917 году, – что против нас в известном смысле объединился весь мир, – и мы не должны скрывать от себя, что, если мы попытаемся проникнуть в основную причину этой всемирной коалиции, мы снова и снова будем сталкиваться с мотивом страха перед мировой гегемонией Германии»{1098}. Пока этот страх не будет преодолен политической стратегией, основанной на искреннем отказе от территориальных притязаний, война будет продолжаться, и Германия может потерпеть поражение.

Надежды Дельбрюка на то, что правительство сможет отказаться от стремления к аннексиям, были обмануты событиями 1917 года, а еще сильнее переговорами в Брест-Литовске, которые он считал почти сокрушительным ударом по делу Германии. Тем не менее он продолжал настаивать на том, что Верховному командованию, прежде чем начинать ожидаемое всеми весной большое наступление, следует начать политическое наступление, объявив о готовности Германии вести переговоры на основе реституции Бельгии и вывода войск из Франции. Даже в случае отклонения этого предложения сам факт его выдвижения усилил бы боевой дух при наступлении. С другой стороны, отказ от такого предложения означал бы ставку на военную карту с куда меньшими, чем в 1914 году, шансами на успех{1099}.

Дельбрюк был не одинок в выдвижении этого аргумента. Ранней весной 1918 года Шейдеман, Эрцбергер и Фридрих Науман независимо друг от друга настаивали на идее политического наступления и подчеркивали необходимость четкого заявления по Бельгии, и в феврале дело было передано Людендорфу в обширном меморандуме, подписанном Науманом, Альфредом Вебером, Робертом Бошем и другими. В последнем документе не только говорилось о потенциальных последствиях такого шага для сил сопротивления противника, но также указывалось, что немецкий народ должен быть убежден в том, что были предприняты все усилия для обеспечения мира, прежде чем его попросят снова поддержать еще одно военное наступление{1100}.

Людендорф на эти аргументы не откликнулся и в своем ответе на февральский меморандум полностью проигнорировал предложения относительно Бельгии, составлявшие основу документа{1101}. Точно так же, когда сотрудник Генерального штаба полковник фон Хафтен подготовил предложение о проведении пропагандистской кампании, направленной на использование недавних дискуссий в Англии о возможностях переговоров{1102}, Людендорф направил его канцлеру, указав на свою заинтересованность, но только после полного удаления указаний Хафтена на ключевой характер бельгийского вопроса{1103}. На самом деле первый генерал-квартирмейстер ни в малейшей степени не отступил от своего давнего убеждения, что Германия должна заключить мир с позиции силы, который присоединял бы и Бельгию. Его аргументы в пользу этого обычно основывались на потребностях безопасности Германии, но в основном мотивы Людендорфа были политическими. В январском письме к другу, касающемся ожидающих рассмотрения предложений о политической реформе в Германии, он писал: «Я постоянно надеюсь, что прусское всеобщее избирательное право провалится. Не оставайся у меня этой надежды, я был бы за заключение любого мира. С этим всеобщим избирательным правом мы не выживем»{1104}. Едва ли генерал мог четче выразить мнение о том, что аннексии необходимы для сохранения существующей политической системы.

Таким образом, великое наступление в марте 1918 года, от которого зависело будущее Германии, было начато без той политической подготовки, которая могла бы увеличить его шансы на успех. Месяц спустя, когда немецкие армии еще наступали, Дельбрюк писал: «Великое стратегическое наступление должно было сопровождаться и подкрепляться аналогичным наступлением, которое действовало бы на тыл наших врагов так же, как Гинденбург и его солдаты в серо-зеленом действовали на передовой». Если бы только за четырнадцать дней до начала наступления немецкое правительство заявило, что оно твердо желает заключения мира путем переговоров и готово отказаться от Бельгии, каков был бы результат? Ллойд Джордж и Клемансо могли счесть это признаком слабости. Но теперь, когда наступление развернулось, «остались бы Ллойд Джордж и Клемансо по-прежнему у руля? Я очень сомневаюсь. Мы могли бы прямо сейчас сидеть за столом переговоров»{1105}.

Без помощи политического оружия весеннее наступление было обречено на провал. Несмотря на тщательную подготовку Людендорфа, немецкая армия была не в состоянии нанести противнику сокрушительный удар. Ее численное превосходство было незначительным, а по резервам она определенно уступала союзным армиям. По некоторым важным аспектам ее вооружение и техника больше не отвечали оснащению союзников, система ее снабжения демонстрировала последствия четырех лет войны, а запасов топлива не хватало для обеспечения моторизованных транспортных средств. Сам Людендорф в достаточной мере осознавал эти недостатки, чтобы понимать, что он не может нанести удар по врагу в соответствии с классическими принципами стратегии войны на уничтожение. По его собственным словам, «тактику следовало ценить больше, чем чистую стратегию», а это означало, что он будет атаковать в тех точках, где легче всего прорваться, а не в тех, где лучше всего возможно достижение объявленной цели наступления. Эта политика тактической импровизации должна была иметь катастрофические последствия после того, как противник оправится от шока первых ударов. По сути, грандиозное мартовское наступление к июню выродилось в серию отдельных несогласованных и непродуктивных ударов{1106}.

Ни политики, ни широкая общественность об этих фактах не подозревали, но вскоре после начала наступления у некоторых солдат стали возникать сомнения. В первых числах июня полковник фон Хафтен составил еще один меморандум, вновь подчеркнув необходимость политического наступления{1107}. Когда этот документ Верховное командование передало канцлеру и министру иностранных дел, то отрывок, видимо произведший на Кюльмана самое сильное впечатление, гласил: «Несомненно, успехи нашего оружия, и в особенности самые последние, уже имели большое влияние на наших врагов… Но одни эти успехи не принесут нам мира, для этого нам нужна политическая победа в тылу врага»{1108}. Это подтвердило худшие опасения министра иностранных дел, и в бессвязной речи перед рейхстагом 24 июня он несколько раз процитировал этот меморандум, заявив неопределенно, что «вряд ли можно ожидать абсолютного результата от одних военных решений, не прибегая к дипломатическим переговорам»{1109}.

Бурная реакция на это высказывание раз и навсегда продемонстрировала полное отсутствие реализма у аннексионистов и Верховного командования в этот критический момент немецких боевых действий. Консерваторы, национал-либералы и Немецкая отечественная партия обвинили Кюльмана в подрыве морального духа немцев. Верховное командование потребовало отставки министра иностранных дел и, категорически отказавшись иметь с ним какое-либо дело, создало ситуацию, в которой император и канцлер сочли необходимым уступить. И еще до того, как Кюльман покинул свой пост, Верховное командование поставило точку на любой возможности переговоров. Хафтену приказали прекратить изучение политического наступления, и на встрече с канцлером 2–3 июля Гинденбург и Людендорф дали окончательное разъяснение по бельгийскому вопросу. Бельгия должна быть поставлена в самые тесные отношения с Германией посредством таможенного союза, сообщества железных дорог и т. п. Фландрия и Валлония должны быть разделены на отдельные государства. Страна в целом должна быть подвергнута длительной оккупации, причем побережье Фландрии и Льеж должны быть очищены от войск в последнюю очередь, и любая деоккупация будет зависеть от степени, в которой Бельгия свяжет себя с Германией{1110}.

Этот список претензий интересен только как окончательное указание на последовательность, с которой армейское командование придерживалось своих территориальных требований во время Первой мировой войны, даже после того, как суровые военные факты сделали их требования смехотворными. Ровно через месяц после падения Кюльмана наступил «черный день немецкой армии», когда британцы нанесли удар к востоку от Амьена, и массы танков союзников пробили бреши в немецких позициях. Теперь инициатива перешла к западным державам, и, несмотря на все безумные ухищрения Людендорфа, ему не удалось остановить продвижение их армий. 3 октября даже его крепкие нервы сдали, и он заявил, что перемирие должно быть заключено немедленно. Только тогда немцы смогли увидеть, куда их завели амбиции и политическая неспособность Верховного командования и его соратников-аннексионистов. Их реакция на открывшуюся им катастрофу была яростной, и главной ее жертвой стала монархическая система, которую армия так долго и так настойчиво стремилась сохранить.

IX. Армия и революция, 1918-1920

О, насколько же «немецкая» эта немецкая революция! Насколько правильна, насколько педантична, насколько лишена духа, увлечения и величия!

Роза Люксембург

Сегодня, как и вчера, армия остается основой власти в государстве.

Генерал фон Люттвиц, август 1919 года

Не самым замечательным качеством прусской армии как политической организации была ее способность не расплачиваться за собственные ошибки. В 1848 году, например, именно злоупотребления военных вызвали восстание в Берлине, тем не менее, когда революция закончилась, армия не испытала реального урезания своих полномочий и прерогатив, и, хотя Пруссия была преобразована из абсолютистского государства в конституционное, военных не принудили подчиняться каким-либо эффективным мерам гражданского контроля.

В 1918 году армия снова столкнулась с революцией, за которую была в значительной степени ответственна, и на этот раз угроза ее свободе была намного больше, чем семьдесят лет назад. Военный крах, сделавшийся неизбежным из-за политики Верховного командования в военное время, высвободил силы, которые 9 ноября смели династию, которой армия служила с 1640 года, и превратили империю в республику. И тем не менее армия вновь выдержала бурю, и снова без реальной потери власти.

Едва ли можно утверждать, что этот успех был достигнут благодаря коллективному политическому разуму или адаптивности немецкого офицерского корпуса. Будь в ноябре 1918 года у большинства офицеров выбор, они, вероятно, предпочли бы бороться до конца против любого компромисса с новым республиканским режимом, и даже после того, как между Верховным командованием и новыми правителями Германии было достигнуто соглашение, оно постоянно подвергалось опасности, а в марте 1920 года было практически разрушено контрреволюционными устремлениями некоторых военных групп. В конечном счете, можно сказать, что офицерский корпус был спасен против его воли, а возможным это стало потому, что в 1918–1920 годах большинство немецкого народа – включая вождей крупнейших социалистических партий – гораздо больше боялось коммунизма, чем нереформированной и не обновленной духовно военной структуры, а также потому, что у ряда армейских командиров хватило мудрости это понять и задействовать во всю силу. Страх перед коммунизмом был настолько глубок и военачальники настолько искусно его эксплуатировали, что к середине 1920 года армия была на пути к тому, чтобы снова стать государством в государстве, которым она всегда была в прошлом.

Ноябрь-декабрь 1918 года

Нельзя не задаться вопросом, смогла бы армия так же успешно сохранить автономное положение в политической жизни Германии, если бы стране удалось избежать насильственной революции в 1918 году. Окажись Вильгельм II, когда президент Вильсон призвал к перемирию, достаточно мудрым, чтобы понять, что его положение и положение его сына невозможно отстоять, и уступи он трон одному из своих внуков, возможно, династия сохранилась бы и Германия стала бы конституционной монархией по западному образцу{1111}. В самом деле, основой для такого развития событий послужила внесенная 28 октября 1918 года правительством принца Макса фон Бадена и принятая рейхстагом и бундесратом серия важных поправок в конституцию. Вдохновленные заявлением президента Вильсона о том, что он не может вести переговоры с правительством, не находящимся в процессе демократизации, эти реформы удовлетворяли политическим требованиям, выдвигавшимся центристской, прогрессивной и социал-демократической партиями с 1880-х годов. Они обещали эффективное парламентское правительство с реальной долей министерской ответственности, и, что важнее всего в данном контексте, они подчиняли военное и военно-морское командование гражданскому правительству. Священную королевскую командную власть фактически упраздняло положение, возлагавшее ответственность за все действия, предпринятые императором в его конституционной роли, на канцлера, назначения военных должны были скрепляться подписью канцлера, а некогда всемогущий Военный кабинет вновь брался под министерский контроль{1112}. Октябрьские реформы накладывали, наконец, на армию те ограничения, которых опасались такие люди, как Мантейфель и Альбедиль, в 1848, 1860 и 1883 годах.

Невозможно сказать, насколько эффективными оказались бы эти реформы в устранении злоупотреблений прошлого, поскольку их так и не провели в жизнь. Не прошло и недели после их принятия, как военно-морской мятеж в Киле положил начало серьезной революционной активности, чему способствовал умышленный отказ императора отречься от престола. Когда независимый социалист Курт Эйснер, убежденный, что только радикальный разрыв с прошлым принесет Германии мир, учредил в Мюнхене Совет солдатских и рабочих депутатов и 7 ноября провозгласил Баварскую республику, судьба немецкой монархии была решена. Баварскому примеру последовали в Кёльне, Франкфурте, Штутгарте и Лейпциге, и к утру 9 ноября Пруссия была окружена революцией. Принц Макс теперь уступил буре, передав правительственную власть социалистическому большинству, и в два часа дня 9 ноября Филипп Шейдеман от имени этой партии объявил о создании германской республики.

Для армии провозглашение республики представляло гораздо более серьезную угрозу, чем октябрьские реформы, тем более что республика, скорее всего, обещала быть социалистической и придерживаться традиционных социалистических предубеждений против профессиональной военной традиции и засилья Генерального штаба. Однако верно это было только с виду. В 1918 году немецкий социализм был безнадежно раздроблен, и самая сильная из социалистических фракций давно уже перестала быть революционной партией. Социалисты большинства провозгласили республику с величайшей неохотой. «Мы хотели спасти монархию, – сказал позже редактор «Форвертс», – но если кто-то кричал: „Да здравствует республика!, то нам ничего не оставалось, как приглашать их»{1113}. Их подталкивало понимание того, что после свержения монархии единство империи не удастся сохранить в федеральных землях без преобразования центрального правительства, а также на них, несомненно, повлияла боязнь перехвата инициативы независимыми социалистами и спартаковцами, их соперниками за руководство пролетариатом. Но даже после того, как жребий был брошен, лидеры социалистического большинства не проявляли никакого желания продолжать подлинно социалистическую политику{1114}. В действительности их главной целью было как можно быстрее восстановить внутри страны порядок, чтобы экстремисты не толкнули Германию в объятия большевизма. Осознание этого факта позволяло армии занять руководящую позицию в советах нового режима в самом начале его существования, и у одного человека в штабе Верховного командования хватило ума это понять.

26 октября Людендорфа уволили, дабы его растущая мания величия не поставила под угрозу переговоры с президентом Вильсоном, начатые тремя неделями ранее по его настоянию. Его преемником в качестве первого генерал – квартирмейстера стал уроженец Вюртемберга Вильгельм Грёнер, с 1914 по 1916 год бывший начальником военно-полевого железнодорожного транспорта, в 1916 и 1917 годах – главой учреждений, занимавшихся продвижением программы экономической мобилизации, а совсем недавно – начальником штаба оккупационной армии на Востоке. В ставке Верховного командования, потрясенной развалом военной ситуации, а после прибытия 29 октября императора и его свиты ставшей жертвой всевозможных фантастических планов, Грёнер вскоре показал себя наиболее здравомыслящим человеком и решительным руководителем армии. Хотя в первые дни после прибытия в Спа он отвергал любые предложения об отречении императора от престола{1115}, но быстро понял, что эта позиция несостоятельна, и вскоре стал настаивать на том, что единственный способ, которым Вильгельм может восстановить доверие к монархии, – это искать смерти в бою. Когда этот совет не был принят и император под влиянием таких офицеров, как генерал-адъютант фон Плессен, предложил двинуться в Германию во главе своих частей действующей армии и подавить революционные волнения, именно Грёнер предотвратил серьезное рассмотрение этого проекта, прямо заявив государю, что армия «отправится домой с миром и порядком под предводительством своих командиров и командующих, но не под командованием Вашего величества, ибо она больше не стоит за Ваше величество». Грёнер также выступил против столь же нереалистичного предположения, что Вильгельм может отречься от престола как император, но не как король Пруссии, хотя решающим в препятствовании этому эксперименту явилось стремительное развитие событий в Берлине, а не позиция первого генерал-квартирмейстера{1116}.

На протяжении всей дальнейшей карьеры политика Грёнера в 1918 году была предметом споров и недоразумений, и его часто обвиняли в том, что он не проявлял преданности монархии и руководствовался тайными республиканскими убеждениями. На самом деле на его поступки мало повлияли династическая лояльность и политические взгляды. В ноябрьском кризисе и впоследствии его политика определялась соображениями национальных интересов, находившихся выше понимания офицерского корпуса, который в шоке от поражения и революции предался непрактичному феодальному романтизму. Возможно, его швабская кровь позволила ему быть реалистичнее восточноэльбских паладинов, стоявших рядом с Вильгельмом в Спа. Во всяком случае, им двигали два ясных и веских убеждения. Что бы ни случилось, необходимо сохранить единство рейха, а армию, то есть офицерский корпус, необходимо сберечь как защитницу этого единства, хранительницу государственной стабильности и развития, источник «морально-духовной силы» для будущих поколений{1117}. Поскольку безумные уловки Вильгельма обещали уничтожить и рейх, и армию, Грёнер бескомпромиссно и эффективно выступил против них.

Когда во второй половине дня 9 ноября была провозглашена республика, первый генерал-квартирмейстер отреагировал на это без того инстинктивного ужаса, который охватывал его коллег. За время войны он достаточно имел дело с социал-демократами, чтобы понять, что они не слишком ярые революционеры, а их отношение к радикалам и сепаратистам мало чем отличалось от его собственного. Он подозревал, что в их нынешнем ненадежном положении они приветствовали бы предложение военной поддержки. В то же время очевидно, что в интересах офицерского корпуса было заполнить образовавшийся после падения монархии вакуум хоть какой-нибудь государственной властью, претендующей на легитимность. Если офицеры не смогут утверждать, что они служат подобной власти, им придется уступить управление войсками солдатским советам, которые уже появились в тылу и теперь возникали во фронтовых полках{1118}. Кроме того, союзные державы передали Верховному командованию условия перемирия, а Грёнер, озабоченный, как он написал позже, «поддержанием в чистоте нашего оружия и сбрасыванием с Генерального штаба бремени за будущее»{1119}, нуждался в гражданском правительстве, которое взяло бы за него ответственность на себя{1120}.

Эти соображения побудили первого генерал-квартирмейстера в ночь на 9 ноября сделать теперь уже знаменитый телефонный звонок Фридриху Эберту, лидеру социалистического большинства и новому рейхсканцлеру. В ходе короткой беседы он пообещал, что нынешнее Верховное командование будет продолжать исполнять свои обязанности до тех пор, пока войска не будут возвращены в Германию в надлежащем порядке и при совершенной дисциплине. Тем самым, по меньшей мере в неявном виде, армия признавала легитимность нового режима, тем не менее признание это все же было условное. Грёнер ясно дал понять, что офицерский корпус ожидает от правительства помощи в поддержании дисциплины в армии, в обеспечении источников снабжения армии и в предотвращении нарушения работы железнодорожной системы во время возвращения армии домой. И он подчеркивал тот факт, что офицерский корпус надеется на правительство в борьбе с большевизмом и отдает себя в распоряжение правительства прежде всего для этой цели.

Эберт без колебаний принял предложение и условия и заключил тем самым исторический пакт – пакт, которому, по словам одного крупного специалиста, «было суждено спасти обе стороны от эксцессов революции, но в результате которого Веймарская республика была обречена при рождении»{1121}.

Нет причин предполагать, что кто-либо из партнеров обдумывал этот последний результат, и в момент заключения их соглашения ни один из них, даже первый, не мог быть чересчур оптимистичен в отношении его реализации. Удастся ли Эберту контролировать положение в Берлине до тех пор, пока к нему не придет армейская помощь? В первые дни после провозглашения республики это казалось сомнительным. Даже в момент знаменитого телефонного звонка его авторитет был крайне шатким, поскольку он претендовал на пост канцлера на основании конституции, которой уже не существовало{1122}. На следующий день после телефонного разговора ему пришлось отступиться от этой химеры. Поскольку, когда во второй половине дня 10 ноября ему, в конце концов, удалось сформировать кабинет – так называемый Совет народных представителей, куда вошли три социалиста большинства (Эберт, Шейдеман и Ландсберг) и три независимых (Гаазе, Дитнианн и Барт), – независимые отказались участвовать, пока он не признает, что суверенная власть принадлежит солдатским и рабочим советам. В тот же день солдатские и рабочие советы Берлина собрались в цирке «Буш» и выбрали исполнительный комитет, отныне претендовавший на право контроля над кабинетом. Отношения Эберта с надзорным органом с самого начала были непрочными, тем более что тот находился под постоянным давлением со стороны левых независимых и спартаковцев, отстаивавших более революционную программу. В то же время наличие большого количества вооруженных рабочих и существование нерегулярных формирований, таких как Народная военно-морская дивизия, делало обстановку в столице крайне взрывоопасной.

За развитием ситуации в Берлине Грёнер и его коллеги следили с опаской. Их непосредственная забота, конечно, заключалась в том, чтобы вернуть домой войска, которые все еще находились во Франции и Бельгии. Только после этого можно будет задействовать полевую армию для укрепления власти Эберта – более того, заставить распустить советы в Берлине, разоружить гражданское население и вооруженные банды, а также добиться скорейшего созыва Национального собрания. Собрания, которое восстановит в рейхе порядок. Насколько все это удастся, будет зависеть от того, останутся ли фронтовики невосприимчивыми к революционной заразе и позволят ли они задействовать себя для этих целей. На этот счет Грёнер не был оптимистом. Позже первый генерал-квартирмейстер писал, что с самого начала полагал, что «подавить революционное движение смогут не войска уже чисто народной армии, в которую давно превратилась старая имперская армия, а только войска специально созданные и обученные добровольческие отряды». Однако таких добровольцев невозможно было собрать по «мановению руки», необходимо делать все возможное с имеющимися в его распоряжении солдатами, прилагая все усилия для поддержания дисциплины и порядка{1123}.

Дисциплина не была большой проблемой, пока войска все еще находились к западу от Рейна. 12 ноября Эберт отправил телеграмму фельдмаршалу фон Гинденбургу{1124} с просьбой сообщить действующей армии следующее:

1. Отношения между офицерами и рядовыми должны строиться на взаимном доверии. Предпосылками к этому являются добровольное подчинение рядового состава офицеру и товарищеское отношение офицера к рядовым.

2. Преимущество офицера в звании сохраняется. Безоговорочное послушание на службе имеет первостепенное значение для успешного возвращения домой в Германию. Поэтому военная дисциплина и армейский порядок должны поддерживаться при любых обстоятельствах.

3. Солдатские советы имеют совещательный голос в поддержании доверия между офицерами и рядовыми в вопросах питания, отпусков, наложения дисциплинарных взысканий. Их главная обязанность – попытаться предотвратить беспорядки и мятежи.

Грёнер смог применить это недвусмысленное подтверждение традиционной концепции командования, чтобы подавить революционную агитацию и принудить к повиновению избранные возвращающимися домой войсками солдатские советы, и вывод вооруженных сил удалось осуществить с большим успехом и в сроки, установленные условиями перемирия 11 ноября.

Однако после пересечения германских границ ситуация быстро ухудшилась, поскольку самым насущным желанием большинства солдат была демобилизация. Чтобы предотвратить таяние армии, Грёнер смело попытался подчинить полковые солдатские советы своим собственным целям{1125} – превратить их в пропагандистские отряды, которые внушали бы войскам необходимость оставаться в строю до тех пор, пока радикалы в Берлине не будут уничтожены{1126}. Его усилия, кульминацией которых стал неудавшийся Конгресс фронтовиков в Эмсе 1 декабря{1127}, не противодействовали господствовавшему стремлению к демобилизации и лишь пробудили подозрения исполнительного комитета советов в Берлине и его левых сторонников. Уже возмущенные сообщениями о реакционных заявлениях командиров дивизий и полков и директивой Верховного командования, запрещающей солдатам носить красные кокарды или другие символы революционных симпатий, независимые теперь начали обвинять армейских руководителей в стремлении содействовать контрреволюции и обвинили Эберта в том, что тот с этой целью вступил в сговор с генералами. Более того, 8 декабря, когда генерал Леки во главе десяти армейских дивизий добрался до пригородов столицы, исполнительный комитет и независимые члены кабинета отказали ему в допуске в Берлин.

Это поставило Эберта в очень неловкое положение. Сначала он больше склонялся подчиниться требованиям коллег из левого крыла, но ему помешало прямое указание из ставки Верховного командования, что, если войска не будут допущены в город немедленно, он может не ожидать дальнейшей поддержки со стороны армии{1128}. Перед этой угрозой Эберт склонился и, ценой еще большего отчуждения от независимых, сумел, в конце концов, убедить кабинет дать желаемое разрешение в Касселе. Однако от своей настойчивости армия мало что выиграла. Едва оказавшись в Берлине, солдаты Леки, большинство из которых принадлежали к местным полкам и имели поблизости семьи, просто испарились, и к концу недели генерал имел под своим фактическим контролем менее тысячи человек{1129}. Шансы на то, что они смогут разоружить граждан или распустить советы, были ничтожны.

К тому же применяемая армией тактика вызвала реакцию, угрожавшую самому существованию офицерского корпуса. 12 декабря, на следующий день после того, как войска Леки вошли в город, кабинет министров под давлением исполкома издал декрет о создании республиканской гражданской гвардии (Freiwillige Volkswehr), силы, основанной на строго демократических началах, вне рамок регулярной армии, численность которой предположительно должна была составить 11 000 солдат и офицеров{1130}. Через четыре дня в Берлине был созван первый Национальный съезд солдатских и рабочих советов. Этот орган немедленно принял резолюции, требующие увольнения Гинденбурга и его штаба и роспуска излюбленной мишени немецких антимилитаристов – кадетских училищ (Kadettenhauser). Затем, войдя во вкус, съезд подавляющим большинством голосов принял программу из семи пунктов, представленную Вальтером Ламплем из Гамбурга. Так называемые «Гамбургские пункты» предусматривали передачу управления всем военным учреждением кабинету и исполнительному комитету, отмену всех воинских знаков отличия, запрет «слепого повиновения», выборность офицеров, запрет регулярной армии и скорейшее создание фольксвера, предусмотренное указом от 12 декабря{1131}. Это были элементы действительно революционной военной политики, которая, будь она проведена в жизнь, положила бы конец всем планам Тренера и Эберта.

Реакция Верховного командования была немедленной и бурной. Гинденбург пришел в ярость от наглости делегатов, посмевших предложить лишить его погон, и поручил Тренеру сообщить Эберту, что будет бороться с решениями конгресса «до последнего вздоха»{1132}. В тот момент сам Грёнер, похоже, усомнился в партнере по телефонному договору. 20 декабря в сопровождении майора Курта фон Шлейхера, офицера, которому суждено сыграть судьбоносную роль в политической истории республики, первый генерал-квартирмейстер в полном парадном обмундировании прибыл в Берлин{1133} и холодно проинформировал лидера социалистов большинства, что, если требования съезда не будут тотчас отвергнуты, декабрьский пакт утратит силу и Эберт будет предоставлен самому себе.

Эта форсированная игра понятна, однако сомнительно, чтобы она была необходимой или разумной. Была ли все-таки хоть малейшая возможность, чтобы требования съезда советов были проведены в жизнь? Тот, кто читает дебаты на этом съезде, не может не вспомнить о прениях прусского Национального собрания 1848 года – органа, который, как мы помним, также говорил о необходимости создания народной армии, но по завершении своих риторических упражнений ничего не сделал для выполнения или облегчения выполнения собственных требований. То же самое произошло в декабре 1918 года. Делегаты, голосовавшие за резолюции Лампля, кажется, никогда не осознавали, что их выполнение будет зависеть от сохранения революционной политической системы – фактически от сохранения системы советов. 19 декабря большинство тех, кто голосовал за «Гамбургские пункты», отклонили предложение о продолжении осуществления законодательной и исполнительной власти советов и вместо этого потребовали скорейшего проведения выборов в Национальное собрание{1134}. Более того, на выборах нового исполкома советов все места достались социалистам большинства{1135}. Это означало, что в рамках существующего правительства положение Эберта теперь было сильнее, чем до созыва съезда, а раз так, то, если бы дело шло своим чередом, шансы на какие-либо ощутимые результаты декрета от 12 декабря или «Гамбургских пунктов» были крайне малы.

Ввиду этого немедленный отказ от «Гамбургских пунктов» едва ли был «вопросом жизни и смерти» для офицерского корпуса, как писал об этом в то время Грёнер{1136}, и Эберт был прав, убеждая первого генерал-квартирмейстера не торопить события{1137}. Однако армия добилась своего, и на совместном заседании кабинета министров и исполнительного комитета, на котором присутствовали Грёнер и Шлейхер, Эберт был вынужден пообещать – хотя и довольно двусмысленно, – что в действующей армии «Гамбургские пункты» применяться не будут{1138}. Прямым следствием этого явилось ускорение кризиса, ставшего для Верховного командования практически полным фиаско.

Разъяренные действиями Эберта, независимые социалисты начали будоражить совет солдат и матросов в Берлине. Их деятельность, в особенности деятельность Эмиля Барта, оказала прямое влияние на решение самой жестокой и недисциплинированной из них, Народно-морской дивизии, возглавляемой Эмилем Дорренбахом, окружить 23 декабря канцелярию и взять в плен правительство Эберта{1139}. Эберт, используя свою секретную телефонную связь с Верховным командованием в Касселе, обратился за помощью, но затем, сумев достичь с Дорренбахом компромисса, попытался отозвать просьбу. Однако Верховное командование уже потеряло всякое терпение. Они настояли на том, чтобы войскам генерала Леки в Потсдаме было приказано атаковать мятежных моряков в их штабе в имперских конюшнях, и Эберт был вынужден еще раз уступить{1140}.

В бою у Марсталя в канун Рождества 1918 года императорская армия потерпела большее унижение, чем королевские войска на том же месте 19 марта 1848 года. Леки к этому времени имел всего около 800 человек личного состава. Этим силам, благодаря наличию нескольких легких артиллерийских орудий, к концу примерно двухчасового боя удалось заставить осажденных моряков капитулировать. Но в этот момент обозленная толпа мужчин и женщин, поднятая вождями независимых социалистов и спартаковцев, двинулась на площадь и окружила полки, и после нескольких мгновений нерешительности солдаты просто бросили оружие и убежали. В считаные минуты и во второй раз за свою долгую историю прусская гвардия была разбита толпой гражданских.

Наведение порядка и формирование временного рейхсвера

Что случилось бы, будь это Париж или хотя бы Вальпараисо? Но то был Берлин и Святки, события в Марстале не имели прямых последствий, и армии вновь представилась привилегия не расплачиваться за свои ошибки. Пока победоносные толпы расходились по домам, враждующие социалистические секты отмечали праздники обменом взаимными обвинениями. Независимые социалисты после тщетного обращения в исполнительный комитет за немедленным выполнением «Гамбургской программы», вышли из кабинета – жест, единственным результатом которого стало оставление Эберту полного контроля над правительственным аппаратом. Несколько дней спустя спартаковцы на первом национальном съезде заявили о прекращении политики сотрудничества с «независимыми», преобразовались в немецкую коммунистическую партию и погрузились в сумбур фантастических планов путча, при котором – ввиду их прежних акций – не могли рассчитывать на массовую поддержку. А пока все это продолжалось, Верховному главнокомандованию дали время оправиться от паники, в которую его ввергло поражение 24 декабря.

Паника эта была неподдельной. В первые дни после поражения Леки на совещании командиров дивизий в Касселе те самые офицеры, кто активнее всего призывал к применению силы для подавления революции, стали доказывать, что бороться с судьбой бессмысленно, Верховное главнокомандование необходимо распустить, а офицеров отправить по домам, чтобы защищали свои семьи, насколько смогут. Грёнер энергично возражал против этих советов отчаяния.

Роспуск означал бы просто уничтожение империи. Задачей вооруженных сил должно оставаться поддержание власти правительства. Если им не удалось поддержать его с помощью доставленных из Франции уставших от войны фронтовиков, надо найти новые подразделения, и логичным решением был возврат к выдвигавшемуся ранее плану – сосредоточиться на наборе добровольцев или добровольческого корпуса (фрайкор){1141}.

Взгляды Тренера взяли верх, хотя следует предположить, что многие из тех, кто к ним прислушивался, сомневались в их осуществимости. Однако невыполнимыми они не были. Пока их обсуждали, первый фрайкор проводил учения в Вестфалии.

12 декабря – в тот самый день, когда народные представители выпустили ничем не подкрепленный декрет о создании фолъксвера, – генерал Людвиг Меркер, бывший командир 214-й пехотной дивизии, представил вышестоящим офицерам меморандум, в котором излагал идеи создания добровольческого стрелкового корпуса, который можно было бы задействовать для защиты Германии от анархии. Его планы были одобрены Верховным главнокомандованием, также предоставившим ему необходимую финансовую поддержку, и он приступил к наращиванию своих рядов. Проблем с поиском рекрутов у него не возникло. Молодые офицеры из расформированных частей, солдаты, не желавшие лишаться товарищества и гарантированного удовлетворения потребностей армейской жизни, демобилизованные, по возвращении домой обнаружившие, что не могут адаптироваться к требованиям гражданской жизни, и другие, испытывавшие отвращение или страх перед политическими эксцессами революционной эпохи, хлынули во францисканский монастырь в Зальцкоттене, где Меркер устроил штаб. В течение двух недель у него были зачатки воинского подразделения, и его беспокоила только сложность получения необходимого снабжения.

Решение Верховного главнокомандования после боя у Марсталя возложить надежды на создаваемые им силы решило эту проблему и одновременно побудило других офицеров последовать примеру Меркера. 26 декабря полковник Вильгельм Рейнхард, бывший офицер 4-го гвардейского полка, встретился со старыми товарищами и приступил к организации фрайкора, и вскоре к нему присоединился фельдфебель Зуппе, который 24 декабря собрал части, защищавшие рейхсканцелярию. Тем временем в Потсдаме майор фон Штефани реорганизовал то, что осталось от старого 1-го полка пехотной гвардии и Императорского Потсдамского полка, и укрепил их подразделения, приняв добровольцами бывших офицеров, специалистов, кадетов и студентов университетов. По директиве Верховного главнокомандования эти и другие подразделения в окрестностях Берлина были переданы под командование генерала Вальтера фон Люттвица, который сменил Лекиса на посту главнокомандующего в Берлине{1142}.

Эберта, сидевшего в центре города и ежечасно ожидавшего новых выступлений ультралевых, информировали об этих приготовлениях и одновременно поощряли сделать все возможное, чтобы собрать войска для обороны правительства. В качестве шага в этом направлении он 27 декабря вызвал в Берлин Густава Носке, назначив его в кабинет министров на одно из освобожденных независимыми социалистами мест и попросив фактически исполнять обязанности министра обороны{1143}. Носке давно славился в партии энергией, решимостью и презрением к радикальным маргиналам, а также, следует добавить, свободой от доктринерского антимилитаризма{1144}. Первое из этих качеств он продемонстрировал, восстанавливая порядок в Киле после ноябрьских мятежей, другие он покажет в Берлине в последующие недели. Сразу после вступления в должность он вступил в тесные отношения с Люттвицем и с майорами фон Штокхаузеном и Хаммерштейном, назначенными в штаб Люттвица. Одновременно он приступил к сбору войск.

Задача была непростая, а учитывая критику, высказанную позже в адрес Носке за то, что он так сильно полагался на фрайкор, следует помнить о трудностях, с которыми он столкнулся. Правда заключалась в том, что немногие из существовавших в то время так называемых «республиканских» частей были либо политически мотивированными, либо эффективными в военном отношении. Караульные полки (Wachregimenter) и силы охраны порядка (Sicherheits-wehren), возникшие в крупных городах с ноября, обычно набирались из революционно настроенных солдат тыловой армии или из безработных, не имели боевой подготовки и были плохо дисциплинированы. Берлинские подразделения охраны порядка, например, оказались совершенно бесполезными во время волнений 5–6 января. Декрет 12 декабря, призывавший к созданию фольксвера, привел к формированию лишь очень незначительного числа частей, и наиболее активные лидеры фольксвера также были скорее настроены антиправительственно. Республиканский корпус обороны (Republikanische Soldatenwehr), созданный в середине ноября комендантом города Отто Вельсом, к январю стал почти таким же ненадежным, как Народная военно-морская дивизия. В общем, Носке обнаружил, что единственными республиканскими частями, на которые он мог рассчитывать, были полк «Рейхстаг», входивший в состав новой республиканской гвардии, сформированной социалистами большинства в начале января, и подразделение под названием «Майкафер», сформированное фельдфебель-лейтенантом Шульце из батальона пополнения гвардейских стрелков{1145}.

Несмотря на эту бесперспективную ситуацию, Носке энергично стремился координировать существующие силы и сформировать новые. Одновременно он обратил внимание на полицию безопасности, которая насчитывала около 4500 человек, но которая, благодаря своему командиру, левому независимому Эмилю Эйхгорну, превратилась в революционную чернь. В качестве первого шага к реорганизации этого органа Носке призвал к увольнению Эйхгорна, и соответствующие правительственные постановления были изданы 4 января.

Именно это действие спровоцировало новые беспорядки, которых опасался Эберт. 5 января разрешившие на тот момент свои разногласия «независимые» и коммунисты выпустили совместный манифест, призывая пролетариат провести массовую демонстрацию сопротивления смещению Эйхгорна. На следующий день 200 000 рабочих с оружием и флагами вышли на улицы Берлина. В рейхсканцелярии Эберт и его коллеги просидели все утро, получая бюллетени, в которых сообщалось о скоплении колонн в Тиргартене, захвате здания газеты «Форвертс» и телеграфного бюро Вольфа спартаковцами, отказе полиции принять отставку Эйхгорна и других пугающих новостях. Казалось, что все будет потеряно, если не предпринять решительные контрмеры. Эберт обратился к Носке и попросил его взять на себя верховное командование операцией по прекращению беспорядков, и Носке ответил: «Пожалуй, кто-то же должен быть кровавой собакой. Я не страшусь ответственности»{1146}.

Однако, когда Носке с трудом пробирался по людным улицам к зданию Генерального штаба на площади Республики (бывшей Кёнигсплац), Штокхаузен и Хаммерштейн сообщили ему, что положение куда более безвыходное, чем казалось Эберту. Надежды на успешные военные действия в данный момент было мало. Фрайкор за городом не будет полностью экипирован еще дней пять-шесть. У полковника Рейнхарда, вероятно, хватит людей, чтобы удержать казармы караульного полка в Моабите. В остальном офицеры заявили – в выражениях, бессознательно перекликавшихся с советом, данным Притвицем королю в марте 1848 года, – что единственный разумный курс – вывести войска из города в надежде, что через несколько дней удастся начать эффективное наступление на столицу извне. Носке вынужден был принять этот совет. Он вернулся к Эберту, повторил это своему ошеломленному начальнику и покинул город{1147}. В последующие дни он сидел в женской монастырской школе в Далеме, передавая десятки обращений к добровольцам, уполномочивая офицеров набирать новые части и слушая, как штаб Люттвица планирует операцию против Берлина.

Прощаясь с Эбертом, Носке сказал: «Возможно, нам повезет». Это замечание казалось уместным ввиду беспорядков на улицах Берлина 6 января и беззащитного положения правительства. И снова, как и в первые после 24 декабря дни, правительство Эберта спасла нерешительность и разобщенность противников. В то время как 200 000 человек стояли на улицах, готовые «спасти революцию», лидеры спартаковцев и независимых не смогли договориться о конкретном плане действий, и этот провал руководства сломил революционное настроение 6 января и качнул ситуацию в пользу Эберта. В течение двух дней независимые социалисты пытались свернуть все дело и разработать формулу, которая объединила бы Эберта и спартаковцев.

Даже если Эберт об этом и думал, маловероятно, что военные позволили бы ему это сделать. Фрайкор был готов, и так горячо желаемое военными уничтожение большевизма должно было наконец произойти. 10 января операции против Берлина начались с успешной атаки бригады Рейнхарда на штаб спартаковцев на заводе по производству боеприпасов в Шпандау. В ту же ночь потсдамский фрайкор фон Штефани атаковал площадь Бель-Альянс-плац и, применяя огнеметы, пулеметы, минометы и артиллерию, вынудил захвативших здание редакции «Форвертс» спартаковцев капитулировать. Утром 11-го числа, в холодный дождливый день, Носке во главе примерно 3000 солдат-добровольцев Меркера и собственной Железной дивизии из Киля вошел в город с юга и запада, двигаясь по улицам Потсдамерш-трассе, Лейпцигерштрассе, Вильгельмштрассе и Тиргартен в дальние пригороды. Оппозиции не было. В течение следующих четырех дней Берлин был систематически оккупирован, а главные бульвары и площади поставлены под военную охрану. К 15 января столица была полностью в руках правительства{1148}.

Если когда-либо и был шанс на большевистскую революцию в Германии, то он умер во время спартаковской недели в январе 1919 года{1149}. Никогда больше правительству настолько сильно не хватало военной мощи, как в первые дни после битвы при Марстале. Теперь в вербовочные центры фрайкора хлынули добровольцы{1150}. В конце января Люттвиц объявил, что у него достаточно войск, чтобы проводить операции против провинциальных очагов беспорядков, не ставя под угрозу безопасность Берлина{1151}, и правительство начало большую акцию зачистки, которая успешно завершилась к июню. В феврале и марте спартаковские восстания в Бремене, Куксхафене и Вильгельмсхафене на севере, в Мюльхайме и Дюссельдорфе на западе и в Галле в Центральной Германии были подавлены фрайкором Меркера и Лихтшлага. В течение недели с 5 по 13 марта Рейнхард подавил второе восстание спартаковцев в Берлине, убив в ходе операции около 1500 человек. В апреле винтовки Меркера восстановили порядок в Магдебурге и Брауншвейге, а фрайкор Герлица и оберет-лейтенанта Фаупеля взял Дрезден. В начале мая Меркер и Хюльзен усмирили Лейпциг, и, наконец, в том же месяце армия, составленная из различных добровольческих формирований под командованием генерала фон Овена, ликвидировала коммунистическое правительство, которое захватило власть в Баварии во время беспорядков, последовавших за февральским убийством Курта Эйснера. Над давно неспокойным рейхом воцарилась тишина{1152}.

Этим парадом побед в городах Германии партнеры по договору 9 ноября могли быть целиком и полностью удовлетворены. Эберт победил левых соперников, и хотя на выборах 19 января его партия не составила в Национальном собрании абсолютного большинства, но получила больше любой другой, а в союзе с Центристской и Демократической партиями оказалась достаточно сильна для разработки демократической конституции Германии{1153}. А Грёнер, со своей стороны, видел сохранение единства рейха и, что не менее важно, был свидетелем реорганизации вооруженных сил Германии не по революционному принципу, а в соответствии с началами, которые он считал разумными. Ибо, когда Национальное собрание в Веймаре подняло вопрос об организации вооруженных сил, оно не сделало попытки вернуться к философии декабрьского декрета или к «Гамбургским пунктам». Большинство делегатов заботилось прежде всего о том, чтобы дать Германии достаточно сильную армию для завершения восстановления внутреннего порядка и защиты границ, и, хотя они стремились обеспечить конституционные положения для обеспечения демократического контроля над военными структурами{1154}, они были безоговорочно готовы оставить внутреннее администрирование и командование армией в руках старого офицерского корпуса.

Таким образом, хотя закон о создании временного рейхсвера, принятый 6 марта 1919 года{1155}, декларировал создание армии, «построенной на демократической основе», в нем предусматривалось, что офицеров выбирают в первую очередь из числа зарекомендовавших себя на фронте или в фрайкоре, а офицерская карьера открывалась только для унтер-офицеров и матросов, доказавших профессиональную пригодность, причем решение об их квалификации принимал командир батальона. Этими положениями полностью удовлетворялось желание Тренера сохранить имперский офицерский корпус, а переход к республиканской форме правления не изменил, по крайней мере до 1935 года, социальный состав офицерского сословия{1156}. Более того, власть офицера над своими частями оставалась неизменной. Учрежденные во время революции солдатские советы заменили выборными советам доверенных (Vertrauensrate), но они были ограничены задачей передачи жалоб вышестоящим инстанциям и надзором за офицерской и солдатской столовой и казармами, и им было специально запрещено заниматься учениями, полевой службой, назначением офицеров или правом командования{1157}.

Закон от 6 марта распустил прежнюю имперскую армию, однако линия преемственности между этой армией и новым рейхсвером легко прослеживается. На последних стадиях своего существования имперская армия создала ядра фрайкоров, по новому закону армии разрешалось поглотить наиболее крупные из этих добровольческих формирований{1158}. В последующие месяцы стрелки Меркера стали XVI бригадой временного рейхсвера; гвардейский фрайкор Рейнхарда – XV бригадой, фрайкор Хюльзена – III бригадой и т. д. Кроме того, в период своего независимого существования некоторые фрайкоры сохраняли флаги, знаки и архивы имперских частей, из которых они были сформированы. Вернувшись в армию, они передавали их своим новым полкам, которые, таким образом, унаследовали традиции прошлого{1159}. Шли годы, это культивирование традиции проводилось систематически. После того как законом от марта 1921 года временный рейхсвер преобразовали в договорный рейхсвер численностью 100 000 человек, его командующий генерал фон Сект ввел систему традиционных рот, согласно которой каждая пехотная рота, кавалерийский эскадрон и артиллерийская батарея считались представителем полка или батальона императорской армии и хранителем его традиций{1160}.

После утверждения новой конституции как офицеры, так и солдаты временного рейхсвера должны были принести присягу на верность этому документу. Тем не менее ввиду сказанного выше ясно, что с самого начала в армии не было особого энтузиазма по отношению к республике. Большинство офицеров по-прежнему оставались верными имперскому режиму, военные традиции которого они стремились увековечить. Что касается рядового состава, то следует помнить, что основная часть временного рейхсвера состояла из фрайкора{1161} и, кроме того, что Носке, несмотря на все его призывы к добровольцам во время январского кризиса, так и не смог собрать ни одного фрайкора, который можно охарактеризовать как демократический или республиканский{1162}. Первые солдаты республики по большей части либо презирали своих политических руководителей, либо были равнодушны к политике, но в то же время они были полностью в руках своих офицеров, которые также имели право решать, «годятся» ли новые добровольцы или нет{1163}.

9 ноября Грёнер предложил новому режиму поддержку армии. Эта поддержка обусловливалась продолжением борьбы с большевизмом. Могло ли правительство полагаться на армию при исчезновении левой угрозы? Самый состав армии вызывал сомнения на этот счет, и эти сомнения усилились во время кризиса, вызванного появлением союзнических условий мира.

Прием условий мира

С момента заключения перемирия проблема мирного договора была предметом интенсивного изучения в штабе Верховного командования, и именно это особенно привлекло внимание первого генерал-квартирмейстера, который понял, что его надежды на сохранение единства рейха и сохранение армии вполне могут зависеть от характера условий союзников. Тем не менее у Грёнера был на удивление оптимистичный взглядом на этот предмет. Похоже, он отнюдь не ожидал продиктованного мира, и впоследствии он писал, что рассчитывал, во-первых, на участие Германии в переговорах, что позволило бы немецким делегатам воспользоваться разногласиями между союзниками, а во-вторых, на общий страх перед большевизмом, который заставит союзников заручиться поддержкой Германии для крестового похода на Восток{1164}. Он считал, что при условии, что правительство правильно разыграет свои карты, оно в состоянии избежать карательного мирного урегулирования и прежде всего оно в состоянии добиться мягких военных условий.

Однако первый генерал-квартирмейстер не хотел полностью отдавать эти вопросы в руки правительства, а стремился сам играть роль во внешней политике. Уже в декабре

1918 года ему удалось через посредника связаться с полковником А.Л. Конджером, начальником отдела политической разведки штаба армии США в Трире{1165}, и он, кажется, полагал, что, откровенно поговорив с этим офицером, он сможет повлиять на генерала Першинга, чтобы на мирной конференции он действовал в интересах Германии. Во всяком случае, в период с декабря по март Грёнер провел ряд заочных переговоров с Конджером, передав свои воззрения в меморандумах, подготовленных в Касселе (а после февраля в Кольберге){1166}, а затем их с Конджером обсуждал некий Фрайгерр фон Эльц. В целом Грёнер стремился убедить Конджера в трех вещах: во-первых, если бы мирный договор основывался на Четырнадцати пунктах Вильсона, союзники не имели бы права предъявлять какие-либо претензии на Рейнскую область или даже требовать возвращения Франции всего Эльзаса-Лотарингии, во-вторых, необходима и осуществима совместная кампания против большевизма, и, в-третьих, Германии необходима сильная армия, основанная на принципе всеобщей воинской повинности. В марте

1919 года Грёнер, в конце концов, убедил Конджера приехать в Кольберг, чтобы поговорить с ним лично, и в дискуссии 19-го числа с участием Эльца и Шлейхера, а также на изысканном вечернем обеде, на котором присутствовали Гинденбург и другие офицеры, первый генерал-квартирмейстер развил свою позицию{1167}.

У Конджера, несомненно, были официальные причины для участия в этих странных переговорах, и из собственного рассказа Тренера ясно, что американский офицер был осторожен в своих заявлениях и фактически всячески старался охладить энтузиазм Тренера, в особенности ставя под сомнение возможность того, что союзники захотят либо поддержать Восточную кампанию, либо позволить Германии иметь такую армию, какую желал Грёнер. Грёнера это, похоже, ничуть не обескуражило. Наоборот, примерно в это же время он сообщил Эрцбергеру, что есть большая вероятность того, что союзники обратятся за помощью к Германии против советских армий и что, если такое предложение будет получено, члены германской мирной делегации должны немедленно ответить требованиями прекращения блокады, вывода войск с немецкой территории, оккупированной в настоящее время союзными войсками, и свободы действий в наращивании армии{1168}. А 4 апреля первый генерал-квартирмейстер обязался проинструктировать министра иностранных дел Брокдорфа-Ранцау относительно тактики, которой ему следует придерживаться во время мирных переговоров, стремясь убедить его, что союзники будут сильно расколоты, а американцы симпатизируют Германии и решительным поведением немецкая делегация может многого добиться{1169}.

Брокдорфа-Ранцау некоторые идеи Грёнера поразили – например, предложение, чтобы министр иностранных дел объяснил союзникам, что вторжение в Бельгию в 1914 году было абсолютно необходимо, – а вмешательство Грёнера в сферу его компетенции его более чем раздражало. Он довольно холодно заметил, что позаботится, чтобы в Версале была проявлена необходимая решимость, но в любом случае считает взгляды Грёнера чересчур оптимистичными{1170}. Он заметил также, что если немецкая делегация оказалась перед трудной задачей, то в этом, в конце концов, виновата армия, проигравшая войну. На этой прохладной ноте разговор был закончен{1171}. Это заставило Грёнера опасаться «слабости» правительства в последовавших за этим переговорах, и поэтому он воспользовался первой же предоставившейся ему возможностью, чтобы подбодрить политиков.

Потому 24 апреля в ходе пленарного заседания кабинета министров, на которое его пригласили для отчета о военной ситуации на восточных границах, он указал, что немецкие войска в Прибалтике и на польской границе в настоящее время достаточно сильны, чтобы защитить немецкую землю или вместе с союзниками перейти в наступление против советских армий. Это само по себе давало правительству огромное переговорное преимущество, которым следовало в полной мере воспользоваться в Версале. Прежде всего, немецкие делегаты должны настаивать на сохранении армии на основе всеобщей воинской повинности и не должны соблазняться мыслью, что, уступая в армейском вопросе, они смогут добиться иных уступок. В энергичном обращении к членам кабинета Грёнер признал, что армия не пользуется большой популярностью в некоторых кругах и что многие немцы считают ее олицетворением милитаризма и реакции. Но, добавил он, «только то правительство может управлять, которое имеет военную силу – то есть государственное насилие – за собой. Я не отрицаю, что со старыми военными структурами было много чего не так, но без силы править нельзя. Верховное командование исходит из того, что речь идет не о контрреволюции или реакции, а только о здоровой государственной власти. Наше единственное желание, чтобы правительство нам доверяло. Если кто-то думает, что мы можем выжить без этой военной силы, он ошибается, и он ошибается, даже если бы существовала сотня Лиг Наций»{1172}.

Увещевания Грёнера были так же бесполезны, как и его надежды. Немцам никогда не предоставили возможности воспользоваться разногласиями между союзниками или предложить свою помощь в общей борьбе против Советов. В Версаль они отправились не для переговоров, а для получения условий мира, и условия, переданные им 7 мая, были намного хуже, чем они опасались в самые мрачные минуты. Одни только военные условия были сокрушительными. Немецкая армия должна была быть сокращена до добровольческого отряда в 100 000 солдат и офицеров: первые, ограниченные численностью 4000 человек, служили двадцать пять лет, вторые – двенадцать. Армия должна быть лишена самолетов, танков и наступательных вооружений, а ее Генеральный штаб, военная академия и кадетские школы – распущены. Рейнская область должна была оставаться под оккупацией до тех пор, пока не будут выполнены положения о разоружении, и должна была быть навсегда демилитаризована вместе с полосой шириной 50 км к востоку от нее. Боевой флот должен был быть заменен символической силой кораблей водоизмещением не более 10 000 тонн и без подводных лодок. Кроме того, император и военачальники должны были предстать перед судом по обвинению в нарушении законов войны, и Германия должна была признать ответственность за войну.

Когда эти условия дошли до Тренера в Кольберге, он записал в дневнике: «Предложения тем легче будет оспорить, ибо они смехотворны»{1173}. Однако это оказалось тщетной надеждой. Даже если бы германский народ и его лидеры выказали единодушное и непреклонное сопротивление версальским условиям, сомнительно, что они смогли бы добиться значительных изменений. И действительно, после первого взрыва негодования ни народ, ни правительство не проявили единства взглядов даже на тактику поиска изменений. В Версале возникли неприязненные отношения между гражданскими и военными членами германской делегации, и генерал фон Сект, в частности, подозревал Брокдорфа-Ранцау в желании пожертвовать армией, чтобы обеспечить улучшение других частей договора{1174}. В Берлине кабинет разделился между канцлером Шейдеманом, который был категорически против договора в его нынешнем виде, и Маттиасом Эрцбергером, который утверждал, что бесполезно добиваться внесения поправок в условия и что было бы лучше подписать и надеяться на изменения в дальнейшем{1175}. Именно Эрцбергер, например, в середине мая убедил кабинет отказаться от первоначального намерения протестовать против сокращения армии до 100 000 человек, решение, которое было принято без консультации с военными экспертами в Версале или штабом в Кольберге{1176}. Податливость позиции Эрцбергера была хорошо известна союзникам, которые в результате были менее склонны к уступкам, чем могли бы быть в противном случае. В итоге, когда 28 мая им были отправлены встречные предложения Брокдорфа-Ранцау, стало ясно, что надежды на существенное изменение условий мало.

Осознание этого факта, а также того, что военные условия, вероятно, останутся без изменений, породило движение в офицерском корпусе в пользу прямого отказа от договора, невзирая на последствия. Еще в середине мая Грёнер узнал, что генерал Вальтер Рейнхардт, начальник штаба временного рейхсвера, поддерживает такой курс и вполне готов в случае возобновления нападения союзников пожертвовать Западной Германией и дать последний решительный бой на Востоке{1177}. И Рейнхардт был не одинок. Его взгляды разделяли и другие высокопоставленные офицеры, в особенности генерал фон Белов из XVII корпуса и генерал фон Лоссберг из южной армии{1178}.

Для Грёнера это была пугающая информация. Цель армии, сказал он некоторым своим коллегам, состоит в том, чтобы «крепко удерживать шестьдесят миллионов немцев вместе в едином государстве»{1179}, а не предаваться фантастическим авантюрам, которые приведут к атомизации рейха. Беда пруссаков заключалась в том, что они всегда мечтали о славных днях 1813 года{1180}, они не смотрели в лицо жизненным реалиям. Самой мрачной из этих реалий было то, что союзники готовы сражаться за свои условия, полковник Конджер был в этом уверен и сказал об этом одному из агентов Грёнера{1181}. С другой стороны, немецкий народ был совершенно не готов{1182}, и, если бы его снова заставили вступить в войну, результаты для рейха и армии были бы катастрофическими. Когда Гинденбург спросил Грёнера, не требует ли честь еще раз взяться за оружие, первый генерал-квартирмейстер сухо ответил: «Значение такого жеста ускользнет от внимания немецкого народа. Поднимется всеобщий протест против контрреволюции и милитаризма. Союзники, потерявшие надежду на мир, окажутся безжалостными. Офицерский корпус будет уничтожен, а название Германии исчезнет с карты»{1183}.

К 17 июня, когда от союзников были получены пересмотренные условия мира – с таким незначительным количеством изменений, что их просто дописали красными чернилами в оригинале документа{1184}, – Тренеру удалось добиться от Гинденбурга довольно двусмысленного письменного признания того, что военное сопротивление будет безнадежно{1185}. Если бы правительство одновременно выступило единым фронтом за принятие условий, это свидетельство согласия со стороны Верховного командования могло бы положить конец всем разговорам о неповиновении союзникам. Но сам кабинет был сильно расколот, и ввиду неспособности решить, следует ли подписывать договор, Эберт заявил, что решение должно быть принято Национальным собранием, и эта ситуация побудила Рейнхардта и его друзей попробовать форсированную игру. Начальник армейского командования созвал всех командующих генералов рейха на совещание в Веймаре, чтобы обсудить, какую позицию следует занять в отношении условий мира, и он пригласил Грёнера присутствовать в качестве представителя Верховного командования.

Грёнер отправился в Веймар, опасаясь худшего{1186}, и его опасения подтвердились в разговоре тет-а-тет с Рейнхардтом днем 18 июня. Рейнхардт спросил его, готово ли Верховное командование в случае, если кабинет решит принять условия, выступить против, порвать с режимом и возглавить повстанческое движение на востоке. Грёнер с негодованием отверг это открытое приглашение к мятежу{1187}, и, когда утром 19 июня открылся военный совет, он использовал все свои способности красноречия и убеждения, чтобы показать Рейнхардту и его сторонникам, насколько опасны их планы. Он указал, что, если законно сформированное правительство страны решит подписать условия, а военные откажутся принять это решение, подавляющее большинство немецкого народа будет рассматривать их как мятежников, и маловероятно, что они найдут поддержку даже в восточных провинциях. Насколько правдивым было это последнее утверждение, было продемонстрированно в тот же вечер, когда Лоссберг и некоторые другие генералы встретились с группой видных гражданских деятелей и парламентариев из Восточной Германии. Выслушав, как солдаты обрисовывают свои планы вооруженного сопротивления населения силам вторжения противника а-ля 1813 год, гражданские почти единогласно заявили, что оно не будет поддержано народом и, таким образом, не имеет шансов на успех{1188}. Под этим холодным душем некоторые потенциальные Йорки призадумались{1189}, но они все еще настаивали на том, что не могут принять договор в его нынешнем виде и прежде всего что они скорее восстанут, чем примут пункты о виновности в войне.

Это был зловещий итог веймарских переговоров, поскольку, как показали события следующих нескольких дней, не было никакой надежды убедить союзников отказаться от так называемого «параграфа бесчестия». Когда 22 июня Национальное собрание уполномочило новый кабинет Бауэра подписать договор, если будут удалены положения о виновности в войне, и когда об этом сообщили Совету четырех в Версале, союзники кратко ответили, что договор должен быть подписан безоговорочно, и более того, до крайнего срока, первоначально назначенного на 17 июня, – а именно до 18 часов 23 июня.

Как только этот ответ был получен, настроение неповиновения получило новый импульс. Не дожидаясь решения правительства, Белов и Лоссберг погрузились в лихорадочные приготовления на Востоке. Генерал фон Люттвиц созвал своих офицеров, чтобы обсудить, должны ли они брать дело в свои руки, и даже такой уравновешенный офицер, как Меркер, целиком и полностью сознававший, что надежды на эффективное военное сопротивление союзникам нет{1190}, отправился к Носке и обратился к нему с призывом провозгласить и возглавить военную диктатуру{1191}. Носке, чья позиция даже во время веймарских переговоров 19 июня была весьма двусмысленной, соблазнился этим настолько, чтобы объявить о своем намерении уйти из кабинета и в страстной речи перед собранием делегатов Центристской партии Национального собрания объявить, что договор должен быть отклонен. Таким образом, по мере приближения крайнего срока казалось, что случиться может все что угодно.

Однако в этот критический момент двое мужчин, заключивших партнерство 9 ноября, еще раз продемонстрировали мужество и решимость. Стараясь не поддаваться панике из-за явного отступничества Носке, Эберт решил обратиться к Верховному командованию за четким решением по вопросу о принятии, рассчитывая, что Национальное собрание и кабинет более чем охотно последуют любому совету, исходящему из Кольберга. Поэтому около полудня 23 июня президент еще раз позвонил Тренеру. По его словам, он был готов встать на сторону отказников, если Гинденбург и Грёнер сочтут, что есть хоть малейший шанс на успешное сопротивление. Но ему нужно было взвешенное мнение к 4 часам дня, когда собирался кабинет, чтобы провести окончательное голосование по договору.

Ни у Гинденбурга, ни у Грёнера не было причин менять мнение, к которому они пришли неделей ранее. Единственная разница между ними заключалась в том, что фельдмаршалу не хватило морального мужества взять на себя ответственность за это решение, и он нашел предлог, чтобы не присутствовать, когда Эберт снова позвонил в четыре часа{1192}. Грёнер, при всем при том, от неприятной обязанности не уклонился. Если договор будет отвергнут и начнутся боевые действия, сказал он президенту, военное положение Германии станет безнадежным. Что же касается возможности военного восстания против принятия договора, то он был уверен, что этого не произойдет, если Носке публично обратится к армии с объяснением предпринятых действий и требованием лояльности от каждого офицера и солдата. Эберт последовал этому совету слово в слово. Он убедил Носке оставить шаткий курс и сыграть требующуюся от него роль, кабинет и Национальное собрание последовали за ним, и условия мира были приняты за девятнадцать минут до истечения срока действия ультиматума.

Во время этого длительного кризиса решающее влияние оказал Вильгельм Грёнер. Как и 9 ноября, его воодушевляло желание сохранить единство рейха и сберечь офицерский корпус для будущего. Первоначально он сам был слишком оптимистичен в отношении того, чего можно будет достичь в Версале, тем не менее, как только союзники ясно изложили свою позицию, он не позволил затуманить разум личному разочарованию или высокопарной риторике Рейнхардтов и Лоссбергов. Еще 19 мая он сказал своим штабным офицерам в Кольберге, что Германия не может сделать ничего, что могло бы побудить союзников отказаться от упорного настаивания на выработанных ими условиях, кроме как заключить альянс с Советским Союзом, но принять на себя ответственность за это он не может{1193}. Во время веймарских переговоров он предупредил своих товарищей-офицеров, что сознательное сопротивление решению правительства принять условия договора уничтожит офицерский корпус и отдаст Германию в руки революции{1194}. В конце концов, его холодный реализм возобладал, поскольку фактически не было предпринято ни одной попытки восстать против решения правительства. Утром 24 июня генерал фон Белов заявил своему командному составу, что сопротивление бессмысленно, а на следующий день генерал фон дер Борн, командующий офицер Лоссберга, сообщил правительству, что он подчинится{1195}.

В речи перед офицерами Верховного командования вечером того же дня, когда он давал советы Эберту, Грёнер гордо сказал: «Своими действиями я взял на себя большую ответственность, но мне известно, как ее нести»{1196}. Он полностью осознавал тот факт, что утратил всю популярность в офицерском корпусе, и его не удивило бы замечание, сделанное позднее членом бригады Эрхардта, что «после июня 1919 года никто из нас не выносит Грёнера»{1197}. Но, уходя в отставку, первый генерал-квартирмейстер мог утешаться тем, что не позволил офицерскому корпусу отказаться от позиций, которые он помог завоевать для него во время революционных беспорядков и спартаковских дней. Теперь вопрос заключался в том, хватит ли офицерскому корпусу ума воздержаться от покушений на его дело.

От приема условий мира до Капповского путча

Возможно, было бы чрезмерным ожидать мудрости от всех немецких профессиональных военных, учитывая ситуацию, в которой они очутились после июня 1919 года. Им представлялся достаточно скверным тот факт, что правительство вынуждено было подписать позорный мир, однако бесконечно хуже было обнаружить, что оно намерено исполнить подписанные им военные условия. Практически сразу предприняли первые шаги по сокращению армии до установленного в Версале 100-тысячного численного состава{1198}, и перспективы неминуемой безработицы, вполне естественно, пробудили в умах армейских и фрайкоровских командиров новые мысли о сопротивлении.

Одновременно правительству пришлось пойти на очередную позорную капитуляцию перед союзниками. В июне западные державы решили ликвидировать странную ситуацию в Прибалтике, где с начала года войска фрайкоров под командованием генерала фон дер Гольца вели войну против большевиков и одновременно против первоначально попросившей их о помощи местной власти{1199}. 13 июня Совет главных союзных держав в Версале потребовал вывода немецких войск со всей территории, принадлежавшей России до 1914 года{1200}, а в августе они повторили требование с угрожающим подтекстом{1201}. Немецкое правительство пыталось выжидать, но было вынуждено уступить, что привело в ярость местных патриотов, гордившихся такими немецкими победами, как штурм Риги в мае 1919 года.

Однако более серьезные последствия не могли не вытекать из уступчивости правительства. Железная дивизия майора Бишофа, например, встретила приказ вернуться в Германию открытым неповиновением, и ее командир стремился обусловить подчинение – среди прочего – правительственным приказом о резервировании 30 процентов мест в восточнопрусском рейхсвере для его военнослужащих{1202}. Эта попытка шантажа не удалась, и балтийским флибустьерам пришлось вернуться домой. Но вернулись они с жгучей ненавистью к правительству, которое, по их мнению, отняло у них их завоевания. Более того, хотя некоторые из частей по прибытии в Германию распались, другие либо присоединились к существующим фрайкорам, либо, как в случае с Железной дивизией, сохранили отдельное существование под командованием своих офицеров, которые не пытались скрыть тот факт, что их целью было свержение существующего режима. В декабре британский военный наблюдатель написал своему правительству о неизбежности государственного переворота, «целью которого является свержение существующего берлинского правительства, установление военной диктатуры и отказ принять мирный договор. В целом план таков: в Берлине будут устроены спартаковские беспорядки, которые послужат поводом для похода на Берлин Железной дивизии из Восточной Пруссии и подобных соединений из Ганновера и Южной Германии. Людендорф упоминается как один из главных инициаторов дела… также в движении участвуют фон дер Гольц… Гинденбург и Макензен»{1203}.

Как указывалось в этом рапорте, идея государственного переворота привлекательна не только ландскнехтам из прибалтийских стран. Уже в июле 1919 года капитан Вальдемар Пабст, бывший штабной офицер, организовавший добровольческую дивизию конной гвардии, отправился к Густаву Носке и убеждал его присоединиться к группе офицеров, готовых свергнуть правительство. Носке отказался и через два дня приказал распустить дивизию Пабста и уволить капитана со службы. Пабста это не остановило. Он сразу же стал ведущей фигурой в политической организации под названием Национальный союз [Nationale Vereinigung], в которую входили такие знаменитости, как Людендорф, Люттвиц, майор фон Штефани и два старых интригана, способствовавшие падению Бетман-Гольвега в 1917 году, полковник Бауэр и Вольфганг Капп{1204}. Единственной целью существования этой группы было планирование свержения республиканского режима, и, хотя ей это не удалось, она спровоцировала так называемый Капповский путч в марте 1920 года, который вполне мог иметь тяжелые последствия для немецкого офицерского корпуса.

Рассказывать историю путча подробно не имеет смысла{1205}. Вкратце, Национальный союз провел вторую половину 1919 года, занимаясь тщательно продуманной пропагандистской кампанией, направленной на дискредитацию правительственной власти, а его лидеры искали поддержки в офицерском корпусе и в правых политических кругах. Даже на этих предварительных стадиях заговорщики мало заботились о координации усилий и проявляли поразительную способность действовать вразброд. Капп, назначенный гражданским руководителем будущего правительства, похоже, хотел дождаться, пока почва будет полностью подготовлена, и не предполагал предпринимать никаких действий до апреля или даже июля 1920 года. Люттвиц, высокомерный и очень глупый человек с самыми рудиментарными представлениями о политике, принял приглашение Каппа стать командующим восстанием, но впоследствии не выказал готовности рассмотреть какие-либо идеи своего сообщника. Люттвиц, кажется, какое-то время считал, что может просто запугать Эберта и его соратников, чтобы те добровольно уступили диктатуре. Когда эта тактика не произвела впечатления на правительство, он становился все нетерпеливее и, наконец, поднял восстание, вообще не сообщив Каппу.

Инцидентом, который побудил Люттвица к действиям, было решение правительства в соответствии с политикой сокращения численности армии распустить элитную 2-ю бригаду морской пехоты капитана Германа Эрхардта и бригаду «Балтика» Железной дивизии Бишоффа, обе дислоцировались в Дёберице, за пределами Берлина. 1 марта 1920 года, отвечая на призыв Эрхардта, Люттвиц произвел смотр этих войск и публично объявил, что откажется разрешить их демобилизацию. Этого должно было быть достаточно, чтобы предупредить правительство о реальной опасности восстания. Однако только 9 марта Носке как министр обороны счел целесообразным вывести войска в Дёберице из-под командования Люттвица и поручить адмиралу фон Трота завершить их демобилизацию. Эта акция привела Люттвица в ярость. Не посоветовавшись с Каппом, он отправился в Берлин и предъявил Эберту и Носке ряд требований, включая возвращение бригады Эрхардта под его командование, прекращение всей политики роспуска войск и замену генерала Рейнхардта, нынешнего главнокомандующего армейского командования, одним из его собственных соратников. Когда Носке категорически отказался от выполнения этих требований, Люттвиц обратился к Эберту и потребовал новых выборов, президентского плебисцита и немедленного назначения беспартийного экспертного правительства. Эберт колебался, и Носке завершил встречу, сказав генералу, что ему пора либо подчиниться приказу, либо подать в отставку.

Однако Люттвиц не подал в отставку, а запоздалое решение Носке от 11 марта отстранить его от командования, как и приказ правительства об аресте Каппа, Пабста и Бауэра, последовали слишком поздно, чтобы их можно было реализовать. 12 марта Люттвиц сказал Эрхардту, что пришло время действовать, и в 11 часов вечера бригада начала марш к столице.

Носке узнал об отъезде Эрхардта из Дёберица по телефону от газетного репортера, и он поспешно созвал военный совет, чтобы решить, что следует предпринять. На том, что было названо «одним из самых решающих совещаний в истории Веймарской республики»{1206}, ошеломленному министру обороны ясно дали понять, что, как бы ни были счастливы генералы защищать республику от нападений слева, они не готовы занять ту же позицию, когда повстанцы объявляют себя патриотами и националистами. Глава армейского командования генерал Рейнхардт решительно заявил: «Нейтралитета рейхсвера быть не может. Чем быстрее мы будем действовать, тем быстрее погаснет искра!», но его поддержали только сам Носке и начальник штаба Носке майор фон Гильза{1207}. Остальные присутствующие послушались Секта, начальника войскового управления, а по сути начальника штаба армии. Позиция Секта была выражена словами: «Рейхсвер не стреляет по рейхсверу. Может быть, вы предполагаете, господин министр, что перед Бранденбургскими воротами произойдет битва между солдатами, сражавшимися плечом к плечу против общего врага?.. Когда рейхсвер ведет огонь по рейхсверу, всякое товарищество внутри офицерского корпуса исчезает».

На это не было ответа. В конце концов, Носке предали те же генералы, которые в прежние дни так его восхваляли, и ему ничего не оставалось, как присоединиться к автоколонне, на которой кабинет в 5 часов утра выехал из Берлина по дороге на Дрезден. Через час люди Эрхардта прибыли к Бранденбургским воротам, где их встретили Люттвиц, Людендорф и очень взволнованный Вольфганг Капп, который не подозревал, что пробил его час, пока не увидел батальонов Эрхардта{1208}.

Что касается Секта, то он осмотрительно удалился домой и оставался там следующие четыре дня. Он не собирался

лично участвовать в рискованной авантюре Люттвица, по крайней мере, пока не убедится, что она увенчается успехом. Такое отношение было, несомненно, проницательным, но в нем нет ничего замечательного. Сект бросил своих подчиненных в министерстве обороны на произвол судьбы и, чтобы обезопасить себя от всех непредвиденных обстоятельств, даже воздержался от информирования командующих армейскими округами о положении в Берлине. В результате возникла невероятная путаница. Подполковник Хейе, главный помощник Секта, оставшийся на своем посту в министерстве обороны, позже писал: «Весь этот день [13 марта] телефонные звонки офицеров из армейских округов за пределами Берлина создавали у меня впечатление, что повсюду в гарнизонах рейхсвера царит полнейшая неразбериха. Они не знали, кто имеет право отдавать приказы и что происходит. Несколько дней спустя появилась дополнительная трудность, заключавшаяся в том, что Люттвиц отдавал приказы рейхсверу в Берлине, тогда как на западе и юге рейха, где сейчас резиденция правительства, приказы, изданные Люттвицем, недействительны»{1209}.

Выжидательная политика Секта грозила офицерскому корпусу еще более серьезной опасностью. В то время как Капп и Люттвиц показали стране, что, хотя они и смогли взять Берлин, у них нет никакой конструктивной программы, правительство призвало рабочих защищать республику. Последовавшая за этим всеобщая забастовка стала решающим фактором в разгроме путча. Более того, энтузиазм, с которым она проводилась, передался некоторым элементам рейхсвера. В отдельных гарнизонах стали появляться опасные признаки мятежа, а 17 марта войска в Берлине фактически арестовали своих офицеров{1210}. Этого было достаточно, чтобы убедить офицеров на Бендлерштрассе, что они должны избавиться от Люттвица, пока не стало слишком поздно. Во второй половине дня 17-го Хейе – как представитель офицеров министерства обороны – отправился к генералу и сказал ему, что невыносимое положение в Берлине далее нетерпимо и что он должен объявить о прекращении путча и передать командование своими войсками Секту. Последовала бурная сцена, в которой Люттвиц угрожал Хейе саблей, а Бауэр осыпал его бранью{1211}. Но после того, как Хейе вышел из комнаты, даже упрямый генерал понял, что игра проиграна. Капп уже бежал из Берлина, Люттвиц и его товарищи поступили так же.

Можно справедливо утверждать, что в этом жалком фиаско немецкий офицерский корпус нарушил сделку, заключенную для него Вильгельмом Тренером 9 ноября 1918 года. В марте 1920 года были офицеры, которые были полностью готовы сражаться за республику против заговорщиков. Генерал фон Бергманн в Штутгарте, например, заявил своим войскам, что без колебаний поддержит законно сформированное правительство. Но в высших эшелонах армейской иерархии только Рейнхардт был недвусмыслен в готовности защищать существующий режим. Остальные следовали линии Секта, и невозможно скрыть тот факт, что Сект был таким же непокорным, как и Люттвиц, хотя и в несколько ином смысле{1212}.

Таким образом, правительство Эберта было бы полностью оправдано, если бы оно предприняло репрессии против офицерского корпуса и попыталось бы, пусть с опозданием, начать все сначала и создать действительно республиканскую армию. Более того, энергичные усилия в этом направлении, вероятно, получили бы широкую поддержку в Германии в марте 1920 года, ибо за провалом авантюры Каппа последовала волна антимилитаристских настроений во всех частях страны{1213}. Однако ничего подобного не произошло, и офицерский корпус вновь удостоился чести избежать наказания за свои грехи{1214}.

Основная причина этого заключалась в том, что, объявив всеобщую забастовку, правительство дало новую жизнь коммунистическому движению. В первые недели после краха путча произошли беспорядки в Берлине и Мюнстере и более серьезные беспорядки в Руре, где Красная армия, численностью около 50 000 человек, захватила все важные промышленные города и к 20 марта доминировала на всей территории к востоку от Дюссельдорфа и Мюльхайма{1215}. Столкнувшись с этой новой угрозой со стороны левых, Эберт и его коллеги почувствовали, что не могут позволить себе роскошь наказывать незаменимого союзника за былую ненадежность. Поэтому Эберт подтвердил последние распоряжения Люттвица во время его короткого правления в Берлине и назначил Секта главнокомандующим всеми вооруженными силами рейха. Сект первым делом обратился к тому же фрайкору, который десятью днями ранее пытался свергнуть правительство, для защиты от коммунистической угрозы{1216}.

Пока войска Эрхардта и солдаты прибалтийского фрайкора Бишоффа восстанавливали порядок в Центральной Германии, а добровольцы Россбаха, Фаупеля, Пфеффера и Эппа вели кровавую кампанию в Руре, в официальных кругах мысли о репрессиях против офицерского корпуса заглохли. Так, в первом обращении к коллегам-профессионалам – которое будет более подробно обсуждаться в другом контексте ниже – Сект смог дать им понять, что прошлое удачно предано забвению и «у ответственных властей нет ни малейшего намерения менять принципы, на которых зиждется организация рейхсвера»{1217}.

Это было правдой. После 9 ноября 1918 года были времена, когда правительство обдумывало создание оборонительных сил нового типа, и были времена, когда – вследствие политической несостоятельности высокопоставленных офицеров – ему предоставлялись для этого прекрасные возможности, однако, в конце концов, Эберт своей части первоначальной сделки с Тренером всегда оставался верен. Как и в этот раз, и старому офицерскому корпусу позволили выжить и сыграть свою роль в трагической истории послевоенной Германии.

X. «Неполитическая» армия: Сект и Гесслер, 1920-1928

Ошибка всех тех, кто организует армии, заключается в том, что временное состояние принимается ими за постоянное государство.

Ханс фон Сект

Гесслер контролирует внутреннюю политику, Сект борется за внешнюю политику. Многовато для такой маленькой армии.

Карл фон Осецкий, июль 1926 года

В годы, последовавшие за Капповским путчем, немецкая армия превратилась из скопления разрозненных и плохо скоординированных частей с ожесточенным и деморализованным офицерским корпусом в однородную и прекрасно дисциплинированную силу, которая, как минимум по качеству, не имела себе равных в военном отношении в Европе. Благодаря искусному сочетанию пассивного сопротивления и умелого уклонения от ограничительных статей Версальского договора она продвинулась по пути военного возрождения гораздо дальше, чем это даже отдаленно представлялось возможным людям, разработавшим в 1919 году эти статьи, и до конца десятилетия она заложила основы для своего дальнейшего расширения при Гитлере.

В те же годы армия, демонстративно воздерживаясь от политики, неуклонно усиливала свое влияние во всех сторонах государственных дел и, не колеблясь, при случае присваивала себе инициативу в вопросах выработки политики, в особенности во внешнеполитической сфере. Эта эволюция, естественно, вызвала беспокойство в парламентских кругах, в особенности среди левых партий, которые тем не менее были бессильны его контролировать.

Превращение рейхсвера в эффективное орудие войны и рост его престижа и влияния в государстве можно объяснить в первую очередь усилиями Ханса фон Секта и в меньшей степени усилиями преемника Носке в министерстве рейхсвера Отто Гесслера.

Ханс фон Сект

Когда в марте 1920 года Ханс фон Сект стал главнокомандующим армией, он вступил в последний и самый блестящий этап своей яркой карьеры. Он уже удостоился самых высоких наград, которых могла удостоить его профессия, и, хотя еще не был известен широкой публике, был признан коллегами одним из самых выдающихся военных своего поколения. В 1899 году, будучи еще простым лейтенантом, он был откомандирован в Большой генеральный штаб в Берлине и настолько отличился в этом элитном органе, что, когда в 1914 году разразилась война, он уже был начальником штаба 3-го армейского корпуса. Его планирование операций вокруг Суассона в 1914 году выделило его для дальнейшего продвижения по службе, ив 1915 году Фалькенхайн назначил его начальником штаба 11-й армии Макензена на Восточном фронте. Здесь он организовал успешный прорыв в Горлице – победа, вне всякого сомнения укрепившая его репутацию. В последние годы войны на него была возложена трудная задача координации усилий Центральных держав на Востоке, он был начальником штаба эрцгерцога Карла Австрийского, а затем начальником турецкого Генерального штаба. Когда война была окончательно проиграна, Гинденбург и Грёнер послали его организовывать отступление немецких армий из Белоруссии и Украины и создавать пограничные силы обороны от поляков и большевиков. После успешного завершения этой миссии он вернулся в Германию, чтобы получить назначение представителем военного министерства в делегации в Версаль{1218}. Сект был кандидатом Тренера на пост главнокомандующего армией, когда в сентябре 1919 года командующие военного времени ушли в отставку. Эта должность досталась Рейнхардту, но существуют указания на то, что еще до событий марта 1920 года его власть в управлении армией была больше, чем у его номинального начальника, которого после провала путча он сменил{1219}.

Начальник армейского командования, по крайней мере по конституции, подчинялся министру рейхсвера, который, в свою очередь, был ответствен перед рейхстагом. Однако еще до вступления в должность Сект предпринял шаги, чтобы избежать ограничения своих полномочий этим положением. В январе 1920 года он написал Носке, что любые прямые контакты в вопросах подготовки, отбора, управления или командования между министром и армией нецелесообразны, поскольку армия не будет доверять политическому назначенцу. Рейхсвер должен быть поставлен под прямой контроль «наделенного командными полномочиями должностного лица» (kommandofuhrende Personlichkeit), соединяющего в себе все функции несуществующих ныне должностей начальника Генерального штаба и начальника Военного кабинета, хотя предположительно и подотчетного перед министром за выполнение этих задач{1220}.

Запутанные события февраля и марта 1920 года помешали принять какие-либо меры в отношении этого замечательного документа, и ни тогда, ни позже не было предпринято никаких усилий для выяснения отношений между начальником армейского командования и министром рейхсвера. Вполне возможно, что утверждения Секта мог бы оспорить другой министр-социалист{1221}, но министр, сменивший Носке и остававшийся на этом посту до 1928 года, не имел к этому прямой склонности. Отто Гесслер, член Демократической партии и бывший обер-бургомистр Нюрнберга, соглашался с Сектом в отношении необходимости создания сильной и дисциплинированной армии и не видел смысла в усложнении вопросов административной компетенции. Положение изменилось в 1925 и 1926 годах{1222}, но до тех пор Сект фактически получил ту власть, которую требовал. В то же время Гесслер показал себя идеальным сотрудником в проектах генерала. Ловкий политик с заискивающими манерами, он всегда был на высоте, когда армия оказывалась под ударом в рейхстаге, демонстрируя замечательную способность топить левую критику в потоках патриотической риторики и баварского юмора{1223}. Сказать, что Гесслер «ограничился подписанием решений генерала фон Секта»{1224}, довольно несправедливо по отношению к министру, но он защитил Секта от нападок в прессе и парламенте, и, собственно, под прикрытием его имени и авторитета Сект смог провести работу по реорганизации.

Первым шагом в этой работе была задача преодоления последствий Капповского путча, и Сект немедленно этим занялся. Двусмысленность, которой было отмечено его собственное поведение во время этого дела, исчезла, едва заговорщики бежали из Берлина. Яснее, чем большинство его товарищей, Сект осознавал, насколько уязвимым стал офицерский корпус в результате неудачи Люттвица, и – хотя ему удалось, воспользовавшись беспорядками в Руре, предотвратить ответные действия правительства – он знал, что еще одна ошибка, подобная ошибке Люттвица, станет окончательной катастрофой. Он видел, что еще одного путча рейхсвера быть не должно, и это необходимо разъяснить каждому офицеру и солдату в войсках.

Эту разъяснительную задачу Сект взял на себя 18 апреля 1920 года в своем первом приказе по войскам к офицерскому корпусу, который начинался зловещими словами: «Это решающий час для офицерского корпуса рейхсвера. От его поведения в ближайшее время будет зависеть, сохранит ли офицерский корпус руководящую роль в новой армии».

В правительстве, продолжал новый командующий, в тот момент не было настроения менять организационные принципы рейхсвера или даже подвергать наказаниям и взысканиям тех, кто оказался введен в заблуждение «политической близорукостью» определенных командиров рейхсвера в марте. Тем не менее впредь для сохранения офицерского корпуса нельзя допускать «безответственных поступков». Поэтому в будущем «любая политическая деятельность в армии будет запрещена. Политические раздоры внутри рейхсвера несовместимы ни с духом товарищества, ни с дисциплиной и могут только навредить военной подготовке. Мы не спрашиваем человека о его политических убеждениях, но мы должны исходить из того, что каждый, кто отныне служит в рейхсвере, будет серьезно относиться к своей присяге.

Те, кто не осуждает неудачную попытку свержения правительства, предпринятую в марте месяце, и те, кто все еще полагает, что ее повторение приведет к чему угодно, только не новым несчастьям для нашего народа и для рейхсвера, должны сами решить, что рейхсвер не для них».

Приказ заканчивался напоминанием о том, что истинным источником нынешних проблем Германии является Версальский договор, и прямым намеком на то, что офицеры могут рассчитывать, что их высшее руководство сделает все возможное, чтобы обойти положения этого договора{1225}.

Хотя это заявление, которое нашло отражение в публичных речах, произнесенных Гесслером в это время{1226}, негодующе воспринималось самыми закоренелыми армейскими реакционерами, рассматривавшими достаточно сухие отсылки Секта к присяге конституции как капитуляцию перед демократией{1227}, в последующий период Сект продемонстрировал, что имел в виду именно то, что говорил. Самых откровенных каппистов незаметно исключили из армейских списков{1228}, а офицеры, которые сохранили свои должности после того, как армия была сведена к договорной численности, обнаружили, что их пребывание в должности зависело от их способности держать свои политические взгляды при себе, отдаваться исключительно военным задачам и беспрекословно подчиняться начальству. Из этих правил не было исключений, и Сект, не колеблясь, делал выговор даже генералам старше себя, когда те, казалось, подвергали сомнению правильность избранного им курса.

Более того, реализовывая апрельскую декларацию 1920 года, Сект не выказал никаких угрызений совести, отказавшись от такого полезного союзника, как фрайкор. Наиболее крупные и наиболее организованные из этих соединений уже вошли в состав рейхсвера, у тех, что оставались независимыми, не было ни нужной организации, ни уважения к дисциплине, которых Сект требовал от своих войск{1229}, и, кроме того, они посвятили себя той самой политической деятельности, которую он теперь стремился не допустить. «В новом рейхсвере, – писал Сект после выхода в отставку, – приходилось поддерживать строжайшую дисциплину… фрайкоры были либо не готовы, либо неспособны безоговорочно подчиниться такой дисциплине»{1230}. «Они просто не годились для мирного времени»{1231}.

Если рейхсвер не мог поглотить подавляющее большинство фрайкоров, то им также не дозволялось существовать вне его. Как будет видно ниже{1232}, Секту иногда приходилось полагаться на нерегулярные формирования для решения специфической задачи, однако впоследствии он подчинил их, пусть и тайно, контролю рейхсвера. Он не был готов мириться с существованием независимых вооруженных формирований, поскольку считал, что в рейхе только рейхсвер должен обладать монополией на вооруженное насилие, и, вдобавок к этому, был убежден, что рейхсвер не должен снова столкнуться с такого рода ситуацией, которая поставила в затруднительное положение его руководителей в марте 1920 года. По этой причине он поддержал правительство, когда то в августе 1920 года приняло закон, призывающий к сдаче отдельными лицами и организациями оружия, находящегося в незаконном владении{1233}, а также и в других отношениях поощрял роспуск формирований, которые сражались в Руре после Капповского путча{1234}.

Эти меры были призваны вновь сделать армию надежным орудием в руках командиров. Будет ли она и надежным инструментом на службе Веймарской республики, вопрос другой и более сомнительный. Сам Сект был предан не республиканскому режиму, который, в его понимании, явление преходящее, а некой постоянной и непреходящей сущности, германскому рейху{1235}. По его мнению, армия также должна быть лояльна постоянному государству, а не текущему режиму, и ее главная обязанность заключалась в защите интересов этого постоянного государства. В одном из своих самых известных эссе Сект довольно расплывчато признал, что «высшее руководство государства» (oberste Staatsleitung) – определение, которое он не уточнил, – должно контролировать армию. С другой стороны, добавил он, «армия имеет право требовать полного учета своего участия в жизни и быте государства. Она подчинена государству в целом, которое заключено в его руководстве, а не… отдельным частям государственной организации». Более того, ей должна быть предоставлена «полная свобода в развитии и собственной жизни (Eigenleben)». Опять же, «во внутренней и внешней политике военные интересы, представляемые армией, должны полностью учитываться наряду с другими потребностями государства». Наконец, «армия и ее руководители должны быть уверены в своем законном положении в общественной жизни и должны быть защищены от посягательств»{1236}.

По этим туманным фразам трудно сказать, как далеко был готов зайти Сект в признании существующего режима, и трудность усугубляется еще одним его утверждением, что «армия служит государству, исключительно государству, постольку, поскольку это государство»{1237}. Сект, видимо, имеет в виду, что армия будет сотрудничать с теперешним правительством до тех пор, пока будут выполняться ее довольно преувеличенные условия.

Совершенно ясно, однако, что, хотя Сект мог настаивать на том, чтобы отдельные офицеры воздерживались от политической деятельности{1238}, он ни на мгновение не сомневался в том, что армия в целом имеет право вмешиваться как во внутреннюю, так и во внешнюю политику всякий раз, когда ее интересы – или интересы государства, «чистейшим представителем» которого она была{1239}, – казались неадекватно защищаемыми действующим правительством. И задолго до того, как Сект написал процитированное выше эссе, он продемонстрировал, насколько далеко он способен это право расширить.

Стотысячный рейхсвер: основные принципы

Однако в первые месяцы после вступления в должность Сект был полностью поглощен трудной задачей превращения рейхсвера в эффективную военную силу. Весной 1920 года еще не были ясны точные рамки, в которых ему придется работать. Несмотря на кажущуюся окончательность решений, принятых в Версале, германское правительство все же надеялось на некоторое улучшение условий мира, и сам Сект решил сделать последнюю попытку добиться разрешения на создание большей армии, чем предусматривал договор.

Поэтому в апреле союзным правительствам была разослана нота, в которой настоятельно указывалось, что нестабильность в Германии, возможность новых революционных беспорядков и постоянная польская угроза германским границам на Востоке делали сокращение рейхсвера до 100 000 человек опасным. Правительство обратилось к союзным державам с просьбой санкционировать постоянное сохранение Германией вооруженных сил численностью 200 000 солдат и офицеров и разрешение этим силам иметь на вооружении тяжелую артиллерию и, хотя бы временно, некоторое количество военных самолетов{1240}.

На эту просьбу союзные правительства ответили 22 июня в так называемой Булонской ноте, в которой объявили о своем единодушном требовании сохранения во всей полноте военных статей договора. Они ожидали, добавили они, что «никакие дальнейшие просьбы об отступлении от военных статей» к ним поступать не будут, «поскольку такие просьбы могут получить только отрицательный ответ, а следовательно, бесполезны и приведут лишь к дальнейшим задержкам»{1241}. Чтобы предельно прояснить свою точку зрения, 5 июля Ллойд Джордж и М. Мильеран воспользовались возможностью, предоставленной открытием конференции в Спа, куда немцев пригласили для обсуждения репарационных выплат, – попросили Германию передать ответы на ряд уточняющих вопросов о ходе разоружения{1242}. Эти вопросы очень смущали нового канцлера Константина Ференбаха и его министра иностранных дел доктора Вальтера Симонса. Они были вынуждены признать, что ничего не знают по этому вопросу, и просили об отсрочке до тех пор, пока в Спа не будут вызваны их военные эксперты{1243}.

6 июля в Спа прибыли Сект и Гесслер. Всякая возможность того, что генералу удастся добиться разрешения сохранить 200-тысячную армию, уже была маловероятна ввиду позиции союзников и полностью исчезла в результате неумелой тактики, принятой министром обороны. Не успел Гесслер сойти с поезда, как заявил репортерам газет, что он покинет конференцию, «если не будут согласованы более благоприятные, нежели предложенные, условия»{1244}. Затем он направился на виллу «Ла Фрэнёз», где поучал делегатов конференции очень путаными оправданиями задержки с разоружением гражданского населения Германии, добавляя, что невозможно «ввиду существующей безработицы и промышленного застоя сократить численный состав армии до 100 000 человек. Это просто увеличило бы количество безработных»{1245}. В этот момент Ллойд Джордж, с явным неудовольствием разглядывавший украшенные медалями мундиры Секта и его помощников{1246}, резко стукнул по столу и заметил, что союзникам нужны не исследования о внутреннем состоянии Германии, а факты и цифры о разоружении и что, если они не будут представлены, конференция может быть закрыта{1247}.

7 июля Секту выпала щекотливая задача признать не только то, что немецкая армия все еще намного превосходит предусмотренную договором численность, но и то, что не менее двух миллионов винтовок все еще продолжают находиться в руках гражданского населения. Цифры Секта вызвали ощутимый ажиотаж среди делегатов, и он в достаточной мере это сознал, чтобы воздержаться от повторения требований Гесслера. Вместо этого он пообещал, что будут предприняты все шаги для разоружения гражданского населения и роспуска незаконных формирований, но потребовал, чтобы – поскольку эти задачи потребуют задействования регулярных войск – сокращение рейхсвера до договорной численности растянулось на 15 месяцев, продолжившись после октября 1921 года. Он также просил, чтобы рейхсверу было разрешено сохранить в своих списках на 300 хирургов и несколько сотен администраторов больше, чем предусмотрено договором, а также чтобы было увеличено количество разрешенного для вооруженных сил стрелкового оружия{1248}.

Прямое и беспристрастное изложение Секта произвело большее впечатление, чем горячность его гражданского коллеги, но уступок не принесло. 8 июля Ллойд Джордж сказал немцам, что запросы на хирургов, бюрократов и стрелковое оружие будут удовлетворены, но рейхсвер должен быть сокращен до 150 000 человек к 1 октября 1920 года и до 100 000 человек к 1 января 1921 года. Если сделать это не вовремя или промедлить со сбором и сдачей незаконного оружия, ответом будет дальнейшая оккупация союзниками территории, в Руре или где-либо еще{1249}. Немцам ничего не оставалось, как уступить этим бескомпромиссным условиям, что они и сделали 9 июля{1250}.

Для Секта конференция в Спа, как признает его биограф, была «политическим Кунерсдорфом»{1251}. Он отправился туда с намерением сражаться за двухсоттысячное войско, и ему был поставлен ультиматум{1252}. 10 июля, после своего возвращения в Берлин, он дал полный отчет собравшимся офицерам имперского министерства обороны, приняв на себя полную ответственность за решение уступить требованиям союзников. «Не было сомнений, – сказал он резким тоном, – что сторонники Антанты были всерьез готовы прервать переговоры и навязать свои требования силой. Ситуация, с которой мы столкнулись, была как в Версале: прими или откажись. Мы не могли сказать „нет». В конце концов, какая была альтернатива? «Есть люди, – сказал Сект, – которые говорят об объединении с русскими и о неповиновении западным державам, даже ценой войны. Но это идея „неразумных голов“, „это не политика и не военные действия, а игра – и игра, которая уничтожит Германию.

Я не недооцениваю последствий решения делегации ни для внутреннего состояния Германии, ни для рейхсвера. Но я убежден, что это наш единственный выход… Тот факт, что мы должны сократить армию до 100 000 человек к 1 января 1921 года, никоим образом не изменится… Вы должны смотреть на ситуацию ясными взором. Не может быть никого, кто чувствовал бы это болезненнее, чем я, но так должно. Мы должны это перенести».

Это выступление интересно отчасти потому, что оно так напоминает болезненные объяснения, которые Тренеру пришлось давать офицерскому корпусу в течение 1919 года, а возможно, в еще большей степени из-за упоминания о сотрудничестве с Советским Союзом. На самом деле Сект хорошо знал о возможных преимуществах соглашения с Советами{1253}, вскоре он, как будет видно ниже, разработал систему мирного сотрудничества с Красной армией. Но у него не было желания быть младшим партнером в совместной русско-германской кампании против Запада, ибо это неизбежно вело бы к большевизации Германии. Поэтому он был вынужден сказать своим офицерам, что планы реорганизации вооруженных сил Германии должны в ближайшем будущем основываться на положениях Спа.

Однако если это так, то начальник армейского командования решил, что рейхсвер должен компенсировать потерю из-за ограниченных размеров общей эффективностью. Он продемонстрировал это вниманием, уделяемым вопросам отбора и обучения, рвением, с которым он хватался за последние технические новинки, и упором, который он по мере продвижения своей работы делал на тактических и стратегических нововведениях.

Сама необходимость столь резкого сокращения армии позволила Секту начать с элитной профессиональной армии. Что касается офицерского корпуса, например, он был вынужден уволить трех из четырех действующих офицеров, и, вполне логично, он следил за тем, чтобы оставались наиболее умные офицеры и те, кто зарекомендовал себя как самые смелые и самые надежные командиры войск. В последующие годы, по мере появления в офицерском корпусе новых вакансий, к претендентам на офицерское звание предъявлялись самые строгие требования. Образование теперь стало важнее, чем когда-либо во времена империи или даже во времена Шарнхорста{1254}. Без аттестата о полном среднем образовании юноша не мог надеяться, что его будут рассматривать как кандидата, и даже с этим документом ему приходилось проходить четыре с половиной года обучения, включая два года в военном училище, прежде чем он получал звание офицера. На этом его обучение не заканчивалось. Постоянно имелись новые курсы, которые необходимо было проходить, и новые экзамены, которые необходимо было сдавать, а несоответствие – например, провал офицером экзамена на более высокий чин – означало увольнение{1255}. Лично Сект всегда отдавал предпочтение кандидатам аристократического происхождения и из старых военных семей{1256}, поскольку верил в перенесение традиций старой армии в новую, но он никогда не позволял этому предубеждению ограждать офицеров от строгих требований к образованию и обучению, которые он установил, и, хотя его офицерский корпус состоял преимущественно из высшего сословия, интеллектуальный уровень был высок.

Сект также имел возможность быть очень избирательным в отношении рядовых, и он был настолько избирательным, что часто подвергался нападкам со стороны демократических и социалистических журналов. В 1926 году, например, в неподписанной статье в журнале Карла фон Осецкого «Вельтбюне» говорилось: «Новая армия набирается преимущественно из сельскохозяйственных округов (platten Lande). Крестьянские мальчики, не являющиеся старшими сыновьями, сегодня так же охотно идут в солдатчину, как и в имперский период. То, что этот материал не может заметно поднять интеллектуальный уровень армии и в особенности унтер-офицерского корпуса, не подлежит сомнению. Дефицит городских в рекрутском контингенте свидетельствует о крайне малом проценте фабрично-заводских рабочих. Кроме того, практически весь рекрутский материал поступает из национального союза и т. д.»{1257}.

В этих обвинениях была большая доля правды. В соответствии с Положением о расширении армии (Heeresergan-zungsbestimmungen) от июня 1921 года ответственность за ее комплектование в первую очередь лежала на командирах рот, которые должны были использовать свои личные контакты так, чтобы наилучшим образом способствовать интересам армии, – иными словами, держать ухо востро в поисках многообещающего материала. Любой гражданин рейха, достигший 17-летнего возраста, мог, конечно, стать добровольцем по собственной инициативе, но он был вынужден подчиниться аттестации офицера. Эти положения применялись таким образом, чтобы отдавать предпочтение сельским, а не городским добровольцам и исключать из армии евреев, социалистов, коммунистов и даже не скрывающих своих убеждений демократов{1258}. С другой стороны, было бы ошибкой сделать вывод, что офицеры, занимавшиеся вербовкой, не соответствовали образовательному уровню добровольцев. В армии, в которой каждый рядовой, если представится случай, должен был быть способен служить унтер-офицером, неграмотным места не было, и стоит отметить, что в 1930 году 9 процентов всех военнослужащих имели неоконченное среднее образование и 1 процент окончили средние школы{1259}. Один из наиболее осведомленных писателей о немецкой армии того периода пришел к выводу, что «физический и интеллектуальный стандарты рядового состава были подняты до уровня, ранее неизвестного и недостижимого для любой армии, основанной на воинской повинности»{1260}.

На протяжении всего веймарского периода во время бюджетных дебатов в рейхстаге неоднократно упоминались случаи самоубийств или покушений на самоубийства среди рядовых рейхсвера. Какова бы ни была причина высокого уровня самоубийств – а она, несомненно, была связана с двенадцатилетним сроком службы{1261}, – маловероятно, чтобы ее можно было отнести, как часто обвиняли критики армии, к суровой дисциплине или жестокостям жизни казарменного режима. В период командования Секта был достигнут значительный прогресс в улучшении условий жизни военнослужащих, выросла оплата труда и улучшилось питание, повышенное внимание уделялось спорту и другим развлекательным мероприятиям{1262}, а дисциплинарный кодекс был основательно реформирован. Старый барьер между офицером и солдатом был снижен, если не устранен, и офицерам было предложено завоевать дружбу и доверие своих солдат. В целом это способствовало эффективности и, несмотря на самоубийства, общему моральному духу.

В строгой программе обучения, которую он навязал всем военнослужащим, Сект уделял особое внимание технической подготовке и обучению обращению с оружием, координации между родами войск, эффективной системе связи и неизменной приверженности прусской традиции мобильности. Конечно, Версальский договор поставил на его пути серьезные препятствия, лишив Германию возможности использовать наступательные вооружения, включая военную авиацию, бронетехнику и тяжелую артиллерию. Но многое можно было бы сделать и в рамках договора. Все офицеры и солдаты были обучены умелому обращению со стрелковым оружием и пулеметами, а также методам связи в полевых условиях, и офицеров направляли в Берлинскую высшую техническую школу изучить последние технические достижения для возможного военного применения. Поощрялись исследования координации действий и связи, которые проверялись в сложных учениях. Маневры моторизованных частей проводились в горах Гарца еще в 1921 году{1263}, а зимой 1923/24 года подполковник фон Браухич, ставший впоследствии главнокомандующим армией, организовал маневры для проверки возможности применения моторизованных войск во взаимодействии с авиацией{1264}. Вскоре выяснилось также, что о танках многое можно узнать посредством учений, в которых задействовались мотоциклы, заимствованные у полиции броневики и неуклюжие бронетранспортеры, которые договор разрешал немцам оставить. В 1924 году молодой капитан по имени Хайнц Гудериан отвечал на земле и на бумаге за серию таких учений, предназначавшихся для изучения возможностей применения танков в разведывательных целях, и тот же офицер вскоре разработал теории наступательного применения бронетехники, которые нашли практическое воплощение в Нидерландах и Франции в 1940 году{1265}.

Теперь, по прошествии времени, кажется примечательным, что рейхсвер, ввиду его ограниченных размеров и неадекватного оснащения, не поддался чисто оборонительной психологии. Если бы во главе армии остался Рейнхардт, вполне вероятно, это и произошло бы, поскольку этот офицер считал, что недавняя война продемонстрировала ограниченность маневренной стратегии и тактическая и стратегическая доктрины должны быть пересмотрены в свете опыта, приобретенного в позиционной войне. Под влиянием Рейнхардта рейхсвер мог стать жертвой менталитета кувертюр (заслона) и теории «огонь убивает», так сильно подавлявших воображение и инициативу во французской армии в те же годы{1266}. Однако Сект с самого начала своего пребывания в командовании сухопутными войсками подчеркивал превосходство наступательной стратегии над оборонительной и основывал всю свою программу обучения на предположении, что именно стратегическая мобильность позволяет выигрывать войны. Хотя рейхсвер, по его мнению, еще долгое время будет уступать в численности и материальных средствах армиям соседних держав, Сект придерживался традиционной прусской доктрины, согласно которой «уничтожение армии противника… по-прежнему является высшим законом войны, хотя иногда он может принимать иной вид»{1267}, и он внушал своим офицерам идею о том, что «цель современной стратегии будет состоять в том, чтобы навязать решение с помощью вооруженных сил, которые мобильны и имеют высокоразвитые оперативные возможности… пока не пришли в движение массы»{1268}. Здесь, как минимум, в зародыше содержалась идея attaque brusquee или молниеносной войны, которой предстояло стать в немецкой армии догмой.

Таким образом, даже в рамках ограничений договора Сект смог многого добиться для нового рейхсвера{1269}. Но останавливаться на достигнутом он не собирался. С самого начала его публичную программу реконструкции дополняли важные секретные практики и политики, призванные обмануть и обойти положения Версаля.

Уклонение от условий договора: Генштаб, тайные резервы и программа незаконных вооружений

Рейхсвер под командованием Секта задумывался как вооруженные силы двойного назначения, способные служить или высокоэффективной профессиональной армией, или основой для значительно расширенной армии, в которой офицеры рейхсвера были готовы стать высшими командирами, лучшие унтер-офицеры – лейтенантами, а весь рядовой состав – унтер-офицерами{1270}. Эта кадровая идея ставила очень трудные проблемы, ибо разница между малой армией и большой армией заключается не только в численности живой силы, но и в администрации и долгосрочном планировании снабжения и мобилизации. Для осуществления когда-нибудь эффективного перехода требовалось с самого начала создать и поддерживать институциональную сеть, способную обслуживать массовую армию, и тысячи офицеров должны были пройти специальную подготовку для выполнения обязанностей, по определению договора бывших незаконными.

Во-первых, требовалось сохранить мозг армии, систему Генерального штаба. Эффективность этой системы в старой армии обеспечивалась тесными связями между Генеральным штабом в Берлине и штабами различных полевых частей, а также единой подготовкой всех членов корпуса Генерального штаба независимо от назначения. Версальский договор, разрешая прикрепление штабных офицеров к десяти дивизиям рейхсвера{1271}, требовал упразднения Большого генерального штаба, а также военной академии, в прежние времена служившей кузницей кадров и для этого органа, и для полевых частей. Было бы чрезвычайно трудно поддерживать какую-либо однородность взглядов между штабами дивизий без соблюдения этих условий.

Сект не собирался сидеть сложа руки. Некоторые из функций старого Генерального штаба он возложил на ту часть министерства рейхсвера, которая была известна как войсковое управление{1272}, другие были переданы другим правительственным ведомствам. Исторические и архивные функции, которые еще со времен Мольтке-старшего считались чрезвычайно важными, теперь выполнялись в новом Имперском архиве{1273}. Топографический отдел передали министерству внутренних дел, военно-железнодорожная секция нашла пристанище в министерстве транспорта, начальником которого с 1919 по 1922 год был Вильгельм Грёнер{1274}, часть разведывательной работы взяло на себя министерство иностранных дел, и, по словам британского члена Межсоюзнической контрольной комиссии, большое количество штабных офицеров продолжали работу под крышей нового министерства пенсий{1275}. Поскольку офицеры, выполнявшие эти функции, часто, по крайней мере номинально, были гражданскими лицами, союзникам было трудно вмешиваться{1276}; они также не могли помешать отставным штабным офицерам присоединиться к Союзу графа Шлиффена, который также подозревали в оказании штабных услуг{1277}.

Эти меры уклонения не решили проблем, возникших в связи с упразднением военной академии. Но и с этим Сект искусно справился. Все офицеры должны были сдать эквивалент старого вступительного экзамена в академию, а те, кто получил самые высокие оценки, отбирались в качестве кандидатов в штаб и проходили двухлетнее обучение в школах, созданных в семи военных округах. Чтобы обеспечить единообразие обучения, Сект прописал для всех семи команд направления подготовки и в октябре 1923 года добавил третий год обучения, для которого наиболее перспективные студенты – эквивалент старшего класса Шарнхорста – были переведены из военных округов в имперское министерство обороны в Берлин{1278}. Эта система применялась и успешно удовлетворяла кадровые потребности армии до 1932 года, когда потребность в маскировке стала менее острой и все офицеры, проходящие обучение, занимались в Берлине на так называемых офицерских курсах усовершенствования{1279}.

Если сохранение Генерального штаба считалось неотъемлемой частью строительства армии будущего, то таким же важным было и поддержание системы мобилизации и резерва. С момента подписания Версальского договора германское военное руководство было озабочено мобилизационной проблемой. Почему, например, понадобились неоднократные протесты союзников и, наконец, фактический ультиматум, чтобы заставить правительство Германии отменить имперскую систему воинской повинности и принять новые законы, подтверждающие добровольную воинскую повинность?{1280} Ответ, видимо, заключается в том, что армейские верхи хотели, чтобы в кодексах оставались старые законы о воинской повинности. Ибо при их оставлении – даже если в армии могли служить всего 100 000 человек – по закону каждый совершеннолетний и физически здоровый юноша был бы обязан служить, и ему можно было бы приказать зарегистрироваться в одном из окружных штабов, а затем рассматривать себя как находящегося в статусе некоего резервиста{1281}. Это снабдило бы армейское управление полными списками, которые служили бы основой для планирования мобилизации. В 1919 году фактически была создана бюрократическая машина, предназначенная для решения этих задач регистрации и ведения списков, хотя она называлась «демобилизационной» организацией и существовала якобы для управления сокращением армии до договорных пределов. Эта схема была слишком сложна, чтобы преуспеть. Сам размер демобилизационной организации{1282} и частые просьбы немцев о продлении срока ее действия указывали на то, что предназначалась она для целей, отличающихся от заявленных, и после весьма искусной детективной работы Межсоюзническая контрольная комиссия потребовала и в 1921 году добилась ее роспуска{1283}. Эта неудача, однако, не обескуражила Секта и ее коллег, и весь этот период продолжалось скрытое планирование мобилизации. Накопление необходимых данных о людских ресурсах, видимо, входило в обязанности так называемых пенсионных центров (Versorgungsstelle), которые, по всей вероятности, взяли на себя некоторые функции прежнего окружного военного комиссариата ландвера{1284}. Эта работа, вероятно, также входила в компетенцию тех таинственных чиновников, которых называли окружными комиссарами (Kreiskommissare), – бывших офицеров, на которых по настоянию Секта была возложена довольно туманная обязанность поощрения воинских доблестей среди жителей своих округов. Биограф Секта говорит о функции этих чиновников очень осторожно, но настаивает на том, что «из этой организации окружных комиссаров позже возникла сеть, которая распространилась на большую часть Германии и которая, поддерживая военные идеи, также часто организовывала эффективное сопротивление. Здесь был зачаток корпуса офицеров запаса, пограничной охраны и даже более поздней резервной армии»{1285}.

Более важными, чем это долгосрочное мобилизационное планирование, были шаги, предпринятые Сектом для обеспечения армии активным резервом, готовым немедленно выступить на поле боя в случае возникновения в стране чрезвычайной ситуации. Этот аспект работы Секта иллюстрируется его деятельностью в связи с так называемыми «рабочими командами» (Arbeits Kommandos) и полицией безопасности.

Как указывалось выше, Сект не был склонен полагаться на фрайкор и после беспорядков в Руре согласился с предпринятыми правительством шагами для форсирования их роспуска. Тем не менее в моменты национального кризиса он был не прочь использовать вспомогательные войска, при условии что они будут поставлены под контроль рейхсвера{1286}, а в 1923 году, сразу же после французской оккупации Рура, захвата Литвой Мемеля, требования поляками пересмотра границ, он разработал тщательно продуманный план мобилизации дополнительных сил для защиты от нападения с Востока. 7 февраля 1923 года, после ряда совещаний, с одобрения Эберта, канцлера Куно и прусского министра-президента Отто Брауна было заключено соглашение между имперским министром обороны и прусским министром полиции Карлом Северингом{1287}. Оно предусматривало создание резервной армии, состоящей из «рабочих команд», финансируемых, расквартировываемых и обучаемых армией и подчиняющихся непосредственно подполковнику Федору фон Боку, начальнику штаба 3-й дивизии рейхсвера, дислоцированной в Берлине{1288}. К сентябрю 1923 года от 50 000 до 80 000 человек были зачислены в ряды так называемого Черного рейхсвера благодаря энергичным усилиям двух бывших командиров фрайкора, майора Бухрукера и лейтенанта Пауля Шульца{1289}, которым была поручена фактическая работа по организации данной вооруженной силы. Бухрукер и его коллеги нашли рекрутов в различных все еще продолжавших существовать нелегальных «союзах», а также в университетах Берлина, Йены, Лейпцига и Галле, чьи студенты становились в строй с полного одобрения университетских властей{1290}. В 1926 году Гесслер был допрошен по поводу Черного рейхсвера специальными следственными комитетами прусского ландтага и рейхстага и с присущей ему наглостью объяснил обоим органам, что «рабочие команды» отнюдь не являлись военными формированиями. В меморандуме рейхстагу он указал, что они были организованы в Берлине, Остмарке и Силезии для сбора, сортировки и уничтожения запасов нелегального оружия и других военных материалов, существование которых представляло опасность для государства. Это правда, добавил он, что их обучали обращению с различным оружием, но единственно для того, чтобы они знали, пригодно ли к применению то, что они собрали, или нет. Что касается того, что их существование держалось в секрете, то это делалось, дабы не вызывать «неоправданных подозрений» Антанты и не дать западным державам предлога для ведения в Германии шпионажа{1291}.

Это заявление имеет определенное значение как шутка, но никак не связано с реальностью. То, что «рабочие команды» были созданы как добровольная пограничная служба, открыто признал в 1926 году член кабинета Куно{1292}. По другому достоверному свидетельству, «рабочие команды» имели мало отношения к сбору оружия в понимании Гесслера. Офицеры рейхсвера организовали им масштабную программу тренировок и участие в армейских маневрах. Добровольцы посещали имеющую легальный статус школу унтер-офицеров в казармах Кюстрина и попеременно с регулярными войсками задействовались для охранных и других мероприятий в Берлине{1293}. Они были во всех смыслах действующей резервной армией, существовавшей вопреки договору и работавшей в тесной координации с законно созданной армией.

В конце концов, однако, этот эксперимент потерпел неудачу. Элементы фрайкора в «рабочих командах» были заинтересованы не столько в возможности оборонительной войны против поляков, сколько в наступательных операциях против республиканского режима, а сам Бухрукер планировал задействовать находившиеся под его командованием в Кюстрине четыре батальона для захвата Берлина. Этот план был сорван объявлением Эбертом 27 сентября осадного положения, передававшего всю полноту власти военным. Бухрукеру, видимо, давали понять, что Сект сочувствует его планам{1294}, однако приказ Эберта вселил в него сомнения. Поэтому он решил распустить свои войска, но к ужасу обнаружил, что те полны решимости продолжить запланированное восстание. Поэтому в качестве единственного выхода он предупредил местное армейское командование о том, что надвигается, и были предприняты шаги по пресечению путча в зародыше{1295}.

Крах этого занятного дела привел к необходимости роспуска системы «рабочих команд» в целом. С этого момента, хотя Сект распространил возможности рейхсвера на несколько привилегированных организаций{1296}, он больше никогда не пробовал ничего столь сложного, как план рабочих батальонов 1923 года.

Однако в течение всего этого периода глава армейского командования располагал другой резервной силой, которую в военное время можно было задействовать для пополнения сил рейхсвера, а именно полицией. Здесь Сект вел затяжную и успешную битву против западных держав, которые осознавали военные возможности полиции и в Версальском договоре оговаривали, что количество сотрудников немецкой полиции должно составлять такую же пропорцию к общей численности населения, как в 1913 году. В 1919 году правительство Германии в дополнение к старой полиции охраны общественного порядка (Ordnungspolizei), находившейся под контролем местной администрации, учредило полицию безопасности (Sicherheitspolizei), находившуюся под контролем государственных властей. Ввиду тяжелого вооружения и многочисленности этого корпуса союзники совершенно справедливо считали его военным формированием и на конференции в Спа потребовали его роспуска. Однако при этом они санкционировали увеличение полиции охраны общественного порядка с 92 000 до 150 000 человек, а кроме того, разрешили ей иметь на вооружении тяжелые пулеметы и пистолеты-пулеметы.

Хотя эти уступки приняли с радостью, были предприняты все усилия, чтобы уклониться от требуемого роспуска полиции безопасности. В конце концов, она была просто преобразована в новую силовую структуру, названную полицией охраны порядка (Schutzpolizei), – структуру, которая под руководством Секта быстро обрела военный характер, сформирована в части под командованием бывших армейских офицеров, расквартирована в казармах и участвовала в учениях и маневрах рейхсвера. Тесная связь этих сил и рейхсвера, конечно, осознавалась членами Межсоюзнической контрольной комиссии{1297}, однако западные правительства никогда не предпринимали эффективных мер для пресечения уклонений, о которых сообщали их агенты{1298}. Действительно, после июня 1925 года западные державы отказались от усилий по принудительному роспуску полиции охраны порядка и сосредоточились на попытке ограничить число полицейских, размещенных в казармах. В конце концов было решено, что только 32 000 человек должны быть расквартированы таким образом, а их контракты должны заключаться на двенадцать лет. Это было довольно двусмысленное разрешение на увеличение числа действующих военнослужащих рейхсвера, тем не менее нет никаких оснований полагать, что немцы санкционированной цифрой удовлетворились. Обычно считалось, что полицейский резерв Секта насчитывал скорее 70 000, а не 32 000 человек{1299}.

Даже краткий рассказ о том, как Сект и его помощники уклонялись от условий договора, дабы построить армию будущего, был бы неполным без упоминания об их работе по обеспечению этой армии адекватными источниками снабжения боеприпасами и другими материальными средствами, необходимыми для ведения войны. В этой связи нас не должны беспокоить настойчивые попытки немецких солдат скрыть запасы оружия от Межсоюзнической контрольной комиссии, поскольку сам Сект не считал их очень важными. «Накопление крупных резервных запасов, – напишет он позднее, – представляет собой самый неэкономичный процесс, какой только можно вообразить, а также ввиду естественного устаревания материала представляющий сомнительную военную ценность». По его мнению, для армии важнее вместе с промышленностью заниматься совместным планированием, чтобы в стратегически подходящий момент можно было начать массовое производство согласованных вооружений и материалов{1300}.

Возможно, лучшей иллюстрацией того, как Сект поощрял такого рода планирование, и единственной из всех, которые необходимо здесь привести, являются отношения между армией и знаменитой фирмой Круппа по производству боеприпасов. В соответствии с условиями договора крупнейшее из германских оружейных предприятий было ограничено производством одного типа орудий, а тысячи его станков и инструментов для производства боеприпасов были уничтожены. Таким образом, в последующий период крупные заводы в Эссене были переведены на производство гражданских товаров. Однако за этой респектабельной ширмой сохранялись традиционные интересы Круппа. «Научно-исследовательский отдел по производству вооружений» очень активно работал над новыми конструкциями тяжелых орудий, лафетов, брони и тому подобного{1301}. Эти планы не остались на бумаге, поскольку у Круппа были филиалы за границей – оружейные заводы «Бофоре» в Швеции, где Крупп к 1925 году владел контрольным пакетом акций, холдинговой компании «Сидериус», контролировавшей судостроительные верфи в Роттердаме, а также механические и торпедные заводы в Утрехте и Гааге и другие холдинговые компании в Барселоне, Бильбао и Кадисе, где велось строительство и испытания подводных лодок{1302}.

Во всех этих предприятиях германская армия и флот были активными партнерами. Представители командования военно-морских сил были причастны к разработке подводных лодок, проводившейся в Голландии, а офицеры рейхсвера имели доступ к полигону «Бофоре». В меморандуме Круппа, обнаруженном после Второй мировой войны, упоминается официальное соглашение от 25 января 1922 года между имперским министерством обороны и Круппом, заключенное с целью «совместно обойти… положения Версальского договора, который душил военную свободу Германии». Когда французы в 1923 году вошли в Рур, Научно-исследовательский отдел поспешно перевели в Берлин, и командование сухопутных войск сотрудничало в создании подставной корпорации под названием «Кох и Кинцле», чтобы замаскировать его работу. В 1925 году Густав Крупп организовал для Секта четырехдневную поездку по ведущим предприятиям Рура и обсудил с ним возможность производства танков в Швеции и целесообразность переноса части военной промышленности из Рура в Центральную Германию{1303}. Было бы трудно найти более совершенное сотрудничество, чем то, которое существовало между Круппом и военным ведомством в те годы{1304}.

Сект, конечно, не ограничивал свою деятельность задачей поддержания хороших отношений с Круппом и другими частными фирмами. Он настаивал на том, чтобы армия сама взяла на себя ответственность за долгосрочное экономическое планирование, и в ноябре 1924 года учредил в министерстве рейхсвера новый отдел, который должен был стать чем-то вроде экономического генерального штаба. Перед этим «Управлением военной промышленности» под командованием генерала Вюрцбахера была поставлена задача определить общие потребности в боеприпасах, вооружении, снаряжении и обмундировании для армии из шестидесяти трех дивизий, а также для поддерживающих ее флота и авиации, оценить необходимое для этих нужд сырье, изучить транспортные и других потребности, а также обеспечить поддержание связи с промышленностью в стране и за границей{1305}. Традицию, заложенную во время войны экономическим штабом Вальтера Ратенау, продолжило управление военной промышленности Секта, а его эксперименты в военной экономике заложили фундамент позднейших достижений Гитлера в этой области{1306}.

Одобряли ли гражданские руководители Германии все вышеупомянутые незаконные приготовления – вопрос, ответить на который непросто. То, что они о них знали, сомнению не подлежит, поскольку упоминания о них время от времени появлялись в левой печати{1307}. Тем не менее никто из гражданских коллег Секта никогда не пытался свернуть его с намеченного курса или убедить в том, что его политика уклонений несовместима с данными Германией другим державам торжественными обещаниями, да и предприми они такие попытки, те вряд ли произвели бы на него впечатление.

Уклонение от условий договора: связь с Красной армией

Особый интерес в истории уклонения Германии от положений Версальского договора представляет сюжет советско-германских военных отношений в этот период. Более того, действия Секта в этом вопросе поучительны, поскольку иллюстрируют его твердую веру в то, что армия, когда того требуют интересы государства и армии, имеет полное право брать на себя инициативу в определении внешней политики.

Мысли о возможном соглашении с Советским Союзом определенно не покидали Секта в первые годы после поражения 1918 года. Во-первых, он не мог не видеть возможностей создания благоприятных условий для общевойсковой подготовки и даже перевооружения германской армии на российской территории, во-вторых, он – уже в декабре 1918 года – был уверен, что Германия не должна оставаться изолированной в международной политике{1308}, и – несмотря на идеологические различия Германии и СССР – шансы на их союз представлялись вероятнее, нежели на альянс Германии с любой другой державой. Мы не можем сказать, какое влияние оказали на него тонкие намеки Карла Радека в те дни, когда этот умный советский агент устраивал политические салоны для немецких штабных офицеров и промышленников в своей тюремной камере на Лертерштрассе{1309}. Неясно также, насколько он оказался восприимчив к аргументам Энвер-паши, скорее всего убеждавшего его рассмотреть вопрос о сближении с Советами в 1919 году{1310}. Как мы видели, в июле 1920 года Сект все еще осознавал угрозу большевизма в мере достаточной для того, чтобы по возвращении из Спа утверждать, что соглашение с Советами не лежит в плоскости практической политики{1311}. В то же время грубый отказ, полученный в Спа в ответ на его планы создания 200-тысячной армии, видимо, заставил его задуматься о восточных возможностях серьезнее, и мы точно знаем, что к концу года он создал в министерстве рейхсвера специальное подразделение под названием «особая группа Р» (Sondergruppe R), где «Р» означало «Россия», которой было поручено изучить возможности сотрудничества с Красной армией{1312}.

В мае 1921 года был сделан первый шаг к восстановлению корректных дипломатических отношений между Германией и Советским Союзом путем заключения временного экономического соглашения{1313}. Вскоре после этого – точная дата до сих пор неизвестна – советское правительство, видимо, официально обратилось к правительству Германии с просьбой о помощи в развитии военной промышленности{1314}. Сект немедленно направил в Россию специальную военную миссию, возглавляемую полковником Оскаром фон Нидермайером, за военную деятельность в Персии и Афганистане прозванным Немецким Лоуренсом. Нидермайер совместно с членом немецкой комиссии по делам военнопленных в России Густавом Хильгером, а также заместителем наркома иностранных дел СССР Караханом и Виктором Коппом провел тщательный осмотр оружейных заводов и верфей в Петрограде, которые советское правительство предполагало восстановить при финансовой и технической помощи Германии. Немцы были потрясены неорганизованным состоянием этих предприятий, и, вернувшись в Берлин, Нидермайер написал о том, что их восстановление превышает финансовые возможности Германии и его не следует предпринимать. Эта рекомендация была исполнена{1315}.

Однако на этом дело не закончилось. В сентябре 1921 года в берлинской квартире полковника Курта фон Шлейхера начались секретные переговоры советского наркома внешней торговли Леонида Красина и начальника войскового управления генерала фон Хассе, и на этих переговорах первоначальная схема восстановления советской военной промышленности была расширена за счет включения в нее положений о нелегальных поставках оружия в Германию и начала реального сотрудничества советского и германского Генеральных штабов. Чтобы поощрить Германию к сотрудничеству, советские переговорщики, видимо, дали понять, что с помощью Германии уже весной они будут готовы напасть на Польшу. Как писал Э.Х. Карр{1316}, вряд ли они говорили это всерьез, однако нет никаких сомнений, учитывая преувеличенное значение, которое Сект вскоре стал придавать советским связям, что это предложение ему понравилось. Самого Хассе в конце 1921 года отправили в Москву для консультации с начальником советского Генштаба, и, как сообщалось, его целью было обсудить совместные действия в случае войны с Польшей{1317}.

Хотя война так и не состоялась, эффективный план сотрудничества был реализован. Имперское министерство обороны учредило частную холдинговую корпорацию под названием «Общество содействия промышленным предприятиям» [Gesellschaft zur Forderung gewerblicher Unternehmun-gen (GEFU)] co штаб-квартирами в Берлине и Москве и оборотным капиталом (в 1923 году) 75 000 000 рейхсмарок{1318}. Под руководством генерала фон Борриса и майора Фрица Чунке эта организация финансировала создание авиационного завода Юнкерса в подмосковных Филях, завода по производству отравляющих газов в Самаре и снарядных заводов – под началом Круппа – в Туле, Ленинграде и Шлиссельбурге. Вынашивались и планы строительства подводных лодок, но из них ничего не вышло{1319}. За вложенные деньги германская армия должна была получить долю продукции всех заводов.

Одновременно Нидермайера снова направили в Россию, где он учредил своего рода филиал «особой группы Р[оссия]», который назывался «Центральное бюро „Москва» (Zentrale Moskau) и имел административный контроль над чисто военными аспектами секретного соглашения. Сюда входила подготовка немецких летчиков и специалистов в летной школе Красной армии под Липецком Тамбовской губернии и в танковой школе под Казанью. «Центральное бюро „Москва» стало административным центром для всего немецкого персонала, связанного с этими проектами, а Нидермайер, кроме того, выступал в качестве неофициального военного атташе, отправляя отчеты прямо в Главное командование сухопутных войск{1320}.

Переговоры Секта с русскими велись с ведома и одобрения гражданских властей{1321}. Действительно, им способствовало политическое решение, принятое гражданскими по собственной инициативе, поскольку в апреле 1922 года на Генуэзской конференции министр иностранных дел Вальтер Ратенау и Аго фон Мальцан встретились с главами российской делегации и заключили договор о дружбе с Советским Союзом, в соответствии с которым обе державы согласились на взаимный отказ от репарационных требований, возобновление усилий по облегчению русско-германской торговли и немедленное восстановление нормальных дипломатических и консульских отношений. Обстоятельства заключения этого договора, удивившего и встревожившего всю Европу и ставшего первым шагом к возвращению Германией статуса великой державы, настолько хорошо известны, что описывать их здесь нет необходимости. Однако отношение Секта к Рапалло в 1922 году и в последующие годы требует некоторого комментария.

Хотя заключение пакта произошло без его ведома{1322}, начальник армейского командования был от него в восторге, пока не узнал с негодованием, что правительство намерено назначить графа Брокдорфа-Ранцау первым послом Германии в Советский Союз. Сект все еще считал, что на Парижской мирной конференции Брокдорф-Ранцау напрасно пожертвовал интересами армии, а на предложение послать его в Москву отреагировал чрезвычайно буйно.

Стремясь воспрепятствовать назначению, Сект ухватился за письмо, которое Брокдорф отправил канцлеру, в котором дипломат предостерегал от слишком далеко идущего продвижения по пути политики Рапалло{1323}. Брокдорф, в частности, писал:

«Всякое появление с нашей стороны военного союза с Востоком самым пагубным образом сказалось бы на наших отношениях с Западом. Весомый недостаток Рапалльского соглашения заключается в связанных с ним военных опасениях.

Германская политика, ориентированная исключительно на Восток, была бы в настоящий момент не только поспешной и опасной, но и бесперспективной, а потому ошибочной».

В меморандуме канцлеру Сект истолковал эти слова как доказательство того, что Брокдорф-Ранцау считал Рапалльский договор «политической ошибкой» и говорил, что это само по себе делает его «непригодным для должности германского представителя в Москве». На самом деле это было совершенно несправедливо по отношению к бывшему министру иностранных дел. Брокдорф – как говорит нам его близкий соратник Хильгер – с готовностью признал, что Рапалло был блестящим ходом{1324}. Однако он был убежден, что для Германии было бы ошибкой возлагать все свои надежды на российскую карту, поскольку это сделало бы Германию полностью зависимой от своего, в сущности, ненадежного восточного соседа, одновременно запугав Великобританию и Францию и превратив их в единый фронт против Германии. Даже в военной области он не был убежден, что Германия могла бы выиграть от секретных соглашений с Советским Союзом столько же, сколько она могла бы получить, используя уже очевидные разногласия между державами Антанты. По существу, хотя в письме это прямо не указано, Брокдорф приводил доводы в пользу той политики осторожного подхода, которую впоследствии успешно практиковал Штреземан, – политики балансирования между Востоком и Западом и получения преимуществ от обоих.

Однако Сект такую политику пренебрежительно отвергал. Германия, говорил он, должна проводить политику действия, ибо, если она будет стоять на месте, она потеряет самую суть своей государственности. Политика действия обязательно означает антифранцузскую политику, а поскольку Польша является форпостом Франции в Восточной Европе, антипольскую политику. «Германия сегодня определенно не в состоянии противостоять Франции. Наша политика должна заключаться в том, чтобы подготовить средства для этого в будущем». Военное сотрудничество с Россией – лучший способ ускорения этой подготовки, и возможным такое сотрудничество становится благодаря способности Германии удовлетворить технические нужды России, а также взаимной антипатии двух держав к Польше – государству, которое «должно исчезнуть и исчезнет по своей внутренней слабости и благодаря России – с нашей помощью». Учитывая, что уничтожение Польши может произойти не сразу, самого существования русско-германской дружбы и подозрения, что существует также русско-германское военное соглашение, будет достаточно, чтобы удержать поляков от участия во французской санкционной войне против Германии. Кроме того, о западных державах нужды беспокоиться нет, поскольку их раскол настолько силен, что они не вмешаются в отношения Германии с Советским Союзом. Поэтому полным ходом вперед с восточной ориентацией!

Сделав эти замечания в защиту исключительно восточного подхода в политике и радостно признав, что конечной целью является война{1325}, Сект в заключение потребовал, чтобы руководство этой политикой было в руках военных, а не московского посольства и министерства иностранных

дел. Довольно неискренне он утверждал, что это избавит правительство от затруднений в случае, если станут известны такие вещи, как подробности тайного перевооружения. Однако настоящая причина названа в самом конце меморандума. Сект писал: «Немецкий народ с его социалистическим большинством выступит против политики действия, которая вынуждена считаться с возможностью войны. Необходимо признать, что дух, овевавший мирную делегацию в Версале, еще не выветрился, а глупый призыв „Хватит войны! находит широкий отклик… Действительно, среди немецкого народа существует широко распространенная и понятная потребность в мире. При рассмотрении плюсов и минусов войны самые ясные головы будут у военных, но проводить политику – значит взять на себя роль вождя. Немецкий народ, несмотря ни на что, пойдет за вождем в борьбе за свое существование. Наша задача – подготовиться к этой борьбе, потому что нам ее не избежать»{1326}.

Написано удивительно откровенно, если учесть, что это предназначалось главному гражданскому чиновнику Германии. Если это что-то означает, так это решительную просьбу о том, чтобы направление российской политики и окончательное решение о войне, которую эта политика должна вызвать, были переданы в руки армии. Даже для правительства Вирта это было слишком. Несмотря на категорический тон pro memoria Секта и его дополнительные попытки дискредитировать Брокдорфа-Ранцау{1327}, бывшего министра иностранных дел направили послом в Москву и наделили мандатом, намного превосходящим мандат обычного посла, поскольку тот был уполномочен докладывать непосредственно президенту и освобожден от любого подчинения министерству иностранных дел или другим ведомствам.

Это означало поражение Секта, и он был возмущен этим{1328}. Несмотря на то что сам Брокдорф сразу после назначения в Москву отказался от своих прежних оговорок и стал страстным сторонником восточной ориентации, командующий армией никогда не отказывался от убеждения, что русская политика должна быть исключительно армейским заповедником. Более того, он продолжал в этом смысле действовать, в результате чего между военными представительствами в Советском Союзе и другими ветвями исполнительной власти отсутствовала эффективная связь, а правительство зачастую имело лишь самые поверхностные сведения о деятельности военных и взятых ими обязательствах. Это стало источником беспокойства даже для тех членов правительства, которые были настроены к русским дружественно. Брокдорф, например, считал, что энтузиазм Секта по поводу связей с Россией заставлял того платить непомерные цены за получаемые Германией от Советского Союза военные материалы, а – в особенности после визита в 1923 году в Москву генерала Хассе, когда начальник войскового управления открыто говорил о великой освободительной войне, которая должна начаться через три – пять лет, – он заподозрил, что военные могут давать русским обязательства, о которых правительство не проинформировано{1329}.

Последнее подозрение могло быть необоснованным. Тем не менее нельзя сказать, что, хотя работа Секта по установлению связи с Россией принесла Германии ощутимые военные и политические преимущества в 1922–1923 годах, командующий армией был склонен все больше переоценивать связи с Советским Союзом, а в силу этого не увидел возможностей активной германской политики на других фронтах. Было бы трудно отрицать, например, что локарнская политика Густава Штреземана принесла Германии столько же военных и политических преимуществ, сколько и политика Секта на Востоке, и притом без отказа от связи, установленной в Рапалло. Тем не менее Сект вел ожесточенную кампанию против политики Штреземана, кампанию, значительно увеличившую трудности, которые пришлось преодолевать министру иностранных дел, и способную даже похоронить усилия Штреземана, если бы в решающий момент и Гинденбург, и Гесслер не бросили свое влияние на чашу весов, склонив ее в пользу министра иностранных дел{1330}. Позиция Секта во время борьбы за Рейнский пакт и вопрос о членстве Германии в Лиге пробудили опасения в сердцах многих, восхищавшихся его работой по строительству армии, однако при этом вспоминавших о результатах армейского диктата в вопросах внешней политики в годы войны{1331}.

Армия и внутренняя политика, 1923-1928

Между тем влияние Секта во внутренней политике также стало источником беспокойства сторонников республиканского режима. Для объяснения этого факта необходимо кратко упомянуть о роли Секта в серии кризисов, которые начались с французского вторжения в Рур в январе 1923 года.

В течение двенадцати месяцев, последовавших за этим событием, Германия пережила самую разрушительную в современной истории инфляцию, возрождение коммунистической агитации в опасных масштабах, серьезные сепаратистские движения в Рейнской области и Баварии и первую попытку захвата власти национал-социалистической партией Адольфа Гитлера. По мере нарастания хаоса правительству, лишенному других сил для поддержания внутреннего порядка, пришлось обратиться к армии, а в сентябре было объявлено чрезвычайное положение, и Отто Гесслер получил все полномочия для восстановления порядка в рейхе. В целом надо признать, что армия свой долг исполняла, но были моменты, когда уверенности в этом не было. Уже упоминалась попытка путча вспомогательных войск рейхсвера в Кюстрине, и не следует также забывать, что истинная опасность ситуации в Баварии в период с сентября по ноябрь возникла из-за того, что командующий баварским рейхсвером генерал фон Лоссов сотрудничал с сепаратистским движением генерального комиссара Риттера фон Кара{1332}. Только когда Адольф Гитлер попытался бросить Кара и его соратников в крестовый поход против Берлина, Лоссов переметнулся на другую сторону и мобилизовал силы, которые 9 ноября 1923 года расстреляли сторонников Гитлера в Фельдхернхалле{1333}.

Более того, во время волнений 1923 года и поведение самого Секта было достаточно двусмысленным, чтобы вызвать подозрения относительно его амбиций и конечных целей. В период чрезвычайного положения он не проявлял ни малейшего колебания, когда дело доходило до усмирения левых беспорядков, показательный пример – свержение правительства Цейгнера в Саксонии – правительства, которому грозила опасность подпасть под влияние коммунистов{1334}. С другой стороны, он проявил гораздо меньшую решимость в энергичном взятии под контроль ситуации в Баварии. Это правда, что положение в Баварии было очень деликатным и Секту во что бы то ни стало хотелось избежать ситуации, в которой рейхсверу пришлось бы стрелять по рейхсверу{1335}. Однако некоторые из его действий носили такой характер, что придали обоснованность подозрениям тех, кто позже критиковал его за то, что он страховался от всех возможных случайностей. В марте 1923 года он всеми силами старался добиться личной беседы с Адольфом Гитлером – шаг, несомненно, более необычный, чем кажется его биографу{1336}. Некоторое время спустя он поселил в Мюнхене жену, где она руководила своего рода политическим салоном, который посещали политики резко антиреспубликанских взглядов{1337}. После того как Риттер фон Кар фактически разорвал отношения с берлинским правительством и приказал баварскому рейхсверу принести особую присягу на верность правительству в Мюнхене, Сект 4 ноября издал приказ, призывающий всех офицеров и солдат подчиняться вышестоящим командирам, но в приказе не упоминалось о верности Веймарской конституции{1338}. Более того, в частном письме Кару на следующий день Сект, умоляя баварского лидера воздержаться от вмешательства в военные дела, подчеркивал свои усилия сделать рейхсвер «опорой власти не того или иного правительства, а рейха» и открыто выражал веру в эффективность «национального мышления», свое неприятие социал-демократии, антипатию к конституции и твердое ожидание ее скорого изменения – хотя, как он надеялся, без гражданской войны{1339}.

Дело в том, что Сект все кризисные месяцы всерьез рассматривал возможность взять власть в свои руки либо путем военной диктатуры, либо в форме канцлерства Секта, либо, попеременно, директората из трех человек, в котором он будет главной фигурой. В связи с третьей из этих возможностей он, вероятно, считал Лоссова своим коллегой{1340}, хотя, видимо, предпочитал Видфельдта, посла в Вашингтоне, и промышленника Мину и фактически вел переговоры с ними обоими в начале ноября{1341}. Среди его бумаг есть шестнадцатистраничный проект программы, которая, видимо, должна была проводиться в жизнь любым из сформированных им правительств, – программа, среди прочего, предусматривавшая усиление исполнительной власти, ограничение полномочий рейхстага созданием новой палаты сословий для его уравновешивания{1342}, замену профсоюзов профессиональными палатами (Berufskammern) и другие меры, явно не рассчитанные на то, чтобы вызвать энтузиазм у демократов{1343}.

Вполне возможно, что Сект готовился сделать свою заявку на власть как раз в тот момент, когда Адольф Гитлер решил сделать свою. 3 ноября на аудиенции у Эберта, состоявшейся в присутствии Гесслера и Отто Мейснера, Сект сказал президенту, что настало время для «примирения с правыми», чтобы войска не оказались между двух огней, и, когда Эберт резко отверг это предложение, сказал, что со Штреземаном в качестве канцлера в любом случае продолжать невозможно. Эберт хладнокровно посоветовал ему рассказать об этом Штреземану и позвонил канцлеру, чтобы сообщить ему, что Сект и Гесслер хотят ему что-то сказать. Позже в кабинете Штреземана Сект сказал: «Господин рейхсканцлер, под вашим началом невозможно вести бой. У вас нет доверия войск». Штреземан спросил, претендует ли Сект на то, чтобы выступать от имени рейхсвера, и тут поспешно вмешался Гесслер, сказав, что это может только он. Сект промолчал, и разговор на этом закончился{1344}.

Канцлер не поддался давлению военных, и этот факт, а также события 8–9 ноября в Мюнхене вырвали инициативу из рук Секта. Как только гитлеровский coup de main (путч) потерпел неудачу, перспективы любого диктаторского режима стали гораздо менее благоприятными. Таким образом, хотя на экстренном заседании кабинета министров в полночь 8 ноября Сект был наделен всеми полномочиями, к вечеру следующего дня этот дар уже начал терять свое значение. Десять дней спустя Сект писал сестре, что власть пришла к нему слишком поздно, что «завистники», «соперники в борьбе за власть», весь кабинет и все партии в рейхстаге теперь разбавляют предоставленные ему чрезвычайные полномочия и, как бы там ни было, западные державы не позволят ему их сохранить. «И все же, – с горечью писал он, – я не вижу другого пути к свободе (in Freie), кроме какой-нибудь диктатуры»{1345}. Но даже запоздалое падение кабинета Штреземана 23 ноября не вызвало теперь поддержки директората Секта или чего-либо в этом роде{1346}, и в феврале Сект неохотно передал исполнительную власть гражданским властям.

Прохождение кризисного 1923 года ознаменовало начало падения личного авторитета Секта в рейхе. Своими действиями во второй половине того же года он оттолкнул некоторых бывших друзей и сторонников. Разоблачение его личных амбиций встревожило Густава Штреземана и других партийных лидеров, а с другой стороны, его неспособность действовать решительно в то время, когда он мог бы стать диктатором, разозлила антиреспубликанцев, таких как Генрих Класс, и убедила их возлагать надежды на более решительных лидеров, таких как Гитлер. Кюстринский путч и другие действия Черного рейхсвера укрепили убежденность левых партий в том, что Сект, по сути, представлял угрозу веймарскому режиму. Наконец, непродуманный жест начальника армейского командования в период его чрезвычайной власти, вероятно, вызвал опасения и у многих людей умеренных взглядов. В январе 1924 года, когда профессор Людвиг Квидде, опытный лидер немецкого пацифизма, написал Секту, выражая обеспокоенность по поводу слухов о тайном перевооружении, генерал ответил оскорбительным и развязным по тону письмом, которое вскоре после этого появилось в прессе. Обвинив Квидде в том, что он является представителем «международного пацифизма» и выступает за выполнение Версальского договора «в интересах французов», Сект писал: «Между прочим, хочу обратить ваше внимание на то, что, в случае публичного обсуждения вопросов, затронутых в вашем письме, я должен буду немедленно начать действовать против вас на основании чрезвычайных полномочий и независимо от того, будет ли возбуждено дело о государственной измене»{1347}.

Это письмо, адресованное человеку с известной честностью и международной репутацией, дало удручающее представление о том, что может означать для Германии «режим Секта».

Можно с уверенностью сказать, что сомнения и подозрения, возникшие в 1923 году, сыграли свою роль в сдерживании желания Секта сменить Эберта на посту рейхспрезидента. Сект выстраивал тщательно продуманные планы своего возведения на пост президента. Его кандидатуру должен был внести Курт фон Шлейхер, и кампания должна была быть рассчитана таким образом, чтобы не допустить слишком раннего вовлечения Секта в интриги сторон. Лишь зимой 1925/26 года предполагалось начать переговоры с центристскими партиями, и только после гарантии их поддержки развертывалась кампания за народную поддержку{1348}. Однако эти планы безнадежно разрушила внезапная смерть Эберта в феврале 1925 года, и, к разочарованию Секта, его имя почти не фигурировало в последующей президентской гонке. После первых безрезультатных выборов правые и центристские партии обратились не к командующему рейхсвером, а к верховному главнокомандующему 1917–1918 годов, и во втором туре голосования был избран Гинденбург.

Это событие неизбежно ознаменовало уменьшение личной власти Секта, поскольку рейхсвер, естественно, проявлял к своему бывшему командиру определенную степень лояльности, никогда не проявляемую к Эберту, а вместе с тем свои полномочия, предоставляемые ему должностью в военной сфере, фельдмаршал отстаивал энергичнее предшественника{1349}. И тем самым была ограничена не только власть Секта в армии, но и его политическое влияние, и некоторые намеки на это вскрылись в его неспособности заблокировать локарнскую политику Штреземана позже в том же году.

Ослабление ранее неприступных позиций Секта оценили не сразу. В декабре 1925 года его заядлый критик Бертольд Якоб еще мог написать: «Единственная реальная власть в Германии – это Сект. Осадное положение или нет!»{1350}, а в следующем месяце статья «Старого солдата» в «Вельтбюне» предсказывала: «Что бы ни случилось, командующий армией не уйдет в отставку молча и с покорно опущенной головой. Эпоха Гесслера – Секта может завершиться только в грохоте грома и сверкании молнии»{1351}.

Правда, перед тем как Сект покинул центр сцены, вспыхнули фейерверки, но они лишь осветили перемены в его судьбе. В октябре 1926 года в прессе стало известно, что старшему сыну бывшего кронпринца разрешили участвовать в осенних маневрах 9-го пехотного полка, и впоследствии выяснилось, что санкцию дал Сект, даже не попытавшись проконсультироваться с министром рейхсвера{1352}. В течение пяти дней после первой утечки информации Гесслер при поддержке кабинета министров попросил Секта уйти в отставку, и – несмотря на некоторые отчаянные попытки адъютантов и помощников Секта хвататься за соломинку{1353} и просьбы о поддержке к рейхспрезиденту – Сект не мог ничего поделать, кроме как подчиниться.

Падение Секта в 1926 году трактовалось и как заговор Шлейхера, которого один писатель назвал «настоящим отцом Йозефом из имперского министерства обороны»{1354}, и как запоздалое проявление независимости Гесслера и накопившегося негодования Штреземана{1355}, а сам Сект, кажется, считал, что в назначенном ему наказании в значительной степени повинна ревность Гинденбурга{1356}.

Тем не менее ясно, что виновником своего падения был сам глава армейского командования. Трудно представить себе поступок более безответственный, чем санкционирование присутствия принца на маневрах, или же поступок, способный причинить больший вред. Это произошло вслед за переговорами в Туари между Штреземаном и Брианом, в ходе которых министр иностранных дел Германии добивался ускорения вывода западными державами войск из Рейнской области и настаивал на роспуске Межсоюзнической контрольной комиссии. В Туари Бриан критически высказался о продолжающих поступать доказательствах незаконного перевооружения в Германии и скептически отнесся к способности правительства Германии держать вооруженные силы под контролем. «Присматривайте за рейхсвером, – сказал он Штреземану. – У меня такое ощущение, что рейхсвер занимается всякими вещами, о которых вы не имеете ни малейшего представления. Я не воспринимаю это слишком трагично. Военные везде одинаковы. Но из-за этого не должна страдать наша политика»{1357}. Поведение Секта могло только усилить сомнения французов, и, если бы генерала не заставили заплатить за свою неосмотрительность должностью, стало бы ясно, что политика Штреземана безнадежно скомпрометирована. Учитывая то, что поставлено на карту, альтернативы требованию отставки Секта не было, и это оценили все члены правительства, включая Гесслера.

В республиканских кругах падение Секта было встречено с энтузиазмом. В разгар кризиса «Форвертс» писала, что на карту поставлены важные принципы и что «это не просто вопрос о том, будет ли в Германии преобладающим фактором парламент или армия, речь идет о демократии или милитаризме»{1358}. Когда Сект ушел, считалось, что одержана первая значительная победа над милитаризмом и теперь ее необходимо довести до конца систематическими атаками на саму военную систему, тайную политику и опасные связи армии, недемократичную систему отбора и продвижения по службе, а также человека, допустившего эти злоупотребления в армии, Отто Гесслера. Атаки на эти цели действительно предпринимались, однако, несмотря на энергию, с которой они проводились, они далеко не достигли полного успеха.

Насколько далеко они его не достигли, можно показать, кратко упомянув о двух инцидентах. Первый произошел в декабре 1926 года в результате разоблачения газетой «Манчестер гардиан» секретного сотрудничества немецкой и Красной армий, которое продолжалось с 1922 года. Разоблачение получило немедленный резонанс в немецком рейхстаге, где 16 декабря Филипп Шейдеман от Социал-демократической партии заявил, что рейхсвер, далекий от того, чтобы быть надежным инструментом государственной политики, стал независимым политическим фактором, который «следует своим собственным законам и проводит свою собственную политику». В страстной речи, часто прерываемой криками «государственная измена!» с правых скамеек и улюлюканьем коммунистов, Шейдеман вышел за рамки разоблачений «Гардиан», обнажив тревожащие подробности тайных мероприятий в России, а кроме того, атаковал армию за участие в подозрительных финансовых махинациях на международном рынке и за продолжающиеся контакты с незаконными вооруженными формированиями в Германии. В заключение он выдвинул целый ряд требований: немедленное увольнение Отто Гесслера, решительный разрыв всех связей между рейхсвером и нелегальными формированиями, строгий учет всех находящихся в распоряжении армии средств, их детализация в очередном бюджете и гражданский контроль за расходами армии в будущем, полный список всех бывших офицеров, работавших в имперском министерстве обороны в любом качестве, прекращение политики незаконного перевооружения, которую он назвал бесполезной в военном отношении и губительной с политической точки зрения, и отмена всех военных договоренностей с Советским Союзом{1359}.

Эта речь вызвала дискуссию, в которой, помимо этих требований, социал-демократы также призвали принять меры по предложению, которое некоторое время пылилось в шкафах комитетов. Это была так называемая резолюция Лёбе, призывавшая к отмене существующего метода отбора офицеров и созданию политической комиссии, которая отныне будет отбирать кандидатов в офицеры{1360}. Таким образом, на мгновение показалось, что практически каждый аспект армии Секта – ее зарубежные связи, ее финансовая свобода, ее администрация и ее политика отбора – может быть реформирован взбудораженным рейхстагом.

Тем не менее, как заметил один журнал, даже социал-демократы, казалось, были смущены речью Шейдемана и задеты обвинением в том, что абсолютно непатриотично с их стороны поднимать вопрос об армии{1361}. Дебаты 16 декабря действительно привели на следующий день к падению второго правительства Маркса, но во время последовавшего за этим затяжного кризиса кабинета партии, включая центр (который продемонстрировал некоторую склонность поддержать резолюцию Лёбе), и сами социалисты, как ни странно, не желали настаивать на поднятых Шейдеманом вопросах и с облегчением погрузились в обсуждение тщательно продуманных маневров, всегда сопровождавших формирование нового правительства. Над русскими связями рейхсвера снова была опущена завеса молчания, и – как бы показывая, что этот злополучный эпизод исчерпан, – в январе 1927 года, когда газета «Мюнхен пост» опубликовала имена офицеров рейхсвера, находящихся на временной службе в Советском Союзе, ее редактор был обвинен в государственной измене{1362}.

Достигнута оказалась только одна из целей, к которым стремились Шейдеман и Лёбе, да и то лишь по прошествии еще целого года. В феврале 1928 года Отто Гесслер был наконец вынужден уйти в отставку, когда выяснилось, что армейские администраторы, пытаясь увеличить фонды рейхсвера и таким образом обрести определенную свободу от бюджетных ограничений, активно спекулировали акциями кинокомпании под названием «Феб», которая затем с треском прогорела.

Разоблачение этого грязного дела оживило агитацию за коренную реформу армии. 20 января 1928 года Карл Северинг напомнил рейхстагу, что во время Первой мировой войны армия диктовала внешнюю и внутреннюю политику Германии и что немецкий народ по-прежнему расплачивается за катастрофические результаты военного господства. Теперь, заявил Северинг, армия, похоже, намерена вернуть себе власть военного времени. Она обрела «свою внешнюю политику, свою внутреннюю политику и, мне кажется, начинает обретать и свою финансовую и экономическую политику». Конечно, утверждал он, пришло время провести основательные реформы, чтобы исправить эти тенденции{1363}.

Однако и здесь требования коренной реформы были забыты почти сразу же после того, как они были сформулированы. Правда, в ходе дебатов о военном бюджете в марте 1928 года система отбора рейхсвера вновь подверглась резкой критике, а необходимость создания «демократической» армии под гражданским контролем была подчеркнута несколькими депутатами-социалистами{1364}. Но даже социалисты, видимо, не находили ничего достойного возражений в том, что Гесслера в имперском министерстве обороны сменил бывший генерал Вильгельм Грёнер, – хотя это вряд ли согласовывалось с принципом власти гражданских. Кроме того, было слишком очевидно, что к этому времени у всех сторон имелись более интересные предметы для размышлений, чем армейская реформа. Третье правительство Маркса разваливалось, и на май были назначены новые выборы. За этими выборами должно было последовать формирование так называемого правительства Большой коалиции, в котором должны были участвовать социалисты, Немецкая народная партия (Deutsche Volkspartei), Баварская народная партия (Bayerische Volkspartei), демократы и Центр – сочетание, в котором ради единства по другим вопросам приходилось молчаливо согласиться оставить армию в покое.

А это, разумеется, означало, что, несмотря на понесенные Сектом и Гесслером личные поражения, армия оставалась тем, чем они ее сделали, – чрезвычайно эффективным военным инструментом, оправдавшим претензии на ведение своих внутренних дел без вмешательства гражданских и продолжавшей действовать, сохраняя верность не тогдашнему правительству и даже не республике{1365}, а тому постоянному государству, чистейшим представителем которого, по мнению ее вождей, она являлась.

XI. Армия в политике: Грёнер и Шлейхер, 1928-1933

После событий последних дней я все еще вполне счастлив, что в лице нацистов, – правда, друзей неудобных и требующих предельно осторожного отношения, – существует противовес. Если бы их не было, их следовало бы придумать.

Курт фон Шлейхер в марте 1932 года

Так, в сетях своих же

Запутавшись, могу я, лишь насильем

Их разорвав, себя освободить.

«Смерть Валленштейна» (перевод К. К Павловой)

Пять лет, последовавшие за введением в 1924 году плана Дауэса, были для Германии годами благоприятными и отмеченными экономическим процветанием и растущей политической стабильностью. Однако надежды на то, что успехи этого короткого периода могут привести к консолидации Веймарской республики, развеяли последствия биржевого краха в Соединенных Штатах в конце 1929 года. В последующие месяцы на Германию вновь обрушились все беды, поразившие страну в 1923 году, причем в более опасных формах. Политический экстремизм рос прямо пропорционально экономической нищете, и теперь республике, с одной стороны, угрожала возродившаяся коммунистическая партия, а с другой – пользующееся массовой поддержкой в общенациональном масштабе национал-социалистическое движение. Перед лицом этой левой и правой угрозы умеренные партии не проявили способности к сотрудничеству. Так называемая Большая коалиция 1928 года к концу 1929 года полностью распалась, и последующий период был отмечен прискорбным зрелищем внутренней междоусобицы и банкротства парламентаризма. В начале 1930-х годов под двойным давлением экономических и политических проблем рейх, казалось, был на грани распада или полного краха.

Невозможно было ожидать, что германская армия останется равнодушной к этой опасности, поскольку ее руководители привыкли считать себя защитниками рейха и наиболее квалифицированными толкователями его жизненных интересов. Потому в длинной череде кризисов 1930–1932 годов военные играли важную роль. Действительно, в истории Германии нет периода, когда представители армии чаще и непосредственнее вмешивались во внутреннюю политику страны, однако следует добавить, что нет и периода, в котором результаты этого вмешательства были бы плачевнее. Желая покончить с политической ситуацией, грозившей выродиться в полную анархию, военные верхи опрометчиво взяли на себя задачи политических переговоров и партийного манипулирования, для которых у них недоставало умения. Вначале они оправдывали эту деятельность тем, что нужно было предотвратить победу экстремистских партий, но, когда их усилия оказались безуспешными, они с возрастающим одобрением смотрели на одну из этих партий и, в конце концов, согласились с ее приходом к власти. Несомненно, было много причин для возведения Адольфа Гитлера на пост канцлера в январе 1933 года, но в конечном счете это событие доказало справедливость максимы «exercitus facit imperatorem» (императора делает армия){1366}.

В наши намерения не входит подробно излагать сложную политическую историю Германии тех лет. Для прояснения ответственности армии за приход Гитлера к власти будет достаточно упомянуть два аспекта: во-первых, энергичную борьбу, ведшуюся министром рейхсвера с 1928 по 1932 год Вильгельмом Тренером против национал-социализма, и его отторжение армией именно тогда, когда его политика могла увенчаться успехом, а во-вторых, деятельность Курта фон Шлейхера по созданию кабинета в роковом 1932 году.

Вильгельм Грёнер, правительство Брюнинга и подъем национал-социализма

Вильгельм Грёнер{1367} уволился с действительной военной службы в конце 1919 года и в те годы, когда Ханс фон Сект реорганизовал рейхсвер, к армейским делам прямого отношения не имел. Между 1920 и 1923 годами он служил стране в качестве имперского министра путей сообщения (Reichs-verkehrsminister) – должность, для которой он был в высшей степени подготовлен военной службой в качестве командующего военно-полевыми железными дорогами, и на этом посту он активно способствовал объединению немецкой железнодорожной системы{1368}. После падения осенью 1923 года правительства Куно он вернулся к частной жизни и посвящал досуг написанию ряда критических работ о Марнской кампании 1914 года. Из этой отставки его внезапно призвали обратно в 1928 году, когда скандал с «Фебом» вынудил уйти Отто Гесслера.

Назначение Грёнера в имперское министерство обороны (Reichswehrministerium/ было обусловлено двумя факторами: желанием рейхспрезидента иметь в качестве преемника Гесслера профессионального военного и явным изменением политического климата в Германии в 1928 году. Президент Гинденбург считал рейхсвер своим особым заповедником, он обладал гораздо большей прямой властью над ним, чем его предшественник{1369}, и он не любил гражданских лиц, вмешивающихся в военные дела. В том, что он будет настаивать, чтобы место Гесслера занял военный, никто не сомневался. Однако его военные советники понимали, что при выборе нового министра придется руководствоваться и общеполитическими соображениями. В первые месяцы 1928 года стало очевидно, что близится серьезный сдвиг в политической жизни Германии и что длительное отчуждение социал-демократической партии от власти подходит к концу. Дебаты в рейхстаге в январе показали, что существующая правительственная коалиция пребывает в процессе распада, в ближайшее время ожидались{1370} общенациональные выборы, и все допускали, что социал-демократы добьются значительных успехов и будут доминировать в следующем правительстве.

В этих условиях требовалось назначить министра рейхсвера, приемлемого для социал-демократов. Это было тем более важно ввиду текущих планов вооружения рейхсвера. Военные верхи намеревались получить согласие рейхстага на постройку ряда новых тяжелых броненосных крейсеров, которые дали бы Германии господство на Балтике и таким образом значительно усилили бы ее оборону против Польши{1371}. Можно было ожидать яростного противодействия такой программе со стороны социал-демократической партии, и министру рейхсвера, не вызывавшему уважения в социалистических кругах, на большой успех в продвижении необходимого строительства надеяться не приходилось.

Поэтому должностные лица рейхсвера, обсуждавшие назначение с Гинденбургом, настаивали на выборе Грёнера как человека, чей военный послужной список подходил для этого поста и кто – в силу своей репутации «демократического генерала» – был для социалистов наименее неприятен. Расчет оказался верным. Грёнера назначили в конце января. Шесть месяцев спустя, в результате победы социалистов на общенациональных выборах, правительство Маркса было отправлено в отставку и Герман Мюллер сформировал новую коалицию. Однако никаких попыток оспорить назначение Грёнера предпринято не было, и он остался в новом министерстве{1372}.

Принимая во внимание обусловившие его назначение обстоятельства, новый министр рейхсвера, вероятно, сделал ошибку, предположив, что у него больше личного авторитета в рейхсвере, нежели наличествовало в реальности. Он, конечно, знал, что есть представители офицерской касты, которые до сих пор возмущались проводимой в 1918 и 1919 годах политикой, и в некоторых кругах его считали «ноябрьским преступником». Но он склонен преуменьшать этот фактор из-за своей уверенности в умении работать с армейскими верхами. Они были, как радостно объявил он, «его друзьями, его старыми товарищами, его коллегами». Более того, все эти люди в 1918 и 1919 годах без колебаний исполняли его приказы. Гинденбург, его бывший начальник в Спа, теперь был президентом республики и главнокомандующим рейхсвера, и Грёнер с уверенностью ожидал, что старый маршал последует его совету в политических делах, касающихся вооруженных сил, как он поступал прежде. Тот факт, что в 1918 и 1919 годах Грёнер взял на себя ответственность за решения, которые должен был принять сам Гинденбург, видимо, укрепил нового министра рейхсвера в этом довольно неразумном заключении. Как-то раз он сказал Генриху Брюнингу, что он был убежден, что «Гинденбург всегда, в конечном счете, последует его совету, поскольку, чтобы защитить славу Гинденбурга, он в интересах страны пожертвовал своей безупречной репутацией»{1373}. Что же касается других руководителей рейхсвера, то, казалось, не было никаких сомнений в том, что они подчинятся его политическим решениям. Преемник Секта на посту командующего сухопутными войсками Хейе работал в штабе Грёнера в Спа{1374}, Хаммерштейн, сменивший Хейе в 1930 году, также был младше его по служебной лестнице, и ни один из этих офицеров не имел собственных политических убеждений{1375}. Наконец, самый влиятельный политик среди генералов, генерал Курт фон Шлейхер, был одним из самых близких личных друзей Грёнера еще до мировой войны, и новый рейхсминистр обороны действительно считал его своим «приемным сыном». Грёнер был высокого мнения о политическом уме Шлейхера и, едва заняв пост, назначил Шлейхера главой недавно созданного в Минобороны «ведомства министра» (Ministeramt) – органа политической связи между вооруженными силами, с одной стороны, и имперским министерствам и политическими партиями – с другой{1376}. В этом положении Шлейхер, как грёнеровский «кардинал в политике»,{1377} вскоре сделался для нового имперского министра обороны незаменимым, тем не менее всегда казалась бесспорной уверенность последнего, что Шлейхер всегда признает его итоговое превосходство в политических вопросах{1378}.

Эта уверенность, что рейхсвер и его командующие будут следовать его политическому руководству, натолкнулась на противодействие не сразу. Лишь после обращения Грёнера к проблеме национал-социализма у него возникли основания усомниться в прежнем оптимизме.

В первые два года пребывания в должности Грёнер, похоже, гитлеровским движением не интересовался. Функции имперского министерства обороны, охватывающие как армейские, так и военно-морские дела, оставляли ему мало времени для размышлений о партии, все еще казавшейся второстепенной. Более того, его главной задачей в этот период было обеспечение выделения финансирования для завершения строительства «тяжелого крейсера А», первого из так называемых «карманных линкоров». По этому вопросу противодействие социалистов расходам на вооружение вызвало в кабинете министров два серьезных кризиса и побудило Грёнера в ноябре 1928 года пригрозить уходом в отставку, если программа будет отложена, и только в середине 1929 года строительство корабля – будущего «Дойчланда» – одобрили окончательно{1379}.

Однако к тому времени перед Германией встали более серьезные проблемы. В течение 1929 года солидарность кабинета Мюллера, никогда не отличавшаяся особой крепостью, постепенно снижалась, а смерть Штреземана в октябре еще больше ослабила связывавшие правительственных партнеров узы. Поскольку социал-демократы и Народная партия предавались взаимным обвинениям, кабинет был не в состоянии взять на себя руководство страной, страдавшей от крайне тяжелой экономической депрессии. По мере роста безработицы антиреспубликанские движения обрели тысячи новых сторонников. Коммунисты становились все активнее в общенациональном масштабе, а на выборах в Бадене и Саксонии национал-социалисты продемонстрировали, что они быстро становятся влиятельной политической силой. Между тем ожесточение, с которым правые партии вели свою кампанию против плана Юнга, вскрыло новую и безобразную ноту в немецкой политике.

В конце 1929 года имперскому министру обороны казалось, что Германия возвращается к хаосу 1918 года. В этих обстоятельствах он чувствовал себя обязанным предупредить рейхсвер, что он должен быть готов предотвратить полный распад национального единства.

В январе 1930 года он издал общий приказ по армии, приказ, который интересен не только тем, что обобщает концепцию Грёнера о роли армии в государстве, но также и как его первая открытая атака на национал-социализм.

После упоминания быстрого роста и очевидных революционных намерений как коммунистов, так и нацистов в приказе прямо сказано: «[Нацисты] отличаются от коммунистов только национальной базой, на которой они стоят». Жаждущие власти, «именно поэтому они добиваются симпатий вооруженных сил. Дабы использовать их в политических целях своей партии, они пытаются ослепить нас… [идеей о том, что] только национал-социалисты – истинные представители национальной идеи». Но, говорилось в приказе далее, разрушение существующей политической системы либо коммунистами, либо нацистами было бы катастрофой, поскольку повлекло бы за собой гражданскую войну, «катастрофу для государства и экономики». Ответственность за ее предотвращение лежит на рейхсвере.

«Священная задача вооруженных сил – не допустить, чтобы раскол между классами и партиями когда-либо перерос в самоубийственную гражданскую войну. Во все времена бедствий в истории народа есть одна непоколебимая скала в бушующем море: государственная идея. Вооруженные силы – это ее необходимое и наиболее четкое выражение. У армии нет иных интересов и иных задач, кроме служения государству. В этом заключается гордость солдата и лучшие традиции прошлого… [Вооруженные силы] предадут свою сущность и уничтожат сами себя, если погрузятся в партийный конфликт и сам станут партией. Служить государству – держась как можно дальше от всякой партийной политики, спасти и сохранить страну от ужасного внешнего давления и безумных внутренних распрей – наша единственная цель»{1380}.

Объединение в подобном приказе национал-социализма с коммунизмом – интересная иллюстрация того, как Грёнер отождествлял нынешнюю ситуацию с кризисом 1918 года, когда армию задействовали для борьбы с большевизмом. Его взгляды четко выразил один из его помощников в беседе с британским военным атташе в мае 1930 года. «Беда коричневорубашечников, – сказал этот офицер, – состоит в том, что их принципы и теории абсолютно разрушительны… Они хотят разрушить нынешнюю структуру государства, но у них нет конструктивной программы ее замены, кроме формы диктатуры бешеного пса. Поэтому их движение, в конечном счете, гораздо больше похоже на большевизм, чем на фашизм»{1381}.

Вместе с тем Грёнер ясно осознавал, что в нынешнем состоянии Германии национал-социализм представляет собой гораздо более опасную силу, чем коммунизм. Не было никаких сомнений в том, что от коммунистов армия защитит государство всегда. Однако в прошлом, в 1920 и 1923 годах, были моменты, когда армия проявляла нежелание противостоять устремлениям групп, претендовавших на представительство «национальной идеи». И в 1930 году Грёнер опасался, что, если лидеры рейхсвера не займут решительной позиции против национал-социализма, большая часть офицерского корпуса может отступить от своей верности тому, что он называл «государственной идеей». В речи марта 1929 года Адольф Гитлер уже заявил об ответственности армии не перед «ленивым и разложившимся государством», а перед жаждущим избавления от парламентаризма и «демократического марксизма» немецким народом{1382}, и с тех пор такие национал-социалистические печатные органы, как «Фёлькишер беобахтер» и «Дойчер вергайст», открыто призывали рейхсвер отказаться от присяги республике и объединиться с движением, которое даст Германии порядок, стабильность и вдобавок нарастит ее военную мощь. Эти доводы не остались неуслышанными, в особенности младшими армейскими офицерами.

Это достаточно ясно продемонстрировал так называемый Лейпцигский процесс, вызвавший такой ажиотаж в Германии в 1930 году. В феврале три младших офицера рейхсвера были арестованы и обвинены в распространении национал-социалистической пропаганды в армии. Хотя первоначально это дело пытались рассматривать как простое нарушение дисциплины, позиция обвиняемых вынудила, в конце концов, предать их имперскому суду в Лейпциге за государственную измену. Суд закончился тем, что указанных офицеров приговорили к восемнадцати месяцам содержания под стражей в крепости. Однако еще до вынесения судебного решения вскрылось тревожное количество свидетельств политического недовольства в гарнизонах, а еще важнее оказалось то, что Адольф Гитлер в драматическом выступлении в качестве свидетеля получил прекрасную возможность выразить глубокое почтение к армии и намерение продвигать ее интересы, как только он придет к власти{1383}.

С точки зрения Грёнера, последствия Лейпцигского процесса были так же важны, как и его результат, поскольку он обнаружил, что несколько видных отставных офицеров открыто и публично оскорбляли его за то, что он передал дело в суд. Друг Гинденбурга Ольденбург-Янушау, генерал-майор в отставке граф фон дер Гольц и сам Сект были особенно откровенны, последний – от кого можно было бы ожидать одобрения наказания за политическую агитацию в армии – обвинил Грёнера в ослаблении духа товарищества и солидарности в офицерском корпусе{1384}. Грёнер энергично защищался, указывая, что суть офицерского корпуса – его дисциплина и беспристрастность, нейтралитет в партийной борьбе, и в открытом письме Гольцу ясно дал понять, что он полон решимости отстаивать эти качества. «Не партийные программы или вытекающие из них звонкие лозунги должны определять служение рейхсвера отечеству, – писал он, – а воля рейхспрезидента и назначенных им высших руководителей»{1385}.

Однако именно позиция этих высших офицеров беспокоила Грёнера после лейпцигского дела. Он начал понимать, что хваленый политический нейтралитет, который Сект навязал рейхсверу, был опасен по своим последствиям{1386}. Когда младшие офицеры начали, подобно подсудимым в Лейпциге, критиковать руководство рейхсвера за отсутствие патриотизма, долг командиров состоял в том, чтобы скорректировать этот подход, дать им некоторое представление о политических и экономических реалиях, разъяснить усилия, предпринятые для доведения армии до ее нынешнего состояния, и вскрыть логические слабости в национал-социалистической пропаганде. Однако слишком многие командиры избегали любых политических дискуссий со своими подчиненными либо из-за отсутствия политических знаний, либо из боязни, что, если они будут защищать веймарскую систему, их сочтут «непатриотичными».

«Из этих событий мы должны сделать вывод, – писал Грёнер, – что в будущем мы должны назначать руководителями офицерского корпуса только таких людей, которые обладают мужеством выражать свои убеждения и достаточным духовным авторитетом для воспитания современной молодежи…»{1387}

Этот намек на то, что офицерский корпус должен наконец недвусмысленно выказать преданность веймарской системе, в некотором смысле был отражением собственного отношения Грёнера к гражданскому правительству, пришедшему к власти в марте 1930 года, – правительству Генриха Брюнинга.

Несмотря на то что ранее Грёнер настаивал на том, что армия никогда не должна «ввязываться в партийный конфликт», ясно, что назначение Брюнинга на пост канцлера было в значительной степени результатом скрытого влияния армии на ведомство рейхсканцлера. Зимой 1929/30 года, когда пошатнулось правительство Мюллера, Грёнер сам пришел к убеждению, что дальнейшие попытки сформировать коалицию социал-демократов и партий центра бесплодны. Поэтому он был склонен рассмотреть предложение, выдвинутое своим ближайшим советником, Куртом фон Шлейхером, и закончил тем, что принял его, разрешив Шлейхеру задействовать свои политические таланты, дабы заручиться одобрением президента, а сам обязался задействовать ради достижения той же цели собственное влияние и влияние командующего сухопутными войсками.

План Шлейхера предусматривал формирование радикально новой политической комбинации, кабинета, состоящего из людей, свободных от узких представлений о партийной лояльности, правящих исключительно с точки зрения национальных интересов и опирающихся в своей власти на поддержку рейхспрезидента{1388}. Такое правительство, прибегающее всякий раз к чрезвычайным декретам, с радостью примет народ, сбитый с толку пререканиями старых партий. Грёнер и Шлейхер, конечно, понимали, что полностью игнорировать рейхстаг нельзя. Именно по этой причине они, по-видимому, с самого начала поддерживали назначение Брюнинга канцлером, поскольку Брюнинг обеспечил бы сотрудничество со своей собственной партией, Центром, в то время как его военный послужной список послужил бы ему рекомендацией президенту, а его разумные финансовые взгляды – промышленникам, контролировавшим Народную партию. Кроме того, они, кажется, рассчитали, что сильное президентское правительство понравится важным элементам Националистической партии и действительно может полностью освободить эту партию от радикального руководства Гутенберга{1389}. В конечном счете, похоже, трудности в рейхстаге их не беспокоили, если бы они возникли, новое правительство могло бы обратиться к народу.

Правительство, созданное Тренером и Шлейхером в зимние месяцы, обрело реальные очертания, когда Брюнинг в марте 1930 года вступил в должность. С самого начала Грёнер с энтузиазмом относился к новому канцлеру и был убежден, что выход из чрезвычайной ситуации в стране найден. Он чувствовал, что в Брюнинге партии, чьи разногласия так сильно ослабили национальное единство, встретили своего патрона. «Он ловко работает с партиями, скрывая свои настоящие взгляды. Его отношение в парламенте к болтунам (Quatschkopfe) не что иное, как эстетическое удовольствие. Я заключил с ним прочный союз, и, пока нас поддерживает рейхспрезидент, с парламентом мы, так или иначе, покончим»{1390}. В Германии наконец появилось гражданское правительство, воплощавшее те качества дисциплины и партийной беспристрастности, которые Грёнер считал столь важными в армии, и он пришел к убеждению, что спасение Германии зависит от сохранения нового канцлера в должности. «Больше всего, – писал он в апреле 1931 года, – я рассчитываю на Брюнинга… Я никогда не встречал государственного деятеля, канцлера, министра (или) генерала, который сочетал бы в своей голове столько положительных знаний, политической ясности и гибкости, как Брюнинг»{1391}. К своей прежней вере в армию как истинный элемент стабильности в государстве Грёнер добавил полную преданность Брюнингу и ожидал, что рейхсвер встанет на его сторону в его поддержке нового правительства.

Кажется, нет никаких сомнений в том, что рейхсвер поддержал бы правительство Брюнинга, будь Гитлер достаточно глуп, чтобы в любой момент в эти три года рискнуть совершить путч наподобие своей попытки в 1923 году. Брюнинг несколько раз обсуждал возможность такого восстания с руководителями рейхсвера и обнаружил, что у них есть всеобъемлющие планы на такой случай{1392}. Сам Грёнер не сомневался в готовности и способности рейхсвера подавить гитлеровский путч. «Рейхсвер, – сказал он Фридриху Майнеке, – выполнит то, что ему прикажут, и fozcmd»{1393}, а своему другу Гляйху он предсказал, что, если Гитлер прибегнет к силе, он столкнется с «безоговорочным применением государственного насилия. Рейхсвер настолько целиком и полностью в наших руках, что никогда не будет колебаться в этом случае. Хаммерштейн – человек, способный наносить жестокие удары, совсем не так, как Сект в 1923–1924 годах»{1394}.

Однако вскоре стало ясно, что решающий вопрос будет заключаться не в том, какую позицию займет рейхсвер, если нацисты перехватят инициативу, а в том, поддержит ли он попытку правительства Брюнинга нанести удар по нацистам. В последние месяцы 1930 года и на протяжении всего 1931 года становилось все очевиднее, что правительству Брюнинга придется принять какое-то решение в отношении национал-социалистического движения. Правительство не получило той широкой поддержки, на которую рассчитывали его основатели. Когда в рейхстаге возникли трудности, оно обратилось к народу, однако это обращение в сентябре 1930 года было трагическим просчетом. Сентябрьские выборы сделали национал-социалистическую партию второй по силе партией в Германии, в то время как правительство оказалось в неудобной зависимости от социал-демократов{1395}. Теперь, когда политика реальных достижений Брюнинга становилась все менее популярной, национал-социалистическая партия продолжала набирать силу. При этом эксцессы ее рядовых членов множились, несмотря на сделанные фюрером заявления о приверженности закону, и особенно бросались в глаза случаи насилия со стороны отрядов СА (Sturm Abteilungen), или штурмовиков, частной армии партии и оплота ее власти.

Проблема штурмовых отрядов

Именно проблеме штурмовых отрядов – СА – углубившей разрыв между рейхсвером и гражданскими властями, предстояло ускорить не только падение Грёнера с поста имперского министра обороны, но и крах правительства Брюнинга в целом. Однако на первый взгляд казалось, что причин для разногласий между армией и гражданскими лидерами по этому вопросу нет, поскольку штурмовики представляли источник опасности для обоих. Во-первых, они были причиной значительной части беспорядков, характерных для немецкой жизни в начале 1930-х годов. Помимо этого, эта иррегулярная нацистская армия не только представляла опасность для государства, но и угрожала стать военным конкурентом самого рейхсвера, что, как можно было ожидать, вызвало бы подозрения у армейских руководителей.

Сам Грёнер датировал опасность штурмовых отрядов для государства и рейхсвера назначением Рёма их командующим в начале 1931 года. До этого штурмовики были «относительно безобидны», после того как Рём начал централизовать коричневорубашечников и улучшать их дисциплину и координацию, они становились «все невыносимее». Штурмовые отряды превратились в абсолютно частную армию со всеми свойственными подобного рода формированиям признаками: от начала и до конца потрясающе спланированные, структурированные и организованные, а благодаря массированной пропаганде все прочнее попадавшие в руки фюрера. Таким образом, опасность для государства стала чрезвычайно велика, ибо, несмотря на все декларации законности… подобная организация как таковая имеет свою динамику и не может быть просто объявлена то легальной, то нелегальной{1396}.

Кажется, нет оснований сомневаться в том, что Грёнер и как военный, и как член правительства Брюнинга с начала 1931 года был твердо убежден в необходимости устранения этой потенциальной угрозы государству и считал роспуск СА имперским указом лучшим средством для достижения этой цели. Тем не менее в течение всего 1931 года, по мере того как опасность возрастала, он не предпринимал попыток претворить свое убеждение в жизнь, и даже после того, как стал имперским министром внутренних дел, все еще откладывал решительный шаг.

У этой задержки имелось две основные причины. Первой был юридический вопрос, связанный с любым подобным проектом роспуска. Было бы чрезвычайно трудно оправдать роспуск СА президентским указом, если только указ не запрещал в равной мере такие организации, как «Рейхсбаннер» («Имперское знамя») и «Штальхельм» («Стальной шлем»), которые в некоторых отношениях были похожи на СА. Тем не менее за действиями против «Имперского знамени», униформированной, но невооруженной организации социал-демократов, почти наверняка последует отказ этой партии от поддержки Брюнинга, в то же время из-за активного интереса Гинденбурга к «Стальному шлему» маловероятно, что он согласится на какое-либо ограничение его деятельности{1397}.

Второй причиной задержки было осознание Тренером того, что простой роспуск СА не устранит корней проблемы. После дела в Лейпциге министр рейхсвера знал, что штурмовые отряды постепенно завоевывают поддержку в самом рейхсвере{1398}. Для некоторых офицеров штурмовики были живым воплощением обещания Гитлера дать им большую армию, продвижение в которой пойдет быстрее. Другие были впечатлены тем влиянием, которого штурмовики добились в среде немецкой молодежи{1399}, и защищали их по педагогическим соображениям{1400}. Кроме того, было много штабных офицеров, которые считали войну против Польши за возвращение коридора неизбежной и желательной{1401} и, естественно, выступали против роспуска ценных вспомогательных сил. К амбициям этого последнего класса Грёнер относился с презрением. В 1931 году он описал польскую войну как «утопию», но добавил: «К сожалению, стратегия – это заразная болезнь, преимущественно поражающая головы, не преисполненные мудростью… Давно известно, что я подшучиваю над кипучими стратегами. Но у каждой зверушки свои игрушки»{1402}. Грёнер знал, что планировщики будут продолжать планировать и что все возможные военные ресурсы, включая СА, будут учитываться в их расчетах.

Решив, что штурмовые отряды должны быть распущены, министр рейхсвера понимал, что такие действия вызовут критику даже внутри армии, если только они не будут сопровождаться мерами, которые обезоружат критиков. В частности, он считал, что государство должно будет найти средства для выполнения наиболее утилитарных функций, которые сейчас выполняет СА. Прежде всего это будет означать исправление ситуации, созданной союзниками в 1919 году, увеличение размера рейхсвера и учреждение его на принципе всеобщей воинской повинности, чтобы молодежь Германии пошла в армию, а не в нацистскую организацию. Таким образом, прежде чем предпринимать какие-либо действия против СА, Грёнер и Брюнинг надеялись убедить западные державы уступить Германии право пополнить существующий рейхсвер ополчением численностью около 200 000 человек, набранным в соответствии с принципом всеобщей воинской повинности{1403}. Совершенно независимо от эффекта, который это оказало бы на военных, мыслящих количественно, создание такого ополчения, по мысли Грёнера, облегчило бы внутреннюю ситуацию, позволив правительству обеспечить «сотни тысяч молодых немцев, которых ужасная безработица выводит на улицы»{1404}.

В качестве альтернативного или, возможно, дополнительного плана Грёнер думал поставить все существующие полувоенные организации под непосредственный контроль государства. Он полагал, что этого можно добиться, создав гигантскую спортивную организацию, или «Вершпортвер-банд» («Оборонно-спортивный союз»). Эта организация, изначально предназначенная для улучшения физической подготовки немецкой молодежи, также имела политическую цель. Это «облегчит разногласия и приучит враждующие „союзы к совместной работе на благо отечества»{1405}. И он надеялся, что она будет более привлекательна для немецкой молодежи, чем гитлеровская организация.

Хотя правительство Брюнинга в 1931 году предварительно подготовило декрет, направленный против полувоенных организаций{1406}, для его претворения в жизнь ничего не предприняли. Вместо этого канцлер приступил к тому, что Грёнер назвал своей «системой союзов а-ля Бисмарк»{1407}, целью которой было, среди прочего, добиться некоторых уступок Германии в вопросе вооружений. Прощупывали англичан{1408}, а Брюнинг во время своей поездки по европейским столицам для обсуждения вопроса о репарациях имел ободряющую беседу с Муссолини{1409}, и сам Грёнер обсудил с французским послом законные военные нужды Германии{1410}.

Пока шли эти переговоры, Грёнер лично не поддерживал любые действия против СА. Однако официально ему вскоре стало трудно отстаивать эту позицию, поскольку в октябре 1931 года при реорганизации кабинета к его текущим обязанностям добавилась должность рейхсминистра внутренних дел. Это дублирование функций немедленно сделало Грёнера объектом критики и давления со стороны как правых, так и левых партий. Почти каждый шаг, предпринятый им в качестве министра внутренних дел, описывался противниками правительства – и личными врагами Грёнера в рейхсвере – как опасное участие армии в партийной политике{1411}. С другой стороны, в своих переговорах с министерствами земель Грёнер подвергался нарастающему давлению со стороны социал-демократического правительства Пруссии, которое требовало принятия мер против СА в общенациональном масштабе и рассматривало колебания Грёнера как доказательство того, что рейхсвер стремился защитить гитлеровское движение.

Грёнер понял, что неспособность удовлетворить социал-демократов может поставить под угрозу кабинет. Тем не менее он продолжал выступать против действий, которые могли бы сорвать международные переговоры Брюнинга. Его главная обязанность на новом посту, как он писал, заключалась в том, чтобы «прикрывать… тыл [Брюнинга] во внутренних делах, чтобы он имел свободу для переговоров за границей»{1412}. 18 ноября в длинной инструкции Цвайгерту, своему статс-секретарю в министерстве внутренних дел, Грёнер специально отрицал любое намерение применять новые полицейские меры против СА. Вместо этого он говорил о новом духовно-нравственном наступлении на нарушителей спокойствия. «Имперский министр внутренних дел больше не должен просто сидеть в кабинете, занятый документами и бюрократической работой. Он должен выходить перед народом и говорить с ним без посредника». Для обеспечения этого курса он приказал Цвайгерту создать в министерстве новое подразделение, «если можно употребить принятое в армии шутливое выражение – небольшой оперативный отдел», который будет продвигать пропагандистскую программу на радио и в прессе, собирать статистику о нарушениях гражданского мира и готовить для министра ежедневные отчеты{1413}.

Однако дальше этого Грёнер идти не собирался. Так, в декабре, когда представители информационных бюро земель собрались на совещание в министерстве внутренних дел для обсуждения нацистской проблемы, они фактически были вынуждены выслушать доклад, в котором выражалась уверенность в намерениях Гитлера соблюдать законность и искренне сдерживать свои партийные горячие головы, и намекалось на то, что любые действия против партии или СА могут причинить стране еще больше бед. Представитель Пруссии горячо протестовал против этого доклада и жаловался на странное нежелание министерства оскорбить национал-социалистов, и конференция закончилась тем, что большинство представителей согласились, что правительство рейха демонстрирует недостаточное понимание ситуации{1414}.

Как бы Грёнера ни беспокоили эти протесты, он упорствовал в своей пассивной политике. В чем его поддерживал Шлейхер, который, уже участвуя в переговорах с нацистами в той мере, о которой его начальник не подозревал, считал, что время для действий еще не пришло, и отмел жалобы земель как социал-демократический заговор с целью политической компрометации Грёнера{1415}. Кроме того, к этому времени при формулировании планов действий необходимо было учитывать новый фактор. К концу года стало ясно, что Брюнинг не может надеяться на поразительный успех за границей, по крайней мере до поздней весны. Однако срок полномочий Гинденбурга истекал в марте, а новые выборы, несомненно, ввергнут страну в широкомасштабные беспорядки и вполне могут привести к власти Гитлера. Брюнинг надеялся избежать обоих непредвиденных сценариев, отменив выборы и заручившись согласием партий на продление президентского срока. Поскольку это потребовало бы переговоров с Гитлером, было совершенно нецелесообразно прибегать к каким-либо действиям, которые могли бы убедить его наложить вето на задуманный план. «Если наш план удастся, – писал Грёнер, – это будет великая победа канцлера, но необходима тончайшая игра (ein sehr feines Spiel) для того, чтобы дома и за границей сплести различные части кружева в надлежащий узор и предотвратить любое нарушение существующего положения вещей»{1416}.

Грёнер, похоже, ожидал, что Гитлер без особых затруднений согласится на запланированное продление срока полномочий Гинденбурга. В своей оценке фюрера он был не мудрее многих других немецких руководителей того периода. Его забавляла привычка Гитлера упиваться словами{1417}, но в то же время он считал его человеком, серьезно обеспокоенным требованиями радикалов в своей партии. В заметке одной из его газет Гитлер описан как «скромный, благонравный человек, который желает только лучшего»{1418}. Поэтому, когда после серии переговоров, в которых участвовали Брюнинг, Грёнер, Шлейхер и Гитлер в начале января, фюрер отказался согласиться на конституционное продление полномочий и прибегнул к аргументу, что это будет нарушением конституции{1419}, министр рейхсвера был неприятно удивлен и сильно подавлен. «Наше поражение в вопросе о президентских выборах, – писал он своему другу Глейху, – очень плохо, и мы должны теперь сделать все возможное, чтобы закрепить положение Брюнинга. Ибо он должен остаться. Я борюсь за это по официальным и личным причинам»{1420}. А в конце января, подсчитав, что Гинденбург может надеяться в лучшем случае на 35 процентов от общего числа голосов на новых выборах, он мрачно признал, что Гитлер вполне способен завоевать пост президента{1421}.

Однако даже в самые пессимистические моменты жизни Грёнер не терял решимости распустить СА, а возможность потенциальной победы Гитлера в Германии укрепляла его уверенность в том, что рейхсвер должен быть защищен от этого грозного военного конкурента до того, как такая победа будет одержана. Он не пытался скрывать свои взгляды от нацистов. Действительно, в январе, предупреждая Гитлера не отходить от законных методов борьбы за власть, имперский министр обороны открыто выразил свое неодобрение СА. «Армия является высшим учреждением в государстве, – сказал он, и она не будет заменена или даже подвергнута влиянию непрофессиональных военных организаций». В дальнейшем правительство намеревалось пополнить армию ополчением и вобрать в себя лучшие элементы различных полувоенных организаций. Но если Гитлер мечтал подчинить армию собственному ополчению, как это произошло в Италии, ему лучше пересмотреть свои взгляды{1422}. В марте, когда его посетили Геринг и Франк, Грёнер повторил это предупреждение и сказал, что намеревается поглотить СА{1423}, и сильное выступление Гитлера на выборах в том месяце, видимо, укрепило, а не ослабило его решимость{1424}. Тем не менее он месяц за месяцем откладывал действия, надеясь на иллюзорную победу за границей, которая реабилитировала бы правительство и придала бы дополнительный вес его действиям. «Действительно… – писал он в начале апреля, – [Брюнинг] должен вскоре добиться некоторых успехов в области внешней и экономической политики. В этом и заключается, по-моему, суть дела»{1425}.

Роспуск штурмовых отрядов и падение Грёнера и Брюнинга

Однако в этот момент развития дела Грёнеру из-за нового поворота событий пришлось действовать. В последние дни перед мартовскими выборами серия рейдов прусской полиции на штаб-квартиры нацистов привела к аресту документов, которые, по-видимому, содержали планы захвата СА власти в случае победы Гитлера на выборах{1426}. Сам Грёнер сомневался в подлинности этих находок, указывая, что, будь у нацистов такие планы, они не настолько глупы, чтобы доверить их копии местным штабам{1427}. Однако открытия, сделанные полицией Северинга, были достаточно тревожными, чтобы усилить стремление земельных правительств к действиям, и в первую неделю апреля баварское правительство потребовало встречи представителей земель для обсуждения координации мер безопасности на предстоящем повторном туре выборов.

Эта встреча состоялась в имперском министерстве внутренних дел 5 апреля и имела решающее значение для определения отношения Грёнера к СА. Во главе с представителями Пруссии и Баварии большая часть собравшихся на встрече поставила перед Грёнером, по сути, ультиматум. Резко критикуя отсутствие руководства со стороны имперского министерства внутренних дел, они настаивали на немедленных действиях по устранению угрозы штурмовых отрядов, и они решительно намекнули, что, если инициативу не возьмет на себя правительство рейха, они будут действовать против СА в индивидуальном порядке{1428}.

Эта угроза была эффективной по двум причинам. Во-первых, как позже сказал Грёнер, если бы земли действовали против СА в индивидуальном порядке, «тогда в этом серьезном вопросе на территории рейха возникла бы разнородная правовая ситуация, ситуация явно невыносимая для власти рейха и охраны правопорядка»{1429}. Во-вторых, Грёнеру было ясно, что бездействие сейчас повлечет за собой потерю социал-демократической поддержки, а это фатально ослабит правительство Брюнинга. Хотя он писал Брюнингу, что партийные соображения не обязательно должны влиять на правительство и что решение относительно СА должно приниматься «исключительно на основании государственных интересов»{1430}, Грёнер понимал, что партия, согласившаяся с пребыванием Брюнинга у власти, больше не потерпит пассивной политики правительства. Поэтому по завершении встречи 5-го числа он заверил делегатов земель, что он на сто процентов готов применить самые крайние меры против нацистов и что он будет убеждать канцлера и президента согласиться на роспуск СА и СС чрезвычайным декретом, который будет издан сразу после завершения выборов.

Как только это обещание было дано, Грёнер энергично приступил к своей задаче, как будто с облегчением отметив, что его прежние причины для задержки устранены. И вначале его собственный энтузиазм равнялся энтузиазму армейских начальников. На совещании в министерстве обороны 8 апреля, на котором обсуждались предстоящие действия, Хаммерштейн в самых бескомпромиссных выражениях заявил о своем стремлении поддержать предложенный роспуск, и Грёнер был удовлетворен «полным согласием между мной и генералами»{1431}. В тот же день в телефонном разговоре со статс-секретарем Пюндером, главой ведомства рейхсканцлера, Шлейхер не только поддержал запланированный запрет СА, но и был склонен взять на себя полную ответственность за него, с гордостью заявив, что, хотя он до сих пор советовал Грёнеру отложить действия против СА, теперь он был убежден, что психологический момент настал{1432}.

Принимая во внимание позицию командующих армией, Грёнера можно простить за то, что он не был серьезно обеспокоен, когда утром 9 апреля Шлейхер неожиданно предложил новую процедуру действий в отношении СА. Прямой роспуск СА без предупреждения мог бы, как он утверждал, позволить Гитлеру изображать из себя перед страной мученика. Не было бы эффективнее, если бы министр внутренних дел публично описал злоупотребления СА и настаивал на том, чтобы Гитлер привел свою организацию в соответствие с определенным набором условий в течение определенного периода времени? Если бы Гитлер подчинился, его положение в стране и в его собственной партии было бы серьезно ослаблено. Если бы он отказался подчиниться, правительство могло бы ввести в действие указ о роспуске.

В этом предложении Грёнер не усмотрел фундаментальной перемены в отношении своего помощника. Он просто предположил, что прямое действие Шлейхер предпочел заменить «тактическим маневром в соответствии со своим образом мышления»{1433}. Самому Грёнеру метод, отстаиваемый Шлейхером, не нравился. Он думал, что это просто даст Гитлеру возможность писать оскорбительные ответы министру внутренних дел и унизит достоинство правительства{1434}. Тем не менее этот метод он был готов обсудить. План Шлейхера действительно был полностью выслушан после возвращения Брюнинга в Берлин 10 апреля, в день окончательной победы Гинденбурга на выборах. На совещании в рейхсканцелярии, в котором участвовали военачальники, канцлер, министр юстиции и статс-секретари Мейснер, Цвайгерт и Пюндер, Шлейхер отстаивал свою точку зрения, но не смог убедить группу. Брюнинг твердо присоединился к плану Грёнера по немедленному роспуску СА, заявив, что его недавний предвыборный тур убедил его в необходимости таких действий. В конце встречи было решено, что канцлер отправится к президенту на следующее утро и заручится его согласием на принятие необходимого чрезвычайного указа{1435}.

И здесь Грёнер не ожидал никаких трудностей. Он уже обсуждал вопрос о СА с президентом Гинденбургом 9 апреля, и у него сложилось впечатление, что президент готов подписать указ о роспуске. Мейснер из окружения президента заверил его 10 апреля, что президент без колебаний подпишет такой указ{1436}. Тем не менее, по мере того как правительство осуществляло свои планы, поведение Гинденбурга становилось тревожно неустойчивым. Утром 11 апреля он пообещал подписать необходимый закон о чрезвычайном положении. Однако позже в тот же день он резко отменил это решение, очевидно по совету сына, и 12 апреля Брюнингу и Грёнеру требовалось пойти к нему и кратко представить все доводы, обосновывающие необходимость запрета. После того как Грёнер пообещал взять на себя полную ответственность перед рейхстагом и общественностью за предпринятые действия, Гинденбург пообещал свое согласие{1437}. После того как поддержка была получена, события развивались стремительно. 13-го кабинет в полном составе одобрил декрет о запрете, и на следующий день он был обнародован по всему рейху.

Какие бы сомнения у Грёнера ни возникали в прошлом относительно политической целесообразности запрета гитлеровской военной организации, он никогда не сомневался, что такой запрет отвечает интересам рейхсвера. Несмотря на все заверения Гитлера, гитлеровские войска представляли угрозу безопасности государства; и ответственные руководители рейхсвера, думал он, признают, что «привидение СА» должно быть устранено{1438}. Тем не менее в тот самый момент, когда это отстранение стало возможным, Грёнер, к своему огромному удивлению, обнаружил, что руководители рейхсвера больше не поддерживают его политику и, что еще хуже, что его самый доверенный коллега Шлейхер намеренно саботировал ее.

На следующий день после обнародования указа о запрете Шлейхер пришел к Грёнеру с тревожной новостью о том, что по министерству обороны и армии в целом прокатилась буря неодобрения. Недовольство было настолько явным, заявил Шлейхер, что было очевидно, что рейхсвер не готов принять указ, и он серьезно опасался за дальнейшее пребывание Грёнера на посту министра обороны. Грёнер указал, что рейхсвер не имеет права выступать против любого государственного акта, он должен просто подчиняться, но, как он писал позже, Шлейхер «не признал мое возражение обоснованным»{1439}.

Грёнер уже получил гневное письмо от наследного принца, в котором тот сожалел об указе{1440}, и подобной критики от отставных армейских офицеров, которых привлекли обещания Гитлера увеличить военную мощь Германии, он ожидал. Но недовольство состоящих на действительной службе военнослужащих рейхсвера могли предотвратить сами армейские начальники. Как позже писал Грёнер, во флоте агитации не было по той простой причине, что адмирал Редер запретил любую открытую критику действий правительства{1441}.

Однако вскоре стало очевидно, что Шлейхер и Хаммерштейн не стремились искоренить критику. После провала его собственного плана борьбы с СА поведение Шлейхера было, мягко говоря, двусмысленным. Когда 11 апреля к нему пришел Оскар Гинденбург, чтобы выразить обеспокоенность предстоящим запретительным указом, Шлейхер сказал, что сам в деле СА «совершенно не заинтересован», – любопытное заявление от человека, который с таким энтузиазмом относился к роспуску СА всего тремя днями ранее{1442}. И теперь стал очевиден еще более сомнительный маневр Шлейхера. 16 апреля Грёнер получил от Гинденбурга раздраженное письмо, одновременно опубликованное в прессе, с жалобами на подозрительную и, возможно, изменническую деятельность «Рейхсбаннера». Поскольку это произошло вскоре после запрещения СА, это можно было рассматривать только как критику политики правительства. Помимо этого, надуманные доказательства, которые Гинденбург приводил для оправдания своей критики «Рейхсбаннера», Грёнер признал исходящими из досье отдела вооруженных сил министерства обороны, отдела, находящегося под началом Шлейхера, и дальнейшее расследование показало, что, в нарушение всех министерских процедур, они были переданы президенту Хаммерштейном{1443}.

Из-за давней дружбы со Шлейхером Грёнер не хотел принимать даже это свидетельство двойной игры Шлейхера, но он был серьезно обеспокоен тем, что казалось растущим антагонизмом между гражданским правительством и рейхсвером. Поэтому 17-го он предложил Шлейхеру, чтобы он, Шлейхер и Хаммерштейн вместе со своими женами пообедали вместе в «одном из больших отелей» в качестве своего рода публичной демонстрации гармоничных отношений, а Шлейхер в то же время пошлет приказ всем армейским командованиям положить конец ложным слухам. Шлейхер, видимо, на это согласился, но больше никогда об этом не упоминал, и Грёнеру с неохотой пришлось заключить, что армейские начальники не желают публично поддерживать политику своего министра{1444}.

Действительно, в последующие недели в самом имперском министерстве обороны против Грёнера велась злонамеренная тайная кампания. Свободно распространялись обвинения в том, что он перешел на сторону социал-демократов, вплоть до того, что стал пацифистским доктринером{1445}. Говорили, что его второй брак недостойный, и из преждевременных, к несчастью, родов его ребенка был сделан большой капитал{1446}. Зондировали адмирала Рёдера, чтобы заручиться его согласием на совместную просьбу командования армии и флота об отставке Грёнера{1447}. Предпринимались даже попытки оттолкнуть от него личных адъютантов, хотя, как и подходы к Рёдеру, они не увенчались успехом. Против этой кампании перешептываний у Грёнера был только один выход: пойти к президенту и потребовать отставки Шлейхера и Хаммерштейна. Он отказался сделать это из опасения, что это приведет к конфликту, который ускорит падение Брюнинга в тот самый момент, когда его переговоры за границей обещают увенчаться успехом{1448}.

Но в начале мая положение Грёнера стало совершенно невыносимым. 10 мая в рейхстаге его указ о роспуске СА резкой критике подверг Герман Геринг, в своей речи нацистский лидер открыто призвал рейхсвер к неподчинению гражданскому руководителю. Ответ Грёнера был произнесен под аккомпанемент почти непрекращающегося воя с нацистских скамеек, что лишило его обычной выдержки и привело к неразумной попытке ответить на его многочисленные крики{1449}. Впечатление, оставленное его речью, было неудачным, но, как заметил один наблюдатель, вся сессия рейхстага имела вид инсценировки. Казалось, что нацистам было приказано спровоцировать Грёнера на неосмотрительность и «таким образом дать генералам подходящий предлог» для того, чтобы убедить его уйти в отставку{1450}. Некоторую обоснованность этому выводу придает тот факт, что сразу же после заседания рейхстага в Берлине распространился слух о том, что Грёнер серьезно болен, и Шлейхер вежливо предложил ему подать заявление на отпуск по болезни{1451}. Министр рейхсвера отказался, но ему было ясно, что его дальнейшее пребывание на посту будет источником затруднений для Брюнинга. 13 мая, посоветовавшись с канцлером, он ушел в отставку.

Пожертвовав собой, Грёнер надеялся продлить срок полномочий Брюнинга, но он был достаточно прозорлив, чтобы понять, что теперь шансов на это мало. Он вспомнил, что Шлейхер, когда-то столь увлеченный Брюнингом, с прошлой зимы относился к нему подозрительно прохладно{1452}. Он вспомнил, что в последнее время Гинденбург стал ворчать на канцлера. «Старик, – сердито писал Грёнер в первые дни после своей отставки, – стал тяжелым, что проявилось в указе о запрете СА. Он… быстро и без чувства стыда отпустил меня и, судя по всему, так же он поступит по отношению к Брюнингу»{1453}. Это было здравым предвидением. В конце мая, после того как Шлейхер сообщил президенту, что Брюнинг больше не пользуется доверием армии, канцлера уволили так же бесцеремонно, как и его министра обороны.

Политика Курта фон Шлейхера, 1932-1933

Грёнер не сомневался, что руководителем заговора, свергнувшего правительство, был Шлейхер, и он так и не простил генералу двойную игру, которую тот вел с апреля. В ноябре 1932 года, отвечая на письмо, в котором Шлейхер искал примирения, Грёнер писал: «Во мне кипят презрение и ярость из-за того, что ты меня обманул, мой старый друг, ученик, приемный сын, моя надежда для народа и отечества»{1454}.

В то же время Грёнеру было трудно понять причины смены курса Шлейхера, и он был сбит с толку его целями{1455}. Это, пожалуй, понятно. Даже по прошествии более чем двадцати лет мы можем только догадываться о характере дальних планов Шлейхера. Однако в его мотивах и непосредственных целях большой тайны нет. Шлейхер, как и во время формирования правительства Брюнинга в 1930 году, стремился избавить Германию от анархии партийной политики и опасностей парламентской нестабильности. Он надеялся, что Брюнинг проложит путь из политического болота. Но вместо того, чтобы обеспечить необходимое авторитарное руководство, Брюнинг, по мнению генерала, постепенно превратился в пешку в руках социал-демократов. Канцлер и Грёнер фактически позволили социалистам принудить себя к необдуманной акции против нацистов – необдуманной, потому что, даже в случае успеха, она могла принести пользу только социал-демократам в том смысле, что ввиду их отношения к военным вопросам не отвечала бы интересам рейха или армии{1456}.

Следовательно, считал Шлейхер, необходимо повторить эксперимент 1930 года с новой и более решительной политической комбинацией, которая получила бы полномочия от президента и управляла бы, в случае необходимости, указами. Первым делом этого нового правительства будет доведение социал-демократов до бессилия, чтобы, когда придет время действовать против нацистов, ни у кого не возникло сомнений в том, что такие действия предпринимаются в национальных интересах, а не во благо левых. Шлейхер намеревался своевременно расправиться с нацистами, но в своей хитроумной манере. Он не сомневался, что сумеет расколоть гитлеровскую партию и перетянуть на свою сторону ее важные элементы, и уже без ведома Грёнера или Гитлера он вел зондирующие беседы с некоторыми нацистскими сановниками с целью подорвать их лояльность к фюреру{1457}. Неясно, что хотел предпринять Шлейхер после уничтожения нацистов, но он, вероятно, имел в виду фундаментальную конституционную реформу, которая покончила бы с парламентской неразберихой – если не с парламентским правительством – и позволила бы Германии предстать перед миром единой и дисциплинированной страной – в том смысле, как эти слова понимали в армейских кругах{1458}.

Конечно, нет необходимости комментировать риски, связанные с программой, предлагавшей устранить социал-демократов, прежде чем начать разбираться с более опасной угрозой справа, и основывавшейся на сомнительном предположении, что ее автор окажется политически ловчее лидера нацистов{1459}.

Но Шлейхер никогда в своих способностях не сомневался и начал свой план с уверенностью, граничащей с беспечностью. Он также без колебаний поставил репутацию и престиж армии на успех своего замысла. Во всех своих маневрах с этого момента и до конца января 1933 года Шлейхер утверждал, что говорит от имени армии, и можно добавить, что он имел на то некоторые основания, поскольку высший эшелон армейского командования – Хаммерштейн, Адам, Бредов и Отт – были его друзьями и учениками{1460}, а о его влиянии на начальников округов свидетельствовало их отношение к майскому кризису.

Таким образом, последняя неудачная фаза в истории Веймарской республики ознаменована более прочной и тесной вовлеченностью армии во внутреннюю политику, чем при Секте или Грёнере. Это стало совершенно ясно в ходе переговоров, приведших к формированию правительства Папена. Именно Шлейхер убеждал Гинденбурга назначить Франца фон Папена преемником Брюнинга, он первым заговорил об этом с самим Папеном, выдвинул кандидатуры большинства своих коллег-министров и вел переговоры, призванные добиться снисходительности Гитлера, когда новый кабинет начал свою работу. И при всем этом, как писал сам Папен: «Шлейхер ушел… без сомнения, он действовал как представитель армии, единственной оставшейся в государстве стабильной организации»{1461}.

Первые плоды великого замысла Шлейхера едва ли впечатляли. Назначение Папена рейхсканцлером было воспринято с изумлением страной, не без оснований никогда не относившейся всерьез к джентльмену-жокею и военному атташе военного времени в Соединенных Штатах{1462}, и тут же пошла гулять шутка, что единственным требованием для получения министерского портфеля в новом правительстве, по-видимому, было образование в гвардейском кирасирском полку или титул барона{1463}. Первоначальная критика усилилась по мере того, как стали очевидны последствия переговоров Шлейхера с Гитлером. В обмен на двусмысленное обещание поддержать новое правительство Гитлера заверили, что будут проведены новые выборы в рейхстаг и что декрет об упразднении СА будет отменен{1464}. В результате 4 июня рейхстаг был распущен, а 15 июня отменено постановление о роспуске СА. Гитлер сразу же полностью сосредоточился на задаче добиться новых успехов на предстоящих выборах и пустил освобожденных штурмовиков против своих противников. По стране прокатилась новая волна насилия, достигнув своего пика во время беспорядков в Альтоне 17 июля, когда пятнадцать человек были убиты и пятьдесят ранены.

Эти события, ослабившие ту скудную народную поддержку, которой обладало новое правительство, Шлейхера не обеспокоили и не заставили отклониться от своего курса. Он согласился со своими коллегами по кабинету министров – поскольку он обязался служить министром обороны в правительстве Папена – в том, что было бы целесообразно вновь ввести запрет на политические демонстрации и парады{1465}, даже если к переломному моменту это могло подорвать «лояльное отношение» Гитлера. Но в то же время он настаивал на том, что пришло время нанести удар по социал-демократам, причем таким образом, чтобы одновременно задобрить Гитлера и продвинуть план правительства по централизации политической власти в стране{1466}. Главным оплотом социал-демократической власти с 1929 года было прусское правительство, а Пруссией в настоящее время управляло коалиционное правительство социалистического центра, правительство Брауна – Северинга, хотя оно больше не представляло большинства в ландтаге и управляло временно. Шлейхер предложил сместить прусских министров и заменить их рейхскомиссаром, а для оправдания таких авторитарных действий он из дружественных источников в прусском министерстве внутренних дел получил материалы, якобы свидетельствовавшие о том, что прусское полицейское управление находилось под коммунистическим влиянием и потворствовало коммунистическим демонстрациям, а следовательно, несло ответственность за беспорядки в Альтоне и в других местах{1467}.

Папен был полностью согласен с предложенным планом. Заручившись одобрением президента и приказав генералу Герду фон Рундштедту, командующему военным округом III, привести свои войска в боевую готовность, канцлер и министр рейхсвера 20 июля сообщили ошеломленным прусским министрам{1468}, что их заменит рейхскомиссар в лице Папена. Разгневанные чиновники громко, но тщетно протестовали и в тот же день были физически изгнаны из своих кабинетов. Ни 20-го числа, ни в последующие дни не произошло ничего похожего на активное сопротивление, ибо ни «Рейхсбаннер», ни профсоюзы, по мнению их вождей, не были достаточно сильны, чтобы противостоять правительственному удару, а рассчитывать, что полиция решится помериться силами с местными гарнизонами, не приходилось{1469}. Однако для Папена и Шлейхера этот легко осуществленный переворот был пирровой победой. Ни это, ни успех Папена в освобождении Германии от репараций на Лозаннской конференции, ни даже его тщательно рассчитанный уход с конференции по разоружению 23 июля не способствовали повышению репутации или популярности правительства, и это стало безошибочно ясно на общенациональных выборах 31 июля. Когда были подсчитаны голоса и распределены места в рейхстаге, стало очевидным, что кабинет баронов отвергнут подавляющим большинством народа. Единственные две партии, на которых Папен мог с уверенностью положиться, – националисты и Народная партия, – получили вместе всего сорок четыре места. С другой стороны, нацисты, чей успех Шлейхер и Папен надеялись украсть своим переворотом в Пруссии, удвоили свое представительство, получив 230 мест и став крупнейшей партией в рейхстаге{1470}. Теперь не было никакой надежды, что Гитлер будет терпеть Папена дальше. Нацистский вождь горел жаждой власти, и, когда 13 августа в знаменитой беседе с Гинденбургом ему было отказано, он, не теряя времени, перешел в наступление. Когда 12 сентября Папен впервые встретился с рейхстагом, он был вынужден немедленно его распустить, так как нацисты и коммунисты объединились, чтобы победить его подавляющим большинством голосов в вотуме недоверия{1471}. Это потребовало новых выборов, и, когда они были проведены в первую неделю ноября, дела Папена были немногим лучше, чем в июле. 90 процентов поданных голосов по-прежнему были против правительства.

В середине октября Йозеф Геббельс записал в дневнике: «Рейхсвер уже от кабинета отпал. На чем он теперь будет держаться?»{1472} Замечание было проницательным, хотя и преждевременным. Армейской поддержки Папен лишился только после ноябрьских выборов, и это, конечно, было делом рук Шлейхера. Несомненно, в течение нескольких недель, прошедших после июльского переворота, генерал не довольствовался Папеном, поскольку канцлер не только выработал раздражающую привычку принимать собственные решения по важным вопросам, но и был на пути к тому, чтобы вытеснить Шлейхера в симпатиях президента. Но именно результаты ноябрьских выборов выявили более фундаментальные разногласия. Самой заметной чертой выборов было резкое поражение нацистов – потеря двух миллионов голосов и тридцати четырех мест в рейхстаге. Для Шлейхера это означало, что настало время претворить в жизнь вторую часть его программы – операцию по расколу национал-социалистической партии. Он знал, что Грегор Штрассер, лидер могущественной политической организации этой партии, был глубоко обескуражен результатами выборов и считал, что они предвещают крутой упадок шансов партии. Шлейхер думал, что Штрассер захочет присоединиться к новому правительству и что его поддержат важные элементы партии, включая Рёма. Однако, чтобы сделать эту новую комбинацию возможной, Папен должен был уйти в отставку, поскольку ни Штрассер, ни Рём не были готовы служить под его началом.

Папен, с другой стороны, полюбил пребывание у власти и, несмотря на все сделанные в мемуарах оговорки, сохранил это чувство до 1945 года. Он не собирался уходить в отставку. Он настаивал, что он сделает последнюю попытку обеспечить путем переговоров с партиями работоспособное парламентское большинство. Если это не удастся, а это почти наверняка произойдет, он вызовет Гитлера и потребует, чтобы тот либо продемонстрировал, что может получить такое большинство, либо вошел в кабинет в качестве вице-канцлера. Если Гитлер откажется, то все попытки соблюдать конституционные нормы следует прекратить. Рейхстаг, а при необходимости и оппозиционные партии, и профсоюзы, должны быть распущены, а кабинет совершенно в открытую править указами президента, подкрепленными авторитетом армии.

При поддержке президента были предприняты первые шаги программы Папена. Партии были опрошены и категорически отвергли предложение о поддержке кабинета министров. В течение пяти дней, с 19 по 24 ноября, Гинденбург, его секретарь Мейснер и Папен вели жесткие переговоры с Гитлером, но в конце концов получили его категорический отказ принять что-либо, кроме предоставления всей полноты власти{1473}. После этого Папену ничего не оставалось, как третья альтернатива – открытое нарушение конституции, и в беседе с Гинденбургом и Шлейхером 1 декабря он предложил это.

Тот факт, что президент, несмотря на его искреннее желание остаться верным конституционной присяге, одобрил план Папена, показывает, в какой огромной степени он попал под чары наездника-любителя. Гинденбург действительно оказался совершенно невосприимчив ко всем довольно лицемерным доводам, которые Шлейхер принялся приводить в пользу законности, и откровенно скептически отнесся к заявлению генерала о том, что тот может уничтожить нацистов, не отступая от буквы конституции. Он предпочел, сказал он, продолжать с Папеном. В результате Шлейхер был вынужден прибегнуть к той же форсированной игре, которая помогла избавиться от Грёнера и Брюнинга. Он использовал против канцлера влияние армии.

На пленарном заседании кабинета 2 декабря Шлейхер выступил категорически против предложений Папена. Они, сказал он, по всей вероятности, приведут к одновременному восстанию нацистов и коммунистов, они, возможно, спровоцируют всеобщую забастовку профсоюзов, и они смогут даже вызвать внутреннюю анархию, соблазнив поляков начать нападение на Восточную Пруссию. У армии просто нет сил справиться с войной одновременно на внутреннем и внешнем фронтах; и сомнительно – ввиду политической ненадежности некоторых ее компонентов, – способна ли она хотя бы твердо бороться с внутренними восстаниями. Чтобы поддержать свой аргумент, Шлейхер вызвал полковника Ойгена Отта из отдела вооруженных сил министерства обороны, и этот офицер в самых мрачных выражениях сообщил о проведенном его штабом исследовании относительно возможностей армии в данных условиях. Отт полностью подтвердил доводы своего начальника{1474}. Как он писал позже: «Я сообщил министру обороны, что, хотя административные меры в соответствии с указом о чрезвычайном положении могут быть приведены в действие немедленно, детальное изучение показало, что оборона границ и поддержание порядка как против нацистов, так и против коммунистов не по силам находящимся в распоряжении имперского правительства и правительств земель войскам. Поэтому правительству рейха рекомендуется воздержаться от объявления чрезвычайного положения».

Джон Уиллер-Беннет, безусловно, имеет право назвать это свидетельство бесславным признанием в слабости{1475}. Ни один ответственный армейский руководитель с 1918 года никогда не выражал сомнений относительно способности рейхсвера контролировать внутренних инакомыслящих, во всяком случае, армейские командиры порой склонны были ошибаться в сторону чрезмерной самоуверенности. Если это правда, то разоблачение Шлейхера было вызывающим обвинением в том, как он и его друг Хаммерштейн управляли армией с 1930 года{1476}. Однако Шлейхера настолько преисполняла решимость сместить Папена, что он вполне был готов рискнуть быть обвиненным в указанных им недостатках. И он добился успеха. Напуганный нарисованной Шлейхером мрачной картиной, кабинет решительно проголосовал против решения Папена. Канцлер направился к Гинденбургу, который молча выслушал новости. Тогда президент сказал: «Мой дорогой Папен, вы не обидитесь на меня, если я передумаю? Но я слишком стар и слишком много пережил, чтобы взять на себя ответственность за гражданскую войну. Наша единственная надежда – позволить Шлейхеру попытать счастья»{1477}.

Таким образом, сам Шлейхер – довольно неохотно, поскольку знал, что его политический талант лучше всего проявляется за кулисами, – стал канцлером в первую неделю декабря. Несколько дней спустя Геббельс бодро записал в дневнике: «Еврей написал книгу под названием „Восхождение Шлейхера“, которая издается огромным тиражом. Очень жаль, поскольку, когда она появится на витринах магазинов, фон Шлейхер исчезнет с политической сцены»{1478}. И снова пророческий дар маленькому доктору не изменил. Канцлерство Шлейхера, ознаменовавшее высшую точку армейского влияния в истории республики, было кратким и бесславным. Однако в одном отношении оно примечательно. Несмотря на его краткость, оно оказалось достаточно продолжительным, чтобы Шлейхер и поддерживавшие его генералы совершили замечательный поворот. В начале декабря они были полны решимости не допустить прихода Гитлера к власти и не сомневались, что смогут этому помешать. К концу января они решили, что он должен прийти к власти, и испугались, как бы не случилось что-то, что отсрочило бы его приход.

Неудача Шлейхера на посту канцлера стала неизбежной уже через неделю после его вступления в должность. Он поставил все на свою способность отдалить Грегора Штрассера от Гитлера, и его уверенность в своем влиянии на Штрассера была, по сути, оправдана. Однако он ошибся, полагая, что дезертирство Штрассера разрушит национал-социалистическую партию{1479}, и возникла его ошибка главным образом из-за того, что он переоценил способности Штрассера и недооценил политический гений Гитлера в кризисные моменты.

3 декабря Шлейхер пригласил Штрассера в свой кабинет в качестве вице-канцлера и министра-президента Пруссии. В течение следующих пяти дней в узких кругах нацистской партии шли острые дискуссии: Штрассер настаивал на принятии предложения, чтобы избежать новых выборов, которые могли бы иметь для партии катастрофические последствия, а Геринг и Геббельс решительно выступали против этого курса как высшей формы пораженчества. После минутного колебания Гитлер наложил вето на политику Штрассера и 7 декабря обвинил главу политической организации партии в стремлении заменить его на посту фюрера. Штрассер горячо отверг обвинение и на следующий день вышел из партии. Однако на этом его сопротивление прекратилось. Вопреки ожиданиям Шлейхера, он вовсе не стремился увести с собой всю партию или ее часть, а умыл руки и увез семью на каникулы в Италию.

Гитлер, с другой стороны, в порыве той демонической ярости, всегда пугавшей его товарищей по партии, когда те подвергались ее воздействию, пригрозил покончить жизнь самоубийством, если партия развалится, а затем приступил к разгрому политической организации, которой так долго руководил Штрассер, и формированию новой центральной партийной комиссии под началом Рудольфа Гесса, а также запугиванию депутатов и гаулейтеров, которых заставил принести новую присягу безоговорочной лояльности{1480}. К середине декабря партия явно объединилась вокруг фюрера, а этот факт означал провал схемы, разработанной Шлейхером на заседании кабинета министров 2 декабря.

Тогда канцлер был вынужден сделать то, что до него сделал Папен, – уныло обходить партии в поисках поддержки, которая дала бы ему реальное большинство при повторном созыве рейхстага. Но здесь его предшествующая запятнанная коварством репутация сыграла против него в переговорах с центристскими и левыми партиями, а обещания, которые он им раздавал, дабы рассеять их подозрения, оттолкнули правые партии. Помня о перевороте в Пруссии, руководство социал-демократической партии не только отклонило первоначальные инициативы Шлейхера и посоветовало руководству профсоюзов поступить так же{1481}, но и откровенно пренебрежительно отнеслось к обещанию канцлером фундаментальных реформ, направленных на сокращение безработицы, и к схеме урегулирования земельных вопросов для облегчения бедственного положения крестьянства. Единственным ощутимым результатом последнего упомянутого плана было уничтожение той поддержки, которую Шлейхер имел в консервативных кругах, ибо 12 января Земельный союз (Landbund) обрушился на правительство, обвинив его – как когда-то обвинял Брюнинга – в стремлении навязать восточным округам рейха аграрный большевизм. Настойчивость, с которой Шлейхер придерживался своей аграрной политики, и его угроза опубликовать подробности связанных с «Остхильфе» скандалов 1927–1928 годов, если Земельный союз не прекратит сопротивление, не только повлияли на решение Националистической партии отказаться от своей поддержки правительства – шаг, о котором было объявлено 20 января, – но ощутимо ослабил популярность Шлейхера в армии, чей офицерский корпус, в конце концов, все еще набирался из тех самых семей, которые больше всего пострадали бы от реализации его проектов{1482}.

Шлейхер получил еще меньшую партийную поддержку, чем его предшественник. А раз так, то он был вынужден пойти к президенту и обратиться с точно такой же просьбой, с которой обращался его предшественник 1 декабря. 23 января он сказал президенту, что рейхстаг должен быть распущен и в соответствии со статьей 48 конституции Германией фактически должна править военная диктатура. Гинденбург был очень старым и немощным человеком, страдавшим частыми провалами памяти, но он без труда вспомнил доводы, которые Шлейхер приводил против именно этого решения всего два месяца назад.

«2 декабря, – сказал он, – вы заявили, что такая мера приведет к гражданской войне. Армия и полиция, по вашему мнению, были недостаточно сильны, чтобы справиться с внутренними беспорядками в больших масштабах. С тех пор ситуация в течение семи недель ухудшалась. Нацисты считают себя в более сильной позиции, а левое крыло радикальнее в своих намерениях, чем когда-либо. Если тогда гражданская война была возможна, то теперь она более чем вероятна, а армия будет еще менее способна с ней справиться. В этих обстоятельствах я не могу согласиться с вашей просьбой о роспуске рейхстага и предоставлении карт-бланша для разрешения ситуации»{1483}.

Президент приказал Шлейхеру продолжить поиски большинства, и канцлер сделал это. Однако Шлейхер прекрасно понимал, что до его падения осталось всего несколько дней, и считал, что лучше потратить это время на то, чтобы повлиять на выбор преемника. В конце концов, этот вопрос был жизненно важен для армии, а Шлейхер все еще претендовал на то, чтобы выступать от ее имени.

Практически говоря, возможных преемников было всего два: Гитлер и Папен. Гитлер, чьи шансы в январе, казалось, снизились, укрепился благодаря установлению отношений с группой рейнско-вестфальских промышленников и банкиров, взявших на себя оплату долгов его партии и открыто призывавших к предоставлению ему высшей власти{1484}. Отлив партийной удачи, казалось, повернул вспять, и на местных выборах в последние недели нацисты добились больших успехов. Назначение Гитлера на пост канцлера казалось неизбежным, если бы не прежняя вражда к нему Гинденбурга и глубокая привязанность президента к Папену. Несомненно, Папен снова хотел занять должность, а принимая во внимание чувства Гинденбурга, у него имелись отличные шансы.

Из двух решений Шлейхер предпочел первое. Причины этого были не совсем рациональными и уж точно отнюдь не свободными от личных предубеждений. Но он, похоже, рассчитывал – как и многие другие, – что, если Гитлер возьмет на себя ответственность, он станет более умеренным во взглядах и будет подвержен управлению со стороны других ведомств, в особенности армии. Это было бы особенно верно, если, как надеялся Шлейхер, он сам станет министром обороны{1485}. Если бы, с другой стороны, канцлером стал Папен, Гитлер вполне мог бы поднять знамя восстания, и армия оказалась бы в затруднительном положении, поскольку ей придется защищать Папена. Шлейхер не верил, что она будет радостно сражаться за этого дискредитировавшего себя политика и ее не придется заставлять.

В последние дни января 1933 года Шлейхер отчаянно боялся формирования нового правительства Папена. 27 января он попросил Хаммерштейна воспользоваться обычным докладом генерала фон дем Буше президенту по кадровым вопросам в офицерском корпусе, чтобы прощупать намерения Гинденбурга. Хаммерштейн так и сделал, и за свои старания получил суровый выговор, ему был дан совет думать о том, как улучшить маневры, а не вмешиваться в политические вопросы. Однако президент добавил: «У меня нет совсем никакого намерения делать этого австрийского капрала ни министром обороны, ни рейхсканцлером»{1486}. Это встревожило Шлейхера еще больше. Два дня спустя он пошел к президенту, чтобы сообщить ему, что кабинет решил уйти в отставку, если не будут предоставлены запрошенные 23-го числа полномочия, и попытался доказать, что формирование нового правительства Папена будет для Германии катастрофой. Единственным ответом, который он получил, была готовая речь о принятии его отставки{1487}.

До формирования нового правительства Шлейхер, разумеется, оставался канцлером и министром обороны и вместе со своим другом Хаммерштейном прямо командовал армией. Но 29 января Шлейхер узнал, что генерал Вернер фон Бломберг, командующий военным округом I, а в настоящее время член немецкой делегации на конференции по разоружению{1488}, получил от президента приказ вернуться в Берлин и доложить лично ему, а не, как положено, на Бендлерштрассе. Это, казалось, обозначало намерение Гинденбурга вывести армию из-под контроля ее нынешних командиров, назначив Бломберга министром обороны после того, как тот пообещал поддержку армии Папену. Короче говоря, если Шлейхер и Хаммерштейн хотят остановить Папена, им, по их мнению, надо действовать быстро.

Настоящую меру их отчаяния в эти последние дни показывает тот факт, что приближенными Шлейхера откровенно обсуждалась идея ареста президента и его окружения{1489}. Что еще важнее, Гитлеру было сделано по крайней мере два прямых намека на поддержку армии. Днем 29 января Хаммерштейн – человек, который, как считал Грёнер, будет «жестоко» противостоять нацистскому захвату власти, – был послан Шлейхером спросить Гитлера о состоянии его текущих переговоров с Папеном и сказать ему, что, если он думал, что Папен планирует сформировать правительство без него, генералы захотят «повлиять на ситуацию»{1490}. В ту же ночь Вернер фон Альвенслебен, один из ближайших соратников Шлейхера, отправился – опять же по просьбе генерала – в дом Геббельса, где группа нацистских вождей с тревогой ожидала окончательного подтверждения назначения Гитлера рейхсканцлером и готовности президента распустить рейхстаг. Альвенслебен воспользовался случаем, чтобы сказать Гитлеру: «Если дворцовая толпа только играет с вами, то министру обороны и начальнику командования сухопутных войск придется вытурить потсдамский гарнизон и вычистить весь свинарник с Вильгельмштрассе»{1491}.

Это были поразительные демарши, настолько поразительные, что Гитлер, видимо не зная, как их истолковать, тайно принял меры предосторожности, дабы защититься от армейского путча, который мог быть направлен против него самого. Подозрения фюрера, хотя и понятные, были неоправданными. В этот решающий в истории Германии момент армейское командование было на его стороне и не рассматривало дальнейших действий, если Гинденбург не передаст власть Папену{1492}. Ничего подобного не потребовалось, и 30 января Гитлер стал рейхсканцлером без какого-либо вмешательства военных. Но ведь воля тут так же важна, как и дело, и сам Гитлер позже признавал, что «если бы… армия не встала на нашу сторону, то нас бы здесь сегодня не было»{1493}.

Генералы в январе 1933 года

Здесь уместно задаться вопросом, правильно ли представлять отношение Шлейхера и Хаммерштейна в январе 1933 года как смену позиции в последнюю минуту. В конце концов, разве это не подразумевалось во всем, что они делали с мая 1932 года, когда отстранили Грёнера от должности? Как бы ни оценивать собственную политику Грёнера – а он, безусловно, открыт для критики за то, что в первую очередь позволил представителям армии играть в партийную политику, – не может быть никаких сомнений в его решимости помешать Гитлеру стать рейхсканцлером или в его готовности применить для этого силу. Однако ответственное руководство армии – командующих округами и начальников штабов на Бендлерштрассе, поддержавших Шлейхера против Грёнера в мае 1932 года, – как и большинство офицерского корпуса начиная с 1918 года гораздо меньше горели желанием атаковать правых инакомыслящих, чем исполнять приказ о выступлении против левых. Более того, перед лицом национал-социализма они всегда были двойственны. Они искренне не любили Гитлера и с презрением отвергали мысль о том, что он возглавит страну, однако они также восхищались дисциплинированными силами, стоявшими за его спиной, и не желали их уничтожать. Вместо этого они намеревались попытаться обманом выманить эти силы у их фюрера. Однако тактика, которую они применили для достижения этой цели, лишь усилила политическую неразбериху, в которой процветал Гитлер. Генералы гораздо больше преуспели в ослаблении тех политических партий, которые искренне выступали против национал-социализма, нежели в расколе партии Гитлера, а как интриганов фюрер и его паладины их безнадежно перещеголяли.

Таким образом, в конечном итоге безумные ухищрения генералов способствовали приходу Гитлера к власти, и в январе 1933 года они это признали и поставили военную печать одобрения на его назначение канцлером. Единственной альтернативой, по их мнению, была открытая борьба против национал-социализма под предводительством дискредитировавшего себя лидера Франца фон Папена, а на это у них не хватило смелости. Даже в этот последний период, когда все их тщательно разработанные схемы оказались несостоятельными, они тем не менее все еще продолжали упорствовать в старых заблуждениях. Они думали, что Гитлер будет уважать их за противодействие, которое они могли бы оказать его вступлению на престол. Гитлер будет признавать огромное влияние армии на политические решения. Гитлер будет позволять собой управлять, а если нет, то от него можно будет избавиться.

Из всех ошибок, допущенных политическими генералами в долгой истории прусской армии, эта была самой великой и самой трагичной для страны.

XII. Гитлер и армия, 1933-1945

Часто мы полные дураки в политических и юридических делах. Но мы такие, какие мы есть в результате нашего воспитания и образования, и мы хорошо сделаем, если не будем пытаться быть другими.

Генерал Гюнтер Блюментритт

Деверу. Но мы солдаты, и убить вождя —

Такой тяжелый грех и преступленье,

Что отпустить не может духовник.

Бутлер. Я папа твой, и грех я отпускаю.

Скорей решайтесь!

Деверу (стоит в раздумье). Нет, нельзя!

«Смерть Валленштейна» (перевод К. К. Павловой)

На протяжении всей немецкой истории прусская армия и выросшая из нее и унаследовавшая ее традиции германская армия были сами себе закон, соглашаясь с указами, издаваемыми политическими главами государства, по большей части лишь тогда, когда это соответствовало их цели. Даже во времена монархии существовали практические ограничения на то, что суверен мог приказывать армии, и сомнительно, чтобы какой-либо монарх после Фридриха II рассчитывал, что может ожидать слепого повиновения от своих солдат. Если на это рассчитывал Фридрих Вильгельм III, то в Тауроггене он обнаружил, что ошибался. Его преемник, Фридрих Вильгельм IV, иллюзий на этот счет не питал, и его противодействие включению военной присяги в конституцию 1848 года было продиктовано уверенностью в том, что армия ее не поддержит. Во время конституционного конфликта 1860-х годов Вильгельм I проявил себя чрезвычайно чувствительным к мнению армии, как оно было выражено ему Эдвином фон Мантейфелем, и не раз отвергал возможные решения спора с палатой, потому что опасался реакции офицерского корпуса. Что же касается Вильгельма II, то в этой связи стоит только вспомнить, каким образом Верховное командование вынудило его уволить Бетман-Гольвега, несмотря на его личное доверие к этому государственному деятелю. Наконец, когда монархия уступила место республике, армия стала еще менее поддающейся контролю, действуя, как мы уже видели, мало заботясь, а иногда и совершенно не повинуясь желаниям ответственного политического руководства государства.

В свете этой истории становится понятным, почему публицисты и «эксперты» по Германии за границей с такой готовностью верили в то, что, несмотря на так называемое «взятие власти» Адольфом Гитлером в январе 1933 года, армия по-прежнему оставалась хозяйкой политической ситуации в Германии и, если новый лидер не будет уважать ее прерогативы и подчиняться ее политическим желаниям, она его свергнет{1494}. Легко понять также, почему в это же верили и высокопоставленные офицеры – например, ближайшие соратники Шлейхера. Но ни один расчет не мог быть ошибочнее. В течение двенадцати лет своего пребывания в должности Адольф Гитлер смог установить над армией более жесткий контроль, чем в какой-либо другой период за все время ее существования, и заставить ее офицеров подчиняться даже приказам, которые нарушали их исторические традиции, их политические и военные принципы, представления и кодекс чести.

Если бы Гитлер стремился утвердить такого рода господство над военными в первые месяцы своего правления, он, вполне возможно, встретил бы ожесточенное сопротивление. Однако фюрер никогда не действовал опрометчиво, а имея дело с армией, он пустил в ход искусство заискивания и соблазнения, прежде чем показать силу. Лишь в начале 1938 года, после того как единство офицерского корпуса было подорвано, а его воля к сопротивлению ослабла, он сбросил маску и серией быстрых и жестоких маневров присвоил себе личное командование вооруженными силами. Армейское руководство не воспротивилось этой акции. Как и последовавшей за ней длинной череде унижений, подобных которым ни один предыдущий правитель не осмелился бы подвергнуть тех, кто носит военную форму.

И в самом деле, проглотив свою гордость, офицерство как класс шло за своим господином до самой последней черты, чем неизбежно взяло на себя большую долю ответственности за преступления его режима. Именно об этом нельзя забывать, даже когда мы воздаем должное тем представителям офицерского корпуса, которые рисковали жизнью и погибли в результате заговора 1944 года. Ибо самым важным аспектом восстания офицеров было то, что оно потерпело неудачу, а это произошло потому, что подавляющее большинство армейских руководителей отказались в нем участвовать.

Итак, долгая политическая история прусской армии закончилась тем, что большая часть офицерского корпуса безнадежно отреклась от политики и, подобно главному герою мощной драмы Цукмайера «Генерал дьявола», отчаянно стремилась избежать политической вины своего поколения, полностью погрузившись в военные задачи – технократы, действующие в выходящей за грани разумного пустоте{1495}, но тем не менее пособничающие Гитлеру в разрушении своей страны.

От взятия власти до армейской присяги 2 августа 1934 года

Невозможно представить ничего почтительнее и учтивее, чем поведение нового канцлера в первых взаимоотношениях с армией. Гитлер изо всех сил старался выразить уважение к традициям офицерского корпуса и решимость сохранить его почетное место в государстве. Через несколько дней после прихода к власти он излил душу собранию руководителей вооруженных сил, подчеркнув, что самым его заветным желанием было дать вооруженным силам возможность работать на развитие военной мощи Германии с большими, чем когда-либо прежде, ресурсами и свободой{1496}. Вскоре после этого на грандиозной церемонии в гарнизонной церкви в Потсдаме он в преувеличенных, почти льстивых выражениях говорил о роли армии в истории Германии, и, если циники вроде Шлейхера восприняли его слова со скептической усмешкой{1497}, на большинство слушателей в форме они произвели благоприятное впечатление. Старый фельдмаршал Макензен сказал после встречи: «Нас, немецких офицеров, раньше называли представителями реакции, тогда как на самом деле мы были носителями традиции. Именно в духе этой традиции Гитлер так чудесно и так искренне говорил с нами в Потсдаме»{1498}.

Когда Гитлер примется за старую традицию, от нее почти ничего не останется, но в 1933 году на будущее и намека не было. Казалось, фюрер даже настроен восстановить некоторые черты имперской военной системы. К удовольствию офицеров, новый армейский закон от 20 июля 1933 года отменил юрисдикцию гражданских судов над военнослужащими и покончил с системой выборных представителей рядового состава – депутатами советов доверенных, само существование которых напоминало солдатские советы 1918 года{1499}.

В области внешней политики военные также обнаружили, что Гитлер больше всех шел навстречу интересам армии. Хотя в некоторых своих выступлениях он критиковал коммунизм, однако не пытался отказаться от советско-германского договора 1926 года, и срок его действия продлили, когда в мае он был предложен для пролонгации{1500}. Более того, в Женеве, где тянулась конференция по разоружению, новое правительство не только проводило непримиримую линию, впервые прочерченную Брюнингом и Папеном, настаивая на равноправии с другими державами, но и, искусно используя искусство проволочек и запутывания, избегало связывать страну каким-либо планом, включавшим будущий контроль над немецким вооружением. А когда эта тактика начала терять эффективность и другие державы фактически согласовали конкретный план всеобщего сокращения вооружений, Гитлер в октябре 1933 года внезапно отказался от участия в конференции, что вызвало серьезные опасения у некоторых из его дипломатов{1501}, но в целом было одобрено его военными, видевшими в этом начало новой и многообещающей эры для армии. Действительно, действия в Женеве, казалось, наполнили реальным содержанием обещания, которые Гитлер давал им с января, относительно того, что войсковое управление может начать пересматривать численность мирного времени и графики мобилизации в сторону увеличения и что это всего лишь вопрос нескольких месяцев, прежде чем армия сможет начать учения с настоящими танками{1502}.

Вероятно, только в самом конце 1933 года у некоторых военных начали возникать сомнения. Выяснилось, например, что Гитлер все-таки не собирался поддерживать прежние теплые отношения с Советским Союзом и что договор 1926 года, хотя и не отвергнутый{1503}, превращался в мертвую букву. Переговоры с польским правительством и последующая германо-польская декларация от 26 января 1934 года стали неприятным сюрпризом для последователей Секта в армии и для всех тех, кто считал войну против Польши предопределенным вариантом. Когда посол в Москве Рудольф Надольный вернулся в Германию для проведения личной кампании против нового отступления, он нашел готовых слушателей среди офицеров восточнопрусских гарнизонов{1504}. Эта оппозиция, однако, так и не достигла масштабов энергичной борьбы Секта в защиту связей с Россией, как в 1925 году. Отчасти это произошло потому, что президент Гинденбург, который всегда относился к связям с Красной армией с меньшим энтузиазмом, чем Сект, оставил ее без поддержки{1505}, и также это было связано с тем, что в первые месяцы 1934 года внимание армейского руководства было поглощено другими, касающимися непосредственно их вопросами.

Во-первых, в январе была поставлена под сомнение искренность многочисленных заявлений Гитлера о преданности армейским традициям, поскольку, когда Хаммерштейн ушел в отставку с поста командующего армией, стало известно, что Гитлер пожелал назначения его преемником Вальтера фон Рейхенау. Следует отметить, что не все произведенные с января 1933 года административные назначения были встречены всеобщим одобрением старших офицеров, однако в целом их считали приемлемыми. Хотя Вернер фон Бломберг, назначенный военным министром, когда Гитлер стал канцлером, слишком, на вкус некоторых его коллег, увлекался национал-социализмом, но, по крайней мере, он был известным солдатом, а кроме того, пользовался доверием Гинденбурга. Более того, если Бломберг был чрезмерно безжалостен, убирая сетку Шлейхера с Бендлерштрассе, его замены, как правило, были безупречны. Например, Людвиг Бек, занявший место генерала Адама в войсковом управлении, считался одним из лучших стратегов в армии. Но назначение Рейхенау нельзя было оправдать ничем. У Рейхенау была репутация карьериста и откровенного национал-социалиста, считавшего, что это принесет ему продвижение по службе; известно, что он обладал совершенно неортодоксальными взглядами на дисциплину и отношения между офицерами и рядовыми, доходя до того, что участвовал в спортивных соревнованиях с подчиненными{1506}. Офицеры его поколения его недолюбливали, и даже его избрание весной 1933 года главой ведомства министра обороны вызвало критику. Теперь, когда его кандидатуру выдвинули в качестве преемника Хаммерштейна, в высших эшелонах возникла общая оппозиция, и два командующих армейскими группами, Рундштедт и Лееб, не скрывали, что, если его назначат, им будет очень трудно с ним работать{1507}.

Однако решающую роль в этом деле сыграл Гинденбург. Узнав о желании Гитлера назначить Рейхенау, президент был глубоко возмущен, преимущественно, как видно, потому, что расценил это как попытку вмешательства в собственные прерогативы. Кроме того, он считал Рейхенау неподходящим для этой должности. «Он никогда даже дивизией не командовал, – сказал фельдмаршал Папену, – а теперь я должен доверить ему всю армию. Нелепая идея!» Когда Бломберг осмелился уведомить президента о том, что уйдет в отставку, если Рейхенау не будет назначен, Гинденбург сказал ему, что, поскольку должность военного министра является политической, по политическим причинам он уйти в отставку может. Однако как военнослужащий он не имел права оспаривать решение президента по военным вопросам. По мнению президента, это равносильно неповиновению{1508}.

Таким образом, благодаря Гинденбургу кандидатура Рейхенау не прошла, а место Хаммерштейна занял генерал-полковник Вернер фон Фрич, давний член внутреннего круга Генерального штаба, офицер, отличившийся в Первой мировой войне и служивший начальником штаба Гольца в «Балтике», а позже ставший одним из самых близких помощников Секта. У Фрича было все, чего не хватало Рейхенау: многолетний опыт командования и общее уважение сослуживцев. Гитлер был достаточно мудр, чтобы не пытаться сделать невозможное, он принял Фрича, потому что ему не оставалось ничего другого, несомненно утешаясь тем фактом, что после падения Секта{1509} новый начальник армейского командования оставался в стороне от политики и никогда не высказывался против национал-социализма и фюрера.

Оглядываясь назад, «кризис» Хаммерштейна кажется достаточно тривиальным, но он не был несущественным. Армейские лидеры получили представление о настоящем Гитлере, который был полон решимости рано или поздно утвердить свое господство над ними, однако они, кажется, не слишком глубоко размышляли над дарованным им откровением. Тот факт, что они добились своего, дал им ложное чувство уверенности в себе, укрепив их веру в то, что они всегда добьются своего, когда захотят. И эта вера, которая была опасна именно потому, что заставляла их не склоняться к каким-либо действиям против Гитлера в те ранние годы, когда действия могли быть эффективными, теперь еще больше укрепилась благодаря тому, что казалось победой армии в гораздо более серьезном конфликте. Этому способствовали амбиции Эрнста Рёма, командира «штурмовых батальонов» национал-социалистической партии.

Рём с растущим отвращением наблюдал за тонкими маневрами заигрывания Гитлера с армией. С тех пор как он принял командование СА в 1931 году, он расширил организацию до полутора миллионов человек, а в прошлом году начал формировать в ее составе специальные авиационные, автомобильные, инженерные, разведывательные и медицинские подразделения, учредил «министерство» и пресс-бюро СА. Было ясно, что он стремился сделать из СА настоящую армию национал-социалистической эры – «народное войско», которое станет школой нации, – и считал себя Шарнхорстом новой эпохи{1510}. Он был в ярости, поскольку Гитлер, казалось, не был склонен придерживаться той же точки зрения, и в замечательном интервью Герману Раушнингу в первые месяцы 1934 года он дал волю своему гневу и разочарованию{1511}.

«Адольф – свинья, – ругался он. – Он выдаст нас всех. Теперь он общается только с реакционерами. Его старые друзья для него недостаточно хороши. Якшается с генералами Восточной Пруссии. Теперь они его дружки… Адольф точно знает, чего я хочу. Я говорил ему достаточно часто. Не второе издание старой имперской армии. Мы революционеры или нет? „Allons, enfants de la patrie!“ (Вставайте, сыны Отечества! – первая строка «Марсельезы». – Пер.) Если да, то из нашего порыва должно возникнуть что-то новое, как массовые армии Французской революции. Если нет, то мы пойдем к чертям собачьим. Мы должны создать что-то новое, понимаете? Новую дисциплину. Новый принцип организации. Генералы – сборище старых придурков. У них никогда не возникнет новой идеи… Я – ядро новой армии, разве вы не понимаете? Разве вы не понимаете, что грядущее должно быть новым, свежим и небывалым? Основа должна быть революционной. Вы не можете вдохнуть его потом. У вас только один раз есть возможность сделать что-то новое и большое, что поможет нам поднять мир с петель. Но Гитлер отделывается от меня пустыми обещаниями».

Гитлер был прекрасно осведомлен о чувствах Рёма, но у него не было желания следовать дерзкому курсу, намеченному шефом СА. Даже если бы удалось осуществить грандиозную военную реорганизацию, о которой мечтал Рём, в результате Гитлер отдавал бы себя на милость своего честолюбивого подчиненного. Кроме того, любая попытка реализовать замыслы Рёма неизбежно привела бы к конфликту с армейским руководством, которое не сидело бы сложа руки, пока народная армия поглощала рейхсвер. В то время Гитлер разрыва с армией не хотел. Он знал, что смерть Гинденбурга можно ожидать в ближайшие месяцы, а это событие, несомненно, повлечет за собой кризис в его собственной судьбе, и было бы хорошо, если бы в этот опасный момент армия была на его стороне. Однако он и не хотел разрыва с Рёмом. Он пытался тянуть время, он назначил Рёма в кабинет, и он давал «пустые обещания», на которые жаловался командующий СА.

Допуск в кабинет, членом которого был и Бломберг, лишь усилил назойливость Рёма, и он использовал свое повышение, чтобы навязать свои взгляды военному министру. В феврале 1934 года, например, он представил своим министерским коллегам план координации всех вооруженных сил государства и партии в рамках одного министерства, главой которого, по-видимому, должен был стать он сам{1512}. Это разозлило Бломберга. При всей склонности к национал-социализму, взгляды военного министра на вопрос об организации армии и привилегированном положении рейхсвера в государстве были ортодоксальными. Он принес план Рёма в командование сухопутных войск, где реакция была возмущенная и встревоженная. Генералы смогли избавиться от плана Рёма, обратившись к Гинденбургу, который величественно его отверг, однако они понимали, что на этом дело не закончилось, и оно стало серьезной угрозой их прерогативам, и необходимы более решительные действия.

В частности, такова была точка зрения Бломберга, и в весенние месяцы 1934 года он, видимо, посвятил себя двойной задаче: укрепить предпочтение Гитлера в пользу армии и убедить его предпринять решительные шаги против СА. Бломберг как-то раз выразил мысль, что, в то время как для прусского офицера дело чести быть верным, «обязанность немецкого офицера быть ловким»{1513}, и нельзя отрицать, что здесь его действиям не хватало прямоты. Его февральское решение разрешить эмблеме национал-социалистической партии стать частью униформы вооруженных сил и апрельское заявление о том, что ознакомление с национал-социалистическими принципами будет включено в программу армейской подготовки{1514}, отнюдь не пользовались популярностью в офицерском корпусе, однако, несмотря на это, были введены именно для того, чтобы показать Гитлеру, что он может положиться на армию в противостоянии с СА. То же самое, вероятно, относится и к заявлению из восьми пунктов, выпущенному для вооруженных сил 25 мая под названием «Обязанности немецкого солдата», которое было написано в новом «народном» стиле и где гордо говорилось, что первая обязанность армии состоит в том, чтобы защищать «рейх, народ, ныне объединенный национал-социализмом, и его жизненное пространство (Lebensraum)»{1515}. Безусловно, это было далеко от той партийной беспристрастности, на которой обычно настаивали Сект и Грёнер, и Гитлер не мог просить о более щедром подтверждении поддержки.

Одновременно Бломберг и Рейхенау, кажется, сделали все возможное, чтобы подтолкнуть Гитлера выступить против притязаний Рёма, и их усилия стали настойчивее, поскольку к середине года стали множиться признаки того, что радикальное крыло национал-социалистической партии теряет терпение и агитирует за новую волну революции{1516}. Гитлер переживал один из тех странных приступов нерешительности, которые часто предшествовали самым пугающим вспышкам насилия, и кое-кто из его помощников, в особенности Геринг и Гиммлер, у которых были личные причины желать ликвидации СА, пришли в отчаяние из-за колебаний фюрера. Теперь они нашли союзников в лице армейских начальников. В то время как Рейхенау сотрудничал с Гиммлером в разработке мер, которые потребуются для устранения угрозы со стороны СА{1517}, Бломберг, похоже, оказал более открытое давление на колеблющегося канцлера. Имеются данные, свидетельствующие о том, что примерно 21 июня он намекнул Гитлеру, что, если не будут приняты необходимые меры для обеспечения поддержания внутреннего мира во всем рейхе, то есть если не будут предприняты шаги для установления контроля над радикалами, президент может объявить военное положение и призвать для восстановления порядка армию{1518}. Это предупреждение положило конец колебаниям Гитлера. Следующие десять дней он провел, планируя действия против Рёма, и 30 июня с беспрецедентной жестокостью нанес удар.

Историю кровавой чистки 30 июня рассказывали часто, и повторять ее здесь нет нужды. В данном контексте важно то, что, пока она происходила, армейские верхи ничего не предпринимали. В течение сорока восьми часов, пока гиммлеровские эсэсовцы совершали массовые убийства во всех концах страны, они оставались совершенно пассивными{1519}. Даже когда стало ясно, что люди, не имевшие никакого отношения к СА, в том числе Риттер фон Кар, два помощника Франца фон Папена и генералы фон Шлейхер и Бредов, были расстреляны на месте, армия не двинулась с места. Папен, который сам едва не погиб, счел такое поведение непонятным и позже спросил генерала фон Фрича, почему тот не вмешался, чтобы положить конец убийствам. Начальник армейского командования ответил так, как в последующие годы неоднократно отвечали на подобные вопросы. Он сказал, что армия хотела вмешаться, «но не могла действовать без четких приказов Бломберга или Гинденбурга. Однако Бломберг категорически противился любому вмешательству, а с Гинденбургом, главнокомандующим, нельзя было связаться, и, похоже, его неверно проинформировали»{1520}. Двусмысленная формулировка этой фразы не позволяет понять, действительно ли Фрич просил Бломберга отдать необходимые приказы и как, если уж на то пошло, ему стали известны взгляды Гинденбурга, если не смог с ним связаться{1521}. Трудно избежать вывода, что армейские вожди закрыли на бойню глаза и не думали ни о чем, кроме преимуществ, которые принесет им ликвидация СА{1522}.

Это явно соответствовало требованиям «реализма» в том виде, как понятие трактовали в нацистскую эпоху, но, мягко говоря, было вопиюще безответственным. И воспоследовало худшее. Как, например, можно интерпретировать приказ по армии, отданный Бломбергом 1 июля, в котором он говорил о «солдатском решении и образцовом мужестве» фюрера в уничтожении «мятежников и предателей»? Подразумевалось ли, что последняя фраза включает бывших соратников Бломберга, Шлейхера и Бредова? Видимо, так, ибо в начале августа генерал фон Рейхенау в беседе с корреспондентом «Пти журналь» сказал: «Смерть Шлейхера, нашего бывшего начальника, нас огорчила, но мы считаем, что он перестал быть солдатом»{1523}. Нет никаких доказательств того, что Рейхенау объявили выговор за это заявление, которое широко цитировалось. Действительно, большинство высших армейских офицеров, казалось, вполне охотно принимали фантастические обвинения в заговоре и измене, выдвинутые Гитлером против Шлейхера и Бредова{1524}, поскольку это освобождало их от протестов против убийств{1525}. Однако это, как писал Раушнинг, можно назвать только моральной капитуляцией, и ее долгосрочное влияние на боевой дух армии должно было быть катастрофическим{1526}.

Тем не менее преобладающее настроение на Бендлерштрассе летом 1934 года было смесью облегчения и удовлетворения. От Рёма избавились, армия еще раз продемонстрировала свою способность защищать собственные интересы, и оставалось теперь только закрепить эту победу каким-нибудь формальным проявлением публичного характера. Затем последовал эпизод взаимных клятв.

1 августа умер фельдмаршал фон Гинденбург, и в тот же день Гитлер объявил об объединении должностей президента и канцлера и о присвоении ему двойного поста под титулами фюрера и рейхсканцлера. 2 августа руководители вооруженных сил и все офицеры и солдаты рейхсвера сделали следующее заявление{1527}: «Перед лицом Бога я клянусь этой священной клятвой фюреру германского рейха и народа Адольфу Гитлеру, главнокомандующему вермахта, беспрекословно подчиняться и быть, как храбрый солдат, всегда готовым пожертвовать своею жизнью».

Судя по всему, это была чисто добровольная акция армии. Насколько нам известно, на переговорах с Гитлером перед чисткой ничего не говорилось о такой клятве, и, строго говоря, в ней не было необходимости. Армия уже была связана формулой от 1 декабря 1933 года, в соответствии с которой ее военнослужащие присягали «как храбрые и верные солдаты» служить «народу и отечеству во все времена». Аргументы «Милитервохенблатт» о том, что новая присяга была необходима в знак доверия армии фюреру и потому, что существующая присяга была отходом от старой бранденбургско-прусской традиции личной связи между правителем государства и его солдатами{1528}, не могут дать сколь-нибудь правдоподобного объяснения этой перемены. Более вероятно, что Бломберг, который был автором новой формулы{1529}, убедил командование сухопутных войск предложить ее Гитлеру, чтобы добиться от него ответного заявления.

Это заявление фюрер сделал. В письме Бломбергу от 20 августа – на следующий день после того, как всенародный плебисцит одобрил его слияние постов президента и канцлера, – он писал: «Сегодня… я хочу поблагодарить вас, а через вас и вермахт, за присягу на верность, данную мне как его фюреру и верховному главнокомандующему. Подобно тому как офицеры и солдаты вермахта присягнули новому государству в моем лице, так и я всегда буду считать своим высшим долгом выступать за стабильность и неприкосновенность вермахта в исполнение завещания покойного генерал-фельдмаршала, и, в соответствии с моим собственным желанием, сделать армию единственным носителем оружия в стране».

В этих последних словах, которые, пока они писались, противоречили милостям, которыми Гитлер осыпал гиммлеровских{1530} эсэсовцев, армейские начальники видели обязывающее обещание будущей безопасности и, несомненно, полагали, что это оправдывает все их собственные действия и бездействия за последние шесть месяцев. Они явно не видели, что уже уступили тирану занимаемые позиции, и им никогда их не вернуть, а «неприкосновенность вермахта» уже нарушена безнаказанными убийствами генералов фон Шлейхера и Бредова, и их давнее хвастовство о том, что армия стояла над партиями и представляла исключительно государство, фатально скомпрометировано новой присягой, которую они столь охотно принесли. Задумайся они над отрывком из письма Гитлера, в котором он говорит о том, что вермахт присягает «новому государству в моем лице», они смотрели бы в будущее с меньшим самодовольством. Эти несколько слов выражали тоталитарную философию, которой предстояло уничтожить Германию. Тем не менее, когда амбиции Гитлера поставили страну на грань катастрофы, безответственное решение 2 августа 1934 года сделало эффективные превентивные действия армии невозможными.

Расширение и реорганизация армии февраля 1938 года

В одном из тех бессвязных монологов, которыми Гитлер потчевал за обедом своих гостей в годы войны, он сделал интересное признание. По его словам, в первые годы пребывания у власти он стремился избежать любого конфликта с вермахтом, но только до тех пор, пока не смог ввести всеобщую воинскую повинность.

«А как только всеобщая воинская повинность будет введена, обеспечив приток в вермахт народных масс вместе с духом национал-социализма и постоянно растущей силой национал-социалистического движения, я не сомневался, что это позволит мне преодолеть всякую оппозицию в вооруженных силах и, в частности, в офицерском корпусе»{1531}.

Если это точное описание взглядов Гитлера в 1934 и 1935 годах – а никто никогда не может быть полностью уверен в достоверности воспоминаний Гитлера, – его оценка вероятных результатов призыва на военную службу оказалась проницательной и, безусловно, подтвердилась фактами.

Всякая надежда на то, что армия сможет сохранить свою независимость внутри государства и в то же время оказывать сдерживающее влияние на политику нацистского лидера, основывалась, в конечном счете, на способности ее руководителей поддерживать единство и дисциплину офицерского корпуса. Во времена Секта в этом не было сомнений, но после его ухода, а в особенности после 1930 года, появились признаки того, что сочувствие к национал-социализму среди младших офицеров росло и они были склонны все критичнее относиться к более консервативным взглядам своего начальства. Эту тенденцию, вероятно, в некоторой степени приостановил кризис СА, в результате которого армейские ряды сомкнулись против партийных нарушителей. В нормальных условиях новый начальник армейского командования мог бы даже окончательно его остановить, поскольку Фрич пользовался большим уважением и популярностью, как среди младших офицеров, так и среди рядовых, чем его покладистые предшественники Хейе и Хаммерштейн{1532}. Но как только началось раздувание армии, всякая надежда на это исчезла.

Расширение началось сразу же после ухода Германии с конференции по разоружению и из Лиги Наций в октябре 1933 года. В течение следующего года командование сухопутных войск сформировало кадры для 24 дивизий, приступило к механизации части кавалерии и начало создавать военно-воздушные силы. Однако, прежде чем был достигнут значительный прогресс, Гитлер повысил свои требования. 16 марта 1935 года он объявил об одностороннем отказе от военных статей Версальского договора, повторном введении всеобщей воинской повинности и предполагаемом создании армии мирного времени численностью в тридцать шесть дивизий. В течение следующих трех лет эта цифра должна была быть увеличена еще больше, и к осени 1939 года армия насчитывала 52 действующие дивизии.

Генерал Зигфрид Вестфаль дал наглядное описание того, что это означало для немецкого офицерского корпуса. Из 4000 офицеров в армии в 1933 году 450 были врачами или ветеринарами. Из оставшихся 3550 действующих войсковых командиров и офицеров Генерального штаба около 500 в 1934 году перевели во вновь созданные люфтваффе. Осталось всего около 3000 офицеров, и, даже когда их пополнили новоиспеченными унтер-офицерами из разрешенных Версальским договором училищ и около 1000 полицейских офицеров, прошедших подготовку в армейских гарнизонах, они были совершенно недостаточной основой для армии, которую за четыре года предстояло увеличить в четыре раза. За этот короткий период в штатное расписание нужно было добавить 25 000 новых офицеров{1533}.

В этих условиях офицерский корпус не мог оказывать такого объединяющего и формирующего влияния на вновь прибывших, как во времена быстрого расширения 1880-х и 1890-х годов. Внутренняя однородность офицерского корпуса неизбежно размывалась, а его члены имели самые разные политические взгляды и социальные установки{1534}. Более того, после 1936 года кандидатами в офицеры, как и рядовыми призывниками, были в основном молодые люди, прошедшие партийную обработку в школе, и многие из них были склонны проявлять нетерпимость или пренебрежение ко всему, что было в прошлом, включая традиции, которые лелеяли Сект и его последователи{1535}. Но не только это ослабляло прежнее единство офицерского корпуса. Даже среди старших офицеров профессиональные стандарты и кастовая принадлежность начали деградировать. Стремительное перевооружение, открывшее путь к повышениям, на которые младшие офицеры в начале 1930-х годов никогда не осмелились бы претендовать, дало волю новым и неприглядным страстям. Честолюбие, зависть, соглашательство, готовность искать для продвижения по службе внешнего покровительства – всегда присутствующие в военных и других организациях – теперь пронизывали весь личный состав. В частности, резко возросло число тех, кто был готов искать связи с нацистами в интересах карьеры. В 1933 году Рейхенау был одним из очень немногих, считавшихся пронацистски настроенными офицеров, к 1936 году таких, как он, были уже сотни. В то же время многие офицеры, в душе настроенные против Гитлера и всего, за что он выступал, теперь считали целесообразным держать свои взгляды при себе, не зная, кто из их товарищей или начальства может оказаться убежденным нацистом или, если на то пошло, эсэсовским агентом, ибо было известно, что шеф гестапо Рейнхард Гейдрих направляет в полки своих людей{1536}.

Таким образом, первым результатом программы быстрого перевооружения было разрушение сплоченности офицерского корпуса и превращение его в довольно разнородное сообщество, члены которого подразделялись на три обширные категории: группу, состоящую большей частью из самых старших офицеров, оставшуюся верной традиции автономной армии, сторонившуюся партийности и посвятившую себя служению государству и решившую по мере возможности эту традицию отстаивать, и вторую, постоянно растущую группу «солдат партии», считавших полную нацификацию армии правильной и необходимой и абсолютно слепо приверженных фюреру, и большой массы нейтралов, делавших свою работу, а в остальном строго воздерживавшихся от выражения мнений по политическим или административным проблемам, чтобы не поставить под угрозу карьеру{1537}. С таким расколом офицерского корпуса Гитлер оказался в выигрышном положении для утверждения своего абсолютного господства над армией и вычищения из нее сомневающихся всякий раз, когда он видел это целесообразным.

Гитлер не рисковал настоящим столкновением с армией почти три года после отказа от версальских военных статей, однако за эти три года армейское командование, которому он некогда выказывал столь преувеличенное уважение, стало вызывать у него все большее раздражение и презрение.

Для этого имелся ряд причин. Во-первых, существовали глубокие разногласия между фюрером и командованием сухопутных войск относительно характера и масштабов немецкого перевооружения. Перед драматическим заявлением 16 марта 1935 года Гитлер не посоветовался с главнокомандующими, и они были потрясены им не меньше, чем весь остальной мир. Их удивление прошло быстрее, чем их опасения относительно достижимости поставленных Гитлером целей. Фрич полагал, что тройное расширение было максимальным, на что армия могла пойти без серьезной потери боеспособности, и хотя, в конце концов, в 1936 году он согласился даже с повторным введением двухлетней воинской повинности, но сделал это без энтузиазма, что озадачило Гитлера и вызвало у него неприятие. Более того, на вкус Гитлера, руководство Фрича программой перевооружения было слишком методичным и экономным. Он не верил в разработку и систематическую поставку последних видов вооружений и был гораздо больше заинтересован в развитии традиционных, чем в создании новых. В то время как мысли Гитлера были заняты программой механизации и быстрым развитием танков и авиации, Фрич был склонен думать о таких вещах, как тяжелая артиллерия, инженерные войска, железнодорожные войска и службы связи, которые интересовали фюрера куда меньше{1538}. Поскольку большая часть службы Фрича пришлась на периоды, когда армейский бюджет был сильно ограничен, он не мог привыкнуть к свободному и легкому обращению Гитлера с деньгами. Так, Гитлер всегда протестовал «против гомеопатических доз, которые требовал вермахт… сегодня заказ на десять гаубиц, завтра на два миномета и так далее»{1539}. В целом Гитлер пришел к выводу, что армейские начальники были недостаточно благодарны за возможности, которые он им предоставил, и недостаточно изобретательны, чтобы ими воспользоваться.

С другой стороны, командование сухопутных войск было в ужасе от заданного Гитлером темпа – от постоянной необходимости делить штатные роты и батареи пополам, чтобы их половины послужили основой для новых частей, от отсутствия интереса Гитлера к созданию армейского резерва, от механизации частей без проведения проверок ее целесообразности, от настаивания на принятии на вооружение неиспытанного оружия и тенденции полагаться на то, что казалось нереалистичным с точки зрения производственных затрат. В их понимании армия не сможет решить многие возникающие в результате проблемы до 1943 года, а в ближайшем будущем она окажется в опасно дезорганизованном состоянии. Эта убежденность привела армейских руководителей к другому выводу, вызвавшему трения с Гитлером: а именно что следует любой ценой избегать авантюр во внешней политике до тех пор, пока боеспособность армии не будет восстановлена. Таково было мнение Фрича, а также мнение начальника Генерального штаба Людвига Бека, который постоянно предупреждал своих коллег о том, что во время неудавшегося нацистского путча в Вене в июле 1934 года другие державы были близки к войне с Германией и при первых признаках немецкой агрессии они обязательно нанесут удар{1540}.

Гитлер в это не верил и не собирался позволять военным диктовать внешнюю политику Германии. Его решимость в этом вопросе стала предельно ясна весной 1936 года, когда он по собственной инициативе решил отказаться от Локарнского договора и вновь оккупировать демилитаризованную Рейнскую область.

Пожалуй, ничто так не подорвало уважение Гитлера к генералам, как их поведение в данной кампании{1541}. Приказ командованию армии был отдан 2 марта и сразу же вызвал волну протестов. Фрич, Бек и Бломберг пытались убедить фюрера изменить характер операции. Гитлер отверг все их предложения, хотя, скорее всего, он дал саркастическое обещание вывести войска в случае, если в этот район отправят армию французы. Когда 7 марта немецкие батальоны двинулись в Рейнскую область, волнение военных усилилось, поскольку они знали, что в случае начала боев резервов не будет. И в определенный момент казалось, что их опасения могут оправдаться. Из Лондона посол Хеш и его военный атташе Гейр фон Швеппенбург лихорадочно телеграфировали, что шансы на британскую интервенцию составляют, как минимум, 50:50 – оценка, настолько смутившая Бломберга, что он умолял Гитлера вывести переправившиеся через Рейн и занявшие Саарбрюккен, Трир и Ахен части. Грозные предупреждения военных на мгновение смутили даже Гитлера. Далекий от демонстрации того, что он сам позже назвал «удивительной самоуверенностью»{1542}, он явно нервничал, пока кризис не миновал. Тем не менее не дрогнул и тем самым не только одержал первую крупную победу над западными державами, но также и решительную моральную победу над собственными военными советниками. Никогда впредь он не придавал их прогнозам большого значения. По его мнению, они были неизлечимыми пессимистами, которых не следует воспринимать всерьез{1543}.

Последствия кампании Рейнской области не только уничтожили уважение Гитлера к оценкам и даже к мужеству его военных, {1544} но и укрепили в нем веру в то, что в речи 15 марта 1936 года он назвал своей «лунатической уверенностью» (schlafwandlerische Sicherheit) в иностранных делах{1545}. Практически тотчас он пустился в новую авантюру, которая обеспокоила военачальников. В июле 1936 года, сразу после начала гражданской войны в Испании, он начал оказывать мятежникам военную помощь.

Помощь, оказываемая Франко, по общему признанию, была невелика, она ограничивалась преимущественно поставками оружия и танкового батальона под командованием генерала фон Тома, в основном служившего для обучения испанских бронетанковых частей{1546}, и так называемого легиона «Кондор», куда из состава люфтваффе были выделены четыре эскадрильи истребителей-бомбардировщиков, четыре истребителей, одна самолетов-разведчиков и две гидросамолетов{1547}. Однако армию это не успокоило. Какими бы небольшими ни были поставки в Испанию, они представляли собой опасную утечку военных ресурсов Германии в самый критический период ее собственного перевооружения{1548}. Кроме того, не было секретом, что кое-кто в партии стремился к более активному участию в делах Испании. Первый посол Гитлера в правительстве Бургоса, бывший командир фрайкора Фаупель, не только хотел, чтобы армия направила на Пиренейский полуостров не менее четырех пехотных дивизий, но и чтобы они сражались под его командованием. Дабы воспрепятствовать подобным схемам, высшие чины военного министерства, видимо, работали в тайном сотрудничестве с министерством иностранных дел, где испанская авантюра также не пользовалась популярностью, и, в конце концов, им удалось подорвать положение Фаупеля и заставить его уйти в отставку{1549}. Однако,’ несмотря на этот успех, испанская кампания оставалась, как минимум, до середины 1937 года источником постоянного беспокойства Фрича и Бека, никогда не знавших, в какой момент она может привести к большой войне, к которой они не были готовы.

Позиция армейского руководства хорошо выражена в меморандуме, который Бек вручил своему начальнику в январе 1937 года{1550}.

Начальник Генерального штаба взял за основу тезис о том, что «сегодня вермахт несет 100-процентную ответственность за все или любые относящиеся к войне действия», и в строках, подразумевающих жесточайшую критику внешней политики рейха, изложил причины, по которым армия должна противиться любому шагу, который может спровоцировать войну. Несмотря на успехи правительства в развитии немецкой промышленности и сокращении безработицы, страна оказалась в ситуации, когда запасы сырья и продовольствия расходуются так же быстро, как и накапливаются.

Специалисты отмечали, что положение 1936 года было похоже на положение 1917 года. «Мы вступаем в новый год без продовольственных запасов, ожидания урожая оказались иллюзорными, мы не сможем дождаться нового урожая без пополнения запасов, ожидается увеличение импорта жиров, а на этот раз и зерна. Если в мае или июне 1937 года дело дойдет до событий военного характера, наше положение будет невозможным».

Более того, добавил Бек, когда говорят о войне, следует помнить, что главное – это моральный дух людей. «Сегодня массы охватывает тревожное беспокойство, они боятся войны… они не видят для войны оправданных оснований. Если случится конфликт, вину за него наш безгранично и свято верующий в вермахт народ (unser militarfrommes Volk)…{1551} возложит практически исключительно на армию. Перед лицом этой истины никакой недосказанности быть не может».

Ни в мае, ни в июне военных действий не началось, и напряженность в штабе вермахта по мере того, как проходили месяцы без крупных международных инцидентов, стала ослабевать. И все же опасения Бека оказались вполне обоснованными. Теперь Гитлера было не остановить. В Рейнской области и в Испании он, проверив волю западных держав к сопротивлению, не видел оснований полагать, что в будущем они будут противостоять ему тверже, нежели в прошлом, и начал чувствовать, что пришло время реализовать идеи расширения в Восточной Европе, впервые намеченные им в «Майн кампф» в 1920-х годах. На знаменитом совещании с военными и дипломатическими помощниками 5 ноября 1937 года фюрер объявил, что «целью политики Германии является обеспечение безопасности и сохранение, а также расширение жизненного пространства расового сообщества». Таким образом, речь шла о пространстве, которое нужно было завоевать, при необходимости силой, в Европе. Он объявил, что первой целью Германии является поглощение Австрии и Чехословакии. Это была его «неизменная воля решить проблему жизненного пространства Германии не позднее 1943–1945 годов», однако подобное решение вероятно и раньше, если внутренние события в западных странах или развитие разногласий между Великобританией, Францией и Италией дадут благоприятную возможность{1552}.

В длительной дискуссии, последовавшей за первоначальным заявлением Гитлера, Бломберг, Фрич, министр иностранных дел Нейрат и даже Геринг, видимо, выразили сомнения или подняли вопросы относительно целесообразности реализации любой такой программы{1553}. В особенности военные сильно напирали на Гитлера по некоторым пунктам: абсолютная необходимость избежать ситуации, которая привела бы к совместной англо-французской интервенции, нецелесообразность полагаться на армию Италии для предотвращения нападения Франции на западные границы Германии превосходящими силами даже в случае одновременной франко-итальянской войны, нынешняя слабость западных укреплений Германии, опасность недооценки силы чехословацкой «малой линии Мажино» и многое другое. Эти замечания, должно быть, поразили Гитлера как воспроизведение пластинки, которую он уже слышал в марте 1936 года, и на этот раз он сильно обиделся. Пока он это скрывал, довольно вежливо отвечал на поднятые вопросы и даже успокоил Фрича, спросившего, не следует ли ему отложить отпуск, в который он должен был уходить 10 ноября, сказав, что он не планирует никаких действий в ближайшем будущем. Но почти наверняка именно холодный прием его взглядов военными убедил его в том, что настало время показать армейскому руководству, что его хозяин он и долг военных – не критика, а повиновение{1554}.

В решении Гитлера, вероятно, сыграли роль и другие факторы. Во-первых, на него, возможно, повлияли инсинуации, на протяжении некоторого времени распространяемые Генрихом Гиммлером и его соратником Гейдрихом против армии и в особенности против Фрича. Для этой тайной кампании у Гейдриха были личные причины – его уволили из офицерского корпуса по обвинению в аморальном поведении, и он был полон решимости за это отомстить, – а для Гиммлера это было частью систематических усилий по расширению контроля СС над вооруженными силами. Гиммлер упорно преследовал эту цель со времени кровавой чистки 1934 года. Его первый успех пришел после этого события, когда ему дали право сформировать три полка резервных войск СС (SS Verfugungstruppen), предназначавшихся для полицейских операций{1555}. Армия согласилась на это неохотно и с тех пор смотрела на усилия Гиммлера по расширению этих частей с величайшим подозрением. С одной стороны, Фрич отказал специальным полкам в разрешении на исполнение военных функций или даже военных церемоний, запретив им, например, проводить старинную и сокровенную армейскую факельную церемонию «торжественная заря» (Zapfenstreich), а с другой стороны, он постоянно настаивал на признании того, что при начале войны войска СС немедленно перейдут под командование вермахта. Для Гиммлера, чьи амбиции простирались значительно дальше, чем амбиции Рема, и который надеялся, в конечном счете, подчинить все вооруженные силы своему личному контролю, Фрич стал личным врагом, человеком, которого необходимо во что бы то ни стало убрать.

Шеф СС пользовался любой возможностью, чтобы намекнуть Гитлеру, что армия – рассадник заговоров против него, а Фрич – главный заговорщик. В этих обвинениях, поспешим заметить, не было ни слова правды. Фрич не был заговорщиком, точнее, его можно было бы охарактеризовать как законченного пораженца, полагающего, что Гитлер был «судьбой Германии к добру или злу». Он воздерживался от политических высказываний и робко избегал связей, которые можно было бы считать политическими. Однажды он написал, возможно бессознательно намекая на судьбу Шлейхера: «Я никогда не бываю на приемах. Я принципиально отклоняю все [приглашения] иностранных послов и никогда не приглашаю их сам». Американскому корреспонденту, который спросил его о влиянии армии на внешнюю политику, он коротко ответил: «Армия не впутывается в политику»{1556}. Он не был политическим генералом, и Гитлеру нечего было его бояться.

С другой стороны, за границей вера в то, что однажды армия «разберется» с Гитлером, была настолько твердой, что имя Фрича постоянно фигурировало в сообщениях журналистов о несуществующих заговорах, и даже в Германии критики режима часто с надеждой говорили, что Фрич «сделает это»{1557}. Лидеры СС без колебаний выдвинули этот факт как доказательство своих весьма колоритных обвинений в адрес начальника армейского командования, и, хотя Гитлер, скорее всего, их рассказам не до конца поверил, его наверняка рассердили эти свидетельства оказываемого Фричу уважения и возмутило наличие людей, и вправду считающих, что генерал посмеет против него восстать.

Наконец, на руку его врагам сыграла присущая Фричу порядочность. Человек глубоко религиозный, он был возмущен религиозной программой национал-социалистической партии и в особенности так называемыми «Немецкими христианами», движением, искажавшим христианство и придававшим ему языческий характер, обрушивающимся на существующие церкви и распространявшим свое учение в школах. Характерно, что лично он свои чувства не выражал, но не противился, когда это делали другие военнослужащие. Офицеров, разделявших его взгляды по этому вопросу, было много, и во второй половине 1937 года армию охватила эпидемия посещений церкви. В гарнизонах обязательным сделалось построение для молебствия, и ранее не отличавшиеся благочестием батальонные командиры стояли с тетрадями, куда записывали фамилии неявившихся подчиненных лейтенантов.

Этот протест принял более острую форму в конце года, когда протестантские армейские капелланы составили разрешенный для направления фюреру меморандум, где резко критиковали антирелигиозную политику партии и говорили: «Партия и государство сегодня воюют не только с церковью. Они борются с христианством… Ситуация стала совершенно невыносимой». А поскольку этот документ появился в иностранной прессе{1558}, он стал публичной демонстрацией против режима. Максимальную выгоду из этого извлекли активно продвигавшие крестовый поход против религии руководители СС, и нет никаких сомнений в том, что этот инцидент, произошедший сразу после встречи 5 ноября, еще больше разжег гнев Гитлера на командующего армией и еще больше склонил его к действиям против него.

Более того, теперь он был полон решимости действовать быстро, поскольку, вопреки данным Фричу 5 ноября заверениям, он уже пересматривал свой внешнеполитический временной план. Спустя две недели после совещания с генералами Гитлера посетил лорд Галифакс, и слова британского политика убедили его в том, что он может безопасно ускорить шаг. Миссия Галифакса была первым выстрелом в кампании Невилла Чемберлена по решению всех европейских проблем, по выражению Галифакса, «на основе реалий, даже если реалии, с которыми приходится иметь дело, неприятны для той или иной стороны». Вскоре выяснилось, что у немцев не было причин бояться каких-либо неприятностей, ибо, когда обратился к конкретным европейским проблемам, Галифакс по собственной инициативе признал, что, вероятнее всего, определенных изменений… в долгосрочной перспективе избежать не удастся. Британцы не считали, что статус-кво необходимо сохранять любой ценой. Среди вопросов, которых, вероятнее всего, определенные изменения рано или поздно коснутся, были Данциг, Австрия и Чехословакия{1559}.

Вдобавок к этому утешительному открытию пришли не менее обнадеживающие новости из Франции. Посол Германии в Париже сообщил, что французский министр иностранных дел Дельбос признал, что, хотя Франция не лишена интересов к Центральной Европе, «у нее нет существенных возражений против дальнейшей ассимиляции некоторых внутренних отношений Австрии и Германии»{1560}. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой{1561}, и, казалось, больше не существовало оправдания для дальнейшего промедления движения на Восток. И все же, прежде чем его можно было начать, было бы благоразумно привести военный дом в порядок. Пришло время, когда требовалась армия, понимавшая смысл выражения «абсолютная преданность». Вполне уверенный, что может положиться на рядовых и младших офицеров, Гитлер решил провести чистку в высшем эшелоне военного ведомства.

Повод для этого представился в январе 1938 года, когда стало широко известно, что заключенный месяцем ранее второй брак фельдмаршала фон Бломберга был позорнейшим мезальянсом. Тот факт, что военный министр женился на женщине с уголовным прошлым, компрометировал честь и традиции всего офицерского корпуса, и Фрич по настоянию Бека отправился к Гитлеру и убедил его, что Бломберг должен уйти{1562}. Это поставило вопрос о преемнике на его посту, и выбор кандидатуры самого Фрича был очевиден. Однако Гиммлер был полон решимости не допустить его назначения и представил Гитлеру досье, доказывающее, что Фрич виновен в гомосексуальных связях. Есть основания полагать, что эти обвинения были известны Гитлеру на протяжении, как минимум, двух лет{1563}, и его прежнее бездействие указывает, что он знал об их ложности, которая впоследствии и была доказана. Однако в тот момент они послужили его цели. В драматической сцене в рейхсканцелярии предоставленный Гиммлером и Гейдрихом обвинитель опознал Фрича, и, когда тот задохнулся от ярости, Гитлер потребовал его отставки.

Тут опять-таки был один из тех моментов в истории Третьего рейха, когда решительные действия могли коренным образом изменить ход будущих событий. Атмосфера в Берлине в последние дни января 1938 года мало чем отличалась от атмосферы накануне чистки 1934 года{1564}, и город полнился слухами о том, что армия наконец готова выступить против тирана. И снова момент был упущен. Сам Фрич, потрясенный открытым конфликтом в рейхсканцелярии, продемонстрировал, насколько иллюзорны все возлагавшиеся на него надежды. Подними он знамя восстания, ему, возможно, удалось бы привлечь на свою сторону большую часть офицерского корпуса. Пошла бы за ним вся армия, сказать труднее, да он и не попытался это выяснить. В 1926 году он без колебаний призывал Секта применить силу, чтобы не допустить отставки, в июне 1938 года ему следовало признать, что и он сам должен поступить так же{1565}, однако в момент принятия решения, в январе, он не мог убедить себя, что такой поступок возможен или целесообразен. Немецкий народ, сказал он себе, слишком сильно подпал под чары Гитлера, чтобы понять или поддержать военный путч, а менее всего тот, который возглавляет офицер, обвиняемый в уголовном преступлении. Обвинения, конечно, были ложными, но… и, так или иначе, существовала еще присяга августа 1934 года, и ни один Фрич не мог, не запятнав чести, нарушить присягу. Пораженный чудовищностью поведения Гитлера по отношению к нему, первый солдат Германии смиренно подал в отставку{1566}.

И если не стал действовать Фрич, то действовать был не готов ни один из командующих генералов{1567}. Плохо информированные о происходящем, они находились в состоянии сильного замешательства. Некоторые из тех, кто знал об обвинениях против Фрича, возмутились, но были осмотрительны. Один из уроков, преподанных нашему поколению Гитлером, заключается в том, что, если ложь достаточно фантастична, она способна заставить людей заподозрить, что в ней может быть зерно истины. В 1938 году это подозрение, несомненно, возникло у некоторых генералов и подорвало их волю к действию{1568}. Тем временем как минимум находившиеся в Берлине втянулись в дискуссии о преемниках Бломберга и Фрича, и, когда Гитлер лукаво предположил, что кандидатом на тот или иной пост может быть Рейхенау{1569}, они настолько встревожились, что отошли от основного вопроса, собственно клеветы на репутацию своего командира и, по крайней мере косвенно, на их коллективную честь. Стремясь не допустить Рейхенау и даже более опасных кандидатов{1570}, они вынуждено согласились на назначение Вальтера фон Браухича преемником Фрича и слишком поздно поняли, что Браухич был кандидатурой Гитлера, ибо, как Пауль Бронсарт фон Шеллендорф в 1883 году, он, прежде чем занять свой пост, был готов полностью его выхолостить. В самом деле, когда 28 января{1571} к Браухичу впервые обратился уполномоченный Гитлером вести переговоры с кандидатами на должность Фрича глава вермахта генерал Кейтель, тот пообещал, что в случае назначения приложит все усилия, чтобы приблизить армию к государству и государственной идеологии, а вскоре без колебаний согласился на далекоидущие административные и кадровые изменения в армии. Как записал в дневнике Йодль, доверенное лицо Кейтеля, Браухич был готов согласиться на все{1572}. Действительно, это стало его главной чертой на протяжении трех лет пребывания на посту.

Лишь 4 февраля 1938 года – долгое время спустя после того, как момент для тактической фазы операции миновал, генералы узнали полные и унизительные подробности того, что их ждет. В этот день фюрер объявил об отставке Бломберга и Фрича, назначении главнокомандующим армией Браухича и о повышении Германа Геринга до звания фельдмаршала. У Бломберга преемника не было. Вместо этого Гитлер постановил: «Отныне осуществлять непосредственное командование всеми вооруженными силами буду лично я. Бывшее Командование вооруженных сил (Wehrmachtamt) в министерстве обороны становится Верховным командованием вооруженных сил (Oberkommando der Wehrmacht) и сразу же переходит под мое командование в качестве моего военного штаба».

Сообщение о том, что Генеральный штаб армии заменяется новым формированием или, как минимум, его важность уменьшается, вдвойне возмутительным делало назначение Кейтеля, человека бесхарактерного и убежденного поклонника Гитлера, как глава О КВ Кейтель получил ранг, эквивалентный рангу рейхсминистра, и как заместитель Гитлера уполномочивался исполнять обязанности прежнего министра обороны. Наконец, было объявлено об отставке тринадцати высокопоставленных генералов, в том числе таких друзей и сторонников Фрича, как Лееб, Клейст, Лутц, Кресс фон Крессенштейн, Погрелль, Лизе и Нибелыиютц, и переводе сорока четырех других на новые должности. Это были кадровые изменения, согласованные Браухичем, и они представляли собой чистку от потенциально несогласных в верхах офицерского корпуса{1573}.

Невозможно было скрыть сокрушительный характер этого поражения от рук Гитлера. Австрийский капрал, которому генералы позволили прийти к власти в 1933 году, в полной уверенности, что смогут его контролировать, и кому, по их мнению, они навязали свою волю в июне 1934 года, сбросил маску и впервые с момента прихода к власти раскрыл свои истинные намерения в отношении армии. Наконец настало время, когда армия, как и любое другое учреждение в стране, должна была подчиниться процессу насильственного приобщения к господствующей идеологии (Gleich-schaltung). А это означало конец старой концепции армии как государства в государстве. Теперь стало до боли ясно, что в национал-социалистическом государстве армия должна была состоять не только из квалифицированных технократов, но и верных сторонников, и те, кто не желал принять эти условия, могли ожидать, что с ними поступят так же, как с Фричем и шестнадцатью последовавшими за ним в отставку генералами.

Таков был основной смысл декретов 4 февраля. Фюрер, как было хорошо сказано, «перехитрил, разгромил, унизил и раздавил немецкую армию»{1574}. И эти унижения, которые армия молча проглотила, были предвестниками еще худших унижений в будущем.

Последний этап 1938–1945 годов и ответственность генералов

В одной из многих книг, написанных немецкими военными после окончания войны, генерал Фридрих Хоссбах попытался возложить вину за все, что произошло до 1938 года, на плечи Вернера фон Бломберга, а за все, что произошло после этого, – на Браухича и начальника его штаба Франца Гальдера. О Бломберге он написал{1575}: «Фонд доверия, который немецкий народ с древнейших времен, с самого начала и несмотря на проигрыш войны 1918 года, возлагал на привлеченных Бломбергом солдат – моральное обязательство быть адвокатом разума и формировать барьер против тоталитарных притязаний со стороны государства. Трагедия современной немецкой истории заключается в том, что Бломберг не был ни солдатом, ни государственным деятелем, ни сильной личностью, сильной и творческой, руководящей и ведущей. Его уму не хватало фундамента решимости».

Что касается Браухича и Гальдера, Хоссбах обвиняет их в том, что они «предоставили репутацию Верховного командования в распоряжение аморального политического руководства и легко ее проиграли… Что касается безопасности страны, они не исполнили свой политический, военный и моральный долг»{1576}.

Никто из тех, кто размышляет об истории нацистской эпохи, не захочет оспаривать эти критические замечания, по крайней мере в том, что касается Бломберга и Браухича{1577}. Но, несомненно, возлагать всю тяжесть ответственности на них оснований мало. Все, что Хоссбах говорит о них, в равной степени относится и ко многим другим, в том числе и к огромному большинству высших офицеров германской армии. Индивидуально и коллективно они уклонялись от своих обязательств перед немецким народом.

Настолько серьезное обвинение просто так выдвигается, тем более историком. Но разве обвинение не подтверждают исторические документы? В течение трехсот лет армия утверждала, что она – подлинное воплощение государства и преданная защитница национальных интересов, и в обмен на свои услуги в этом качестве требовала и получала особые права и привилегии. Она непримиримо и в целом успешно боролась за сохранение этого привилегированного положения и тем самым свела на нет все попытки создания в Германии жизнеспособной демократии. Таким образом, во многом ее усилиями немецкий народ оказался лишен самой действенной из всех возможных для любого народа форм защиты от эксцессов абсолютизма и прихотей диктатуры, а поскольку это так, армия неизбежно взяла на себя обязательство защищать немецкий народ от подобных вещей. Сам факт того, что армия организовала приход Гитлера к власти в 1933 году, усложнял исполнение этого обязательства. По крайней мере, свято верующий в вермахт народ имел право ожидать, что его армия останется верной своим собственным политическим традициям и не позволит Гитлеру действовать против национальных интересов.

Возможно, следует сказать «постараться не позволить Гитлеру», ибо ввиду силы нацистского режима к 1938 году и роста национал-социалистических убеждений даже в армии никакие мыслимые действия генералов не могли ему помешать сделать с Германией именно то, что он сделал. Тем не менее важный момент здесь заключается в том, что подавляющее большинство тех, кто был способен принять меры, их не приняли и не признали, что были обязаны их принять, и именно в этой неспособности состоит ответственность офицерского корпуса.

Любые оправдания бездействия до 1938 года были аннулированы декретами 4 февраля и последовавшими сразу после него событиями. На реорганизацию Верховного командования в немаловажной степени повлиял гнев Гитлера из-за отсутствия энтузиазма, который продемонстрировали его военные, когда 5 ноября он раскрыл им свои внешнеполитические планы. Это было жестокое предупреждение о том, что отныне армии запрещены внешнеполитические взгляды, и она обязана просто реализовывать составленные для нее планы, что подтверждалось переданными генералам 9 марта безапелляционными приказами об оккупации Австрии, а после того, как этот удар увенчался успехом, директивой месяцем позже о подготовке кампании против Чехословакии.

По крайней мере для одного человека отводимая Гитлером армии роль, роль пассивного исполнителя своих грандиозных замыслов, была невыносима. Начальник Генерального штаба Людвиг Бек, которого Майнеке включает в число «тех, к сожалению, немногочисленных высокопоставленных офицеров, которые могли бы считаться истинными наследниками Шарнхорста»{1578}, полагал, что даже австрийская операция была неоправданной авантюрой для армии в ее современном состоянии готовности (мнение подтверждается хаосом, который немецкая бронетанковая колонна устроила на дороге в Линц){1579}, и думал, что наступление на Чехословакию спровоцирует войну, которая уничтожит его страну. Он считал немыслимым, чтобы немецкое армейское командование, зная об ограниченности военных ресурсов страны, не думало о неизбежных последствиях приказов Гитлера и просто подчинялось им.

Позиция Бека ясно изложена в заявлении Браухичу, которое заслуживает подробного цитирования хотя бы потому, что его приняло большинство его коллег{1580}.

«На карту, – сказал он в июле 1938 года, – поставлен вопрос о существовании страны. История заклеймит [высших армейских командиров] кровной виной, если они не будут действовать в соответствии со своими профессиональными качествами и политическими знаниями и совестью. Их послушание солдата имеет границы там, где их знания, их совесть и их чувство ответственности повелевают им отказаться от выполнения приказа.

Если к их советам и предупреждениям в такой обстановке не прислушиваются, тогда они имеют право и обязаны перед народом и историей уйти со своих постов. Если все они будут действовать сплоченно в своей решимости, проведение военной операции станет невозможным. Тем самым они уберегли бы Отечество от самого худшего – гибели.

Любой солдат, занимающий командное положение и в то же время ограничивающий свой долг и задачу обязанностями военного профессионала без осознания высшей ответственности перед страной, демонстрирует отсутствие величия и понимания своей задачи».

Бек изо всех сил старался заставить своего начальника Браухича и других командующих генералов понять его точку зрения, и ему удалось убедить по крайней мере группу из них встретиться с Гитлером и высказать опасения относительно его курса. На этой встрече, состоявшейся в Ютерборге 15 августа, Гитлер развеял все сомнения своих генералов, вместе с тем не скрывая раздражения по поводу того, что это необходимо. Его позиция заставила Браухича отказаться от любых дальнейших усилий в предложенном Беком направлении, а 18 августа начальник штаба в знак протеста подал в отставку{1581}.

Его сменил Франц Гальдер, талантливый военачальник и заклятый враг Гитлера со времен кровавой чистки 1934 года. Гальдер так же остро, как и Бек, чувствовал, что фюреру надо помешать спровоцировать войну, которая может привести только к национальной катастрофе, и, по крайней мере, в период до Мюнхенской конференции он для ее предотвращения был готов прибегнуть к более действенным мерам, нежели те, за которые выступал его предшественник. В напряженные осенние недели 1938 года Гальдер сотрудничал с силами сопротивления в министерстве иностранных дел, пытавшимися предупредить правительственные круги в Лондоне, что теперь Гитлера может остановить только непоколебимое сопротивление, и одновременно лихорадочно готовился к перевороту против Гитлера, в случае если война действительно наступит. Составили предварительные планы военного переворота под руководством командующего третьего военного округа в Берлине генерала фон Витцлебена силами 23-й Потсдамской дивизии генерал-майора графа Брокдорфа-Алефельдта. Ожидалось сотрудничество берлинского полицей-президента графа Хельдорфа, поддержку обещал командующий западными армиями генерал Адам, а для ареста самого Гитлера был организован специальный отряд{1582}. Насколько надежными были бы эти подготовительные меры, если бы к ним прибегли, сказать невозможно. Важно то, что их пустили бы в ход, только если бы Гитлер попытался начать войну, а когда провал Запада в Мюнхене устранил такую возможность, от них отказались.

Самым роковым эффектом Мюнхена было то, что он стал предлогом для бездействия со стороны военных. Отныне Браухич и его соратники считали, что сопротивление Гитлеру невозможно, по крайней мере, до тех пор, пока он не потерпит сокрушительного поражения на дипломатическом или военном поприще, которое подорвет его авторитет в народе и войсках.

Конечно, необходимо признать, что планировать сопротивление после Мюнхена было гораздо труднее, чем до него{1583}. Тем не менее защитить постмюнхенскую позицию трудно. Ее сущностная безответственность становится очевидной, стоит только вспомнить, что в ту пору какой-либо дипломатический союз, способный победить или просто остановить Гитлера, был маловероятен, а война неизбежна, если только солдаты не предпримут действий для ее предотвращения. И та война, которую имел в виду Гитлер, не была бы ограниченным конфликтом, который привел бы к незначительному поражению и позволил бы солдатам избавиться от фюрера. По крайней мере, к маю 1939 года военные должны были понимать, что Гитлер мыслит самыми грандиозными категориями. Поскольку в том же месяце он рассказал им о своих планах «при первой же возможности напасть на Польшу», легкомысленно рассуждал о возможности вступления в войну Великобритании и Франции и о необходимости оккупации голландских и бельгийских баз в качестве защитной меры, как только начнутся бои. А три месяца спустя безграничные амбиции фюрера вскрылись еще отчетливее. В обращении 22 августа к главнокомандующим трех своих служб он проинформировал их о пакте, который вот-вот будет заключен с Советским Союзом, и заявил, что теперь это делает возможной войну на уничтожение против поляков, но добавил, что, разумеется, в свое время мы «раздавим и Советский Союз». Это было видение неограниченной, постоянно расширяющейся войны, войны против всех великих держав, войны, которая могла закончиться только полной катастрофой. Но 22 августа голоса протеста не прозвучали, хотя очертания этой окончательной катастрофы должны были вырисовываться перед глазами многих присутствовавших военных.

И, ничего не предприняв для предотвращения войны, большинство германских командиров также ничего не смогли сделать для ее прекращения, даже после того, как пора первых вдохновляющих побед миновала и наступил период истощения и поражений. В то время как Бек и его преданные последователи поддерживали огонек сопротивления, их товарищи по большей части соревновались за профессиональные военные трофеи, уклончиво или вообще молчанием отвечая на призывы лидеров оппозиции{1584}. Ни растущее презрение к ним Гитлера{1585}, ни оскорбления и брань, которыми он их осыпал, – как, например, его слова 1941 года о возможности лично командовать армией: «Невеликое дело оперативного командования под силу каждому!»{1586} или его арест генерала Хейма за неисполнение неисполнимых приказов под Сталинградом{1587} – не заставили их свернуть с выбранного курса{1588}. Их поведение восприняли как предательство многие, кто долгое время доверял армии, а теперь начал генералов обвинять в страданиях Германии не меньше, чем Гитлера. О таких критиках в 1943 году Гёрделер писал: «Говорят это неглупые люди, но люди, любящие Германию и немецкого солдата, однако приходящие в отчаяние от того, что видящими глазами, думающим разумом и чувствующими сердцами преступники и дураки толкают Отечество в бездну, а безвольный поток немецких юношей и немецких мужчин гонят на смерть и увечье»{1589}.

И только когда высадка союзников в Северной Африке и поражение под Сталинградом показали, что ожидает в конце пути, генералы заговорили об активном сопротивлении. В своем блестящем исследовании событий, приведших к июльскому 1944 года восстанию офицеров, Джон Уилер-Беннетт отмечает, что в 1943 году «количество новообращенных оппозиционеров попросту приводило в замешательство»{1590}, но также дает понять, что желающих говорить среди них насчитывалось куда больше, нежели желающих действовать. Когда дошло до дела, многих покинуло мужество, а для других непреодолимым препятствием стала присяга 2 августа 1934 года. Эти последние были готовы действовать при условии, что кто-то первым избавится от Гитлера, но, пока верховный главнокомандующий жив, они своей торжественной клятвы не нарушат. Даже в отличие от христианской по сути позиции Бека моральную дилемму{1591} тех, кто сохранял верность человеку, который сам не признавал никаких моральных обязательств, можно оценить как слепую приверженность обветшалой феодальной философии. Все же во многом, безусловно, справедливы следующие слова немецкого писателя{1592}: «Удивительно, но генералы всегда говорят только о воинском долге по отношению к начальству, а не о долге по отношению к вверенным им солдатам, большинство из которых составляло цвет нации. Конечно, убийства тирана нельзя требовать ни от кого, если ему не позволяет совесть. Однако не следует ли требовать от этих людей, чтобы они с одинаковой заботой и добросовестностью относились к жизни каждого отдельного человека из своих подчиненных? Упрек в непредотвращенной гибели многих сотен тысяч немецких солдат должен тяжким бременем лежать на совести каждого немецкого генерала».

Это утверждение весомее вдвойне, если вспомнить, что, даже номинально войдя в оппозицию, генералы продолжали сражаться за Гитлера, хотя и потеряли доверие к его боевым действиям, хотя его вмешательство в тактические вопросы попирало их профессионализм, хотя его четкий приказ удерживать каждую пядь земли до победного конца означал ненужную гибель немцев. Они продолжали сражаться, размышляя, стоит ли им присоединиться к заговору, они продолжали сражаться, когда на Гитлера совершили неудачное покушение, они сражались, пока офицерский корпус подвергался новой волне чисток, и они все еще обреченно сражались среди руин своей страны, когда Гитлер пустил себе пулю в рот в бункере в Берлине.

До самого конца немецкие армейские командиры демонстрировали техническое мастерство и физическую храбрость, всегда, со времен возрождения после Йены и Ауэрштедта, отличавшие прусский офицерский корпус. Однако в эти последние безысходные годы большинству из них не удалось продемонстрировать того, что им не удалось продемонстрировать, когда Гитлер стоял на пороге канцлерства в 1933 году, того, что им не удалось продемонстрировать, когда он спустил с цепи своих убийц в июне 1934 года, того, что им не удалось продемонстрировать, когда убили Шлейхера и опозорили Фрича: а именно даже капли морального мужества, духовной независимости и глубокого патриотизма, отличавших жизненные пути таких великих солдат прошлого, как Шарнхорст, Бойен и Гнейзенау. Без этого все их прочие таланты оказались бесполезными, и сами они – бессильными предотвратить катастрофу, во многом ставшую результатом их политической безответственности.

Примечания

1

Franz Neumann, Germany and Western Union // Proceedings of the Academy of Political Science, xxiii (1949), 262.

2

Alfred Weber, Farewell to European History (London, 1947), c. 68.

3

Viscount d’Abernon, An Ambassador of Peace (London, 1929–1930), iii. 56.

4

Militärwochenblatt, cxix, Nr. 8 (25 Aug. 1934).

5

Friedrich Meinecke, Die deutsche Katastrophe: Betrachtungen und Erinnerungen (Dritte Auflage, Wiesbaden, 1947), c. 76.

6

Franz Schnabel, Deutsche Geschichte im 19. Jahrhundert (Freiburg-im-Breisgau, 1925 и далее), i. 95.

7

'Alliancen seindt zwahr gutt, aber eigene Krefte noch besser, dar-auffkan man Sich sicherer verlassen, vndt ist ein herr in keiner consideration, wan er selber nicht mittel vndt volck hatt, den das hatt mich, von der zeitt das Ichs also gehalten, Gott sey gedanck(t) considerabell gemacht, vnd beklage allezeitt das Ich im anfange meiner Regirung, zu meinem höchsten nachtheill mich Dauon ableitten lassen, vndt wider meinen willen, anderer Rahdt gefolget/ Political Testament of 1667, in G. Küntzel and M. Hass, Du politischen Testamente der Hohenzollern (Leipzig, 1919), i. 56.

8

Gustav Schmoller, Die Entstehung des preußischen Heeres von 1640 bis 1740 II Deutsche Rundschau, xii (1877), 250–257.

9

Ferdinand Schevill, The Great Elector (Chicago, 1947), c. 124 и далее.

10

Hans Rosenberg, The Rise of the Junkers // American Historical Review, xlix, no. 2 (Jan. 1944), c. 240. Cf. F. L. Carsten, The Origins of Prussia (Oxford, 1954), с. 187–189.

11

Schevill, Great Elector, с. 195–196; Carsten, Origins of Prussia, c. 190.

12

Curt Jany, Geschichte der königlich-preußischen Armee bis zum Jahre 1807 (Berlin, 1928–1929), i. 192–193.

13

Otto Hintze, Die Hohenzollern und ihr Werk (7. Auflage, Berlin, 1916), c. 221.

14

Шпарр получил титул генерал-фельдмаршала в 1658 году. О широте его полномочий см.: Jany, Preußische Armee, i. 149 и далее. Первоначально термин «Генеральный штаб» (Generalslab) относился ко всем старшим офицерам и всему административному персоналу, не прикрепленному к полкам или артиллерии. Функции современного Генерального штаба – выполнение технических проработок и подготовка оперативных планов – выполнялись в царствование великого курфюрста так называемым генерал-квартирмейстером и его помощниками под общим руководством Шпарра. Во время войны курфюрст, как и в более поздний период Фридрих II, был одновременно главнокомандующим и начальником штаба, хотя в военное время последний пост номинально занимал Шпарр (Там же. С. 152–153).

15

Теоретически Платен подчинялся Шпарру, но во всех практических вопросах работал независимо. Еще в 1657 году Шпарр жаловался курфюрсту, что генерал-кригскомиссар действует без его ведома, а также на приказы, отдаваемые другим офицерам без его согласия. Там же. С. 153. После отставки Платена в 1667 году полномочия его ведомства не получили дальнейшего развития вплоть до назначения в 1679 году фон Грумбкова. При этом офицере его функции быстро расширились и он превратился в важнейший орган в государстве Гогенцоллернов, генерал-кригскомиссар, объединяющий функции военного министра с министром финансов. См.: Carsten, Origins of Prussia, с. 260–263.

16

Подробности этого процесса описаны в Schmoller, in Deutsche Rundschau, xii (1877), 259. Cf. Jany, Preußische Armee, i. 157 и далее. Только во времена короля Фридриха Вильгельма I было безоговорочно установлено право правителя на самостоятельное производство в офицеры, но перед смертью великий курфюрст воспользовался своим правом налагать вето на присвоения офицерских званий, сделанные полковниками, а также добился, чтобы звания полковников устанавливались по старшинству. Ганс Розенберг, в Bureaucracy, Aristocracy and Autocracy'. The Prussian Experience, 1660–1815 (Cambridge, Mass., 1958), c. 79, указывает, что ротное хозяйство (Kompagniewirtschaft) в ограниченном масштабе просуществовало до реформы армии 1806 года.

17

Robert Ergang, The Potsdam Führer: Frederick William I, Father of Prussian Militarism (New York, 1941), c. 42.

18

Pierre Gaxotte, Frederick the Great (New Haven, 1942), c. 18.

19

Herbert Rosinski, The German Army (rev. ed., Washington, 1944), c. 12, 16; Ergang, Potsdam Führer, c. 63.

20

Jany, Preußische Armee, i. 682, 686; Ergang, Potsdam Führer, c. 72–73. О насильственной рекрутчине и впечатлении иностранцев прежде всего см.: Robert Freiherr von Schrötter,Die Ergänzung des preußischen Heeres unter dem ersten Könige^4, Forschungen zur brandenburgischen und preußischen Geschichte, xxiii (1910), 407, 428–429, 455–457, 461; и W. von Schultz, Die preußischen Werbungen unter Friedrich Wilhelm I und Friedrich dem Großen (Schwerin, 1887), c. 8—18.

21

Max Lehmann, Werbung, Wehrpflicht und Beurlaubung im Heere Friedrich Wilhelms V // Historische Zeitschrift, Ixvii (1891), 265–266.

22

Jany, Preußische Armee, i. 691 и далее; Ergang, Potsdam Führer, c. 75–76.

23

О последующем развитии системы кантонов и обсуждении политики отсрочек и отпусков см. превосходный отчет в книге William О. Shanahan, Prussian Military Reforms, 1786–1813 (New York, 1945), особенно c. 41–60.

24

Там же. С. 41–42.

25

Otto Hintze, Historische und politische Aufsätze (2. Auflage, Berlin, 1908), i. 23.

26

Schmoller in Deutsche Rundschau (1877), c. 270.

27

Rosinski, German Army, c. 12–14; Hintze, Historische und politische Aufsätze, i. 21–22; Jany, Preußische Armee, i. 722, 729; Schmoller in Deutsche Rundschau (1877), c. 272.

28

Ergang, Potsdam Führer, c. 66.

29

G. P. Gooch, Frederick the Great: The Ruler, the Writer, the Man (New York, 1947), c. 10.

30

Heinrich von Treitschke, German History in the Nineteenth Century (Eng. trans., New York, 1915–1919), i. 59

31

Gooch, Frederick the Great, c. 12.

32

Treitschke, German History, i. 72–73.

33

Rosinski, German Army, c. 20.

34

О Генеральной директории см. особенно Hintze, Historische und politische Aufsätze, i. 186–190; Ergang, Potsdam Führer, c. 104–107.

35

Gooch, Frederick the Great, c. 296.

36

О прогрессивной специализации центральных ветвей прусской администрации и развитии функциональных министерств см. особенно Walter L. Dorn, The Prussian Bureaucracy in the Eighteenth Century II Political Science Quarterly, xlvii (1932), 75–83. Долгосрочным результатом этого процесса, как указывает Дорн, было ослабление единства управления, которое первоначально обеспечивала Генеральная директория, но это стало очевидным только после смерти Фридриха Великого.

37

Schnabel, Deutsche Geschichte, i. 98–99; Rosenberg, Bureaucracy, с. 39.

38

Gerhard Ritter, Friedrich der Große: ein historisches Profil (Leipzig, 1936), c. 198.

39

В знаменитом описании офицерского корпуса Фридриха II Марвиц говорит об «отказе от всякой личной выгоды, всякой прибыли, всякого комфорта – да! всех желаний ради сохранения чести! С другой стороны, все жертвы ради этого, ради своего короля, ради своего отечества, ради чести прусского оружия! В их сердцах долг и верность, нет страха за свою жизнь! Какой еще класс и сколько людей, особенно в наш век, могут гордиться такими убеждениями? Берите пример с них, потомки, если хотите, чтобы вас хвалили!» (Aus dem Nachlasse Friedrich August Ludwigs von der Marwitz (Berlin, 1852), i. 307).

40

Max Lehmann, Scharnhorst (Leipzig, 1886–1887), ii. 58–59; Jany, Preußische Armee, i. 219; Hintze, Historische und politische Aufsätze, iii. 20.

41

Oeuvres de Frederic le Grand (31 vols., Berlin, 1846–1857), i. 192. О политике Фридриха Вильгельма см.: Rosenberg, Bureaucracy, 70.

42

Jany, Preußische Armee, iii. 35–37, 418–420; Karl Demeter, Das deutsche Heer und seine Offiziere (Berlin, 1930), c. 8–9.

43

H. Ritter von Srbik, Deutsche Einheit (Munich, 1935–1942), i. 106.

44

Schnabel, Deutsche Geschichte, i. 97.

45

S. Isaacssohn, Geschichte des preußischen Beamtentums, iii (Berlin, 1884), 201–202, цитируется в книге Ergang, Potsdam Führer, c. 122.

46

Ritter, Friedrich der Große, c. 185, 196; Hintze, Historische und politische Aufsätze, i. 190; и особенно Dorn in Political Science Quarterly, xlvi (1931), 406–407, 414–415, xlvii (1932), 91–94, 267–269.

47

Hintze, Historische und politische Aufsätze, iv. 66–67.

48

Treitschke, German History, i. 55.

49

См., например: E. von Conrady, Leben und Wirken des Generals G. von Grolman (Berlin, 1894–1896), i. 17–20; Jany, Preußische Armee, iii. 415 и далее; Hintze, Historische und politische Aufsätze, iii. 62.

50

О состоянии общественного мнения в Пруссии в революционный период см.: О. Tschirsch, Geschichte der öffentlichen Meinung in Preußen vom Baseler Frieden bis zum Zusammenbruch des Staates (Weimar, 1933).

51

Jacques Droz, L’Allemagne et la Revolution franqaise (Paris, 1949), c. 80–82.

52

Критика института крепостного права и обсуждение средств освобождения прусских подданных от наследственной кабалы и поражения в правах, по-видимому, ограничивались академическими кругами, в частности преподавателями Кёнигсбергского университета. Там же. С. 99—105.

53

Там же. С. 108.

54

Colmar von der Goltz, Roßbach und Jena, Militärwochenblatt (Beihefte, 1883), c. 265–266.

55

См., например: Marwitz, Nachlaß, i. 190 и далее.

56

C. v. Altrock, Vom Sterben des deutschen Offizierkorps (Berlin, 1922), c. 17. См. также работы того же автора ’Jena und Auerstädt. Ein Rückblick und Ausblick’, Militärivochenblatt (Beihefte, 1907), 1—25.

57

Treitschke, German History, i. 85.

58

Werke Friedricks des Großen (Berlin, 1913–1914), vi. 226–227. См также: Erwin Dette, Friedrick der Große und sein Heer (Göttingen, 1914), c. 8-19.

59

О действии кантональных регламентов в Силезии см.: Dette, Friedrich der Große, с. 12.

60

Shanahan, Prussian Military Reforms, c. 47.

61

Jany, Preußische Armee, in. 436.

62

Shanahan, Prussian Military Reforms, c. 73–82.

63

Там же. С. 44; Dette, Friedrich der Große, с. 14; Conrady, Grolman, i. 20.

64

Jany, Preußische Armee, iii. 447.

65

Некоторый свет на положение в офицерском корпусе, а также в гарнизонных войсках проливает приказ Фридриха Великого от 11 мая 1763 года, в котором сказано: «Поскольку его королевское величество обнаружил, что большинство офицеров в гарнизонах настолько ленивы, что не знакомятся даже с местностью в окрестностях своих гарнизонов – знание которой имеет величайшее значение для всех офицеров на случай, если их посылают за дезертирами, – поэтому его королевское величество повелевает командирам полков предоставить отпуск офицерам, возможно, на один день, чтобы они могли получить знания о горной местности и должным образом ознакомиться с ущельями, узкими и скрытыми тропами ит. п., и это должно быть сделано во всех гарнизонах, когда полки меняют дислокацию» (Werke Friedrichs der Großen, vi. 277. Hans Delbrück, Geschichte der Kriegskunst im Rahmen der politischen Geschichte, iv (Berlin, 1920), 289–290).

66

Treitschke, German History, i. 86; Dette, Friedrich der Große, c. 61.

67

Ergang, Potsdam Führer, c. 55; Jany, Preußische Armee, i. 735; Delbrück, Kriegskunst, iv. 298–299.

68

Фридрих Великий однажды назвал таких офицеров «юношами, оторванными от материнской груди», но предпочитал их буржуазным офицерам (Dette, Friedrich der Große, с. 61). Марвиц описывает свою военную карьеру как начавшуюся в 1791 году в возрасте 13 лет (Nachlaß, i. 44).

69

Jany, Preußische Armee, iii. 40, 426 и далее.

70

О военном образовании в этот период см.: В. Schwertfeger, Die großen Erzieher des deutschen Heeres: Aus der Geschichte der Kriegsakademie (Potsdam, 1936), c. 15 и далее; L. von Scharfenort, Die königliche preußische Kriegsakademie, 1810–1910 (Berlin, 1910), chap. 1; F. von Rabenau in Von Scharnhorst zu Schliefen (ed. by F. von Cochenhausen, Berlin, 1933), c. 9—10; Bronsart von Schellendorf, The Duties of the General Staff (3rd rev. Eng. ed., London, 1908), c. 45–46.

71

Demeter, Deutsche Heer, c. 9 и далее.

72

Jany, Preußische Armee, iii. 432–433.

73

Delbrück, Kriegskunst, iv. 457–484; R.R. Palmer, Frederick the Great, Guibert and Bülow, From Dynastie to National War, in Makers of Modern Strategy: Military Thought from Machiavelli to Hitler, ed. by Edward Mead Earle, Gordon A. Craig, and Felix Gilbert (Princeton, 1943), c. 62, 68. См. также: E. Kessel, Die Wandlung der Kriegskunst im Zeitalter der französischen Revolution //Historische Zeitschrift, cxlviii (1933).

74

Cm.: Max Jähns, Geschichte der Kriegswissen sc haften vornehmlich in Deutschland. 3. Abteilung (Munich, 1891), c. 2121–2133, 2536.

75

О Бюлове см. в первую очередь Palmer in Makers of Modern Strategy, c. 69–74, и Jähns, Kriegswissenschaften, с. 21, 33–45.

76

Lehmann, Scharnhorst, i. 374–385; Gerhard Scholtz, Hermann von Boyen: ein Lebensbild (Berlin, 1936), c. 100–105.

77

Shanahan, Prussian Military Reforms, с. 75–82. On Knesebeck, см. также: Мах Lehmann, Knesebeck und Schön (Leipzig, 1875).

78

См. Jähns, Kriegswissenschaften, c. 1781–1782, 1819, 2129, 2529–2532. Goltz, который возлагает ответственность за поражение 1806 года на измену гражданского населения, тем не менее критикует «искусственную концепцию войны», проповедуемую Массенбахом (Roßbach und Jena’, с. 290).

79

Treitschke, German History, i. 177.

80

Das königliche preußische Kriegsministerium, 1809–1909 (Mit allerhöchster Genehmigung S.M. des Kaisers und Königs zum nichtamtlichen Gebrauch herausgegeben u. bearbeitet vom Kriegsministerium) (Berlin, 1908), c. 28.

81

Günther Wohlers, Die staatsrechtliche Stellung des Generalstabes in Preußen und dem deutschen Reich (Bonn, 1921), c. 10; Ernst R. Huber, Heer und Staat in der deutschen Geschichte (1. Auflage, Hamburg, 1938), c. 113–114; R. Schmidt-Bückeburg, Das Militärkabinett der preußischen Könige und deutschen Kaiser (Berlin, 1933), c. 8.

82

Bronsart von Schellendorf, Duties of the General Staff, c. 13.

83

Jany, Preußische Armee, iii. 150–152; Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 2–4.

84

См., например: Marwitz, Nachlaß, i. 83.

85

Schmidl-Bückeburg, Militärkabinett, c. 6–8; H.O. Meisner, Der Kriegsminister, 1814–1914 (Berlin, 1940), c. 7 и далее.

86

Bronsart von Schellendorf, Duties of the General Staff, c. 15–16.

87

Walter Görlitz, History of the German General Staff (New York, 1953), c. 20–21.

88

Там же. С. 21, 23.

89

Görlitz, General Staff, c. 22; Lehmann, Scharnhorst, i. 339 и далее; Bronsart von Schellendorf, Duties of the General Staff, c. 20–21.

90

См., например: Treitschke, German History, i. 147–153.

91

Cm.: Lehmann, Scharnhorst, i. 417 и далее и дискредитирующий, даже если предвзятый, портрет в книге Marwitz, Nachlaß, i. 140–146.

92

J.G. Droysen, Das Leben des Feldmarschalls Grafen York von Warlenburg (Berlin, 1854), i. 119.

93

Lehmann, Scharnhorst, i. 397–398.

94

Görlitz, General Staff, c. 26.

95

Scholtz, Boy en, c. 107.

96

Наиболее полное описание этих сражений и последующих операций можно найти в книге Oscar von Lettow-Vorbeck, Der Krieg von 1806 und 1807 (4 vols., Berlin, 1892–1899). Более короткие описания см. в E. Leidolph, Die Schlacht bei Jena (2. Auflage, Jena, 1901), F. N. Maude, 1806, the Jena Campaign (London, 1909) и стандартных биографиях таких участников, как Шарнхорст, Блюхер и Йорк.

97

Lehmann, Scharnhorst, i. 484–522.

98

Rosinski, German Army, c. 42.

99

Huber, Heer und Staat, с. 122; Jany, Preußische Armee, iv. c. 2–3.

100

Взвешенное описание изменений в составе комиссии см.: Shanahan, Military Reforms, с. 100–102. Интерпретация Макса Лемана (Scharnhorst, ii, с. 8—37), делающего упор на борьбе между реформаторами и консерваторами в комиссии, совсем недавно оспорил Рудольф Штадельман (Rudolf Stadelmann, Das Duell zwischen Scharnhorst und Borsteil in Dezember 1807 // Historische Zeitschrift, clxi (1940), c. 263–276).

101

Max Lehmann, Freiherr vom Stein (3 vols., Leipzig, 1902–1905), ii. 109 и далее.

102

Руководящую роль Шарнхорста в период реформ признавали, хотя и с некоторой неохотой, даже самые его закоренелые противники. Так, Марвиц писал: «Идеологи и философы слишком много восхваляли [Шарнхорста], как будто он был величайшим из героев и как будто он в одиночку спас прусское государство. Это уж слишком! Но тем не менее для страны было настоящим счастьем, что он перешел на сторону короля и руководил военными делами, ибо все непреходящее и существенное, что было учреждено между 1807 и 1813 годами, исходило от него (Nachlaß, i. 300–301).

103

Freiherr vom Stein, Briefwechsel, Denkschriften und Aufzeichnungen (Berlin, 1931) ii. 1963; G. Ritter, Stein, eine politische Biographie (Stuttgart, 1931), i. 269–279.

104

См., например: Rudolf Stadelmann, Scharnhorst, Schicksal und geistige Welt (Wiesbaden, 1952), c. 91.

105

Обер-президент фон Шён, сыгравший заметную роль в реформах и последующем освобождении Пруссии, свидетельствовал об этой народной антипатии к армии, когда в письме Дройзену в конце своей жизни писал: «Армия тиранила народ за очень много лет до 1806 года» (J. G. Droysen, Briefwechsel, ed. by R. Hübner (Stuttgart, 1929), i. 656).

106

Stein, Briefwechsel, vi. 167.

107

Hintze, Die Hohenzollern, c. 445.

108

Цитируемые слова взяты из «Нассауского меморандума» Штейна от июня 1807 года. См.: Freiherr vom Stein, Briefwechsel, ii, 210 и далее.

109

Huber, Heer und Staat, c. 126–127. Герхард Риттер, писавший на примере взглядов Гнейзенау, резюмирует программу реформаторов словами: «Отмена кабалы, пробуждение чувства ценности личности в каждом субъекте, отмена старой грубой дисциплины в армии, поощрение воинского духа в народе всеми средствами народного образования – таковы были предпосылки создания народной армии, превосходство которой основывалось бы на чувстве чести и любовь к родине, а не рабском послушании» (Staatskunst und Kriegshandwerk: Das Problem des Militarismus in Deutschland, i (Munich, 1954), 99). В 1807 году Гнейзенау писал: «С незапамятных времен прилагались все усилия, чтобы сделать людей полезными государственной машине… но куда меньше предпринималось для того, чтобы сделать их свободными, благородными и независимыми, чтобы они поверили, что являются частью целого и обладают ценностью сами по себе» (G. Н. Pertz and Hans Delbrück, Das Leben des Grafen Neithardt von Gneisenau (Berlin, 1864 и далее), i. 319–320).

110

Об этом см.: Lehmann, Scharnhorst, ii. 41–55 and Shanahan, Prussian Military Reforms, с. 105–109. См. также: Marwitz, Nachlaß, i. 189.

111

Марвиц до конца своей жизни утверждал, что во время войны он будет больше доверять «сыну бедного землевладельца или офицера, страдающему в своем имении или гарнизоне от нужды, чем сыну богача, обязанного своим богатством спекуляциям или напротив, банкротству» (Nachlaß, i. 305 и далее. См. также: Walther Kayser, Marwitz (Hamburg, 1936), с. 184, 187, и Friedrich Meusel, ed. Marwitz’ Schilderung der altpreussischen Armee // Preußische Jahrbücher, cxxxi (1908), 460–484).

112

Lehmann, Scharnhorst, ii. 60. Это стало шагом вперед по сравнению с ранними размышлениями Шарнхорста по этому вопросу. См.: Eleftherios Sossidi, Die staatsrechtlich Stellung des Offiziers im absoluten Staat (Berlin, 1939), c. 41 и далее.

113

Conrady, Grolman, i. 151. О карьере Грольмана см.: Oberst von Hoepfner in Mililärivochenblatt (Beiheft, Oct. 1843), c. 2—23.

114

Friedrich Meinecke, Das Leben des Generalfeldmarschalls Hermann von Boyen (Stuttgart, 1895–1899), i. 169.

115

Таково мнение Юджина H. Андерсона в его проницательной главе о короле в его книге Nationalism and the Cultural Crisis in Prussia, 1806–1815 (New York, 1939), в особенности с. 278–279.

116

Demeter, Deutsche Heer, c. 15; Conrady, Grolman, i. 159–162.

117

Lehmann, Scharnhorst, ii. 55–67; Shanahan, Prussian Military Reforms, c. 131–133.

118

Demeter, Deutsche Heer, c. 16. См. также: Droysen, York, c. 183–184.

119

О Борстеле см. в первую очередь: Stadelmann in Historische Zeitschrift, clxi (1940), 263–276. См. также: Demeter, Deutsche Heer, с. 13–15.

120

So Marwitz, Nachlaß, i. 306.

121

Demeter, Deutsche Heer, c. 80.

122

Rosenberg, Bureaucracy, c. 217; Shanahan, Prussian Military Reforms, с. 132.

123

Schwertfeger, Die großen Erzieher, c. 15. См. также: Bronsart von Schellendorf, Duties of the General Staff, c. 47 и далее.

124

F. von Rabenau in Von Scharnhorst zu Schlieffen, c. 36–37.

125

Подробности см.: Shanahan, Prussian Military Reforms, с. 109–114, 128–129, и Jany, Preußische Armee, iv. 20 и далее.

126

Shanahan, Prussian Military Reforms, c. 152.

127

R. Vaupel, Stimmen aus der Zeit der Erniedrigung (Berlin, 1923), c. 67.

128

Huber, Heer und Staat, c. 130.

129

Freiherr vom Stein, Staatsschriften und politische Briefe, ed. by Friedrich Thimme (Leipzig, 1921), c. 57.

130

Мемуары Бойена были отредактированы Фридрихом Ниппольдом (Friedrich Nippold) и опубликованы под названием Erinnerungen aus dem Leben des Generalfeldmarschalls Hermann von Boyen (3 vols., Stuttgart, 1889–1890). Они охватывают только период до 1813 года. О карьере Бойена в целом см.: Friedrich Meineckc, Das Leben des Generalfeldmarschalls Hermann von Boyen (2 vols., Stuttgart, 1895–1899), его комментарии к этой работе в книге Erlebtes 1862–1901 (Leipzig, 1941), с. 221; его эссе Boyen und Roon в Historische Zeitschrift, Ixxvii (1896), последний раз переиздано в Preußich-Deutsche Gestalten und Probleme (Leipzig, 1940), и его краткие комментарии о Бойене в Die deutsche Katastrophe (Dritte Auflage, Wiesbaden, 1947), c. 154–155. Как и Шарнхорста, Бойена подняли на щит национал-социалистические историки, некоторые из них пытались сделать его духовным предтечей Адольфа Гитлера. См., например: Scholtz, Boyen, в особенности с. 98–99.

131

Meinecke, Boyen, i. 101–102, 192 и далее.

132

Там же, 106 и далее; Boyen, Erinnerungen, i. 132, 210, 316–318, 411–421, 476–480; Lehmann, Scharnhorst, ii. 24, 99 и далее, 124–125. Huber, Heer und Staat, c. 136; Shanahan, Prussian Military Reforms, с. 136–139; Lehmann, Freiherr vom Stein (Leipzig, 1902–1905), ii. 546–547.

133

Shanahan, Prussian Military Reforms, с. 137.

134

Max Lehmann, Zur Geschichte der preußischen Heeresreform von 1808 // Historische Zeitschrift, cxxvi (1922).

135

Droysen, York, c. 190–191. О надежде, которую Шарнхорст возлагал на Штейна, см.: Lehmann, Stein, ii. 541.

136

См.: Shanahan, Prussian Military Reforms, c. 159–178; Jany, Preußische Armee, iii. 468; iv. 41. Cf. Lehmann, Scharnhorst, ii. 157–159.

137

Shanahan, Prussian Military Reforms, c. 178.

138

Cm.: Lehmann, Scharnhorst, ii. 136 и далее, 153 и далее, 222 и далее; Shanahan, Prussian Military Reforms, с. 141–143, 179–185.

139

Lehmann, Stein, ii. 369 ff, 376–378; Scharnhorst, ii. 134.

140

Das Königliche Preußische Kriegsministerium, с. 6–8; Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, с. 15 и далее.

141

Lehmann, Scharnhorst, ii. 208–211.

142

Там же. Но на короля также мог повлиять тот факт, что Шарнхорст, очевидный кандидат на пост министра, был младше многих других действующих офицеров.

143

Там же. С. 211–212.

144

Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, с. 16–20. Грольман пробыл начальником первого отдела всего два месяца. Его сменил полковник Хейк, а в феврале 1810 года, когда Хейк стал главой военно-экономического департамента, Бойен. См.: Boyen, Erinnerungen, ii. 12.

145

Об истоках и значении австрийской войны см. сводные донесения в Srbik, Deutsche Einheit, i. 168 и далее, and Schnabel, Deutsche Geschichte, i. 398.

146

Lehmann, Scharnhorst, ii. 263–267.

147

Проницательное рассмотрение национализма этих сильно опороченных фигур см.: Hans Kohn, Arndt and the Character of German Nationalism //American Historical Review, liv (1949), 787–803; ‘The Paradox of Fichte’s Nationalism // Journal of the History of Ideas, x (1949), 319–343.

148

Cm.: Treitschke, German History, i. 402–403.

149

Lehmann, Scharnhorst, ii. 268–270.

150

Там же. С. 288.

151

Там же. С. 295.

152

Boyen, Erinnerungen, ii. 106–108; Е. F. Henderson, Blücher and the Uprising of Prussia against Napoleon, 1806–1815 (London, 1911), c. 47–48. Сообщалось также, что Блюхер считал, что его преследуют французы, которые нанимали агентов, чтобы пол его квартиры был настолько горячим, чтобы по нему нельзя было ходить. Возможно, что эти фантазии были связаны с неумеренным пьянством. Так или иначе, они прошли.

153

Hoepfner in Militärwochenblatt (Beihefte, 1843), с. 7–8.

154

Treitschke, German History, i. 412–413; Hintze, Die Hohenzollern, c. 461; Lehmann, Scharnhorst, ii. 308 и далее.

155

О реформах Гарденберга см.: Hintze, Die Hohenzollern, с. 462–466 и Treitschke, German History, i. 428–448. Некоторое впечатление о той ненависти, которую они вызывали у землевладельцев Бранденбурга и Восточной Пруссии, а также у консервативных кругов вообще, можно получить из книги Marwitz, Nachlaß, i. 322 и далее.

156

Hintze, Die Hohenzollern, с. 461–462.

157

Anderson, Nationalism, с. 289.

158

Pertz, Gneisenau, ii. 191 и далее. Риттер считает, что планы Гнейзенау относительно массового восстания были настолько нереализуемы, что ставили под сомнение его политическое здравомыслие. См.: Staatskunst und Kriegshandwerk, i. 103.

159

О Гарденберге см. суждение современников Marwitz (Nachlaß, i. 332 и далее) и Schön (Droysen, Briefwechsel, i. 713). См. также: Hintze, Historische und politische Aufsätze, iii. 66–67; P. Rohden, Die klassische Diplomatie im Kampf um das europäische Gleichgewicht // Europäische Revue, xv (1939), 259; и Paul Haake, König Friedrich Wilhelm III., Hardenberg, und die preußische Verfassungsfrage, Forschungen zur brandenburgischen und preußischen Geschichte, vols, xxvi (1913) to xxxii (1919) и в особенности xxx (1918), 348. О его дипломатии в 1811 году см.: Lehmann, Scharnhorst, ii. 359 and Meinecke, Bojen, i. 211–221.

160

Hintze, Die Hohenzollern, c. 467.

161

Lehmann, Scharnhorst, ii. 402–425, 428 и далее, 446; Droysen, York, i. 296–298. Блюхер был сослан по требованию Наполеона за его пособничество тайному вооружению в Померании. См.: Воуеп, Erinnerungen, ii. 138, 187–191.

162

Ведра чернил израсходовали на анализ действий Йорка, и вопрос о его неповиновении горячо обсуждался. См., например: Walter von Elze, Der Streit um Tauroggen (Breslau, 1926). В книге, написанной в национал-социалистический период, Э.Р. Хубер утверждал, что конвенция была актом неповиновения, нарушением присяги офицеров и апелляцией к древнему праву на сопротивление, праву народа защищать себя от монарха, который ему угрожал. «Присяга больше не связывает армию, – писал Хубер, – когда ей приказано сражаться на стороне наследственного врага… Тауроггенская конвенция была актом величайшей конституционной важности, она продемонстрировала, что у короля также есть обязанность, которая делает его ответственным перед народом, и что в тот момент, когда король не исполняет ее, армия и народ должны принимать решения сами и под свою ответственность» (Heer und Staat, с. 163 и далее). Другие точки зрения см.: Droysen, Briefwechsel, ii. 66 и York, i. 419 и далее; Lehmann, Knesebeck und Schön, c. 75–76; и Treitschke, German History, i. 491–492. Хинтце утверждает, что Йорк осознавал связанные с этим риски, но действовал, полагая, что делает то, чего тайно желал король (Die Hohenzollern, с. 468–469). Тем не менее следует отметить, что после этого король всегда питал молчаливое недоверие к Йорку, и даже после освобождения конвенция так и не была официально признана государственным актом.

163

Lehmann, Stein, iii. 218 и далее; Shanahan, Prussian Military Reforms, c. 193–196.

164

Shanahan, Prussian Military Reforms, c. 197–213. О демократическом значении ландштурма 2 Schnabel, Deutsche Geschichte, i. 503–506.

165

Lehmann, Stein, iii. 248 и далее; Boyen, Erinnerungen, ii. 337–339.

166

Hintze, Die Hohenzollern, c. 471.

167

Некоторые цифры приведены в Shanahan, Prussian Military Reforms, с. 206–207, 218–224.

168

О проблемах призыва в ландвер там же. С. 207–211. См. также: Boyen, Erinnerungen, iii. 93–95.

169

Shanahan, Prussian Military Reforms, c. 219–221; Schnabel, Deutsche Geschichte, i. 503.

170

См. прежде всего: Treitschke, German History, i. 506 и далее. Художественное осмысление настроя народа зимы 1812/13 года дано в «Перед бурей» Фонтане.

171

F. von Cochenhausen in Von Scharnhorst zu Schliefen, c. 105–107.

172

Varnhagen von Ense, Blüclier (new ecL, Berlin, 1933), c. 270. Блюхер, безусловно, одна из самых привлекательных фигур того периода. Шён описывает его как «воплощенную храбрость, но в героическом человеческом обличье» (Droysen, Briefwechsel, ii. 43), командующий силезской армией был непритязателен и скромен до преувеличения. Однажды во время кампании 1813 года он позабавил и озадачил своего начальника штаба, сказав: «Гнейзенау, если бы я только чему-нибудь учился, что бы из меня вышло! Но все учение я отбросил… Вместо него я предавался азартным играм, выпивал и волочился за женщинам, охотился и совершал всевозможные глупые проделки. И потому сейчас я ничего не знаю. Да, в противном случае я стал бы другим парнем, поверьте мне, из меня мог бы выйти толк» (Varnhagen von Ense, с. 342). О солдате Блюхере см.: Henderson, Blücher, и W. von Unger, Blücher (2 vols., Berlin, 1908).

173

Schnabel, Deutsche Geschichte, i. 555.

174

О сочинениях Клаузевица, которые здесь подробно не рассматриваются, есть обширная литература. См. прежде всего Н. Rothfels, Clausewitz in Makers of Modern Strategy, с. 93—113, с приложенной библиографией; Herbert Rosinski, Die Entwicklung von Clausewitz Werk Vom Kriege im Licht seiner Vorreden und Nachrichten // Historische Zeitschrift, cli (1935), 278–293; и Ritter, Staatskunst und Kriegshandwerk, i. 67–96.

175

Srbik, Deutsche Einheil, i. 194–205.

176

См., например: Ritter, Staatskunst und Kriegshandwerk, i. 105 и далее.

177

Schnabel, Deutsche Geschichte, i. 528 и далее; Treitschke, German History, i. 615 и далее.

178

Об этом кризисе см.: Pertz and Delbrück, Gneisenau, iv. 71–88; Conrady, Grolman, ii. 193 и далее; и F. von Cochenhausen, ’Vor 125 Jahren. Politische und militärische Führung im Feldzug 1814‘, Wissen und Wehr, xx (1939), 81—100.

179

Rohden in Europäische Revue, xv (1939), 162. On the decisive role of Castlereagh, см.: C.K. Webster, The Foreign Policy of Castlereagh, 1812–1815 (London, 1931), c. 226–229.

180

Treitschke, German History, i. 649.

181

Pertz and Delbrück, Gneisenau, N. 20 и далее.

182

См. прежде всего: Wilhelm und Caroline von Humboldt in ihren Briefen, ed. by Anna von Sydow (Berlin, 1906–1916), iv. 542–546.

183

Даже Блюхер, чьи политические взгляды были менее радикальными, чем взгляды других реформаторов, писал Шарнхорсту в 1813 году, что «не только Пруссия, но и все германское отечество надо пробудить и создать нацию» (Erich Brandenburg, Die Reichsgründung (2 vols., Leipzig, 1914), i. 68. См. также: Meinecke, Boyen, ii. 40 и далее).

184

Meinecke, Boyen, ii. 13–22.

185

Haake in Forschungen, xxviii (1915), 213–214.

186

Meinecke, Boyen, ii. 5.

187

Там же. С. 73.

188

H.G. Schenk, The Aftermath of the Napoleonic Wars (New York, 1947), c. 116–117. Шенк также цитирует строки из Мура, воспроизведенные в начале этой главы.

189

Ritler, Staatskunst und Kriegshandwerk, i. 140–141. В дальнейшем подозрительность короля в отношении Гнейзенау усилилась. В письме от января 1818 года Клаузевиц писал: «Доверие, которое оказал ему [Гнейзенау] король… кажется, подорвано инсинуациями» и отмечал, что, хотя Гнейзенау недавно вернулся в Берлин, прошло уже три недели, а король не пригласил его отобедать (Eberhard Kessel, Zu Boyens Entlassung // Historische Zeitschrift, clxxv (1953), 48).

190

См., например: Marwitz, Nachlaß, i. 291–292.

191

Droysen, Briefwechsel, ii. 20.

192

Schnabel, Deutsche Geschichte, i. 472–473.

193

Подробности о реорганизации см.: Meisner, Der Kriegsminister, c. 11; Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 28.

194

Meinecke, Boyen, ii. 310.

195

О законе 3 сентября 1814 года см.: Meinecke, Boyen, i. 398 и далее; Schnabel, Deutsche Geschichte, ii. 310 и далее; Huber, Heer und Staat, c. 148 и далее; F. von Rabenau, Zur 90. Wiederkehr des Todestags des Generalfeldmarschalls v. Boyen, Militärwissenschaftliche Rundschau, iii (1938), 32 и далее.

196

Schnabel (Deutsche Geschichte, ii. 315–316) указывает, что давление университетов не могло не повлиять на соблюдение этого положения закона. Об отношении Бойена см.: Meinecke, Boyen, ii. 136–141. Schnabel, Deutsche Geschichte, ii. 313–314; Meinecke, Boyen, ii. 178–179; Sossidi, Offizierkorps, c. 71–72.

197

Varnhagen von Ense, Blücher, c. 274.

198

Meinecke, Boyen, ii. 164–177; Schnabel, Deutsche Geschichte, ii. 313.

199

Schnabel, Deutsche Geschichte, ii. 313–314; Meinecke, Boyen, ii. 178–179; Sossidi, Offizierkorps, c. 71–72.

200

Об этом кризисе и блестящей работе Бойена Exposition of the Principles of the Former and the Present Prussian Military Organization, cm.: Treitschke, German History, ii. 473–474; Meinecke, Boyen, ii. 299–309.

201

Гнейзенау в конце 1816 года ушел из Главного командования на Рейне, оставаясь при этом действующим генералом. Его штаб-квартира в Кобленце всегда вызывала подозрения у реакционеров и получила прозвище «Лагерь Валленштейна в Кобленце». Pertz and Delbrück, Gneisenau, v. 4—37.

202

Лучшее описание общественных аспектов жизни Гумбольдта дано в книге S.A. Kaehler, Wilhelm von Humboldt und der Staat (Munich, 1927). См. также старую работу Bruno Gebhardt, Wilhelm von Humboldt als Staatsmann (2 vols., Stuttgart, 1899).

203

Kaehler, Humboldt, c. 398.

204

См. разнообразные взгляды в Treitschke, German History, ii. 451–452; Kaehler, Humboldt, c. 418; Meinecke, Boyen, ii. 369–370; and Haake in Forschungen, xxxii (1919), 112 и далее.

205

Kaehler, Humboldt, с. 422 и далее; Haake in Forschungen, xxxii (1919), 129–136.

206

Kaehler, Humboldt, c. 426.

207

Treitschke, German History, iii. 265; Meinecke, Boyen, ii. 373 и далее.

208

Kessel in Historische Zeitschrift, clxxv (1953), 53.

209

Meinecke, Boyen, ii. 203 и далее, and Preußisch-deutsche Gestalten und Probleme, c. 105–108; Conrady, Grolman, iii. 68 и далее; Treitschke, German History, ii. 500 и далее; Schnabel, Deutsche Geschichte, ii. 319–324.

210

См., например, отчет о волнениях Витгенштейна и Мекленбурга в июне и июле 1819 года (Haake in Forschungen, xxxii (1919), 135).

211

Однако следует отметить, что король обдумывал реорганизацию ландвера с марта. См.: Conrady, Grolman, iii. 74.

212

Там же; Treitschke, German History, iii. 271; Schnabel, Deutsche Geschichte, ii. 320. Отныне дивизия должна была состоять из одной линейной бригады, одной бригады ландвера, одной кавалерийской бригады плюс артиллерийские и технические войска.

213

Treitschke, German History, iii. 270.

214

В письме от декабря 1819 года Клаузевиц критиковал отставку Бойена именно по этой причине, говоря: «Я считаю неправильным со стороны людей 1806 года так безоговорочно отдавать поле боя». См.: Kessel in Historische Zeitschrift, clxxv (1953), 53.

215

Meinecke, Erlebtes, 1862, c. 208; 1848: eine Säkularbetrachtung (Bonn, 1948), c. 9.

216

Об этом см.: Hintze, Staat und Verfassung, ed. by Fritz Härtung (Leipzig, 1941), c. 439.

217

Haake, in Forschungen, xxxii (1919), 165–167; Treitschke, German History, iii. 568 и далее.

218

Schnabel, Deutsche Geschichte, ii. 287–298.

219

Treitschke, German History, vi. 62–63; Meinecke, Boyen, ii. 459–462, 540 и далее.

220

Treitschke, German History, vi. 63. Именно эта казнозарядная винтовка вдохновила английского стихотворца написать в 1866 году:

Игольчатое ружье, игольчатое ружье,

Смертельно опасное игольчатое ружье;

Наповал убивает просто как развлеченье —

Какое грозное оружие – игольчатое ружье!

(Punch, li (1866), 31)

221

См. в первую очередь Dallas D. Irvine, The Origin of Capital Staffs II Journal of Modern History, x (1938), 161–179; и The French and Prussian Staff Systems before 1870 // Journal of the American History Foundation, ii (1938), 192–203.

222

Мюффлинг был начальником Генерального штаба с 1821 по 1829 год; Краузенек – с 1829 по 1848 год. Об их работе см.: Bronsart von Schellcndorf, Duties of the General Staff, c. 26 и далее; и Bockmann in Von Scharnhorst zu Schliefen, c. 121 и далее. Некоторые интересные подробности о работе Топографического бюро и Исторического отдела можно найти в W. Bigge, Moltke (Munich, 1901), i. 31–34; Max Jähnis, Feldmarschall Moltke (Berlin, 1894), c. 32 и далее; Major Ollech, Reyher // Militärwochenblatt (Beihefte, 1879, nrs. 5–6), в особенности с. 42–44; Albrecht Graf von Roon, Denkwürdigkeiten (Berlin, 1905), i. 92. На железных дорогах см. в особенности Е.А. Pratt, The Rise of Rail-Power in War and Conquest, 1833–1914 (New York, 1915).

223

Об этом см. в первую очередь Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, с. 28–32.

224

Huber, Heer und Staat, c. 337–338; Meisner, Der Kriegsminister, c. 48; Wohlers, Generalstab, c. 24–28.

225

Reinhard Höhn, Verfassungskampf und Heereseid: Der Kampf des Bürgertums um das Heer, 1815–1850 (Leipzig, 1938), c. 265.

226

О Рюле см. биографический очерк в Militärwochenblatt (Beihefte, Oct. – Dec. 1847).

227

Demeter, Deutsche Heer, c. 84–85.

228

Sossidi, Offizierkorps, c. 69; Alfred Vagts, A History of Militarism (New York, 1937), c. 180–181.

229

Erich Mareks, Manner und Reiten (Leipzig, 1912), i. 303–306.

230

Schwertfeger, Große Erzieher, с. 43 и далее.

231

О Роттеке там же. С. 19 и далее.

232

Там же. С. 227–236, 252 и далее.

233

Treitschke, German History, v. 216.

234

Veit Valentin, Geschichte der deutschen Revolution, 1848–1849 (Berlin, 1930), i. 55.

235

См., например, случай с внуком Блюхера, который в 1823 году во время ночного любовного похождения зарезал актера по фамилии Штих (Treitschke, German History, iv. 209). Другие примеры см.: М. Boehn, Biedermeier. Deutschland von 1815–1847 (Berlin, n.d.), c. 285–287.

236

Суждения о короле варьируются от гневной критики – Treitschke (German History, vi. 304 и далее) до взвешенной защиты – Мах Lenz (1848, Preußische Jahrbücher, xci (1898), 533–544), а в самое последнее время от резкой критики – Veit Valentin (Deutsche Revolution, i. 31–37) до обоснованного восхищения – Kurt Borries (Preußen im Krimkrieg (Stuttgart, 1930), passim). Хороший обзор литературы о Фридрихе Вильгельме IV можно найти в Elisabeth Schmitz, Eduin von Manteuffel als Quelle zur Geschichte Friedrich Wilhelms IV(Berlin, 1921), c. 3—15. Биографии короля, в которой использовались бы многочисленные материалы о его правлении, нет, хотя биография Н. von Petersdorff, König Friedrich Wilhelm der Vierte (Stuttgart, 1900), по-прежнему пригодна, если пользоваться ею с осторожностью.

237

Mareks, Manner und Zeiten, i. 266.

238

См., впрочем, взвешенное мнение Бисмарка в его мемуарах: Bismarck, Die gesammelten Werke (ist ed., Berlin, 1924 и далее) (далее цитируется как Bismarck, G.W), xv. 190–191, 546–547.

239

Hintze, Die Hohenzollern, c. 516–517.

240

Leopold von Gerlach, Denkwürdigkeiten (2 vols., Berlin, 1892), i. 510, 514.

241

Erich Kaeber, Berlin 1848 (Berlin, 1948), c. 27.

242

Treitschke, German History, vi. 308.

243

О назначении Бойена см. письма короля, перепечатанные в Boyen, Erinnerungen, vol. iii, c. ix – x.

244

Petersdorff, Friedrich Wilhelm, c. 1–3.

245

Valentin, Deutsche Revolution, i. 31.

246

Hintze, Die Hohenzollern, c. 519.

247

О газетной агитации см.: Boehn, Biedermeier, с. III и далее.

248

См.: Hintze, Die Hohenzollern, с. 521.

249

Treitschke, German History, vii. 400–401.

250

Meinecke, Boyen, ii. 570 и далее.

251

О февральском патенте 1847 года см.: Fritz Härtung, Deutsche Verfassungsgeschichte vom 15. Jahrhundert bis zur Gegenwart (2. Aufl., Leipzig, 1922), c. 151.

252

Hintze, Die Hohenzollern, c. 525.

253

Bismarck, G. W., x. 3–4; Erich Eyck, Bismarck: Leben und Werk (3 vols., Zürich, 1941–1944), i. 64–66.

254

Valentin, Deutsche Revolution, i. 74.

255

Meinecke, Boyen, ii. 536–537; Rabenau in Militärwissenschaftliche Rundschau, iii (1938), 37.

256

См., например: Meinecke, Boyen, ii. 570 и далее, although the author elsewhere tends to minimize the whittling away of Boyen’s authority.

257

Там же. С. 577; Treitschke, German History, vii. 408–409. Valentin (Deutsche Revolution, i. 43) есть адвокат, убивающий лейтенанта, в дополнение к другим неточностям.

258

Valentin, Deutsche Revolution, i. 60–61.

259

Там же. С. 57–60.

260

Kaeber, Berlin 1848, с. 12–13.

261

Valentin, Deutsche Revolution, i. 60.

262

Kaeber, Berlin 1848, c. 12–13.

263

См. показания статского советника Нобилинга, находившегося в это время в тесном контакте со всеми военачальниками Берлина: Felix Rachfahl, König Friedrich Wilhelm IV und die Berliner Märzrevolution im Lichte neuer Quellen, Preußische Jahrbücher, cx (1902), 277–279.

264

История иностранных агитаторов в точности повторяется в Meyerinck, Die Tätigkeit der Truppen während der Berliner Märztage des Jahres 1848 // Mililärwochenblatt (Beihefte, 1891), c. 99 и далее. Убедительные доказательства ее ложности см.: Rachfahl, с. 291–292 и Rudolf Stadelmann, Soziale und politische Geschichte der Revolution von 1848 (Munich, 1948), c. 46.

265

Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 130–131.

266

Karl Haenchen, Neue Briefe und Berichte aus den Berliner Märztagen des Jahres 1848 // Forschungen zur brandenburgischen und preußischen Geschichte, xlix (1937), 262.

267

См., например: Prinz Kraft zu Hohenlohe-Ingelfingen, Aus meinem Leben (4 vols., Berlin, 1897–1907), i. 4; Rachfahl in Preußische Jahrbücher, cx (1902), 461–462.

268

Karl Haenchen, Aus dem Nachlaß des Generals von Prittwitz // Forschungen zur brandenburgischen und preußischen Geschichte, xlv (1933), 101–102.

269

Valentin, Deutsche Revolution, i. 416–418.

270

О путанице военного командования в Берлине см.: Haenchen in Forschungen, xlix (1937), 256–257; и Rachfahl в Preußische Jahrbücher, cx (1902), 271–274.

271

Позже король сказал, что еще 14 марта он хотел покинуть Берлин, но его уговорили остаться. Rachfahl, с. 288. См. также: Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 133, and E.L. von Gerlach, Aufzeichnungen aus seinem Leben und Wirken (2 vols., Schwerin, 1903), ii. 8.

272

О роли Минутоли см.: Kaeber, Berlin 1848, с. 38 и далее.

273

Valentin, Deutsche Revolution, i. 421.

274

A. Wolff, Berliner Revolulions-Chronik (Berlin, 1852), i. 73 и далее.

275

См. свидетельства очевидцев, собранные Haenchen in Forschungen, xlv (1933), ПО и далее, и полуофициальный отчет Мейеринка в Militärwochenblatt (Beihefte, 1891), с. 104–106.

276

Пфюль встал между войсками и толпой, сказав командирам рот: «Я достаточно старый и с радостью рискну своей жизнью, если смогу спасти жизни граждан» (Kaeber, Berlin 1848, с. 47). Принц Прусский протестовал против его действий, заявив, что они «компрометируют» армию, и Пфюль подал в отставку, но она не была принята (Valentin, Deutsche Revolution, i. 424). См. также: Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 131.

277

Rachfahl in Preußische Jahrbücher, cx (1902), 277; Haenchen in Forschungen, xlv (1933), 114 и далее.

278

Petcrsdorff, Friedrich Wilhelm, c. 74 и далее.

279

О Боделыпвинге см.: Treitschke, German History, vii. 430.

280

О позиции короля по вопросу о единстве Германии см. ниже.

281

Герлах сказал Боделыпвингу, что скорее отрубит себе руку, чем подпишет эти указы (Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 133).

282

Valentin, Deutsche Revolution, i. 426 и далее.

283

Перевод был произведен очень стремительно, когда Пфюль на короткое время отсутствовал во дворце, выехав к семье. См.: Rachfahl in Preußische Jahrbücher, cx (1902), 290–291.

284

Этот известный случай был описан много раз. Некоторые интересные свидетельства очевидцев можно найти в Karl Haenchen, Revolutionsbriefe 1848 (Leipzig, 1930), с. 49 и далее, и в статье того же автора в Forschungen, vol. xlv (1933), включающей объяснение майором фон Фалькенштейном выстрелов, с которых началась потасовка. Официальную военную версию происшествия можно найти в Meyerinck, Militärivochenblalt (Beihefte, 1891), в особенности с. 112 и далее.

285

Kaeber, Berlin 1848, с. 71.

286

Rachfahl in Preußische Jahrbücher, cx (1902), 302–303.

287

Valentin, Deutsche Revolution, i. 430.

288

См. интересные замечания об уличных боях известного гражданского писателя по военным вопросам: Bernhardi, in Aus dem Leben Theodor von Bernhardts (9 vols., Leipzig, 1893–1906), iii. 260.

289

Общий характер боевых действий описан в Haenchen in Forschungen, xlix (1937), 258 и далее; by Meyerinck in Militärwochenblatt (Beihefte, 1891), 115 и далее; and in Generalkommando des Gardekorps, Zum 18. März 1848 // Preußische Jahrbücher, exii (1903), 327 и далее.

290

Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 136–137.

291

Schmitz, Manteuffel als Geschichtsquelle, c. 36.

292

Rachfahl in Preußische Jahrbücher, cx (1902), 305 и далее.

293

Полный текст обращения см.: Wolff, Berliner Revolulions-Chronik, i. 201–202.

294

Бодельшвинг настаивал на том, что король желал полного вывода войск во дворец и цейхгауз, как только будут снесены первые баррикады, и его обвиняли в фальсификации намерений короля и ухудшении военной ситуации путем отдачи приказов в этом духе полевым командирам. См.: Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 140 и далее, and Petersdorff, Friedrich Wilhelm, c. 85 и далее.

295

Valentin, Deutsche Revolution, i. 439.

296

Некоторые современники, в том числе офицеры под командованием Притвица, считали, что его беспокойство о моральном духе преувеличено. См.: Haenchen in Forschungen, xlix (1937), 271. This is the view also of Meyerinck in Militärwochenblatt (Beihefte, 1891), с. 161.

297

Там же. С. 162 и далее; Rachfahl in Preußische Jahrbücher, ex (1902), 421 и далее, 449 и далее.

298

Эта фраза принадлежит Рахфалю из Rachfahl Zur Berliner Märzrevolution // Forschungen, xvii (1904), 214. Герлах также говорит о «внутренней и внешней оппозиции личности короля» Притвица. Denkwürdigkeiten, i. 729–730.

299

Таков вывод Фридриха Тимме, хотя он и снимает с Притвица обвинение в преднамеренном неповиновении приказам (König Friedrich Wilhelm IV, General von Prittwitz und die Berliner Märzrevolution II Forschungen, xvi (1903), в особенности 580–582). Следует отметить, что король так и не простил Притвицу этих приказов, которые он интерпретировал как нарушение инструкций (Gerlach, Denkwürdigkeilen, ii. 21, 49).

300

Rachfahl in Preußische Jahrbücher, cx (1902), 441–443.

301

В 1853 году король подарил Мантейфелю тарелку с изображением триумфального возвращения Генриха IV в Париж. E.L. von Gerlach, Aufzeichnungen, ii. 240.

302

Srbik, Deutsche Einheit, i. 331.

303

Stadelmann, Soziale und politische Geschichte, c. 55–56.

304

См. доклад лейтенанта, командующего королевским караулом на момент перевода: Haenchen in Forschungen, xlv (1933), 121 и далее.

305

Höhn, Verfassungskampf, с. 142.

306

Bismarck, G.W., xv. 22.

307

Rachfahl in Preußische Jahrbücher, cx (1902), 459–460. См. также: Hohenlohe-Ingelfingen, Aus meinem Leben, i. 68 и далее.

308

Roon, Denkwürdigkeiten, i. 152 и далее.

309

Valentin, Deutsche Revolution, i. 453.

310

Haenchen, Revolutionsbriefe, c. 57.

311

Министерству Кампгаузена потребовалось некоторое время, чтобы осознать все последствия позиции короля, но у них не должно было быть никаких сомнений после письма короля Кампгаузену от 20 мая. См.: Erich Brandenburg, ed., König Friedrich Wilhelms IV Briefwechsel, mit Ludolf Camphausen (Berlin, 1906), c. 104 и далее.

312

Фраза принадлежит Герлаху. Denkwürdigkeiten, i. 150.

313

О камарилье см.: Fritz Härtung, Verantwortliche Regierung, Kabinette und Nebenregierungen im konstitutionellen Preußen 1848–1918 II Forschungen, xliv (1932), в особенности 5–7; Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 51–53. Литературное описание могущества камарильи можно найти в Gutzkow‘s Ritter vom Geiste, в особенности в главе Die Gesellschaft und die «Kleinen Cirkel». Cm. также: Е. Kohn-Bramstedt, Aristocracy and the Middle Classes in Germany (London, 1937), c. 81–83.

314

Об обстановке в Позене см.: Valentin, Deutsche Revolution, i. 539 и далее.

315

Haenchen, Revolutionsbriefe, с. 97–98.

316

Brandenburg, Briefwechsel mit Camphausen, c. 83.

317

Там же. С. 145.

318

Härtung, Verfassungsgeschichte, c. 152.

319

Цифры приведены в Valentin, Deutsche Revolution, ii. 42–43.

320

Там же. С. 44 и далее.

321

Verhandlungen der constituitenden Versammlung für Preußen 1848 (Berlin, 1848), i. 197.

322

Höhn, Verfassungskampf, c. 145.

323

Valentin, Deutsche Revolution, ii. 289–290.

324

Об организации, составе и руководстве гражданской обороны см.: Kaeber, Berlin 1848, с. 115 и далее.

325

Kaeber, Berlin 1848, с. 97–99; Haenchen, Revolutionsbriefe, с. 59, 64–65.

326

Влияние штурма цейхгауза на умеренное общественное мнение было настолько разрушительным для партии крайних демократических реформ, что некоторые из ее членов полагали, что нападение на оружейный склад было преднамеренно спровоцировано реакционерами, чтобы дискредитировать революционное дело. См., например: Stephan Born, Erinnerungen eines Achtundvierziger (Leipzig, 1898), c. 141–142. См. также: Stadelmann, Soziale und politische Geschichte, c. 87.

327

Cm.: Höhn, Verfassungskampf, c. 145–148; и, о бесплодном проекте по расширению гражданской гвардии, Verhandlungen der constituierenden Versammlung, iii. 2096–2111.

328

Höhn, Verfassungskampf, c. 282 и далее.

329

О Грисхайме см. в первую очередь Zur Erinnerung an General von Griesheim // Militärwochenblatt (Beihefte, 1854). Эта статья не подписана, но, похоже, она была написана Альбрехтом фон Рооном. См.: Roon, Denkwürdigkeiten, i. 291.

330

По этому делу см.: Haenchen, Revolutionsbriefe, с. 131 и далее, 142 и далее, 151; Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 178.

331

Höhn, Verfassungskampf, c. 292.

332

Там же. С. 293–294; Valentin, Deutsche Revolution, ii. 61, 228.

333

E. L. von Gerlach, Aufzeichnungen, i. 538.

334

Kohn-Bramstedt, Aristocracy and Middle Classes, c. 88–89; Eyck, Bismarck, i. 102–105; Stadelmann, Soziale und politische Geschichte, c. 94; Kaeber, Berlin 1848, c. 183 и далее.

335

Verhandlungen, iii. 1730–1731.

336

Там же. С. 1741.

337

Haenchen, Revolutionsbriefe, c. 167.

338

Brandenburg, Reichsgründling, i. 241–242.

339

Höhn, Verfassungskampf, c. 150–151.

340

О предшествующих этому дебатах см.: Verhandlungen, iv. 2678 и далее, 2777 и далее.

341

Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 198.

342

См., например: Hohenlohe-Ingelfingen, Aus meinem Leben, iii. 8-15.

343

О нем говорили, что он намеренно копировал манеры Блюхера вплоть до того, что научился говорить на берлинском диалекте. Valentin, Deutsche Revolution, ii. 246–247. Более уважительные оценки Врангеля см.: Kurt von Pricsdorff, Soldatisches Führertum (7 vols., Hamburg, 1936), и F. von Meerhcimb, Graf v. Wrangel, Kgl. Pr. Generalfeldmarschall // Militärwochenblatt (Beihefte, 1877), c. 355–418.

344

Meerheimb, c. 388.

345

Jähns, Moltke, c. 171.

346

См., например: Haenchen, Revolutionsbriefe, c. 1756 и далее.

347

Valentin, Deutsche Revolution, ii. 247.

348

Haenchen, Revolutionsbriefe, c. 178–179, 183–187; Höhn, Verfassungskampf, c. 155–156.

349

Там же. С. 301–306; Roon, Denkwürdigkeiten, i. 208.

350

Meerheimb in Militärwochenblatt (Beihefte, 1877), c. 389–291.

351

Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 193.

352

Там же. С. 215.

353

Meerheimb in Militärwochenblatt (Beihefte, 1877), c. 393.

354

Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 220 и далее; Haenchen, Revolutionsbriefe, c. 211 и далее; Stadelmann, Soziale und politische Geschichte, c. 148–149.

355

Stolberg-Wernigerode, Anton Graf zu Stolberg (Munich, 1926), c. 121.

356

О дебатах см.: Verhandlungen, viii. 506 и далее. Камарилья использовала инцидент с Пфюлем, чтобы убедить короля в том, что было бы позором дольше держать его на посту. Реакционная газета «Кройццайтунг», играя на том факте, что Пфюль был одним из главных действующих лиц берлинского плавательного клуба, писала: «Учитель плавания утонул в чайной чашке мадам Юнг» (Е. L. von Gerlach, Aufzeichnungen, ii. 21).

357

Hohenlohe-Ingelfingen, Aus meinem Leben, i. 100 и далее.

358

Höhn, Verfassungskampf, c. 343.

359

Подробное описание вступления Врангеля в Берлин дает Meerheimb in Militärwochenblatt (Beihefte, 1877), с. 394–396.

360

Stadelmann, Soziale und politische Geschickte, c. 149–150; Eyck, Bismarck, i. 113.

361

Герлаху король признался, что предложения Бранденбурга его взбесили. Denkwürdigkeiten, i. 242, 244–248. Однако то, что идея конституции, добровольно дарованной короной, не была для него новой, видно из его письма Штольбергу от 23 октября, цитируемого выше, с. 119.

362

См. черновик послания Эдвина фон Мантейфеля об официальном объявлении о вступлении закона в действие в Haenchen, Revolutionsbriefe, с. 247–248.

363

О конституции и ее пересмотре см. прежде всего G. Anschütz, Die Verfassungsurkunde des preußischen Staates (Leipzig, 1912). Полезные краткие обсуждения можно найти в Härtung, Verfassungsgeschichte, с. 151–155, и Die Entwicklung der konstitutionellen Monarchie in Preußen, in Volk und Staat in der deutschen Geschichte (Leipzig, 1940), c. 208–212; Huber, Heer und Staat, c. 179 и далее; and Kurt Kaminski, Verfassung und Verfassungskonflikt in Preußen, 1862–1866 (Berlin, 1938), c. 19–22.

364

Max Duncker, Politischer Briefwechsel aus seinem Nachlaß (Deutsche Geschichtsquellen des 19. Jahrhunderts, xii) (Stuttgart, 1923), c. 51.

365

Принятый министерством Бранденбурга проект конституции армейскую присягу предусматривал. Кажется, ее удалили в последний момент по инициативе Эдвина фон Мантейфеля. См.: Schmitz, Manteuffel als Geschichtsquelle, с. 61.

366

Höhn, Verfassungskampf, c. 343–356.

367

Там же. С. 358; Huber, Heer und Staat, c. 192; Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 39.

368

Бранденбург не раз приходил в отчаяние из-за колебаний короля и, как сообщалось, говорил, что ему напомнили о судьбе Стюартов (Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 391; Duncker, Briefwechsel, c. 20). О попытках круга Герлаха воспрепятствовать присяге короля см.: Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 400 и далее. Похоже, ситуацию в пользу Бранденбурга изменило влияние Йозефа Мария фон Радовица (Там же, i. 797–798, 827–828; Petersdorff, Friedrich Wilhelm, с. 165 и далее). О церемонии принесения присяги см.: inter alia, Aus dem Leben Bernhardts, vi. 174.

369

Фридрих Вильгельм IV никогда не отказывался от своей веры в то, что министры несут ответственность перед ним, а не перед палатой. Вызванные этим трудности анализируются в Härtung, «Nebenregierungen», in Forschungen, xliv (1932), 8—17. Бюджетное право было ограничено положением о том, что отказ в утверждении бюджета не может помешать продолжению сбора существующих налогов. См.: Schmitz, Manteuffel als Geschichtsquclle, с. 61.

370

«Прикрытый абсолютизм и мнимый конституционализм составляют внутреннюю сущность этой конституции» (Kaminski, Verfassung, с. 31). См. также с. 35 и далее, где автор говорит о «конституционном компромиссе, неспособном примирить противоположности, из которых он произошел». Подобное толкование можно найти в Carl Schmitt, Staalsgcfüge und Zusammenbruch des zweiten Reiches: Der Sieg des Bürgers über den Soldaten (Hamburg, 1934), c. 9, 11. Huber, in Heer und Staat, в особенности с. 187 и далее, утверждает, что конституция представляла собой полную победу короля над революцией, но его аргументы не являются ни убедительными, ни последовательными.

371

См.: Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 708.

372

Основная работа по этой сложной теме: F. Freiherr Marschall von Bieberstein, Verantwortlichkeit und Gegenzeichnung bei Anordnungen des Obersten Kriegsherrn. Studie zum deutschen Staatsrecht (Berlin, 1911). Более краткие изложения см.: Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, с. 39–45 и Meisner, Der Kriegsminister, c. 16 и далее. Интересное, хотя и весьма предвзятое, обсуждение трудностей военного министра в эти годы можно найти в письме Эдвина фон Мантейфеля к Альбрехту фон Роону от 8 июля 1864 года, хранящемся в фонде Роона (Roon Nachlass), в настоящее время размещенном в военноисторическом научно-исследовательском управлении (Militärgeschichtliches Forschungsamt) во Фрайбурге-им-Брайсгау.

373

В 1851 году Штокхаузен сказал, что солдаты и офицеры уже с горечью повторяли: «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти» (Stolberg-Wernigerode, Stolberg, с. 97).

374

Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 675–679, 693–698.

375

Инцидентами, вызвавшими в 1850-х годах наибольшее возмущение в либеральных кругах, была дуэль в марте 1855 года между фрайхером фон Патовом, сотрудником министерства Ганземана в 1848 году, и молодым офицером графом Шлиффеном (см.: Duncker, Politischer Briefwechsel, с. 66), а также смерть полицей-президента фон Хинкельдея на дуэли, вызванной его попытками закрыть игорный клуб, который часто посещали офицеры в 1856 году (см.: Aus dem Leben Bernhardts, ii. 284 и далее).

376

О мемуарах Марвица см.: Droysen, Briefwechsel, ii. 45–49; Мюффлинга; Там же, i. 746; и Кнезебека, Мах Lehmann, Knesebeck und Schön, с. 8.

377

См.: Treitschke, German History, vii. 139–140.

378

Droysen, Briefwechsel, ii. 458 и далее, 466–467, 508–509, 697–698, 700–701; Hintze, Zur Theorie der Geschichte, ed. by Fritz Härtung (Leipzig, 1942), c. 207.

379

Haenchen in Forschungen, xlv (1933), 102–108.

380

Aus dem Leben Bernhardts, ii. 336.

381

О Радовице см. в первую очередь Friedrich Meinecke, Radowitz und die deutsche Revolution (Berlin, 1913).

382

Friedrich Meinecke, ed. Joseph von Radowitz: Ausgewählte Schriften und Reden (Der deutsche Staatsgedanke, erste Reihe, xvi), c. 141 и далее.

383

William Harbutt Dawson, The German Empire (New York, 1919), i. 76.

384

Там же.

385

Следует отметить, что в июне 1849 года 75 членов Франкфуртского собрания собрались в Готе и заявили о своей поддержке плана союза Радовица, утверждая, что цели Франкфурта важнее формы их воплощения (Srbik, Deutsche Einheit, ii. 25–26).

386

Heinrich Friedjung, Oesterreich von 1848 bis 18G0 (2. Aufl., 2 vols., Stuttgart, 1912), ii. 30–31.

387

Это, конечно, очень упрощенное изложение сложной ситуации. Дипломатические маневры 1849 года и первых месяцев 1850 года исчерпывающе изложены в Srbik, Deutsche Einheit, ii. 21 и далее, 41 и далее, и Meinecke, Radowitz, с. 342, 351–356, 374, 387, 393 и далее. Самый вдумчивый анализ талантов и политики Шварценберга можно найти в первом из них, в Friedjung’s Oesterreich, в Louis Eisenmann, La Compromis austro-hongrois de 1867 (Paris, 1904), в особенности с. 156, и в Josef Redlich, Emperor Francis Joseph (New York, 1929), c. 34–39, 65–73. Adolph Schwarzenberg, Prince Felix zu Schwarzenberg, Prime Minister of Austria, 1848–1852 (New York, 1946) он дан поверхностно.

388

Meinecke, Radowitz, с. 442–443. В июле Радовиц сказал Леопольду фон Герлаху, что, если Пруссия откажется от плана союза, она будет «унижена и уничтожена» (Denkwürdigkeiten, i. 504–505).

389

Meinecke, Radowitz, с. 88–89. Идея какого-либо определенного разделения между Австрией и остальной Германией была противна королю. Это, по его словам, оставит Германию без Триеста и Тироля, что будет «хуже, чем лицо без носа». Petersdorff, Friedlich Wilhelm, с. 68–69.

390

О позиции Штокхаузена см.: Srbik, Deutsche Einlieit, ii. 44, 55; Meinecke, Radowitz, c. 443; Droysen, Briefwechsel, i. 66a; Gerlach, Denkwürdigkeiten, i. 468, 503, 513 и далее. О других аспектах его карьеры и его возможном увольнении из-за финансовых разногласий с палатой и другими министрами см. там же. С. 603, 632, 637, 639, 645, 668, 675, 678, 680, 693, 702, 706, 714.

391

См. значимое признание Герлаха. Там же. С. 561.

392

По словам Герлаха, царь предупредил Фридриха Вильгельма в июньском письме, что изменения в европейских договорах, внесенные без одобрения сторон, должны рассматриваться как агрессия (Там же. С. 491). Несмотря на теплые личные чувства к прусскому королю, Николай относился к курсу внутренней политики Пруссии с большим подозрением. Еще в декабре 1849 года он сказал прусскому министру: «Парламенты в Германии, а также в Пруссии наносят ущерб всем тронам!» (Friedjung, Oesterreich, ii. 19). Позже сообщалось, что он предложил Фридриху Вильгельму 300 000 солдат, чтобы тот смог отменить конституцию (Meinecke, Radowitz, с. 431). Он явно считал Радовица злым гением короля (Там же. С. 452; Srbik, Deutsche Einheit, ii. 63–64).

393

См. в первую очередь обсуждение этого вопроса Србиком (Там же. С. 73–75).

394

Roon, Denkwürdigkeiten, i. 261–262.

395

Hohenlohe-Ingelfingen, Aus meinem Leben, i. 296.

396

Srbik, Deutsche Einheit, ii. 85; W. von Schweinitz, ed., Denkwürdigkeiten des Botschafters H. L. von Schweinitz (2 vols., Berlin, 1927), i. 40. В военных кругах, особенно среди тех офицеров, которым предстояло стать высшим командным составом в следующем поколении, были несогласные. См.: Freiherr von Loe, Erinnerungen aus meinem Berufsleben (2. Auf!., Stuttgart, 1906), c. 13. Комментируя последовавшее за Ольмюцем общее отступление во внешних делах, Гельмут фон Мольтке сказал: «Если победа над демократией приносит такие плоды, было бы лучше призвать ее снова!» (Rudolf Stadelmann, Moltke und der Staat (Krefeld, 1950), c. 112). О разногласиях в консервативных и даже реакционных кругах и их политических последствиях см.: Gerhard Ritter, Die preußischen Konservativen und Bismarcks deutsche Politik (Heidelberg, 1913), c. 10–11.

397

Наиболее удовлетворительным отчетом о политике Пруссии во время Крымской войны является книга Kurt Borries, Preußen im Krimkrieg (Stuttgart, 1930). О невероятной путанице, вызванной практикой короля поощрять фракции с самыми разными взглядами на политику, см. также: Härtung, «Nebenregierungen», in Forschungen, xliv (1932), 14–17.

398

Отчеты этого офицера, подполковника Г. цу Мюнстера, не были переданы в прусское министерство, и министр-президент не знал об их содержании, пока не организовал шпионскую кражу некоторых из них. См.: Н. von Poschinger, ed., Unter Friedrich Wilhelm IV: Denkwürdigkeiten des Ministerpräsidenten Otto von Manteuffel (3 vols., Berlin, 1901), iii. 49 и далее, 83 и далее. См. также: «Politische Briefe des Grafen Hugo zu Münster an Edwin von Manteuffel» // Deutsche Revue, 38. Jg., в особенности с. 183–197, 326–337. О происхождении и значении должности полномочного военного представителя в Петербурге см. ниже, с. 261–266.

399

Aus dem Leben Bernhardts, ii. 184, 199.

400

Там же. С. 230, 243; Hohenlohe-Ingeffingen, Aus meinem Leben, i. 228–229.

401

Borries, Preußen im Krimkrieg, c. 131–132, 156 и далее.

402

R. Koser, Zur Geschichte der preußischen Politik während des Krimkriegs // Forschungen, ii (1889), 235 n. См. также: Borries, 139 и далее, и Gerlach, Denkwürdigkeiten, ii. 142, 145, 147.

403

Это точка зрения Боррикса. Краткое изложение положительных результатов, достигнутых прусской политикой, см.: Srbik, Deutsche Einheit, ii. 265.

404

Gerlach, Denkwürdigkeiten, ii. 370.

405

Aus dem Leben Bernhardts, ii. 224–226.

406

Höhn, Verfassungskampf, c. 364 и далее.

407

Там же. С. 369–370.

408

Duncker, Politischer Briefwechsel, с. 80.

409

Schmitt, Staatsgefüge und Zusammenbruch, c. 10.

410

В написанном перед болезнью Фридрихом Вильгельмом IV политическом завещании он посоветовал преемнику отозвать конституцию 1850 года и заменить ее королевской привилегией (Freibrief) (Hintze, Die Hohenzollern, с. 564).

411

Министерство Отто фон Мантейфеля было распущено 6 ноября 1858 года и заменено министерством, состоявшим из либеральных консерваторов, выступавших против реакционных тенденций последних восьми лет, и в качестве военного министра в него входил популярный генерал фон Бонин.

412

См., например: Duncker, Politischer Briefwechsel, с. 79.

413

Roon, Denkwürdigkeiten, i. 346 и далее. The memorandum is printed in its entirety in the same work, ii. 521.

414

Cm.: R. Hübner, Albrecht von Roon: Preußens Heer im Kampf um das Reich (Hamburg, 1933), c. 84.

415

См., например: Aus dem Leben Bernhardts, ii. 336–342, iii. 243–244. Ранке, комментируя его слабости в разговоре с Мольтке, дошел до того, что сказал: «Ольмюц был спасением!» (Meinecke, Boyen, ii. 567).

416

Mareks, Männer und Reiten, i. 303–304.

417

Friedrich Meinecke, Boyen und Roon // Historische Zeitschrift, Ixxvii (1896).

418

Военные таланты Бонина затронуты в Thilo Krieg, Constantin von Alvensleben (Berlin, 1903), c. 14.

419

Mareks, Wilhelm I, c. 178–179.

420

Löwenthal, Verfassungsstreit, c. 29; Ritter, Staatskunst und Kriegshandwerk, i. 162.

421

Возражения Мантейфеля против того, как Бонин выполняет свои обязанности, наиболее четко изложены в письме Мантейфеля к Роону от 8 июля 1864 года.

422

См.: Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, с. 66–68, и Meisner, Kriegsminister, с. 23–24. К июлю 1859 года Вильгельм устал от этих противоречий и написал карандашом на одном из писем Бонина ворчливую жалобу: «Армией командует военачальник, а не военный министр».

423

Соратники Бонина в военном министерстве обвинили военное окружение регента, и в частности Мантейфеля, в том, что они побудили Вильгельма внести новые и дорогостоящие положения в законопроект о реформе, и заявили, что этих дополнений было так много, что Бонин в отчаянии сдался (Aus dem Leben Bernhardts, iii. 295, 309–310).

424

Mareks, Wilhelm I, c. 178–179. Существует поразительное сходство между приведенным здесь доводом регента и аргументом, выдвинутым в более раннем письме Мантейфеля к Роону, в котором начальник военного кабинета писал: «Прусское государство находится в положении, когда оно вынужденно играть, поставив на карту все [le tout pour le tout], только эффективность армии может дать ему шанс, может ли этому угрожать подчинение военных нужд второстепенным финансовым соображениям?» (Roon Papers: Manteuffel to Roon, 30 September 1859).

425

Cm.: Hübner, Roon, c. 69.

426

См. прежде всего Meinecke in Historische Zeitschrift, Ixxvii (1896).

427

Roon, Denkwürdigkeiten, ii. 151.

428

Eyck, Bismarck, i. 362.

429

Roon, Denkwürdigkeiten, i. 399.

430

Там же. С. 398, 406.

431

См., например: Gerlach, Denkwürdigkeiten, ii. 709.

432

Существовали различия сроков действительной службы по родам войск. Новобранцы кавалерии должны были служить четыре года, пехотинцы, саперы и моряки – три.

433

Подробности см.: Löwenthal, Verfassungsstreit, с. 34–36. Egmont Zechlin, Bismarck und die Grundlegung der deutschen Großmacht (Stuttgart, 1930), c. 173 и далее.

434

Eyck, Bismarck, i. 344.

435

Zechlin, Grundlegung, c. 176–177, 179 и далее.

436

Aus dem Leben Bernhardts, iii. 272–273. Генрих фон Зибель, например, полагал, что, поскольку либералы составляют большинство в палате, они должны действовать как правительственная, а не оппозиционная партия и должны принять законопроект, чтобы позже иметь возможность требовать поощрения за его принятие (Там же. С. 313–314). См. также замечания Риттера о тенденции старых либералов рассматривать ландвер как устаревшее учреждение, хотя выступали против продления срока службы (Staatskunst und Kriegshandwerk, i. 166–167).

437

Бернгарди, считавший, что законопроект должен быть принят, 15 апреля написал: «Эти люди считают, что они должны голосовать против правительственного законопроекта… просто потому, что они боятся избирателей, так называемого общественного мнения – от недостатка морального мужества» (Aus dem Leben Bernhardts, iii. 318).

438

Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 68 и далее.

439

См.: Roon Papers: Manteuffel to Roon, 15 May 1860.

440

Löwenthal, Verfassungsstreit, c. 39 и далее.

441

Löwenthal, Verfassungsstreit, c. 41–42; Brandenburg, Reichsgründung, i. 423.

442

Aus dem Leben Bernhardts, iii. 279.

443

Как дань уважения Эпаминонду Мантейфель одно время рассматривал возможность назвать своих первенцев Левктра и Мантинея. Он был настолько очарован характером Валленштейна, что, по слухам, выучил наизусть всю драму Шиллера об этом герое. См. в первую очередь: Ludwig Dehio, Manteuffels politische Ldeen // Historische Zeitschrift, cxxxi (1925), 63–64.

444

Eyck, Bismarck, i. 281–282.

445

Schweinitz, Denkwürdigkeiten, i. 242–243.

446

Эти отрывки и последующие отрывки о Мантейфеле основаны на более раннем исследовании автора и иногда точно следуют более раннему тексту. См.: Gordon A. Craig, Portrait of a Political General: Edwin von Manteuffel and the Constitutional Conflict in Prussia II Political Science Quarterly, Ixvi (1951), 1—36.

447

«…Идеалом [Мантейфеля] был лорд Страффорд в тюрьме, который, когда его приговорили к смерти за роялизм, написал своему королю, умоляя его утвердить этот смертный приговор, поскольку его казнь была в тот момент единственным возможным спасением для монархии» (Hohenlohe-Ingelfingen, Aus meinem Leben, iii. 172).

448

Roon Papers: Manteuffel to Roon, 11 March 1860.

449

Löwenthal, Verfassungsstreit, c. 44.

450

Roon Papers: Manteuffel to Roon, 29 May 1860. В другом письме от того же числа Мантейфель дал понять, что не будет считать себя связанным заявлениями Патова. По его словам, вопрос заключался в том, «король военачальник или министр Патов».

451

Там же, 26 June 1860.

452

Roon Papers: Manteuffel to Roon, 17 July 1860.

453

Hohenlohe-Ingelfingen, Aus meinem Leben, ii. 255–256.

454

См., например: Zechlin, Grundlegung, c. 183.

455

Löwenthal, Veifassungsstreit, c. 49–50.

456

Там же. С. 54–57.

457

Was uns noch retten kann, особенно c. 61, 77–82.

458

Мантейфель не ограничил свое требование к Твестену отказом от личных замечаний о нем, а фактически потребовал, чтобы он отказался от всего содержания своей брошюры. Это Теодор фон Бернгарди, среди прочего, находил совершенно неоправданным (Aus dem Leben Bernhardts, iv. 131–132).

459

Schmitz, Manteuffel als Geschichtsquelle, c. 42–43.

460

Roon, Denkwürdigkeiten, ii. 21.

461

Roon Papers: Manteuffel to Roon, 6 July 1861. Насколько мало Роон нуждался в этом совете, видно из Ritter, Staatskunst und Kriegshandwerk, i. 180–181, 184–185.

462

Kaminski, Verfassung, c. 60–61; Eyck, Bismarck, i. 370–371; Zechlin, Grundlegung, c. 201–202.

463

Roon, Denkwürdigkeiten, iL 38 и далее.

464

Aus dem Leben Bernhardis, iv. 172 и далее.

465

Roon, Denkwürdigkeiten, ii. 58–59, 62. О взглядах принца см. также: Prinz Friedrich Karl von Preußen, Denkwürdigkeiten aus seinem Leben, ed. by Wolfgang Foerster (2 vols., Stuttgart, 1910), i. 268.

466

Duncker, Politischer Briefwechsel, 305.

467

Ludwig Dehio, Die Pläne der Militärpartei und der Konflikt // Deutsche Rundschau, ccxiii (1927), 93–94.

468

Там же. С. 94 и далее. Эти приказы не были отозваны до окончания датской войны в 1864 году.

469

Об этом см.: Löwenthal, Verfassungsstreit, с. 69 и далее; Kaminski, Verfassung, с. 61 и далее; А. Wahl, Beiträge zur Geschickte der Konfliktszeit (Tübingen, igi4), c. 13–14.

470

Роон также долгое время критиковал некоторых своих коллег, подозревая их в желании пойти на компромисс с палатой. См.: Denkwürdigkeiten, И. 23–24. 19 марта были отправлены в отставку либеральные консерваторы Ауэрсвальд, Шверин и Патов.

471

Aus dem Leben Bernhardts, iv. 238.

472

Там же. С. 255–256.

473

Там же. С. 260.

474

На случай боев в Берлине Врангель должен был быть главнокомандующим войсками. См.: Dchio in Deutsche Rundschau, ccxiii. 96.

475

Ritter, Die preußischen Konservativen, c. 69.

476

Dehio in Deutsche Rundschau, ccxiii. 99. Врангель заявил королю, что отречение будет дезертирством перед лицом неприятеля, и пригрозил ему мятежом всей армии.

477

Roon Papers: Manteuffel to Roon, 3 April 1862.

478

Там же. 8 April 1862.

479

О Хейдте см.: Alexander Bergengrün, Staatsminister August Freiherr von der Heydt (Leipzig, 1908), особенно c. 298–308.

480

Löwenthal, Verfassungskonflikt, c. 99—104; Zechlin, Grundlegung, c. 291–298.

481

Поведение Роона положительно оценивается в Harbou, Dienst und Glaube in der Staatsanschauung Albrecht von Roons (Berlin, 1936), c. 68, 73 и далее, 122–123, и Mareks, Männer und Zeiten, i. 317–318.

482

Влияние Мантейфеля и других солдат не ускользнуло от современников. Дункер писал 21 сентября: «Военная партия не устает говорить королю, что армия отвернется от него, если он уступит двухлетнюю службу» (Politischer Briefwechsel, с. 335).

483

Johannes Ziekursch, Politische Geschichte des neuen deutschen Kaiserreiches (3 vols., Frankfurt, 1925–1932), i. 64–65.

484

Bismarck, G. W., x. 103.

485

Там же, ii. 142.

486

Eyck, Bismarck, i. 321.

487

Сам Бисмарк сказал, что продолжение кризиса будет «существенным и серьезным препятствием для нашего престижа и нашей деятельности за границей» (Zechlin, Grundlegung, с. 324–325).

488

Kaiser Friedrich III, Tagebücher von 1848–1866, ed. by H. О. Meisner (Leipzig, 1929), с. 505. Так Бисмарк определил свою цель в письме наследному принцу от 13 октября 1862 года.

489

См.: О. Nirrnheim, Das erste Jahr des Ministeriums Bismarcks (Heidelberg, 1908), c. 58 и далее.

490

Löwenthal, Verfassungsstreit, c. 116–121.

491

См. отчеты о беседах Бисмарка с Твестеном и Симеоном там же. С. 116, и Zechlin, Grundlegung, с. 324–325.

492

Особенно Мантейфель. См.: Roon Papers: Manteuffel to Roon, 4 October 1862.

493

Roon Papers: Manteuffel to Roon, 5 December 1862.

494

Dehio in Historische Zeitschrift, exliv. 37–41.

495

Bismarck, G. W., xiv. 628.

496

Duncker, Politischer Briefwechsel, c. 311.

497

Nirrnheim, Das erste Jahr, c. 144 и далее; Löwenthal, Verfassungsstreit, c. 133, 146. Еще до прихода Бисмарка к власти в королевских кругах велись широкие дискуссии о возможном юридическом оправдании безбюджетного режима. Самая популярная теория, получившая название Lückentheorie («теории разрыва»), утверждала, что, поскольку конституция не предусматривает процедуры, которой можно было бы следовать, когда палата отказывается принять бюджет, король должен прибегнуть к своей прошлой остаточной власти, чтобы продолжать правление. Оправдания основывались также на том факте, что конституция возникла в результате свободного действия короны, также утверждалось, что действия палаты были незаконными без согласия палаты господ (которая в 1862 году приняла бюджет, отклоненный нижней палатой). В целом Бисмарк избегал юридических объяснений и основывал свое дело исключительно на соображениях целесообразности и национальной безопасности. См.: Huber, Heer und Staat, с. 220 и далее; Löwenthal, Verfassungsstreit, с. 133; Zechlin, Grundlegung, с. 353–354; и особенно Kaminski, Verfassung, с. 94.

498

Необходимость такой кампании подчеркивал Бисмарк еще 13 октября 1862 года в письме наследному принцу (Friedrich III, Tagebücher, с. 505–506. Детали, см.: Löwenthal, Verfassungsstreit, с. 135–136, 190 и далее; Kaminski, Verfassung, с. 77–78; Eugene N. Anderson, The Social and Political Conflict in Prussia, 1858–1864 (Lincoln, Nebraska, 1954), c. 386 и далее).

499

Härtung in Volk und Staat, c. 215.

500

Nirrnheim, Das erste Jahr, c. 165–167; Löwenthal, Verfassungsstreit, c. 175–176; Буек, Bismarck, i. 489–491. См. также: Aus dem Leben Bernhardts, v. 109

501

Zechlin, Grundlegung, c. 309 и далее.

502

В речи в Данциге 5 июня наследный принц высказался против новых ограничений Бисмарка в отношении прессы. Его высказывания вызвали широкий энтузиазм в либеральных кругах. Поскольку принц был армейским офицером, то теоретически он подлежал суду за нарушение дисциплины, и поговаривали, что его приговорят хотя бы к краткосрочному заключению в крепость. Бисмарк был против любого шага, который мог бы сделать наследника мучеником, и, как сообщается, сказал королю: «Поступайте осторожно с молодым Авессаломом! Вашему величеству следует избегать любых решений ab irato [в гневе], вашим мерилом должны быть только государственные соображения» (Lenz, Geschichte Bismarcks, с. 191). Король последовал этому совету и ограничился строгим письмом наследному принцу, в котором, прощая ему его поведение, упрекнул в стремлении возглавить оппозиционное движение и в том, что он просил народ выбирать между отцом и сыном (Duncker, Politischer Briefwechsel, с. 348 и далее). После этого принц практически полностью отошел от политики. О деле в целом см.: Letters of the Empress Frederick, ed. by Sir Frederick Ponsonby (London, 1929), c. 40–48.

503

Cm.: Härtung, Nebenregierungen // in Forschungen, xliv (1932), 30.

504

Aus dem Leben Bernhardis, v. 124.

505

Современные выражения этой веры см.: Nirrnheim, Das erste Jahr, c. 18–21.

506

Ziekursch, Politische Geschichte, i. 210. См. также: Bismarck‘s letter to Roon of 2 July 1861. Roon, Denkwürdigkeiten, ii. 30–31. Один из самых вдумчивых современных наблюдателей Константин Рёсслер писал в ноябре 1862 года, что, если Бисмарк предпримет смелую и прогрессивную попытку решить германскую проблему, «тогда все, что он сказал, сделал и разрешил сегодня и вчера, забудется через несколько дней. Тогда и с реакцией, и с оппозицией будет покончено. После некоторого первоначального сопротивления стремление к единству нации, доведенной сегодня до отчаяния речами, со скоростью лавины разнесется по немецким провинциям… Немецкий народ с ликованием закричит: „Диктатором этого человека!“ (Nirrnheim, Nirrnheim, Das erste Jahr, c. 122 и далее).

507

О взглядах Мольтке на внешнюю политику см. ниже.

508

Brandenburg, Reichsgründung, i. 426; Eyck, Bismarck, i. 370–371.

509

См.: C. Friese, Russland und Preussen vom Krimkrieg bis zum polnischen Aufstand (Berlin, 1931), c. 295 и далее.

510

См.: R.W. Seton-Watson, Britain in Europe, 1789–1914 (Cambridge, 1937), c. 432–438.

511

Подробные описания см.: Lawrence Steefel, The Schleswig-Holstein Question (Cambridge, Mass., 1932); Rudolf Stadelmann, Das Jahr 1865 und das Problem von Bismarcks deutscher Politik (Munich, 1933); Chester W. Clark, Franz Joseph and Bismarck: The Diplomacy of Austria before the War of 1866 (Cambridge, Mass., 1934); и, из совсем недавних, четвертый том Srbik Deutsche Einheit.

512

В декабре 1862 года Бисмарк писал прусскому посланнику в Карлсруэ: «У меня нет ни малейшего сомнения, что все датские дела могут быть урегулированы желаемым для нас образом только путем войны», но добавлял, что Пруссия не готова вести войну, «чтобы назначить нового эрцгерцога в Шлезвиг-Гольштейне, который будет голосовать против нас в Конфедерации» (Eyck, Bismarck, i. 553 и далее). Коронный совет 3 февраля 1864 года, по-видимому, был первым случаем, когда Бисмарк предложил королю, чтобы после войны Пруссия аннексировала герцогства (Steefel, Schleswig-Holstein, с. 107–108).

513

Löwenthal, Veifassungsstreit, с. 211–220.

514

Дройзен описал операцию Дюппеля как «одно из тех событий, которые знаменуют эпоху в истории страны» (Aus dem Leben Bernhardts, vi. 110–111). Пертес писал Роону: «Теперь армия знает, что она из себя представляет и на что она способна, и Пруссия, Германия и Европа тоже это знают» (Roon, Denkwürdigkeiten, ii. 236).

515

См.: Aus dem Leben Bernhardts, vi. 152–153.

516

Cm., inter alia, Srbik, Deutsche Einheit, iv. 237 и далее, и Stadelmann, Das Jahr 1863, c. 25 и далее. В Пруссии прежний энтузиазм по поводу герцога Августенбургского давно умер, и во всех партиях были сильны аннексионистские настроения. Моммзен, Зибель, Дункер, Трейчке, такие издания, как «Пройсише ярсбюхер», «Гренцботен», и большинство армейских офицеров выступали за аннексию (Srbik, iv. 228).

517

План предусматривал сокращение численности годовых призывов, увеличение доли добровольцев-сверхсрочников по отношению к призывникам и сокращение трехлетнего срока на несколько месяцев (Stadelmann, Das Jahr 1865, с. 31–32).

518

Ritter, Die preußischen Konservativen, c. 116.

519

Aus dem Leben Bernhardts, vi. 171. Когда Бернгарди выразил мнение, что попытка покончить с конституцией будет несчастьем для страны, Альвенслебен сказал, что «народ вполне может приспособиться к старым условиям».

520

Stadelmann, Das Jahr 1865, с. 79 и далее.

521

Aus dem Leben Bernhardts, vi. 200.

522

Stadelmann, Das Jahr 1865, c. 31 и далее.

523

На следующий день после письма Мантейфеля король написал Роону, что не может подвергать армию унижению «после того, как она со славой вышла из войны» (Roon, Denkwürdigkeiten, ii. 331).

524

См., например: Там же. С. 348 и далее.

525

См.: Roon Papers: Manteuffel to Roon, 19 February, 5 March, 8 December 1862. Во время датской кампании у Роона была бурная сцена с Мантейфелем в Карлсбаде, и он обвинил его в сокрытии от него отчетов о боевых действиях, отправленных командующими генералами королю (Там же, Manteuffel to Roon, 8 July 1864).

526

Roon Papers: Note by Roon, 13 May 1865; Manteuffel to Roon, 29 June 1865. Aus dem Leben Bernhardts, vi. 211; Auswärtige Politik Preußens (1858–1871), ed. by Reichsinstitut für Geschichte (Oldenburg, 1932 и далее), vi. 140.

527

Roon, Denkwürdigkeiten, ii. 354.

528

Srbik, Deutsche Einheit, iv. 347 и далее. Löwenthal, Verfassungsstreit, c. 290.

529

Там же. С. 429.

530

Цифры были таковы: консерваторы 142 места, старые либералы – 26, клерикалы – 15; поляки – 21; левый центр – 65; прогрессисты – 83.

531

Ritter, Die preußischen Konservativen, с. 173.

532

По поводу амнистии см.: Löwenthal, Verfassungsstreit, с. 292 и далее; Kaminski, Verfassung, с. 102 и далее.

533

Löwenthal, Verfassungsstreit, с. 293.

534

Там же. С. 294; Ritter, Die preußischen Konservativen, с. 174 и далее.

535

Kaminski, Verfassung, с. ПО.

536

Там же. С. 106 и далее.

537

Ziekursch, Politische Geschichte, i. 197 и далее.

538

Цит. по: Rudolf Olden, History of Liberty in Germany (London, 1946), c. 106.

539

Eyck, Bismarck, ii. 322 и далее.

540

См., например: Huber, Heer und Staat, c. 240 и далее.

541

См. мнения Carl Schmitt, Staatsgefüge und Zusammenbruch, c. 11.

542

General Carl von Clausewitz, Hinterlassene Werke über Krieg und Kriegführung (Berlin, 1857), 124.

543

Heinrich Friedjung, Der Kampf um die Vorherrschaft in Deutschland (loth ed., Stuttgart and Berlin, 1916), i. 76.

544

Friedjung, в процитированной работе с. 79–80; Srbik, Deutsche Einheit, iv. 109–111.

545

Clark, Franz Joseph and Bismarck, c. 59 и далее.

546

Helmuth von Moltke, Militärische Korrespondenz, 1864, nos. 1, 2 [Moltke‘s Militärische Werke (Berlin, 1892–1912)].

547

Об этом и многом другом в этой главе см. превосходный отчет в книге Anneliese Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung in den deutschen Einigungskriegen (Abhandlungen zur mittleren und neueren Geschichte, Ixxv) (Berlin, 1934), 7–9.

548

Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, c. 10.

549

Hohenlohe-Ingelfingen, Aus meinem Leben, iii. 15.

550

Friedrich III, Tagebücher von 1848–1866, c. 252–253. Позже наследник писал, что всякий раз, когда он давал Врангелю совет, который впоследствии оказывался правильным, фельдмаршал «всегда хочет меня поцеловать. Затем он плачет, обещает всякие вещи и т. д. Короче говоря, это совершенно удивительный старый филин, который в определенные моменты, особенно когда плохо спал, невероятно дезориентирован или упрям» (Там же. С. 266).

551

См. замечания австрийского комиссара в Graf Revertera, Rechberg und Bismarck // Deutsche Revue, xxviii (4) (1903), 9. В марте в ставку Врангеля в качестве дипломатического атташе был направлен Фридрих фон Гольштейн, серый кардинал министерства иностранных дел постбисмарковского периода. Он хотел увидеть линию фронта, и для него была организована безопасная экскурсия. Врангель, однако, предложил отвести его на позицию, откуда датчане могли бы стрелять по нему (Hohenlohe-Ingelfmgen, Aus meinem Leben, iii. 108. См. также: Friedrich von Holstein, Lebensbekenntnis, ed. by W. Rogge (Berlin, 1932), c. 41 и далее).

552

Friedrich III, Tagebücher, с. 242, 246.

553

Roon, Denkwürdigkeiten, ii. 210.

554

Bismarck, G. W., iv. 328.

555

Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, с. 16.

556

Srbik, Deutsche Einheit, iv. 126–133.

557

Об этом см. в первую очередь Rudolf Stadelmann, Moltke und die deutsche Frage / in Kurt von Raumer and Theodor Schieder, eds. Stufen und Wandlungen der deutschen Einheit (Stuttgart, 1943), и документы о военных переговорах 1861 года в первом томе Н. Ritter von Srbik, ed. Quellen zur deutschen Politik Oesterreichs (Oldenburg, 1934–1938) и втором томе, первая часть, Auswärtige Politik Preußens. После провала этих переговоров Мольтке сказал: «Если люди оставят военно-политические вопросы на урегулирование лишь нескольких умных и надежных офицеров, без дипломатов, те договорятся к всеобщему удовлетворению» (Stadelmann, Moltke und der Staat, c. 138).

558

В конце миссии австрийский министр Рехберг сказал: «Если еще когда-нибудь возникнут разногласия между Берлином и Веной, пусть король немедленно снова пришлет генерала Мантейфеля» (Clark, Franz Joseph and Bismarck, c. 99, n).

559

Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, с. 17–18.

560

Bismarck, G.W., iv. 328–329, 352–353.

561

Steefel, Schleswig-Holstein Question, c. 203 и далее; Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, c. 22.

562

Friedrich Karl, Denkwürdigkeiten, i. 307 и далее.

563

Moltke, Militärische Korrespondenz, 1864, no. 48.

564

Friedrich Karl, Denkwürdigkeilen, i. 328.

565

Roon Papers (National Archives): Manteuffel to Roon, 12 March.

566

Там же, 22 March, 29 March, 17 April.

567

Friedrich Karl, Denkwürdigkeiten, i. 339.

568

Aus dem Leben Bernhardts, vi. 110–111.

569

Origines diplomaliques de la guerre de 1870–1871, iii. 190–191, 201 и далее; Eyck, Bismarck, i. 627 и далее.

570

О конференции см.: Steefel, Schleswig-Holstein Question, с. 227 и далее; Eyck, Bismarck, i. 618–625.

571

Friedrich III, Tagebücher, с. 328.

572

Moltke, Militärische Korrespondenz, 1864, no. 81.

573

Roon, Denkwürdigkeiten, ii. 244–246.

574

Cm.: Schmidt-Bückeburg, Militiirkabinett, c. 30–31; Bockmann in Von Scharnhorst zu Schließen, c. 121; Huber, Heer und Staat, c. 337–338; Meisner, Kriegsminister, c. 48.

575

Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 70.

576

Schickfus in Von Scharnhorst zu Schließen, c. 163–164.

577

Jähnis, Moltke, c. 345, 351.

578

Roon Papers (National Archives): Manteuffel to Roon, 30 April 1864.

579

О прекрасных отношениях между Мольтке и Фридрихом Карлом см.: Friedrich Karl, Denkwürdigkeiten, i. 350–357.

580

Schickfus in Von Scharnhorst zu Schließen, c. 168.

581

См., например, о его участии в Kronrat of 29 May 1865, A. О. Meyer in Festgabe für Srbik (Berlin, 1938); Auswärtige Politik Preußens, vi. 174; Srbik. Deutsche Einheit, iv. 251 и далее. On the Kronrat of 28 February 1866, cm.: Auswärtige Politik Preußens, vi. 611.

582

О. von Lettow-Vorbeck, Geschichte des Krieges von 1866 (Berlin, 1896), 104.

583

Moltke in der Vorbereitung und Durchführung der Operationen. Kriegsgeschichtliche Kinzelschriften hrsg. vom Großen Generalslab. Heft xxxvi (1905), 54–55.

584

Moltke, Militärische Korrespondenz, 1864, c. 16.

585

Stadelmann, Moltke und der Staat, c. 41. Cm.: also Gerhard Ritter, Politik und Kriegführung im bismarckischen Reich, in Deutschland und Europa: Festschrift für Hans Rothfels, ed. by W. Conze (Düsseldorf, 1951), c. 79, and Slaalskunst und Kriegshandwerk, i. 247 и далее.

586

Lettow-Vorbeck, Geschichte des Krieges von 1866, i. 99. Klein-Wuttig (Politik und Kriegführung, c. 37–38) автор стремится свести этот инцидент к минимуму, но важно то, что тот подчеркивается в большей части военной литературы. См.: Moltke in Vorbereitung, с. 54–55; Frh. von Freytag-Loringhoven, Politik und Kriegführung (Berlin, 1918), c. 154; Haeften, Bismarck und Moltke // Preußische Jahrbücher, clxxvii (1919).

587

Сообщается, что командир дивизии, получив приказ от Мольтке в Кёниггреце, сказал: «Все это очень хорошо, но кто такой генерал Мольтке?» (Holborn in Makers of Modern Strategy, c. 176).

588

Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, с. 43.

589

Здесь снова важно, что Блюм, который был прикомандирован к Генеральному штабу в 1870–1871 годах, уделяет этому инциденту большое внимание (Preußische Jahrbücher, cxi).

590

Holborn in Makers of Modern Strategy, c. 184.

591

Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, с. 46, 60–62.

592

Об отношении короля см.: А.О. Meyer, Bismarck: Der Mensch und der Staatsmann (Stuttgart, 1949), c. 321–322.

593

Bismarck, G. W., vi. 44.

594

Cm.: Hermann Oneken, Die Rheinpolitik Kaiser Napoleons III. von 1863 bis 1870 (Stuttgart, 1926), i. 320 и далее, и Herbert Rothfritz, Die Politik des preußischen Botschafters Grafen Robert von der Goltz in Paris, 1863-бд (Abhandlungen zur mittleren und neueren Geschichte, Ixxiv) (Berlin, 1934), c. 85–97.

595

Bismarck, Briefe an seine Braut und Gattin, ed. by Fürst Herbert Bismarck (Stuttgart, 1900), c. 572.

596

Доказательства обсуждаются в Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, c. 47–56.

597

Там же. С. 49–50.

598

R. von Keudell, Fürst und Fürstin Bismarck: Erinnerungen aus den Jahren 1846–1872 (Berlin, 1901), c. 297.

599

О Чернахоре см. собственный счет Бисмарка в G.W, xv. 271– 273; и Hermann Gackenholz, Der Kriegsrat von Czernahora // Historische Vierteljahrschrift, xxvi (1931).

600

Rothfritz, Goltz, c. 89; и One ken, Rheinpolitik, i. 351 и далее.

601

См.: Lettow-Vorbeck, Geschichte des Krieges von 1866, ii. 644.

602

Moltke, Militärische Korrespondenz, 1866, no. 186.

603

Erinnerungen aus dem Leben des General-Adjutanten Kaisers William J. Hermann von Boyen, ed. by W. von Tümpling (Berlin, 1898), c. 179.

604

Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, c. 74–76.

605

Moltke, Militärische Korrespondenz, 1866, no. 329; Jähnis, Moltke, c. 437 и далее.

606

Newton, Lord Lyons, A Record of British Diplomacy (London, 1913), i. 202; Stadelmann, Moltke und der Staat, c. 168–169.

607

Keudell, Fürst und Fürstin Bismarck, c. 296–297.

608

Cm.: Bismarck, G.W. xv. 277–279. Также Friedrich III, Tagebücher, c. 470–475.

609

Bismarck, G.W., vi. 81.

610

Cm.: Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, c. 78–79.

611

Bismarck, G.W., xv. 271–272.

612

Теперь официальным титулом Бисмарка был канцлер Северогерманской конфедерации.

613

Другими были Бронсарт фон Шеллендорф и Бранденштейн, как и Верди, подполковники.

614

I. von Verdy du Vernois, With Royal Headquarters, 1870–1871 (London, 1897), c. 39; Denkwürdigkeiten des Generalfeldmarschalls Alfred Grafen von Walder. Cm.: ed. by H.O. Meisner (Stuttgart, 1925), i. 37, 85. Мольтке согласился с этой точкой зрения (Gesammelte Schriften und Denkwürdigkeiten (Berlin, 1891–1893), iii. 423–424).

615

Moltke, Gesammelte Schriften, iii. 428.

616

Как произошло это изменение, неясно. Бисмарк утверждает, что по дороге на фронт он слышал, как генерал Подбельский хвастался, что ему объявят военный бойкот, но правдивость этой истории подвергается сомнению. См.: Bismarck. G. W., xv. 312.

617

Там же, vi b, 659.

618

Там же, 558.

619

См.: Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, с. 93, где по этому поводу цитируются собственные мемуары Штибера.

620

Denkwürdigkeiten des Generals und Admirals Albrecht von Slosch, ed. by Ulrich von Stosch (Stuttgart, 1904), c. 196; Haeften, in Preußische Jahrbücher, clxxvii. 89.

621

Kurt Rheindorf, Die Schwarze Meer– (Pontus-) Frage vom Pariser Frieden von 1856 bis zum Abschluß der Londoner Konferenz von 1871 (Berlin, 1925), c. 78 и далее.

622

Они подробно обсуждаются в Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, с. 94—127.

623

Bismarck, G.W., vi b, 552–553.

624

Cm.: Stadelmann, Moltke und der Staat, c. 210–211.

625

Об отношении Мольтке к Франции см. там же. С. 179–196.

626

Moritz Busch, Tagebuchblätter (Leipzig, 1899), i. 298.

627

Bismarck, Briefe an seine Gattin aus dem Kriege 1870–1871 (Stuttgart, 1903), c. 54.

628

Hermann Oncken, Gtoßlierzog Friedrich I. von Baden und die deutsche Politik (Berlin, 1927), ii. 167.

629

Bismarcks großes Spiel. Die geheimen Tagebücher Ludwig Bambergers, ed. by Ernst Feder (Frankfurt-am-Main, 1932), c. 207.

630

Jähnis, Moltke, c. 534.

631

Verdy, With Royal Headquarters, c. 159–160. Были моменты – например, в октябре, – когда Мольтке, казалось, желал обстрела, но в целом был на стороне специалистов, которые противились этому, и всегда возмущался вмешательством в дело Бисмарка. См.: Paul Bronsart von Schcllendorf, Geheimes Kriegslagebuch, 1870–1871, ed. by Peter Rassow (Bonn, 1954), c. 18–19, 156, 204.

632

Rheindorf, Pontusfrage, c. 99 и далее; Horst Michael, Bismarck, England und Europa, vorwiegend von 1866–1870 (Munich, 1930), c. 307 и далее; Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, c. 132–133.

633

Bismarcks großes Spiel. C. 27–28.

634

Albert Count Blumenthal, War Journals, 1866 and 1870–1871 (London, 1903), c. 197. Cm. also Stosch, Denkwürdigkeiten, c. 217; Bronsart von Schellendorf, Kriegstagebuch, c. 188, 192, 200, 204, 220, 221, 226; Kessel, Moltke, c. 577 и далее.

635

Blumenthal, War Journals, c. 229–230.

636

О начале обстрела см.: Hohenlohe-Ingelfingen, Aus meinem Leben, iv. 343 и далее.

637

Kaiser Friedrich III, Das Kriegstagebuch von 1870–1871, ed. by H.O. Meisner (Berlin, 1926), c. 319.

638

Там же. С. 325–326.

639

Oneken, Friedrich von Baden, ii. 300–301.

640

Friedrich III, Kriegstagebuch, c. 325.

641

A.O. Meyer, Bismarck und Moltke, in Stufen und Wandlungen der deutschen Einheit, c. 338–340.

642

Friedrich III, Kriegstagebuch, c. 483–184.

643

См.: A.O. Meyer in Stufen und Wandlungen, c. 332–333.

644

Bismarck, G.W., vi b, 665 и далее.

645

Там же. С. 673; Kessel, Moltke, с. 585 и далее.

646

См., for instance, Bronsart von Schellendorf, Kriegstagebuch, c. 233–237.

647

Последнее из них было 9 января. См.: Bismarck, G.W., vi b, 658 и, о решимости Бисмарка форсировать этот вопрос, Waldersee, Denkwürdigkeiten, i. 116–117.

648

Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, c. 152–153.

649

Этот первый меморандум был составлен Бронсартом фон Шеллендорфом. Bronsart, Kriegstagebuch, с. 309–311. Идея форсировать проблему таким образом, по-видимому, очень занимала Мольтке. В письме, которое в 1896 году Верди написал начальнику австрийского Генерального штаба Беку, он вспоминал борьбу с Бисмарком и говорил, что за несколько дней до капитуляции Парижа Мольтке сказал: «Мне не останется ничего, кроме как просить ваше величество передать этому высокому сановнику [Бисмарку] также и обязанности начальника Генерального штаба армии» (Edmund von Glaise-Horstenau, Franz Josephs Weggefährte (Zürich, Leipzig, and Vienna, 1930), c. 472).

650

Копии обоих меморандумов воспроизведены в Stadelmann, Moltke und der Staat, c. 434–438.

651

Ранее считалось, что Мольтке решил не отправлять меморандум королю и похоронил его и более ранний черновик в своих папках. См.: Haeften in Preußische Jahrbücher, clxxvii. 99 и далее, и Klein-Wuttig, Politik und Kriegführung, c. 154. Однако записи военного кабинета доказывают, что в действительности второй меморандум был отправлен королю. Stadelmann, Moltke und der Staat, c. 505.

652

Черновик ответа, хранящийся в архивах военного кабинета, не затрагивает ни одного из реальных вопросов, поднятых Мольтке. См.: Stadelmann, Moltke und der Staat, c. 505.

653

Там же. С. 250.

654

Stosch, Denkwürdigkeiten, c. 227.

655

A.O. Meyer in Stufen und Wandlungen, c. 334–335.

656

См., например: Stadelmann, Moltke und der Staat, c. 251.

657

См.: A.O. Meyer in Stufen und Wandlungen, c. 336.

658

Klein-Wultig, Politik und Kriegführung, c. 158–162.

659

Busch, Tagebuchblätter, ii. 168–169.

660

Moltke, Über Strategie // Militärische Werke, ii. 291.

661

Memoirs of Prince Chlodwig zu Hohenlohe-Schillingsfürst (London, 1906), ii. II.

662

Cm.: Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 96—108.

663

Вюртембергская армия также занимала особое положение. Хотя и в военное, и в мирное время ею командовал прусский правитель, офицеров назначал ее собственный король, имевший и другие привилегии.

664

См.: Huber, Heer und Staat, с. 260–261 и процитированные законы.

665

Lucius von Ballhausen, Bismarck-Erinnerungen (Stuttgart and Berlin, 1921), c. 46.

666

Huber, Heer und Staat, c. 265.

667

Roon, Denkwürdigkeiten, iii. 390.

668

Бисмарк сыграл относительно небольшую роль в полемике по поводу законопроекта 1874 года. Он был болен и озабочен иностранными делами, и его чувства по поводу законопроекта, похоже, также были неоднозначными. Он, по-видимому, чувствовал, что военные стремятся обойтись без него, а также без парламента, и злорадно наслаждался их замешательством, когда возникало сопротивление их планам. См.: Eyck, Bismarck, iii. 70.

669

L. Rüdt von Gollenberg, Die deutsche Armee von 1871–1914 (Forschungen und Darstellungen aus dem Reichsarchiv, Heft 4) (Berlin, 1922), c. 12.

670

О Рихтере см.: M. Bonn, Wandering Scholar (New York, 1948), c. 47–48. Солдаты стали его бояться, но и уважать его взгляды. Во время слушаний по законопроекту об армии 1893 года Вальдерзее писал: «Единственный человек, чьи взгляды заслуживают уважения, – это Ойген Рихтер, он уже много раз попадал в точку. Он, должно быть, действительно человек острого ума» (Waldersee, Denkwürdigkeiten, ii. 286).

671

Adalbert Wahl, Deutsche Geschichte (Stuttgart, 1926–1936), i. 109.

672

Wahl, Deutsche Geschichte, i. 114.

673

Eyck, Bismarck, iii. 76.

674

Roon, Denkwürdigkeiten, in. 408.

675

Schmitt, Staatsgefüge und Zusammenbruch, c. 34.

676

Таково было мнение Лабанда. См. его Staatsrecht des deutschen Reiches (5. Aufl., Berlin, 1914), iv. 5.

677

Перед выходом в отставку в 1873 году Роон приложил огромные усилия, чтобы добиться признания себя имперским военным министром. Бисмарк выступил против этого на том основании, что это оскорбит правителей государств-членов. Подлинная причина, вероятно, заключалась в том, что он стремился избежать создания министра, ранг которого был бы практически равен его собственному. См.: Meisner, Kriegsminister, с. 58–59; Roon, Denkwürdigkeiten, iii. 22–23, 34; Stosch, Denkwürdigkeiten, c. 137.

678

О трудностях положения военного министра см. особенно Meisner, Kriegsminister, с. 57–64; того же автора в Forschungen zur brandenburgischen und preußischen Geschichte, 1 (1938), 95–98; Rüdt von Gollenberg в Wissen und Wehr (1927), c. 293–299; Huber, Heer und Staat, c. 324–328.

679

О Камеке, который был военным министром с 1873 по 1883 год, см.: Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, с. 126 и далее, и Meisner, Kriegsminister, с. 31.

680

Это привело к острым столкновениям между Мантейфелем и Рооном, особенно во время датской войны. См.: Roon Papers: Manteuffel to Roon, 8 July 1864.

681

Более полное изложение материала см.: Craig, Political Science Quarterly, Ixvi (1951), 30–36.

682

Между 1865 и 1871 годами эту должность занимал Герман фон Тресков.

683

См.: Schwedler в Militärwissenschaftliche Rundschau, ii (1937), 271.

684

Первой победой Альбедиля стало королевское решение от ноября 1873 года, подтвержденное в мае 1874 года, о том, что положения об офицерских судах чести, представляющие некоторый интерес для рейхстага, должны считаться делами командования и подпадать под юрисдикцию Военного кабинета, а не военного министерства (Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, с. 128). Идея ослабления Камеке также заложена в законопроекте 1874 года (Lucius von Ballhausen, Bismarck-Erinnerungen, c. 46).

685

Huber, Heer und Staat, c. 265.

686

Шмидт-Бюкебург считает, что Бисмарк руководствовался в первую очередь своим желанием опустить статус военного министра до должности статс-секретаря, как и других глав имперских ведомств. Мейснер считает, что это недостаточно доказано, и делает акцент на желании Бисмарка укрепить командную власть против парламентских претензий. См. также: Meisner in Forschungen zur brandenburgischen und preußischen Geschichte, 1 (1938), 94.

687

Meisner in Forschungen, I. 95.

688

Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 137.

689

Waldersee, Denkwürdigkeiten, i. 220.

690

Там же. С. 172, 174.

691

Там же. С. 220; Kessel, Moltke, с. 693 и далее.

692

Reichstag, Stenographische Berichte (1882–1883), ii. 990 и далее, 1016 и далее.

693

См., например: Lucius von Ballhausen, Bismarck-Erinnerungen, c. 257.

694

Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 140–141; Waldersee, Denkwürdigkeiten, i. 224.

695

Lucius von Ballhausen, Bismarck-Erinnerungen, c. 252, 259. Cf. Meisner, Kriegsminister, c. 33–34.

696

Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 143. Альбрехт фон Штош, глава адмиралтейства, также подал в отставку в это время, поскольку он симпатизировал взглядам Камеке. Отставка также была принята, несомненно, к удовлетворению Бисмарка, поскольку у него была длинная череда споров со Штошем, а глава адмиралтейства также был близок к наследному принцу. О падении Камеке см. также: Bismarck, G. W., vi с, 274.

697

Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, с. 144.

698

Meisner, Kriegsminister, c. 37.

699

Приказ от 24 мая по Генеральному штабу напечатан в Wohlers, General-stab, с. 32.

700

Waldersee, Denkwürdigkeiten, i. 225.

701

Meisner in Forschungen, 1. 102–103.

702

Еще в феврале 1889 года Франц фон Роггенбах опасался, что дезорганизация, которую он обнаружил в других ветвях государственного управления, передастся армии. «Как может быть иначе, – писал он Штошу, – с военным министром, который больше не собирается сотрудничать, и с начальником Генерального штаба, который является одним из самых подозрительных людей в мире». Это был намек на текущую борьбу между Бронзартом фон Шеллендорфом и Вальдерзее (J. Heyderhoff, ed., Im Ring der Gegner Bismarcks (2. Aufl., Leipzig, 1943), c. 318).

703

В эту сферу вмешался и Военный кабинет, удовлетворивший в 1891 году заявку Круппа без уведомления военного министерства (Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, с. 192).

704

О Ханке см.: А. Graf von Monts, Erinnerungen und Gedanken (Berlin, 1932), c. 24.

705

Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 197, 201, 220; Meisner, Kriegsminister, c. 42, 44.

706

Lucius von Ballhausen, Bismarck – Erinnerungen, c. 254.

707

Aus dem Briefwechsel des General-Feldmarschalls Alfred Grafen von Waldersee 1886–1891 (Berlin, 1928), c. 225. См. также: Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 175–176.

708

См. личные записи Госслера 1897 года в книге: Meisner, Kriegsminister, с. 44 и примечание.

709

Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, с. 167 и далее, с. 177.

710

Roon Papers: Manteuffel to Roon, 2 May 1860. См. также: письма от 25 февраля и 11 июня 1860 года.

711

Позже Мантейфель сказал: «Это было моим величайшим политическим достижением; без этой чистки не были бы одержаны победы 1864, 1866 и 1870 годов. Офицерский состав в начале 50-х годов был гораздо хуже, чем в 1806 году» (Demeter, Deutsche Heer, с. 20). О страхе, вызванном в офицерском корпусе мерами Мантейфеля по омоложению, см.: Schweinitz, Denkwürdigkeiten, i. 88.

712

Lenz, Geschichte Bismarcks, c. 179–180.

713

Бернгарди пожаловался наследному принцу, который сказал ему: «Если дело связано с Мантейфелем, ничего нельзя поделать» (Aus dem Leben Bernhardts, iv. 339).

714

Там же, v. 30–31.

715

Это мнение разделял Мольтке, сказавший в 1861 году: «Мы должны отвергнуть многих представителей буржуазии, отчасти потому, что это бесполезные молодые люди, которые идут на военную службу, потому что они не могут преуспеть в других профессиях, отчасти потому, что у них нет убежденности, которую необходимо сохранить в армии» (Там же, iv. 166).

716

Там же, iii. 284.

717

См., например: Twesten, Was uns noch retten капп, с. 8.

718

Löwenthal, Verfassungsstreit, c. 247 и далее.

719

Demeter, Deutsche Heer, c. 34–35; Vagts, Militarism, c. 200–201.

720

Мантейфель сыну Гансу Карлу, 16 сентября 1864 года (Deutsche Revue, xxxviii (3) (1913), 198).

721

Demeter, Deutsche Heer, c. 88–89, 260–261.

722

Именно такой вывод можно сделать из его письма Роону от 19 февраля 1862 года (Roon Papers).

723

Demeter, Deutsche Heer, с. 90–92.

724

Schweinitz, Denkwürdigkeiten, i. 259.

725

Rüdt von Collenberg, Die deutsche Armee, c. 112.

726

Demeter, Deutsche Heer, c. 32–34, 69. К концу века только одна треть помещиков в шести восточнопрусских провинциях были дворянами.

727

Там же. С. 34–35.

728

Об офицерах запаса см.: Meinecke, Preußisch-deutsche Gestalten und Probleme, c. 177, и Elze, Tannenberg, c. 14.

729

Demeter, Deutsche Heer, c. 28–29. Указ вызвал веселье среди непочтительных людей, и раздавался крик берлинского газетчика: «Последний пасхальный подарок кайзера! Все дворянство упразднено!» Осталось только благородство душ! (С. Wedel, Zwischen Kaiser und Kanzler (Leipzig, 1943), c. 90 и далее).

730

'Offizier als Erzieher des Volkes', Militärwochenblalt (Beihefte, 1882, Heft 2), c. 73.

731

Процитировано депутатом Йозефом Виртом во время дебатов в рейхстаге в 1926 году. См.: Stenographische Berichte (1926–1927), с. 8591.

732

Eyck, Bismarck, iii. 312.

733

Об этом деле и вызванном им возмущении см.: Waldersee, Denkwürdigkeiten, i. 257 и далее.

734

Более полную дискуссию см.: Demeter, Deutsche Heer, с. 216, и в особенности Eckart Kehr, Zur Genesis des Königlich-Preußischen Reserveoffiziers // Die Gesellschaft (1928), ii. 495 и далее, и Das soziale System der Reaktion in Preußen unter dem Ministerium Puttkamer // Die Gesellschaft (1929), ii. 254 и далее.

735

Персонаж Гидеон в томе под названием «Железо» (Eisen) в «Немецком дворянстве» [Deutscher Adel] Омптеды.

736

См.: Demeter, Deutsche Heer, с. 35 и далее, 38 и далее.

737

В поучительном отрывке из романа Шпильгагена «В строю» (In Reih und Glied) богатый банкир хвастается, что его сын проиграл за игорными столами больше денег, чем любой из его друзей-аристократов. О защите нравов в офицерских клубах от часто выдвигаемых против них обвинений см.: Freytag von Loringhoven, Menschen und Dinge, c. 40 и далее.

738

Kehr in Du Gesellschaft (1928), ii. 500–501. См. также: Ritter, Staatskunst und Kriegshandwerk, i. 205.

739

«Вы, старые ослы, – сказал он однажды группе генералов, – думаете, что вы все знаете лучше меня, потому что вы старше; но это абсолютно не так. То, что я хотел приказать [в отношении колониальных неурядиц в Юго-Западной Африке], было бы единственно правильным, но вы, старые ослы, естественно, знали лучше, и теперь ваша глупость мстит за себя» (Zedlitz-Trützschler, Zehn Jahre am deutschen Kaiserhof (Berlin, 1924), c. 68). Подобная сцена побудила принца Дона сделать наводящее на размышления замечание: «Он был и остается выскочкой» (Edgar Viscount d’Abernon, An Ambassador of Peace (3 vols. London, 1929–1930), ii. 211).

740

Бисмарк сказал о нем, что он «хотел праздновать свой день рождения каждый день» (Gustav Stresemann, Vermächtnis, ed. by H. Bernhard (Berlin, 1932–1933), iii. 374).

741

В 1897 году он хотел, чтобы была отчеканена памятная медаль Вильгельму I и подарена всем солдатам и государственным служащим в качестве оберега от непатриотических соблазнов (Fürst Chlodwig zu Hohenlohe-Schillingsfürst, Denkwürdigkeiten der Reichskanzlerzeit (Stuttgart, 1931), c. 285–286).

742

Сходство иногда поражало Вальдерзее. См.: Denkwürdigkeiten, ii. 287, 340.

743

Он также невыгодно отличался в этом отношении от современных правителей. В 1906 году Гольштейн написал: «Самый умный дипломат нашего времени – король Эдуард. Наименее умен наш император, который, прежде всего, не политик» (Holstein, Lebensbekenntnis, с. 258).

744

Рудольф Гнейст, цитируется в Eyck, Bismarck, iii. 557.

745

Zedlitz-Trützschler, Zehn Jahre, c. 89–90.

746

Cm.: Zedlitz-Trützschler, Zehn Jahre, c. 9, 216.

747

Schmidt-Bückeburg, Militärkabinett, c. 178.

748

Там же. С. 177–178.

749

Fritz Haller, Philipp Eulenburg, the Kaiser’s Friend (London, 1930), ii. 44.

750

Вильгельм однажды сказал своему гофмаршалу: «Я никогда не читал Конституцию и не знаю ее» (Zedlitz-Trützschler, Zehn Jahre, с. 201).

751

Haller, Eulenburg, ii. 45.

752

Там же. С. 40–41. Здесь не предполагается, что в этих терминах мыслили только военные. В середине 90-х политики и промышленники, такие как Штекер, Микель и Штумм-Хальберг, выступали за решительные действия против социал-демократов, а Хаммерштейн, главный редактор «Кройццайтунг», признавал, что его собственная политика заключалась в том, чтобы «провоцировать рабочих и их расстреляли» (Egmont Zechlin, Staatsstreichpläne Bismarcks und Wilhelms II (Stuttgart, 1929), c. 125–126).

753

Там же. С. 92.

754

«Люди думают о своеобразном государственном перевороте и обо мне как о человеке, наиболее подходящем для его осуществления», – писал Вальдерзее в феврале 1895 года (Denkwürdigkeiten, ii. 338).

755

См.: Fritz Härtung, Verantwortliche Regierung, Kabinette und Nebenregierungen // Forschungen zur brandenburgischen und preußischen Geschichte, xliv (1932), 335.

756

См.: Eyck, Bismarck, iii. 448–468; Huber, Heer und Staat, с. 267–268.

757

Документы Шлиффена (Национальный архив): Шлиффен своей сестре Мари, 13 ноября 1892 года. Во время своего пребывания на посту военного министра Верди безуспешно отстаивал обучение всех подходящих кандидатов.

758

Rüdt von Gollenberg, Die deutsche Armee, c. 45.

759

Huber, Heer und Staat, c. 270.

760

Holstein, Lebensbekenntnis, c. 157–160.

761

Waldersee, Denkwürdigkeiten, ii. 214–215.

762

Wedel, Zwischen Kaiser und Kanzler, c. 189–190.

763

Waldersee, Denkwürdigkeiten, ii. 276 и далее.

764

Среди прочего, он сократил требуемую прибавку на 12 770 человек. В результате все еще оставались подходящие кандидаты, которых нельзя было призвать на военную службу (Rüdt von Gollenberg, Die deutsche Armee, c. 45–49).

765

Cm.: Hohenlohe-Schillingsfürst, Memoirs, ii. 461.

766

Waldersee, Denkwürdigkeiten, ii. 209–210.

767

В октябре 1894 года Гольштейн писал: «Вальдерзее и его банде удалось убедить его величество в том, что полубатальоны четвертой дивизии должны быть сформированы в полном составе» (Haller, Eulenberg, i. 257).

768

Там же. С. 351.

769

Zechlin, Staatsstreichpläne, с. 129–130.

770

На популярность Каприви в армии, несомненно, повлиял тот факт, что его торговые договоры, казалось, наносили ущерб юнкерскому землевладению (Там же. С. 117). О его отставке см.: J. Alden Nichols, Germany After Bismarck: The Caprivi Era, 1890–1894 (Cambridge, Mass., 1958) especially c. 340 и далее.

771

Bogdan Graf Hutten-Czapski, Sechzig Jahre Politik und Geschichte (Berlin, 1936), i. 280–281.

772

Hohenlohe, Reichskanzlerzeit, c. 44–45, 114–115.

773

Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, i. 281.

774

Там же. С. 283.

775

Hohenlohe, Reichskanzlerzeit, c. 116.

776

Otto Hammann, Der neue Kurs (Berlin, 1918), c. 80–81; Härtung in Forschungen, xliv. 336.

777

В октябре император говорил о том, чтобы отобрать у Бронзарта орден Черного орла и уволить его из армии (Hohenlohe, Reichskanzlerzeit, с. 114–115).

778

Там же. С. 134–135, 199, 220. Есть основания предполагать, что Маршалл, у которого были трудности с императором во внешних делах, и его помощник Гольштейн были не прочь навязать конфликт императору в надежде, что его личное правительство может быть поставлено под контроль.

779

Там же. С. 132–133.

780

Там же. С. 138–139.

781

Там же. С. 151; Haller, Eulenburg, i. 344.

782

Waldersee, Denkwilrdigkeiten, ii. 363–364.

783

Schmidt-Buckeburg, Militarkabinett, c. 207.

784

Hohenlohe, Reichskanzlerzeit, c. 218.

785

Там же. С. 225–226.

786

Marschall drafted the declaration which Hohenlohe made in the Reichstag.

787

Schmidt-Buckeburg, Militarkabinett, c. 207.

788

Hohenlohe, Reichskanzlerzeit, c. 228–229.

789

Hartung in Forschungen, xliv. 340.

790

Там же.

791

Там же. С. 341; Hohenlohe, Reichskanzlerzeit, с. 242 и далее; Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, i. 293–294.

792

Hohenlohe, Reichskanzlerzeit, c. 253 и примечание; Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, i. 295–298.

793

Hartung in Forschungen, xliv. 342.

794

Hohenlohe, Reichskanzlerzeit, c. 332 и далее.

795

Hartung in Forschungen, xliv. 345.

796

Schmidt-Buckeburg, Militarkabinett, c. 211; Otto Hammann, Bilder aus der letzten Kaiserzeit (Berlin, 1922), c. 17; Erich Eyck, Das personliche Regiment Wilhelms II (Zurich, 1948), c. 163 и далее.

797

Waldersee, Denkwilrdigkeiten, ii. 389 и далее.

798

Окончательно принятый кодекс описан в Hutten-Gzapski, Sechzig Jahre, i. 348–349.

799

См.: Schmidt-Buckeburg, Militarkabinett, c. 227.

800

Rtidt von Gollenberg in Friedrich Thimme, ed., Front wider Billow (Munich, 1931), c. 159 и далее. Сам Эйнем винит Бюлова в неудачах с расширением армии (Там же. С. 153 и далее, and Karl von Einem, Erinnerungen eines Soldaten, 1853–1933 (Leipzig, 1933), c. 109).

801

Ziekursch, Politische Geschichte, iii. 256–257. Взгляды здесь выражены так же, как и у Хеерингена, но они, несомненно, исходили от Военного кабинета.

802

Включая влияние высоких военно-морских расходов на бюджет и долг.

803

Эйленбург писал в 1903 году: «Армия стала замковой стражей и вынуждена нести караулы, потому что мы еще даже не ухитрились завоевать сердца людей… Армия никогда не будет смотреть иначе как с растущим отвращением на „гражданское население‰ которое уже было достаточно презираемо, а теперь призвано совершать великие дела для социального и экономического государства, которое армия вызвала к жизни своими достижениями» (Haller, Eulenburg, ii. 163–164).

804

Более полное описание см.: Erwin Schenk, Der Fall Zabem (Stuttgart, 1927); а об эффекте в правительстве см.: Hans-Giinter Zmarzlik, Bethmann Hollweg als Reichskanzler 1908–1914 (Dusseldorf, 1957), c. 114–130.

805

См. о нападках Рихтера на «командную власть» в Stenographi-sche Berichte (7 Dec. 1897), с. 78.

806

Schmidt-Buckeburg, Militdrkubinett, c. 235.

807

Там же. С. 228–229, 234–238.

808

См., например: Einem, Erinnerungen, с. 70 и далее.

809

Schmidt-Buckeburg, Militarkabinelt, с. 237.

810

Даже социалисты не были готовы предпринять какие-либо шаги, которые можно было бы истолковать как ослабление национальной обороны, а некоторые из них, как Бернштейн, были настолько обеспокоены неопределенностью и опасностью международного положения, что фактически отвергли антимилитаристские разделы своей собственной Эрфуртской программы и стали защитниками постоянной армии. Патриотизм основной части социал-демократической партии и компромиссы, к которым он привел, обсуждаются в Milo rad М. Drachkovitch, Les Socialismes frangais et allemands et le Probleme de la guerre 1870–1914 (Geneva, 1953), особенно c. 247–275.

811

В следующем разделе с некоторыми изменениями воспроизводится текст первой части статьи автора «Military Diplomats in the Prussian and German Service: The Attaches, 1816–1914» // Political Science Quarterly, Ixiv (1949), 65–94. Примечание в конце главы, касающееся деятельности военно-морских атташе, также взято из этой статьи.

812

Christian von Massenbach, Memoiren zur Geschichte des preufiischen Staates, iii. 393. Цитируется в Vagts, Militarism, c. 189.

813

Conrady, Grolman, iii. 29.

814

В самые важные миссии были назначены три майора и три капитана. Однако соображения экономии вскоре препятствовали систематическим назначениям, и до революции 1848 года не было обычной практики иметь атташе на всех должностях. См.: Wohlers, Die staatsrechtliche Stellung des Generalstabes, c. 46–47.

815

Conrady, Grolman, iii. 30.

816

Roon, Denkwiirdigkeiten, ii. 248.

817

Hohenlohe-Ingelfingen, Aus meinem Leben, i. 248.

818

Так, 1 августа 1854 года Гогенлоэ сообщил, что перемещение войск указывает на неизбежное продвижение австрийцев через восточную границу. В Берлине это сообщение не приняли во внимание, но оно было подтверждено австрийским соглашением от 1 августа с западными державами и последующей австрийской оккупацией Дунайских княжеств (Там же. С. 250–251).

819

Его предшественники назначались не из состава Генерального штаба и, по словам генерала Гервина, мало чем занимались, кроме хождения на балы (Там же. С. 233).

820

Loe, Erinnerungen aus meinem Berufsleben, c. 59, 61 и далее. См. также: L. von Schlozer, Generalfeldmarschall Frhr. von Loe (Stuttgart, 1914), c. 62–63.

821

J.M. von Radowitz, Aufzeichnungen und Erinnerungen, ed. by Hajo Holborn (Stuttgart, 1925), i. 140; E. Bircher and A.W. Bode, Schliefen: Mann und Idee (Zurich, 1937), c. 47.

822

Emile Ollivier, L’Empire liberal (Paris, 1895–1916), xi. 342.

823

В 1879 году Бисмарк сказал Швейницу, что ему известно точное расположение всех русских морских эскадр. Швейниц пробормотал что-то о заслугах военных атташе, но Бисмарк прямо сказал: «Ах, атташе! Все это мы очень точно получаем от евреев!» (Schwei-nitz, Denkwilrdigkeiten, ii. 80–81).

824

H.O. Meisner, Aus Berichten des Pariser Militarattaches Freiherr von Hoiningen gt. Huene an den Grafen Waldersee, 1888–1891 // Berliner Monatshefte, 15. Jg. (1937), c. 959.

825

Когда Гогенлоэ в 1854 году назначили военным атташе в Вене, генерал Рейхер сказал ему, что Генеральный штаб имеет строгий приказ не требовать от него прямых отчетов, а военный министр ясно дал понять, что его депеши должны быть прочитаны в Вене и переданы прусскому министру. Гогенлоэ обычно обращался в отчетах к королевскому министерству иностранных дел и военному министерству (Hohenlohe, Aus meinem Leben, i. 242 и далее, 254).

826

Meisner in Berliner Monatshefte, 15. Jg. (1937), c. 959.

827

Schweinitz, Denkwilrdigkeiten, i. 174.

828

Там же. С. 181.

829

Vagts, Militarism, c. 190.

830

См. его собственную критику этой службы в его мемуарах (Bismarck, G. W., xv. 389 и Lucius von Ballhausen, Bismarck-Erinnerungen, c. 381).

831

См., например, отчет Эгмонта Цехлина о переговорах, приведших к так называемой Конвенции Альвенслебена 1863 года, в которой Альвенслебен, чтобы добиться быстрого соглашения, опасно превысил свои полномочия (Egmont Zechlin, Bismarck und die Grundlegung der deutschen Grofimacht, c. 436 и далее).

832

Kurt Borries, Preufien im Krimkrieg, c. 45–46. О политике Мюнстера в Петербурге см.: Politische Briefе des Grafen Hugo zu Milnster an Edwin von Manteuffel // Deutsche Revue, 38. Jg., особенно c. 183–189, 326–337.

833

Schweinitz, Denkwilrdigkeiten, i. 200–201.

834

Там же, ix.

835

Bismarck, G.W., xv. 388 и далее.

836

Die Grofie Politik der europaischen Kabinette, 1871–1914: Samm-lung der diplomatischen Akten des Auswartigen Amtes, ii. 53. См. также: Eyck, Bismarck, iii. 246–247; Schweinitz, Denkwilrdigkeiten, i. 348 и далее.

837

Grofie Politik, ii. 56.

838

Там же. С. 59.

839

Там же. С. 54.

840

Там же. С. 55.

841

Там же. С. 59.

842

Там же. С. 72 и далее, Schweinitz, Denkwilrdigkeiten, i. 355 и далее.

843

Bismarck, G.W., xv. 390; Grofie Politik, ii. 54.

844

Waldersee, Denkwilrdigkeiten, i. 296, 298; Schweinitz, Denkwilrdigkeiten, ii. 82, 136–137.

845

Zechlin, Bismarck und die Grundlegung der deutschen Grofimacht, c. 494.

846

H. Hofmann, Filrst Bismarck, 1890–1898 (Berlin, 1913), i. 196. Cm. также: Maximilian Harden, Kopfe (33rd ed., Berlin, 1910), c. 197–210.

847

Waldersee, Denkwilrdigkeilen, i. 222–223, 238 и далее, 243, 249–250.

848

Там же. С. 223.

849

Hajo Holborn, Deutschland und die Tilrkei // Archiv fur Politik und Geschichte, v (1925). 140–141.

850

См. в первую очередь Aus dem Briefwechsel des General-Feldmarschalls Alfred Grafen von Waldersee, 1886–1891 (Berlin, 1928). Это дополняется выдержками из переписки Вальдерзее с Йорком фон Вартенбургом в Санкт-Петербурге, в Historisch-Politisches Archiv, i (1930), 133–192; и из его переписки с Хюене в Париже, в Preufiische Jahrbilcher, ccxxiv (1931), 125–148, и Berliner Monatshefte 15. Jg. (1937). c. 958-1000.

851

Энгельбрехт, атташе в Риме, посылал Вальдерзее длинные приватные отчеты и советовался с ним, какие части из них он должен передать главе своей миссии. Шметтау в Брюсселе отправлял отчеты Вальдерзее по крайней мере один раз с посыльным-офицером, а не дипломатической почтой. Дейне в Вене предположил возможность использования частного кода в письмах к Вальдерзее, которые доставлялись почтой, а Энгельбрехт использовал его в 1891 году (Waldersee, Briefwechsel, с. 19–20, 22, 100–101, 132, 147–148, 159; Denkwilrdigkeiten, ii. 217, n).

852

Waldersee, Briefwechsel, c. 113.

853

The Memoirs of Prince Billow (Boston, 1931), iv. 609.

854

Grofie Politik, vi. 59.

855

См. отчет посла в Вене, декабрь 1887 года, в Grofie Politik, vi. 13. См. также: Wertheimer in Preufiische Jahrbilcher, cci (1925), 267–268.

856

Von Scharnhorst zu Schlieffen, c. 218–219.

857

В результате этих бесед Бисмарк 7 декабря 1887 года написал Вальдерзее резкое письмо, в котором заявил, что не может продолжать брать на себя ответственность за политику Германии, если он «подвергнется такого рода вмешательству со стороны военных и если помимо официальных каналов на иностранных представителей и их кабинеты оказывается противоречивое влияние провластного характера» (Waldersee, Denkwilrdigkeiten, i. 341).

858

Так Мольтке Герберту фон Бисмарку (Grofie Politik, vi. 61).

859

Waldersee, Briefwechsel, c. 127 и далее, 131 и далее, 137; Grofie Politik, vi. 61; Schweinitz, Denkwiirdigkeiten, ii. 350–351; H. von Triitzschler, Bismarcks Stellung zum Praventivkrieg // Europaische Gesprache, i (1923), 191.

860

Grofie Politik, vi. 67, 69.

861

См. рассказ Герберта фон Бисмарка о его беседах с Альбедилем и Мольтке в Grofie Politik, vi. 59–62. Бисмарк также показал Мольтке текст секретного Договора о перестраховке с Россией (Там же, vi. 63; Kessel, Moltke, с. 725; W. Kloster, Der deutsche Generalslab und der Praventivkriegsgedanke (Stuttgart, 1932), c. 24).

862

Он также посоветовал послу потребовать отзыва Дейнса в случае неправомерных действий в будущем (Grofie Politik, vi. 28–29, 57; Waldersee, Briefwechsel, c. 137–138; Bulow, Memoirs, ii. 196–197).

863

Так, в письме от 13 февраля 1889 года он советовал Энгельбрехту, атташе в Риме, направлять политические отчеты непосредственно ему, «поскольку я могу в любое время довести их до сведения Его Величества» (Waldersee, Briefwechsel, с. 217–218).

864

Там же. С. 262; Waldersee, Denkwiirdigkeiten, ii. 31, 42.

865

Haller, Eulenburg, i. 182 и далее.

866

См., например, переписку между Робертом фон дер Гольцем и Бисмарком в 1863 году: Bismarck-Jahrbuch, v. 238–239.

867

Радовиц действительно, говоря о своей службе в министерстве иностранных дел, писал: «Для меня было бы невозможно противостоять Бисмарку 70-х и 80-х годов» (Aufzeichnungen, i. 264); но как посол он не отказывался оспаривать взгляды канцлера на политику. Для более полного обсуждения независимости дипломатического корпуса Бисмарка см.: Н. Rothfels, Die Erinnerungen des Botschafters Radowitz // Archiv fiir Politik und Geschichte, iv (1925), 389–390; Hajo Holborn, ‘Bismarck und Werthern’, там же, v. 469 и далее; and Gordon A. Craig, From Bismarck to Adenauer: Aspects of German Statecraft (Baltimore, 1958), c. 93—103.

868

Waldersee, Denkwiirdigkeiten, ii. 30.

869

См. предисловие Мейснера к книге Waldersee Briefwechsel, c. xviii.

870

Waldersee, Denkwiirdigkeiten, ii. 83–84.

871

Cm.: Meisner in Berliner Monatshefte, xv. 959.

872

On the circumstances leading to Waldersee’s fall, see, inter alia, Wedel, Zwischen Kaiser und Kanzler, c. 120–121, 123–124, 131–132, 134; Waldersee, Denkwiirdigkeiten, ii. 172 и далее, 176–179.

873

См., например, отчеты военного атташе в Константинополе в 1898 году (GroBe Politik, xii. 571–575).

874

Атташе полковник фон Шварцкоппен вступил в контакт с французским майором Эстерхази в 1893 году и купил у него документы и другую информацию. В 1894 году капитану Дрейфусу было предъявлено обвинение в продаже этих бумаг, он был арестован и заключен в тюрьму. Впоследствии, когда Мюнстер расспрашивал своих сотрудников об этом деле, Шварцкоппен, видимо по приказу из Берлина, скрыл свои отношения с Эстерхази и сохранял молчание до конца дела. Только в 1898 году Мюнстер узнал о соучастии своего атташе. Он совершенно справедливо считал, что в своих отношениях с французским правительством он поставлен в ложное положение, и говорил, что «вся дипломатическая служба сильно дискредитирована этим жалким институтом военных атташе». См., inter alia, Friedrich Thimme, Botschafter und Militarattache // Europaische Gesprache, vui (1930); O. von der Lancken, Meine dreifiig Dienstjahre (Berlin, 1931), c. 37 и далее; и собственную версию дела Шварцкоппена в Die Wahrheit fiber Dreyfus, ed. by B. Schwertfeger (Berlin, 1930).

875

В 1891 году, например, Вильгельм под влиянием бывшего парижского атташе Хюене был уверен, что Франция намеревается напасть на Германию до конца года. Когда Мюнстер отклонил это как не имеющие значения сплетни, император обвинил своего посла в «наивности и детской доверчивости» и сказал, что его должен заменить генерал-адъютант граф Ведель, также – что немаловажно – бывший атташе. См.: GroBe Politik, vii. 295 и далее. В общем, атташе, по словам Эйленбурга, «в глазах императора были окружены ореолом», и он часто предлагал, чтобы те, кого Каприви отозвал, выполняли специальные дипломатические миссии. См.: Haller, Eulenburg, ii. 44 и далее, 50–51; Hohenlohe-Schillingsfurst, Reichskanzlerzeit, с. 195 и примечания.

876

Когда Хинтце, военный полномочный представитель в Санкт-Петербурге, был отозван по просьбе царя в 1911 году, поговаривали, что его положение систематически подрывалось сотрудниками посольства. См.: Gustav Graf von Lambsdorff, Die Militarbevollmdchtigten Kaiser Wilhelms II. am Znrenhof 1904–1914 (Berlin, 1937), c. 190 и далее. В 1908 году военному атташе в Лондоне майору Остертагу с трудом удалось отговорить от вызова Рихарда фон Кюльмана на дуэль из-за его замечаний послу о политике военных в Берлине. См.: Wilhelm Widenmann, Marine-Attache an der kaiserlich-deutschen Botschaft in London, 1907–1912 (Gottingen, 1952), c. 39–41.

877

Graf Moltke, Die deutschen Aufmarschplane 1871–1880, ed. by Ferdinand von Schmerfeld [Forschungen und Darstellungen aus dem Reichsarchiv, Heft 7) (Berlin, 1929), c. 4–8.

878

Там же. С. 66.

879

Там же. С. 77.

880

Страх Мольтке перед возрождением Франции заставил его в 1875 году поддержать или, по крайней мере, хладнокровно отнестись к идее нового нападения на Францию. См.: Jahns, Moltke, с. 572, 600; Heinrich von Treitschke, Briefe, ed. by M. Cornicelius (Leipzig, 1913–1920), iii. 414; Winifred Taffs, Lord Odo Russell (London, 1938), c. 89; Documents diplomatiques franqaises, ist series, i. 441, 467. Gf. Kloster, Praventivkrieg, c. 6—19.

881

Moltke, Aufmarschplane, c. 9.

882

Там же. С. 66.

883

Там же. С. 82; Gerhard Ritter in Deutschland und Europa, c. 90.

884

«Тогда мы должны будем собрать все наши силы и использовать все средства, в частности, чтобы подстрекать к мятежу Польшу, насколько это позволяют соображения в отношении Австрии». Слова Мольтке, цитируемые в телеграмме Бюлова в министерство иностранных дел от 16 сентября 1879 года (Moltke, Aufmarschplane, с. 80).

885

Lucius von Ballhausen, Bismarck-Erinnerungen, c. 139.

886

Moltke, Aufmarschplane, c. 80.

887

Там же. С. 86, 89, 94–95, 145, 150–162.

888

См., например: Там же. С. 133–136, 137–145. Для более полной оценки стратегического мышления Мольтке после 1871 года см.: Ritter, Staatskunst und Kriegshandwerk, i. 288–295; Peter Rassow, Der Plan Moltkes filr den Zweifrontenkrieg // Breslauer Historische Forschungen, Heft 1 (1938); Kessel, Moltke, c. 646 и далее, 703 и далее.

889

Н. von Kuhl, Der deutsche Generalstab in Vorbereitung und Durchfuhrung des Weltkrieges (Berlin, 1920), c. 126–127.

890

Generalfeldmarschall Graf von Schlieffen, Dienslschriften, hrsg. vom Generalstab des Heeres, ii (Berlin, 1938): Die Grofien Generalstab-sreisen (Ost) aus den Jahren 1891–1905, c. 222.

891

По этому вопросу см.: Peter Rassow, ’Schlieffen und Holstein’, Historische Zeitschrift, clxxiii (1952), 302–304; G. Ritter, Der Schlief-fenplan: Kritik eines Mythos (Miinchen, 1956), c. 18 и далее.

892

Gorlitz, General Staff, c. 131.

893

Cm.: Rosinski, The German Army, c. 82.

894

Schlieffen, Dienstschriften, ii. 222.

895

Cm.: Holborn в Makers of Modern Strategy, c. 189–190. По специальной просьбе Шлиффена исторический отдел Генерального штаба разработал эту тему в исследовании, озаглавленном «Успех битвы, какими средствами его добивались?». См.: Freytag von Loringhoven, Menschen und Dinge, c. 99.

896

Holborn в Makers of Modern Strategy, c. 190–192; Rosinski, The German Army, c. 82–83; Boetticher в Von Scharnhorst zu Schlieffen, c. 259 и далее; Ritter, Schlieffenplan, c. 38 и далее; Schlieffen, Briefe, c. 12.

897

Holborn in Makers of Modern Strategy, c. 193–194.

898

Герхард Риттер, однако, считает, что это слишком зависело от случайных факторов. Deutschland und Europa, с. 92 и Schlieffenplan, с. 68 и далее.

899

Rosinski, The German Army, с. 85; Kessel in Schlieffen, Briefe, c. 14.

900

Ritter in Deutschland und Europa, c. 93, and Schlieffenplan, c. 74.

901

В это верил даже такой проницательный военный наблюдатель, как Ганс Дельбрюк. См. его Krieg und Politik (Berlin, 1918–1919), i. 243 и далее, и Gordon A. Craig, Delbrilck, the Military Historian в Makers of Modern Strategy, c. 275–276.

902

Holborn. Там же. С. 203.

903

Глава Вильгельма Грёнера об Англии в его Das Testament des Grafen Schlieffen (Berlin, 1927), c. 211–215, указывает на то, что Шлиффен мало думал о возможностях экономической войны.

904

Kuhl, Der deutsche Generalstab, с. 131.

905

Еще в 1901 году Пауль фон Хацфельдт, ушедший в отставку с должности посла при дворе Сент-Джеймс, мог написать: «Если бы люди в Германии просто сидели смирно, скоро настало бы время, когда жареные кабачки летели бы нам в рот. Но эти непрекращающиеся истерические колебания Вильгельма II… приведут нас всех к гибели» (Baron von Eckardstein, Lebenserinnerungen (Leipzig, 1920–1921), ii. 161).

906

О соотношении тарифной и военно-морской политики и их результатах см.: Eckart Kehr, Deutsch-englisches Biindnisproblem der Jahrhundertwende // Die Gesellschaft (1928), ii. 24–31, и 'Die deutsche Flotte in den neunziger Jahren und der politisch-militarische Dualismus des Kaiserreiches', Archiv fur Politik und Geschichte, viii (1927), 187–202.

907

О роли германского военного атташе в Константинополе в поощрении интереса императора к этому см.: Monts, Erinnerungen, с. 393–394.

908

См., inter alia, Eyck, Wilhelm II, с. 253 и далее.

909

«Пока я пишу здесь, – писал Гольштейн в 1897 году Иде фон Штюльпнагель, – генерал граф Шлиффен сидит рядом со мной и читает документы, что обычно бывает раз в неделю в смутные времена» (Holstein, Lebensbekenntnis, с. 187). Гольштейн, очевидно, надеялся, что Шлиффен выступит по крайней мере против некоторых эксцентричных действий императора, ив 1891 году попытался заключить с этой целью рабочее соглашение между Шлиффеном и Каприви (Там же. С. 155–156). Гольштейн и начальник штаба дружили с 1870-х годов. Об их ранних отношениях см.: Lancken, Dienstjahre, с. 58, и Hugo Rochs, Schlieffen (Berlin, 1921).

910

В своих мемуарах покойный генерал и министр рейхсвера Вильгельм Грёнер, который был членом Генерального штаба при Шлиффене, говорит, что Шлиффен действительно однажды возражал против плана Вильгельма по созданию специального легиона для службы в Восточной Азии (Wilhelm Groener, Lebenserinnerung: Jugend, Generalstab, Weltkrieg, herausgegeben von Friedrich Freiherr Hiller von Gartringen (Deutsche Geschichtsquellen des 19. und 20. Jahrhunderts, Bd. 41, Gottingen, 1957), c. 77). Грёнер не называет дату, но протест, вероятно, произошел во время дела Цзяо-Чжоу в 1897 году. См.: Hohenlohe, Reichskanzlerzeit, с. 419–420. Однако против более широких последствий политики Вильгельма Шлиффен не возражал.

911

Критика командования императора войсками могла быть опасной, и она сыграла свою роль в падении Вальдерзее. См.: Wedel, Zwischen Kaiser und Kanzler, c. 120–121; Waldersee, Denkwilr-digkeiten, ii. 195. В армии Шлиффена обвиняли в поощрении фантастических замыслов императора и даже в фальсификации маневров, в которых участвовал Вильгельм, в угоду императора. См.: Einem, Erinnerungen, с. 144 и далее. Дружелюбно настроенные критики сказали, что его мотивом было сохранить интерес Вильгельма к армии и помешать ему стать полностью настроенным на военно-морской флот. См.: Bircher and Bode, Schlieffen, с. 118 и далее.

912

Holborn in Makers of Modern Strategy, c. 204. Cf. Kessel в Schlieffen, Briefe, c. 18.

913

Ritter in Deutschland und Europa, c. 93.

914

Письмо в Silddeutsche Monatshefte, March 1921.

915

Текст меморандума от декабря 1905 года можно найти в Ritter, Schlieffenplan, с. 145 и далее.

916

Groener, Lebenserinnerungen, с. 84–85.

917

См.: Einem, Erinnerungen, с. 111–112. Gerhard Ritter, in Schlieffenplan, c. 102–138, энергично возражает против этого тезиса, но, демонстрируя слабость некоторых свидетельств, не может объяснить показания Грёнера. Интересно отметить, что Эберхард Кессель в двух довольно двусмысленных предложениях в предисловии к письмам Шлиффена, отрицая, что военный план Шлиффена 1905 года носил «превентивный военный характер», предполагает, что во время марокканского кризиса начальник штаба на самом деле лично мыслил с точки зрения превентивной войны, и прямо говорит, что в 1905 году он так же стремился вступить в схватку с Францией, как и в 1867 году. Schlieffen, Briefe, с. 13, 52 и далее, и вдобавок с. 205, 207, 208.

918

Lancken, Dienstjahre, с. 62. Грёнер в своих мемуарах (Lebenserinnerungen) отмечает ту же особенность и подчеркивает тесный контакт Шлиффена с Гольштейном.

919

Holstein, Lebensbekenntnis, с. xxxv, 238–239; Baron von Schon, Memoirs of an Ambassador (London, 1922), c. 19 и далее; A. von Valentini, Kaiser und Kabinettschef (Oldenburg, 1931), c. 79.

920

Eyck, Wilhelm II, c. 398–401.

921

Richard von Kuhlmann, Erinnerungen (Heidelberg, 1948), c. 246 и далее.

922

Hammann, Bilder aus der letzten Kaiserzeit, c. 45.

923

Cm.: Lancken, Dienstjahre, c. 54–55, и Monts, Erinnerungen, c. 191–192. Rassow in Historische Zeitschrift, clxxiii, дает более полное обсуждение этого спорного вопроса и оценку источников. Ritter, в Schlieffenplan, с. 126–134, указывает, что в депешах или меморандумах Гольштейна нет никаких доказательств того, что он хотел войны в 1905 году. Это неудивительно; но едва ли это убедительно, если вспомнить, что стремление Гольштейна к превентивной войне в 1887 году, о котором Риттер не упоминает, также не подтверждено документами, написанными им самим. Но см.: Н. Krausnick, Holsteins Geheimpolitik in der Aera Bismarck 1886–1890 (2. AufL, Hamburg, 1942), c. 117, 155 и далее, 161.

924

Einem, Erinnerungen, c. 114.

925

Обсуждение этих изменений см.: Holborn in Makers of Modern Strategy, c. 195–199; Кессель намекает, что их важность была преувеличена (Schlieffen, Briefe, с. 15–16).

926

Glaise-Horstenau, Franz Josephs Weggefahrte, c. 343.

927

Там же. С. 344; Grofie Politik, vii. 112; Ritter, Schlieffenplan, c. 25, 27–29.

928

Glaise-Horstenau, Franz Josephs Weggefahrte, c. 346.

929

Там же. С. 348–353, 377–378.

930

Ощущение, что Германия стремится дистанцироваться от австрийских проблем, усилилось после того, как в 1896 году немцы предупредили, что Германия не будет рассматривать российскую оккупацию Константинополя как повод для войны (Там же. С. 379–382).

931

Об обстоятельствах назначения Мольтке, против которого выступили и военный министр, и глава Военного кабинета, см.: Einem, Erinnerungen, с. 14.8 g, and Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, i. 410.

932

См., например: Billow, Memoirs, ii. 201–202.

933

Об Эрентале и Конраде см.: inter alia, G.P. Gooch, Before the War, i (London, 1936), 369 и далее. О Берхтольде см. там же, ii (London, 1938). 373 и далее.

934

Feldmarschall Conrad. Aus meiner Dienstzeit (Vienna, Berlin, 1921 и далее), i. 631–634.

935

Там же. С. 380–381.

936

Grofie Politik, vi. 27–28.

937

Более полную дискуссию см.: Luigi Albertini, Le origini della guerra del 1914, i (Milan, 1942), 287–288; Heinrich Kanner, Der Schlussel zur Kriegsschuldfrage (Miinchen, 1926), c. 16–19; Helmut von Gerlach in Die Wellbiihne, xxii (192G), 725; Bernadette Schmitt, The Coming oflhe War 1914 (N.Y., 1930), i. 13–18.

938

Conrad, Aus meiner Dienstzeit, ii. 85.

939

Там же, i. 381–382.

940

Там же. С. 374.

941

Там же. С. 383–384.

942

После войны Бетман-Гольвег писал: «У наших солдат был только один план войны, основанный на непогрешимом и не опровергнутом предположении, что война за Германию должна быть войной на два фронта» (Betrachtungen zum Weltkriege (Berlin, 1919), i. 156).

943

Conrad, Aus meiner Dienstzeit, i. 384

944

См., например, его заявление Конраду в феврале 1913 года о том, что «рано или поздно разразится европейская война, в которой главными антагонистами будут германизм и славянство» (Там же й. 144).

945

Vagts, Militarism, с. 365.

946

Там же.

947

Там же. С. 419.

948

G.P. Gooch, Studies in Diplomacy (London, 1942), c. 55–56.

949

Eyck, Wilhelm II, c. 692.

950

Bethmann Hollweg, Betrachtungen, i. 156–157.

951

См. рассказ Плессена и рассказ генерала Бертраба, заместителя Мольтке, о последующей беседе с императором в Deutsche Gesandtschaftsberichte zum Kriegsausbruch 1914 (Berlin, 1937), c. 14. Они цитируются в Albertini, Le origini, ii (Milan, 1943), 146.

952

Противоположное мнение см.: Albertini, Le origini, ii. 441–454, где Бетман обвиняется в том, что ведет двойную игру.

953

В своих мемуарах (Lebenserinnerungen, с. 141) Грёнер говорит, что, когда он услышал об австрийском ультиматуме, он считал войну неизбежной. Это может быть воспринято как репрезентативное мнение в Генеральном штабе.

954

Albertini, Le origini, ii. 497–498.

955

Conrad, Aus meiner Dienstzeit, iv. 152.

956

Cm.: Ziekursch, Politische Geschichte, iii. 288; Eyck, Wilhelm II, c. 748–750.

957

См. тем не менее: Schmitt, Coming of the War, ii. 320–321.

958

Cm.: Kuhlmann, Erinnerungen, c. 390–391. Moltke had terminated work on the groBen Ostaufmarsch’ in 1913 on the ground that it was superfluous. Cm.: Ritter, Schlieffenplan, c. 35. Cf. Groener, Lebenserinnerungen, c. 145 и далее.

959

Gorlitz, General Staff, c. 155.

960

He может быть никаких сомнений в том, что Гольштейн и Бюлов знали о плане вторжения. См.: Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, i. 371–373. Труднее определить, насколько много знал Бетман. См.: Ritter в Deutschland und Europa, с. 94–95.

961

A. von Tirpitz. Der Aufbau der deutschen Wellmacht (Berlin. 1924), c. 294.

962

Там же.

963

Grofie Politik, xxxi. 199.

964

Там же, xxiv. 116.

965

Там же, xxxi. 55.

966

Там же, xxxi. 194.

967

Tirpitz, Aufbau, c. 355–346.

968

Там же. С. 395–397.

969

Grofie Politik, xxxvii. 105.

970

Gorlitz, General Staff, c. 179.

971

Groener, Lebenserinnerungen, c. 161.

972

Драматический отчет о миссии Хенча см.: Е.О. Volkmann, Ат Tor der neueren Zeit (Oldenburg, 1933), с. 47–83.

973

Rosinski, German Army, c. 91.

974

General von Falkenhayn, The German General Staff and its Decisions, 1914–1916 (New York, 1920), c. 61.

975

Фалькенхайн настаивал на этом, вероятно, для того, чтобы избежать разногласий, подобных тем, которые возникли между начальником штаба и военным министром во время войны 1870 года.

976

Когда нервы Мольтке не выдержали, Фалькенхайн был кандидатом Военного кабинета на его должность, и Линкер оставался верным начальнику штаба до 1916 года. См.: Schmidt-Buckeburg, Militarkabinett, с. 243–244.

977

При Фалькенхайне, по крайней мере, не было открытых трений между тремя армейскими административными органами. Когда Верховное командование взяли на себя Гинденбург и Людендорф, между ними и Военным кабинетом существовали острые разногласия по вопросам назначения, в то время как военное министерство часто полностью игнорировалось, даже в касающихся его вопросах. См.: Groener, Lebenserinnerungen, с. 341–343, и Schmidt-Buckeburg, Militarkabinett, с. 255–256.

978

М. Hoffmann, Die Aufzeichnungen des Generalmajors Max Hoffmann (2 vols., Berlin, 1930), i. 62.

979

Наиболее подробное и глубокое обсуждение конфликта см.: John W. Wheeler-Bennett, Wooden Titan: Hindenburg in Twenty Tears of German History (New York, 1936), c. 34–74.

980

Schmidt-Buckeburg (Militarkabinett, c. 255) говорит, что Фалькенхайн с радостью отказался от военного министерства, потому что двойное напряжение было для него слишком тяжелым. Но см.: Karl Heinz Janssen, Die Wechsel in der Obersten Heeresleitung 1916 // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte, vii (1959), 341.

981

Cm.: G. von dem Knesebeck, Die Wahrheit uber den Propaganda-feldzug und Deutschlands Zusammenbruch (Munich, 1927), c. 63 и далее.

982

Wheeler-Bennett, Wooden Titan, c. 62–65.

983

Groener, Lebenserinnerungen, c. 315.

984

Hindenburg, Aus meinem Leben (Leipzig, 1920), c. 130.

985

Hoffmann, Aufzeichnungen, ii. 84, 105, 131, 231–232.

986

Там же. С. 131–132. Oskar Regele, Feldmarschall Conrad, Auftrag und Erfilllung, 1906–1918 (Vienna, 1958), c. 386 и далее.

987

Wheeler-Bennett, Wooden Titan, c. 66.

988

Groener, Lebenserinnerungen, c. 315.

989

Начальник оперативного отдела Генерального штаба полковник фон Таппен был стойким приверженцем Фалькенхайна. Недовольные офицеры поручили полковнику Бауэру, следующему по рангу офицеру штаба, отправиться к Плессену. См.: М. Bauer, Der grofie Krieg in Feld und Heimat (Tubingen, 1921), c. 103–104.

990

С начала лета Бетман был убежден, что Гинденбург должен заменить Фалькенхайна, но не хотел настаивать на этом, опасаясь обвинений во вмешательстве в военные дела. См.: Valentini, Kaiser und Kabinettschef, c. 137 и далее, 231–233. Удовлетворение изменением не было всеобщим. В воспроизведенной в его мемуарах дневниковой записи от 28 августа Грёнер упоминает о разговоре с полковником фон Маршаллом (по имени Грайфф) из Военного кабинета. Этот офицер смотрел на грядущую перемену с ужасом и сказал, что Людендорф «в своем безграничном тщеславии и гордыне обескровит немецкий народ, а затем заставит монархию взять на себя ответственность за это» (Groener, там же. С. 316).

991

Hoffmann, Aufzeichnungen, i. 93–94.

992

Интересную оценку народной реакции на смену Верховного командования см.: Albrecht Mendelssohn Bartholdy, The War and German Society (New Haven, 1937), c. 25–26.

993

В марте 1915 года социалистическая газета «Франкфуртер фольксштимме» утверждала, что «отказ от всех требований аннексии сам по себе не является приемлемой программой. Социал-демократия должна выдвигать позитивные требования, и эти требования могут и должны включать изменения карты. Ничто не должно оставаться такими, как было раньше» (Hans W. Gatzke, Germany’s Drive to the West (Baltimore, 1950), c. 18–19). Эта работа представляет собой наиболее тщательное исследование эволюции военных целей Германии на Западе.

994

О философии Класса [Class] и его важной роли в аннексионистском движении см. его мемуары, Wider den Strom (Leipzig, 1932).

995

Gatzke, Germany’s Drive to the West, c. 38–47.

996

Работа «Армейской лиги» описана в воспоминаниях ее основателя генерала А. Кейма, Erlebtes und Erstrebtes (Hannover, 1925). Ее официальный журнал Die Wehr имел тираж 108 000 экземпляров. Был аннексионистским с начала войны (Gatzke, Germany’s Drive to the West, c. 29). О влиянии Пангерманского союза см.: Alfred Knick, Geschichte des Alldeutschen Verbandes, 1890–1939 (Wiesbaden, 1954), в особенности с. 66–80.

997

«Ради германского единства во время войны нельзя было проводить никакой политики, кроме „политики Диагонали“» (Bethmann-Hollweg, Betrachtungen, ii. 35).

998

Gatzke, Germany’s Drive to the West, c. 81.

999

Knesebeck, Propagandafeldzug, c. 158.

1000

Seeckt Papers, Stuck 90: Seeckt to General von Winterfeldt, 29 October 1915.

1001

Cm.: John W. Wheeler-Bennett, The Forgotten Peace: Brest-Litovsk (New York, 1939), c. 109.

1002

Arthur Rosenberg, The Birth of the German Republic (London, 1931), c. 134–135.

1003

Gatzke, Germany’s Drive to the West, c. 130–131 and passim.

1004

Class, Wider den Strom, c. 307. Krack, Geschichte des Alldeutschen Verbandes, c. 90.

1005

См. меморандум прусского губернатора Каппа канцлеру, май 1916 года, в R.H. Lutz, ed., Fall of the German Empire (2 vols., Stanford, 1932), i. 103.

1006

Там же. С. 359. To же самое было отмечено в так называемой петиции интеллектуалов, направленной канцлеру в июле 1916 года. См.: Class, Wider den Strom, с. 395–398; Gatzke, Germany’s Drive to the West, c. 117–121.

1007

Cm.: Wheeler-Bennett, The Forgotten Peace, c. 9.

1008

Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, ii. 290. Автор был назначен в 1914 году экспертом по восточным делам в Политическом отделе Генерального штаба, а затем в канцелярию Весел ера. О более ранних предложениях о том, что польские войска могут быть мобилизованы, см. там же. С. 281, 289, и Hoffmann, Aufzeichnungen, ii. 151–152.

1009

Bethmann-Hollweg, Betrachtungen, ii. 94.

1010

Erich Ludendorff, Urkunden der Obersten Heeresleitung (2. AufL, Berlin, 1921), c. 300.

1011

Bethmann-Hollweg, Betrachtungen, ii. 95.

1012

Бетман защищает свою уступку военным, говоря, что он никогда не верил, что русские хотят мира, и что в любом случае немцы должны были провозгласить свободу Польши, иначе их в этом опередят союзники. В целом его извинения неубедительны и оставляют впечатление, что он предпочел не драться по этому вопросу (Там же, ii. 95—106).

1013

Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, ii. 304 и далее; Conze, Polnische Nation, c. 209–220.

1014

Monts, Erinnerungen, c. 171.

1015

Людендорф ожидал, что четыре дивизии будут собраны в течение десяти дней после провозглашения независимости (Hoffmann, Aufzeichnungen, i. 148).

1016

О позиции Беселера в отношении самоуправления и вопроса о будущих германских аннексиях см.: Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, ii. 275 и далее.

1017

Там же. С. 339, 350, 355–356, 379, и, по сложному вопросу о легионах, с. 340–343, 366. Людендорф говорит, что Бетман согласился с тем, чтобы Вильно был передан в Литву уже в августе (Urkunden, с. 298–299).

1018

Karl Helfferich, Der Weltkrieg (3 vols., Berlin, 1919), ii. 351.

1019

См. комментарии в J.V. Bredt, Die belgische Neutralist (Berlin, 1929), c. 154–155.

1020

Cm.: Erich Ludendorff, Meine Kriegserinnerungen (Berlin, 1920), c. 243–245.

1021

Gatzke, Germany's Drive, c. 142.

1022

Lutz, Fall of the German Empire, i. 398–399; Helfferich, Der Weltkrieg, ii. 364–365.

1023

Gatzke, Germany’s Drive, c. 151–161.

1024

Текст немецкого ответа, который был доставлен 31 января 1917 года, см.: Ludendorff, Urkunden, с. 342 и далее.

1025

Это отнюдь не обобщение. Генерал Грёнер, руководивший военным продовольственным управлением (Kriegsernahrungsamt), а затем и военным управлением (Kriegsamt), отличался твердостью, но также тактом и весьма неплохим умением вести переговоры. См.: Е. Kabisch, Groener (Berlin, 1932), с. 35–36, 38, 40, 44, and Groener, Lebenserinnerungen, c. 12, 328–373.

1026

Cm.: Die Ursachen des deutschen Zusammenbruches im Jahre 1918. (Das Werk des Untersuchungsausschusses der deutschen Verfassunggebenden Nationalversammlung und des deutschen Reichstages), 4. Reihe, ii. 26, 30. Об отношении к Бауэру Людендорфа см.: Kriegserinnerungen, р, 13.

1027

Valentini, Kaiser und Kabinettschef, с. 140–141.

1028

Valentini, Kaiser und Kabinettschef, c. 141.

1029

Gatzke, Germ any‘s Drive, c. 144.

1030

Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, ii. 252–253.

1031

Valentini, Kaiser und Kabinettschef, c. 141, 241 и далее; Helfferich, Der Wellkrieg, ii. 265–256, 272.

1032

K. Westarp, Konservative Politik im letzten Jahrzehnt des Kaiser-reiches (2 vols., Berlin, 1935), ii. 335. Найти преемника Бетману оказалось трудно как в тот момент, так и позже. См.: Hoffmann, Aufzeichnungen, i. 146.

1033

Lutz, Fall of the German Empire, i. 288. В мемуарах Бетман говорит, что это означало, что он больше не мог полагаться на большинство в рейхстаге в случае спора с командованием по этому вопросу (Betrachtungen, ii. 128). См. также: Rosenberg, Birth of the German Republic, c. 146.

1034

K. Forster, The Failures of Peace (Washington, 1941), c. 47.

1035

Гельферих датирует перемену их убеждений 31 августа (Der Weltkrieg, ii. 382).

1036

Lutz, Fall of the German Empire, i. 297; Ludendorff, Urkunden, c. 315 и далее.

1037

Valentini, Kaiser und Kabinettschef, c. 243; Helfferich, Der Weltkrieg, ii. 397–398.

1038

Гельферих работал над меморандумом военно-морского командования от 22 декабря и доказал, к своему собственному удовлетворению, что, учитывая еще больший процент потоплений, чем предсказывал флот, англичане, вероятно, все равно получат больше припасов, чем получали в настоящее время (Der Weltkrieg, ii. 404–407).

1039

Там же. С. 409–410; Valentini, Kaiser und Kabinettschef, с. 144–145.

1040

Bethmann, Betrachtungen, ii. 137–138.

1041

Типичным для армейского настроя было замечание генерала фон Макензена, когда тот узнал о решении, что «против него будут только люди без чувства реальности и убежденные враги сушествующего государственного строя» (Mackensen, Aufzeichnungen, ed. by W. Forster (Leipzig, 1938), c. 339).

1042

Helfferich, Der Weltkrieg, ii. 411.

1043

Cm.: L. Freiherr von Reischach, Unter drei Kaisern (Berlin, 1929), c. 282–283.

1044

Valentini, Kaiser und Kabinettschef, c. 149 и далее.

1045

Reichstag, Stenographische Berichte, cccix (1917), 2375.

1046

Lutz, Fall of the German Empire, i. 261.

1047

Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, viii. 164–165.

1048

Во время парламентских расследований о причинах краха Германии депутат-социалист зачитал длинные выдержки из брошюры, напечатанной 10-й армией для войск, в которой назывались все изменения по этой теме (Там же, vii (1), 177, and R.H. Lutz, ed. The Causes of the German Collapse in 1918 (Stanford, 1934), c. 235–237).

1049

Ludendorff, Kriegserinnerungen, c. 355–356, Urkunden, c. 292.

1050

Kabisch, Groener, c. 47–48.

1051

Ludendorff, Kriegserinnerungen, c. 357.

1052

Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, xii (1), 128–129.

1053

H. Thimme, Weltkrieg ohne Waffen (Stuttgart, 1932), c. 250–251; цитируется no: Gatzke, Germ any‘s Drive, c. 188.

1054

Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, xii (1), 200–204.

1055

Westarp, Konservative Politik, ii. 85.

1056

Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, xii (1), 109–110.

1057

Ludendorff, Kriegserinnerungen, c. 358.

1058

Там же. С. 359.

1059

Позиция Эрцбергера в этом вопросе весьма неоднозначна. Он смог примирить свою поддержку мирной резолюции с постоянным стремлением к обширным аннексиям, а позже сказал: «Так я получу Лонгви-Бри путем переговоров!» (Prinz Max von Baden, Erinnerungen und Dokumente (Stuttgart, 1927), c. 114). Относительно самого Эрцбергера см.: М. Erzberger, Erlebnisse im Weltkrieg (Stuttgart, 1920), chap. xix.

1060

Bauer, Der grofie Krieg, c. 141–142; Ludendorff, Urkunden, c. 408 ff; Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, ii. 30; Valentini, Kaiser und Kabinettschef, c. 157 и далее; Bethmann-Hollweg, Betrach-tungen, ii. 232–235. Партии, заинтересованные в скорейшем мире, похоже, договорились с Эрцбергером, что падение Бетмана будет этому способствовать. Национал-либералы, которые поддерживали идеи Бетмана о политической реформе, критиковали его неспособность обеспечить сильное руководство и настаивать на территориальных приобретениях. См., например: R. von Rheinbaben, Stresemann, the Man and Statesman (New York, 1928), c. 128 и далее. Правые партии всегда выступали против Бетмана.

1061

Bethmann-Hollweg, Betrachtungen, ii. 235–236; Ludendorff, Kriegserinnerungen, c. 361–362.

1062

Ludendorff, Kriegserinnerungen, c. 5.

1063

Вильгельм фактически спросил Гинденбурга, кого он хочет преемником Бетмана, и в конце концов назначил человека, которого никогда не встречал. См.: Kuhlmann, Memoirs, с. 501–502.

1064

Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, ii. 33.

1065

Alfred Niemann, Kaiser und Heer: Das Wesen der Kommandogcwalt und ihre Ausilbung durch Kaiser Wilhelm II (Berlin, 1929), c. 343, 367.

1066

Этот эпизод обсуждается, а переписка воспроизводится в Ursache des Zusammenbruches, 4. Reihe, ii. 34–38.

1067

Reichstag, Stenographische Berichte, cccx, 3573–3576 (Verhand-lungen, 19 July 1917).

1068

Там же. С. 3572.

1069

Helfferich, Der Weltkrieg, iii. 161; Gatzke, Germany's Drive, c. 201–202.

1070

О Немецкой отечественной партии см.: Gatzke, Germany’s Drive, с. 206–214.

1071

Там же. С. 215.

1072

См.: Ludendorff, Kriegserinnerungen, с. 369; Lutz, Fall of the German Empire, i. 370.

1073

Lutz, Causes of German Collapse, c. 235–236; Gatzke, Germany’s Drive, c. 216–218.

1074

О папской ноте мира см. особенно М. Spahn, Die papstliche Friedensver-mittlung (Berlin, 1919); Gatzke, Germany’s Drive, c. 219–225; Helfferich, Der Weltkrieg, iii. 164–178; Epstein, Erzberger, c. 216 и далее.

1075

Kuhlmann, Erinnerungen, c. 471–473.

1076

Там же. С. 484–485. Cf. Gatzke, Germany's Drive, c. 225, 233.

1077

Georg Michaelis, Fur Staat und Volk (Berlin, 1922), c. 347–350; Kuhlmann, Erinnerungen, c. 481–482.

1078

Ludendorff, Urkunden, c. 428–433; Kriegserinnerungen, c. 413–419.

1079

Gatzke, Germany's Drive, c. 228; Westarp, Konservative Politik, ii. 552.

1080

Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, ii. 140.

1081

Kuhlmann, Erinnerungen, c. 485–487.

1082

В декабре в записке канцлеру Гертлингу Гинденбург добавил к и без того обширному списку претензий новое требование о побережье Фландрии, которым, по его словам, он был готов пожертвовать только до тех пор, пока в 1917 году существовала какая-то надежда на мир (Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, iii. 244, 265–266).

1083

Во время одной из бесед с Гинденбургом он получил информацию о том, что фельдмаршалу нужны восточные провинции для маневрирования левого фланга в следующей войне.

1084

Kuhlmann, Erinnerungen, с. 514–515; Wheeler-Bennett, The Forgotten Peace, c. 108–109.

1085

Там же. С. 110–111.

1086

Kuhlmann, Erinnerungen, c. 524.

1087

Как говорит Розенберг, руководители рейхстага, видимо, забыли, что Гертлинг неспособен выполнить какие-либо условия; его правительство было «не более чем накинутым на диктатуру Людендорфа конституционным покровом» (Birth of the German Republic, c. 200, 203).

1088

Wheeler-Bennett, The Forgotten Peace, c. 117 и далее.

1089

О вмешательстве Гофмана и предупреждении Кюльмана императору держать это в секрете от Гинденбурга и Людендорфа, предупреждении, которое было проигнорировано, см.: Kuhlmann, Erinnerungen, с. 526–527.

1090

Там же. С. 528–529.

1091

Там же. С. 536–537.

1092

Kuhlmann, Erinnerungen, с. 538–542; Schmidt-Buckeburg, Militarkabinett, с. 266 и далее.

1093

Hoffmann, Aufzeichnungen, ii. 206.

1094

Valentini, Kaiser und Kabinettschef, c. 183 и далее, 187 и далее; Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, ii. 451–452; Schmidt-Buckeburg, Militarkabinett, c. 269–270.

1095

Preufiische Jahrbiicher, January 1918.

1096

Hutten-Czapski, Sechzig Jahre, ii. 458–462.

1097

Они удобно собраны под заголовком Krieg und Politik (3 vols., Berlin, 1918–1919). О военных сочинениях Дельбрюка см.: Gordon A. Craig, ‘Delbriick, the Military Historian’, in Makers of Modern Strategy, особенно c. 275–281.

1098

Krieg und Politik, ii. 187.

1099

Там же, ii. 174 (Feb. 1918).

1100

Gatzke, Germany‘s Drive, c. 252–253.

1101

Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, ii. 92–93.

1102

Это было вызвано публикацией в прессе письма графа Лэнсдауна, в котором он призывал к необходимости заключения мира путем переговоров.

1103

Меморандум Хафтена воспроизводится в Ludendorff, Urkunden, с. 473–478. См. также: Gatzke, Germany’s Drive, с. 254.

1104

Knesebeck, Propagandafeldzug, с. 164.

1105

Krieg und Politik, iii. 73.

1106

Обоснованную критику стратегии Людендоффа в весеннем наступлении см.: Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, iii. 239–273.

1107

Ludendorff, Urkunden, c. 478–486.

1108

Там же. С. 485.

1109

Reichstag, Stenographische Berichte, cccxii (1918), 5612; Kuhlmann, Erinnerungen, c. 572–573.

1110

Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, ii. 346–347.

1111

Причины, по которым вопрос об отречении не был поставлен вовремя, обсуждаются в книге Andreas Dorpalen, Empress Auguste Victoria and the Fall of the German Monarchy // American Historical Review, Iviii (1952), особенно 33–38. Фридрих Майнеке записал в дневнике 10 ноября, что с августа он верил, что император должен отречься от престола и что, если бы он сделал это «четыре или пять недель назад, он, возможно, – кто скажет это с уверенностью? – спас бы нас от этой катастрофы» (Meinecke, Strafiburg, Freiburg, Berlin, 1901–1919 (Stuttgart, 1949), c. 272).

1112

Reichsamt des Innern, Reich-Gesetzblatt, 1918, c. 1273–1275.

1113

Цитируемый в John L. Snell, Republic by Default документ представлен Американской исторической ассоциацией в Чикаго в декабре 1953 года.

1114

В 1919 году Освальд Шпенглер пренебрежительно писал о социалистах большинства: «Это беспрецедентно. У них вдруг появилось то, ради чего они работали сорок лет, вся полнота власти, и они расценили это как несчастье» (Preufienlum und Sozialismus (new ed., Munich, 1934), c. 9).

1115

В мемуарах Lebenserinnerungen, c. 447 и далее, Грёнер (Groener) объясняет свою первоначальную позицию словами: «Если мое политическое чутье подсказывало мне, что важным вопросом является не личность монарха, а сохранение монархии, тем не менее, как офицер и представитель офицеров, я должен был изо всех сил стремиться к тому, чтобы внутренняя структура армии оставалась неповрежденной, а это зависело от ее личных отношений с императором».

1116

Полное обсуждение событий в Спа см. в превосходном отчете Maurice Baumont, The Fall of the Kaiser (New York, 1931), которое может быть дополнено описанием Грёнером его тамошнего положения, воспроизведенным в Beckmann, Der Dolchstofiprozefi in Miinchen (Munich, 1925). В кропотливой реконструкции Das Ende der Monarchic 9.11.18, ed. by Werner Conze (Berlin, 1952), особенно c. 143–144, Граф фон Вестарп (Graf von Westarp) оспорил справедливость суждения Грёнера о лояльности войск императору в борьбе с революцией. См. противоположные доказательства в Baumont, с. 93, 224 и далее. В любом случае вопрос лояльности не был в размышлениях Грёнера первостепенным. Как он говорит в своих мемуарах, он выступил против запланированной операции, поскольку «из-за распада тыла и занятия революционерами источников снабжения исчезла возможность оказывать сопротивление врагу более нескольких дней, в то же время прорыв американцев к северу от Вердена поставил армию в катастрофическое положение». Эти события не могли не сказаться неблагоприятным образом на ходе кампании против тыла. Заявление Грёнера императору было сделано в более резких выражениях, чем могло бы, потому что его раздражала оторванность советников императора от реальности и потому что он хотел помешать Вильгельму хвататься за соломинку (Lebenserinnerungen, с. 445, 460).

1117

Lebenserinnerungen, с. 467.

1118

О советах см.: Paul Gentizon, L’Armee allemande depuis la defaite (Paris, 1920), c. 23–29.

1119

Groener, Lebenserinnerungen, c. 466.

1120

Стремление Грёнера избежать ответственности за условия, которые, как он знал, будут суровыми, проявилось уже 6 ноября, когда он согласился с тем, что немецкую делегацию по перемирию должен возглавлять гражданский, а не солдат. См.: General Н. Mordacq, L’Armistice du 11 Novembre 1918 (Paris, 1937), c. 145–149. Аргумент Гарри Рудина в Armistice 1918 (New Haven, 1944), c. 323–324 о том, что инициатива для этого изменения исходила от гражданских властей, верен, но теряет свою силу ввиду более позднего заявления Грёнера, что он «мог только одобрять [соглашение] на этих неудачных переговорах, от которых ничего хорошего не ждали, а армия и армейское командование оставались максимально свободными от вины» (Lebenserinnerungen, с. 449).

1121

John W. Wheeler-Bennett, The Nemesis of Power: The German Army in Politics, 1918–1945 (London, 1953), c. 21. Взвешенное суждение о мотивах Эберта см.: Arthur Rosenberg, A Histiry of the German Republic (London, 1936), c. 50.

1122

Принц Максимилиан Баденский передал свой пост Эберту, что само по себе было беспрецедентным в конституционной практике Германии. Эберт, принимая его, заявил, что он делает это «на основании конституции рейха», несмотря на то что эта конституция предположительно отменялась манифестом об отречении и провозглашением республики. См.: Bredt, Der deutsche Reichstag im Weltkriege // Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, viii. 348–351.

1123

Архив Грёнера: Memorandum of 1 June 1922. См. также: Reginald H. Phelps, Aus den Groener Dokumenten: I. Groener, Ebert und Hindenburg // Deutsche Rundschau (July 1950), c. 532.

1124

Текст в 'The German Revolution', International Conciliation, no. 137 (Apr. 1919), c. 16; курсив мой. Согласно этому источнику, телеграмма была выпущена пресс-бюро Вольфа 12 ноября, что, вероятно, означает, что она была отправлена Гинденбургу в тот же день или накануне. См.: Kurt Caro and Walter Oehme, Schleichers Aufstieg: Ein Beitrag zur Geschichte der Gegenrevolution (Berlin, 1933), c. 11–12. Wheeler-Bennett, in Nemesis of Power, c. 25–26, говорит об этой телеграмме как о зачитанной делегатам солдатских советов на заседании в Ставке Верховного командования утром 10 ноября. Однако в то время совета народных представителей, подписавшего телеграмму, еще не существовало. Отчет Уилера-Беннета, по-видимому, основан на книге Jacques Benoist-Mechin, History of the German Army since the Armistice, i (Zurich, 1939), 56–57, которая, в свою очередь, похоже, основана на неправильном прочтении Е.О. Volkmann, Revolution uber Deutschland (Oldenburg, 1930), c. 69–71.

1125

Архив Грёнера: Memorandum of 1 June 1922. Schüddekopf, Heer und Republik, c. 20 и далее.

1126

Грёнер работал, в частности, через совет, созданный при Генеральном штабе. Этому органу было предложено издавать манифесты в пользу «правительства Эберта». 21 ноября также было сообщено, что может возникнуть необходимость применить силу против советов в Берлине. См.: Phelps in Deutsche Rundschau (July 1950), c. 533, и Volkmann, Revolution, c. 79–80.

1127

Конгресс в Эмсе должен был закончиться громким осуждением исполнительного комитета в Берлине, но большинство перетянул на свою сторону Эмиль Барт, который сообщил делегатам, что их офицеры вводят их в заблуждение (Volkmann, Revolution, с. 80–81).

1128

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 29–30.

1129

Friedrich Wilhelm von Oertzen, Die deutschen Freikorps, 1918–1923 (6th ed., Munich, 1939), c. 248.

1130

Cm.: General Ludwig Maercker, Vom Kaiserheer zur Reichswehr: Geschichte der freiwilligen Landesjagerkorps (3rd ed., Leipzig, 1922), Астр. I. Это отменило предыдущее решение исполкома воздержаться от попыток создания «красной гвардии» или чего-либо в этом роде. См.: Caro and Oehme, Schleichers Aufstieg, с. 11.

1131

См.: Allgemeiner Kongrefi der Arbeit er– und Soldatenrate Deutsch-lands, Stenographische Berichte, c. 61–65.

1132

Volkmann, Revolution, c. 143–144.

1133

См. живое описание их прибытия в Берлин в Caro and Oehme, Schleichers Aufstieg, с. 8.

1134

См.: Ursachen des Zusammenbruches, 4. Reihe, viii. 359, где эти решения от 19 декабря описываются как «роковой час германского народа и его империи».

1135

Этому результату способствовало то, что независимые социалисты бойкотировали выборы.

1136

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, с. 33.

1137

Volkmann, Revolution, c. 146.

1138

Там же. С. 151.

1139

Моряки все время препирались с Эбертом из-за своей зарплаты, и этот инцидент был, по крайней мере отчасти, попыткой шантажировать правительство.

1140

Volkmann, Revolution, с. 158.

1141

Там же. С. 164.

1142

Существует огромная литература о фрайкоре, и все упомянутые выше офицеры написали мемуары. Их склонность преувеличивать важность своего участия в последовавших за этим событиях и бесцеремонное пренебрежение хронологией и статистической точностью не позволяют с уверенностью сказать, когда именно возникли различные подразделения и насколько они были сильны в любой данный момент. Приведенные выше абзацы и многое из того, что следует за ними, основаны на блестящем исследовании Robert G.L. Waite, Vanguard of Nazism: The Free Corps Movement in Post-War Germany, 1918–1923 (Cambridge, Mass., 1952). См. также: Oberst a. D. Wilhelm Reinhard, 1918–1919: Die Wehen der Republik (Berlin, 1933), c. 59–62; и Oertzen, Freikorps, c. 251–258.

1143

Gustav Noske, Von Kiel bis Kapp: Zur Geschichte der deutschen Revolution (Berlin, 1920), c. 63; и его Aufstieg und Niedergang der deutschen Sozialdemokratie (Zurich, 1947), c. 82.

1144

Речь Носке в дебатах о военном бюджете 1907 года была настолько патриотичной по тону, что он был высмеян в «Люстиге блэттер» в стихотворении, в котором говорилось, что во время войны, когда другие резервисты не решатся встать в строй, страна всегда сможет рассчитывать на Носке.

Носке саблю нацепляет,

Носке компромисс не знает,

Носке палит: бум, бум, бум,

Носке на окопы в штурм,

Носке глотку рвет: ура!

Носке на часах с утра,

Носке празднует викторию,

Носке сделает историю.

(Noske, Aufstieg und

Niedergang, с. 29–30.)

1145

Обо всем этом см.: Harold J. Gordon, Jr., The Reichswehr and the German Republic, 1919–1926 (Princeton, 1957), c. 17–21.

1146

Noske, Von Kiel bis Kapp, c. 68.

1147

Volkmann, Revolution, c. 179–180.

1148

Noske, Von Kiel bis Kapp, c. 74–75; Waite, Vanguard of Nazism, c. 60–62; Oertzen, Freikorps, c. 262–269; Reinhard, 1918–1919, c. 69–79.

1149

Розенберг называет январские бои «битвой на Марне немецкой революции» (German Republic, с. 84). Тем не менее один из побывавших в Берлине в 1919 году русских – возможно, Карл Радек – сказал, что со спартаковцами и независимыми рассчитывать на революцию невозможно и что, когда ты говорил спартаковцу о том, что пришло время действовать, он отвечал: «Извините, я отлучусь ненадолго. Я хочу пойти домой и спрячу доставшуюся мне в наследство от бабушки скатерть в надежное место» (Wipert von Billow, Deutschlands Weg nach Rapallo (Wiesbaden, 1951), c. 40).

1150

К лету 1919 года общее количество зачисленных в фрайкоры составляло от 200 000 до 400 000 человек (Waite, Vanguard, с. 40).

1151

Volkmann, Revolution, с. 201.

1152

Сведения об этих операциях см.: Waite, Vanguard of Nazism, глава iv, и цитируемые там источники. См. также: Volkmann, Revolution, с. 215–236.

1153

Социалисты большинства получили 163 места из 421; Центр – 89; Демократическая партия – 74; немецкие националисты – 42; Немецкая народная партия – 22; и независимые социалисты – 22. 11 февраля Ассамблея избрала Эберта президентом рейха. Он попросил Шейдемана сформировать кабинет, который, когда он был организован, состоял из представителей трех крупнейших партий с одним беспартийным, графом Брокдорф-Ранцау, который принял портфель иностранных дел.

1154

В соответствии с конституцией 1919 года, окончательно принятой в августе, президент рейха назначался верховным главнокомандующим армией (статья 47) и должен был назначать и увольнять всех генералов (статья 46). В соответствии со статьей 48 он был уполномочен восстанавливать порядок в случае угрозы общественной безопасности в рейхе, действуя «при необходимости с помощью вооруженных сил», а также был уполномочен временно приостанавливать основные права, гарантированные конституцией в такие моменты. Однако он был вынужден информировать рейхстаг обо всех мерах, принятых в соответствии с этой статьей, и такие меры могли быть отменены по требованию рейхстага. Как правило, указы президента должны были быть скреплены подписью канцлера или компетентного министра (статья 50), что – поскольку канцлер зависел от доверия рейхстага – подразумевало определенную степень парламентского контроля. Все члены рейхсвера должны были принести присягу на верность конституции (статья 176) и подчинялись, кроме военного времени, юрисдикции гражданских, а не военных судов, причем последние – включая суды чести – упразднялись (статьи 105, 106). Исключительное право законодательной инициативы в отношении армии передавалось от провинций рейху, отдельные контингенты и военные министры Пруссии, Саксонии, Вюртемберга и Баварии упразднялись, и отныне управление армией должно было осуществляться одним министерством рейхсвера, глава которого был членом имперского кабинета и мог быть вызван рейхстагом для ответов (статьи 6 и 79).

1155

Reichsgesetzblatt, 1919, по. 6755, с. 295 и далее.

1156

Benoist-Mechin (German Army, i. 165, n. 2) указывает, что в 1913 году 22 процента офицерского состава были дворянского происхождения. В 1921 году эта доля составляла 23 процента.

1157

Это положение довершило уничтожение авторитета солдатских советов, уже серьезно ослабленного постановлением правительства от 19 января, о чем см.: Noske, Von Kiel bis Kapp, c. 94–95.

1158

Waite, in Vanguard of Nazism, c. 78–79, делает важное замечание о том, что закон от 6 марта не положил конец движению фрайкора, поскольку не все добровольческие формирования были реинтегрированы, а некоторые отказались вступить в рейхсвер, продолжая действовать самостоятельно при частной поддержке.

1159

Benoist-Mechin, German Army, i. 172–174.

1160

Gordon, Reichswehr and Republic, c. 174.

1161

Новый закон предусматривал создание национальной армии «путем объединения уже существующих добровольческих формирований»… и вербовки подобных формирований.

1162

Носке действительно жалуется, что социалистические газеты даже не напечатали его призывы к добровольцам и что рабочий класс бойкотировал добровольческое движение вместо того, чтобы создавать собственные фрайкоры (Von Kiel bis Карр, с. 117–122).

1163

Benoist-Mechin, German Army, i. 166.

1164

Groener, Lebenserinnerungen, c. 484.

1165

О Конджере см. в особенности Fritz Т. Epstein, Zwischen Compiegne und Versailles: Geheime amerikanische Militardiplomatie in der Periode des Waffenstillstandes 1918/1919: Die Rolle des Obersten Arthur L. Conger // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte, iii (1955), 412 и далее. См. также: Karl Friedrich Nowak, Versailles (New York, 1929), c. 179 и Edgar Stern-Rubarth, Graf Brockdorff-Rantzau: Wanderer zwischen zwei Welten (Berlin, 1929), c. 98.

1166

В середине февраля штаб Верховного командования переместился из Касселя в Кольберг.

1167

Groener, Lebenserinnerungen, с. 489–491.

1168

R.H. Phelps, Aus den Groener-Dokumenten: II. Die AuBenpolitik der O.H.L. bis zum Friedensvertrag // Deutsche Rundschau (Aug. 1950), c. 621.

1169

Заявление Грёнера Брокдорфу-Ранцау было основано на меморандуме, подготовленном майором Генерального штаба фон Беттихером. Подробная информация об этом приведена в Phelps, Deutsche Rundschau (Aug. 1950), с. 616–617.

1170

Архив Грёнера: Besprechung mit Reichsminister Rantzau, 4. April 1919’; Lebenserinnerungen, c. 495. Довольно утрированную версию этого разговора можно найти в Nowak, Versailles, с. 195–197.

1171

Биограф Брокдорфа-Ранцау отмечает, что министр иностранных дел считал, что, если Германия попытается маневрировать между союзниками, она потеряет твердую принципиальную основу и вызовет ответные меры со всех сторон (Stern-Rubarth, Brock-dorff-Rantzau, с. 87).

1172

Архив Грёнера: Niederschrift uber die Verhandlungen in der Sitzung des Reichsministeriums von 24. April 1919. Дискуссия, последовавшая за заявлением Грёнера, интересна главным образом тем, что Брокдорф-Ранцау неоднократно высказывал сомнения относительно возможности привлечения союзников к кампании против Советов, а также предложением в последующем посла (в СССР) Надольного о том, что всегда должна иметься в виду возможность соглашения с Советским Союзом.

1173

Groener, Lebenserinnerungen, с. 492.

1174

Официально Сект был не делегатом, а представителем военного министерства с правом совещательного голоса. О его разногласиях с Брокдорфом-Ранцау см. особенно Friedrich von Rabenau, Seeckt: Aus seinem Leben, 1918–1936 (Leipzig, 1940), c. 165–166, 175–176 (в дальнейшем цитируется как Rabenau, Seeckt, ii); Alma Luckau, The German Delegation at the Paris Peace Conference (New York, 1941), c. 126; Victor Schiff, ed., The Germans at Versailles (London, 1930), c. 108. Хайо Хол бори отмечает, анализируя приоритеты, которые сотрудники Брокдорфа-Ранцау отдавали интересам, которые они хотели защитить в Версале, что подозрения Секта не были полностью необоснованными. Holborn, Diplomats and Diplomacy in the Early Weimar Republic в The Diplomats, 1919–1939, ed. by Cordon A. Craig and Felix Gilbert (Princeton, 1953), c. 136. См. также: Gustav Hilger and Alfred G. Meyer, The Incompatible Allies: A Memoir History of German-Soviet Relations, 1918–1941 (New York, 1953), c. 90–91.

1175

Об отношении Эрцбергера см.: Erzberger, Erlebnisse, с. 371–373; Rabenau, Seeckt, ii. 175–176; Luckau, German Delegation, c. 103–104; Nowak, Versailles, c. 190 и далее, 240–241. Epstein. Erzberger, c. 301–327.

1176

Первоначально правительство решило, что необходимо приложить все усилия, чтобы убедить союзников в том, что Германии нужна армия численностью 300 000 человек и что 200 000 человек должны рассматриваться как непреложный минимум. О последующем решении принять цифру в 100 000 человек военных поставили в известность не раньше 25 мая. Сект немедленно написал резкое письмо Брокдорфу-Ранцау, обвинив его в «принесении в жертву чести Германии», а Грёнер выразил протест Шейдеману (Seeckt Papers, Stuck ПО: Besprechung im Hotel des Reservoirs in Versailles am 25. Mai 1919; Seeckt to Brockdorff-Rantzau, 26 May; Brockdorff-Rantzau to Seeckt, 27 May; Groener to Harbou, 27 May; Groener to Seeckt, 27 May). Инцидент вызвал длительное охлаждение отношений между Сектом и Брокдорфом-Ранцау.

1177

Архив Грёнера: Stellungnahme des IGQM den militarischen Bedingungen im Friedensvertrage bei der Besprechung im KM am 15. Mai 1919. Groener, Lebenserinnerungen, c. 493; Groener-Geyer, General Groener, c. 142 и далее; Fritz Ernst, Aus dem Nachlafi Generals Walther Reinhardt (Stuttgart, 1958), c. 27–32.

1178

Несмотря на принятие закона от 6 марта, старые формирования военного времени все еще существовали.

1179

Groener, Lebenserinnerungen, с. 495; Nowak, Versailles, с. 280–281.

1180

Groener, Lebenserinnerungen, с. 493.

1181

Там же. С. 497 и далее. В это время союзники обсуждали конкретные планы оккупации Северной Германии до Везера на востоке и сотрудничество с чехами с целью отрезать Южную Германию. См.: Foreign Relations of the United States: Paris Peace Conference, vi. 501–550.

1182

Такой вывод сделал Грёнер на основании ответов на анкету, которую он разослал в штаб армейского корпуса в конце мая. См.: Lebenserinnerungen, с. 496.

1183

Volkmann, Revolution, c. 280 и далее.

1184

Luckau, German Delegation, c. 107.

1185

Тем не менее Гинденбург добавил к этому признанию слова: «Но, как солдат, я не могу не чувствовать, что лучше погибнуть с честью, чем принять позорный мир».

1186

Groener, Lebenserinnerungen, с. 502.

1187

Volkmann, Revolution, с. 282–283.

1188

Там же. С. 288 и далее; Rabenau, Seeckt, ii. 182, n.

1189

Именно в этот момент генерал фон Штюльпнагель, начальник оперативного отдела Верховного командования, которого привлекали доводы Рейнхардта, решил, что сопротивление невозможно, и Сект, кажется, решил так же (Rabenau, Seeckt, ii. 182, n).

1190

Меркер признал это в газетной статье в июле 1920 года. См.: Noske, Aufstieg und Niedergang, с. 105–106.

1191

Maercker, Vom Kaiserheer zur Reichswehr, c. 288 и далее.

1192

Отношение Гинденбурга подробно проанализировано в Wheeler-Bennett, Wooden Titan, с. 220–221. В своем меморандуме от 1 июня 1922 года Грёнер защищал действия Гинденбурга, говоря, что он сам почел за лучшее отстранить фельдмаршала от какой-либо ответственности за совет Эберту, а Гинденбург, понимая это, покинул комнату до завершения звонка, а вернувшись позже, сказал: «Вы правы, но теперь вам снова придется стать предметом особой ненависти».

1193

Groener, Lebenserinnerungen, с. 494.

1194

Там же. С. 503 и далее.

1195

Volkmann, Revolution, с. 304–305.

1196

Seeckt Papers, Stuck 111: Besprechung am 23. Juni 1919 abds. 6:30 im Gr. H. Qu.: Vortrag des Ersten Generalquartiermeisters.

1197

Benoist-Mechin, Histoire de Гагтёе allemande, ii (Paris, 1936), 65.

1198

В августе, например, Сект, который теперь возглавлял подготовительную комиссию по формированию армии мирного времени, жаловался имперскому министерству на то, что при принятии решений о том, каких офицеров следует оставить в составе, предпочтение отдается фронтовикам, а не штабным армейским офицерам (Seeckt Papers, Stuck 111: Seeckt to R.W.M., 30 August 1919 (draft)).

1199

Историю балтийской авантюры здесь невозможно рассказать подробно. Краткие отчеты можно найти в Waite, Vanguard of Nazism, chap, v, и Volkmann, Revolution, c. 237–245, 300–311. Гольц рассказал свою историю в General Graf Rudiger von der Goltz, Meine Sendung in Finnland und im Baltikum (Leipzig, 1920), и Als politischer General im Osten (Finnland und Baltikum) 1918–1919 (Leipzig, 1936). См. также: August Winnig, Am Ausgang der deutschen Ostpolitik: Persdnliche Erlebnisse und Erinnerungen (Berlin, 1921).

1200

Documents on British Foreign Policy, 1919–1939, edited by E.L. Woodward and Rohan Butler, 1st series, iii. 1 и примечания. Этот том содержит много нового материала о последних этапах балтийской авантюры. См. также: Phelps,Aus den Groener-Dokumenten: IV. Das Baltikum 1919', Deutsche Rundschau (Oct. 1950), c. 830–840.

1201

Documents on British Policy, ist series, iii. 47, 57; Goltz, Meine Sendung, c. 240–241.

1202

Cm.: Goltz, Meine Sendung, c. 245–250; Phelps in Deutsche Rundschau (Oct. 1950), c. 838; Documents on British Policy, ist series, iii. 74–75.

1203

Там же. С. 245. См. также второй отчет того же офицера, там же. С. 249–253.

1204

См.: Noske, Von Kiel bis Kapp, c. 200; Volkmann, Revolution, c. 325; Waite, Vanguard of Nazism, c. 145 и примечание.

1205

См., inter alia, Schüddekopf, Heer und Republik, c. 82–85; Waite, Vanguard of Nazism, chap, vi; Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 60–82.

1206

Waite, Vanguard of Nazism, c. 154.

1207

Rabenau, Seeckt, ii. 222; Volkmann, Revolution, c. 356–359; Ernst, Reinhardt, c. 61 и далее.

1208

Waite, Vanguard of Nazism, c. 156–157 и примеч. 48.

1209

Alma Luckau, Kapp Putsch – Success or Failure? // Journal of Central European Affairs, vii, no. 4 (Jan. 1948), c. 399.

1210

Там же.

1211

Luckau in Journal of Central European Affairs, vii. 400.

1212

На основе переписки с доктором Ойгеном Шиффером, представителем правительства Эберта в Берлине во время путча, Гарольд Гордон сообщает, что 13 марта Сект в штатском явился в министерство юстиции, где Шиффера прятали, и заверил его в своей лояльности правительству (Reichswehr and Republic, с. 181). Он также указывает, что перед началом путча Сект пытался предотвратить его и даже пытался уволить Люттвица из армии (Там же. С. 102–104). Все это, несомненно, верно, но не меняет того факта, что, когда грянул путч, Сект поставил свою верность армии выше своей верности республике. Неизбежно создается впечатление, что он выжидал, что произойдет, прежде чем взять на себя ответственность, и впечатление не ослабляют его последующие суровые меры против каппистов.

1213

Waite, Vanguard of Nazism, с. 168. Конечно, всегда следует помнить, что Версальский договор предписывал, какая армия должна быть у Германии, и, таким образом, налагал ограничения на способность любого правительства ее изменить.

1214

Как только капповское движение столкнулось с трудностями, между националистами и Немецкой народной партией начались переговоры, в ходе которых Хельферих и другие настаивали на том, что следует найти достойный способ иметь дело с каппистами, иначе рейхсвер пострадает (Stresemann NachlaB, vol. 217, контейнер 3090, кадры 139532 и далее). Заинтересованные стороны договорились добиваться амнистии для причастных к этому военных. Полная амнистия, однако, последовала не сразу. Люттвиц, например, все еще находился в ссылке в Инсбруке в 1922 году, откуда засыпал Штреземана упреками в том, что тот не добился амнистии, и угрозами вернуться в Германию и начать свое движение заново. Переписка Штреземана с Люттвицем и с Людендорфом о Люттвице содержится в документах Штреземана. См.: 245, конт. 3110, кадры 143487, 143513, 143514 и далее, 143580 и далее, 143587 и далее; 246, конт. 3110, кадры 143648—143649, 143716 и далее; 247, конт. 3110, кадр 143907.

1215

Не может быть никаких сомнений в том, что первоначальные сообщения об этих победах красных были сильно преувеличены. «Захват» рурских городов был произведен без кровопролития, местные отряды рейхсвера просто отступили без единого выстрела. Два союзных офицера, посланные в марте для расследования обстановки в Руре, сообщили, что, хотя коммунистические банды действовали свободно, не было ничего, что можно было бы назвать «армией», а беспорядки были преднамеренно разыграны пресс-бюро генерала фон Кабишема, действовавшим предположительно по приказу своего начальства, чтобы как можно дольше отсрочить вывод из этого района войск и предоставить предлог для содержания армии сверх предусмотренного договором размера. См.: J.H. Morgan, Assize of Arms: The Disarmament of Germany and her Rearmament, 1919–1939 (New York, 1946), c. 183–200. Надежда отвлечь внимание правительства от дела Каппа, несомненно, послужила еще одним мотивом подобного преувеличения.

1216

Об этой и последующей кампании в Руре см.: Waite, Vanguard of Nazism, chap. vii. См. также: Carl Severing, Mein Lebensweg (Koln, 1950), i. 256–257; Werner T. Angress, Weimar Coalition and Ruhr Insurrection // Journal of Modern History, xxix (1957).

1217

Luckau in Journal of Central European History, vii. 403. В первоначальном проекте этого воззвания от 18 апреля Сект писал: «Все слухи о полном роспуске или коренной реорганизации рейхсвера должны быть опровергнуты самым решительным образом. Газетным сообщениям такого рода можно не доверять».

1218

Начало карьеры Секта подробно рассматривается в Hans von Seeckt, Aus meinem Leben, ed. Friedrich von Rabenau (Leipzig, 1938).

1219

Rabenau, Seeckt: Aus seinem Leben, 1918–1936, c. 197 (hereafter cited as Rabenau, Seeckt, ii); Moriz von Faber du Faur, Macht und Ohnmacht (Stuttgart, 1953), c. 77. Негодование Секта по поводу назначения Рейнхардта, его неспособность регулярно консультироваться с ним по вопросам, касающимся войскового управления, и неспособность Рейнхардта контролировать своего подчиненного обсуждаются в Gordon, Reichswehr and Republic, с. 221.

1220

Seeckt Papers, Stuck 130: Seeckt to Reichswehrminister, 16 January 1920. См. также: Rabenau, Seeckt, ii. 466 и далее, 471–472; Rosinski, German Army, c. 158–159.

1221

В социалистических кругах существовало мнение, что Носке должен сменить генерал либеральных взглядов, но этому совету Эберт не последовал (Caro and Oehme, Schleichers Aufstieg, с. ПО).

1222

Гордон [Gordon] (Reichswehr and Republic, c. 333) считает, что начало разрыва между Гесслером и Сектом восходит к 1923 году, когда Гесслер не одобрял политику Секта как диктаторскую и что их отношения ухудшились в последние два года правления Секта, потому что министр возмущался его попытками доминировать над ним и держать его подальше от войск. Штреземан писал, что в 1925 году Гесслер поддержал Локарнский пакт, «всецело выступая против» Секта (Stresemann Papers, 272. com. 3113, кадр 147917), однако в мемуарах Гесслер отрицал, что ему были известны взгляды Секта на этот счет. За рубежом Гесслер обычно считался инструментом Секта, что имело немаловажное значение для колебаний союзников в вопросе ослабления военного контроля в Германии. См.: Gustav Stresemann, Vermachtnis, cd. by H. Bernhard (Berlin, 1932–1933), ii. 44, 152; iii. 56.

1223

«Когда Гесслер улыбается, мы можем смеяться… Отто Гесслер пользуется доверием родины. Точка» (Die Weltbilhne, 21. Jg. (1925), i. 860). Приемы Гесслера наиболее эффективны в дебатах о законе рейхсвера от 23 марта 1921 года. См.: Reichstag, Stenographi-sche Berichte, cccxlvii (1920–1921), 2339–2341; cccxlviii (1921), 3194–3196, 3216–3218. О дани уважения Гесслеру военных см.: Dietrich von Choltitz, Soldat unter Soldaten (Zurich, 1951), c. 15.

1224

General Nollet, Une Experience de desarmement (Paris, 1932), с. ПО; цитируется в Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 89, n. 2.

1225

Rabenau, Seeckt, ii. 239–240.

1226

Приказ Секта был разослан всем армейским командирам, но, видимо, не прессе. Однако 16 апреля в важном выступлении перед Имперским союзом военнослужащих (Reichsverband deutscher Berufssoldaten) Гесслер подчеркнул основные темы декларации Секта – что возникнет «страшная опасность», если вызванные политической деятельностью разногласия уничтожат «чувство истинного товарищества», и сказал: «Как Германия, так и рейхсвер борются за свою жизнь. Задача военнослужащего – соблюдать дисциплину». См.: Frankfurter Zeitung, 18 April 1920, с. 2.

1227

Генерал-адъютант фон Плессен писал примерно в это время: «Во главе Генерального штаба офицер Александровского полка верно служит демократии» (Rosinski, German Army, с. 106).

1228

О применяемой процедуре см.: Caro and Oehme, Schleichers Aufstieg, с. 111–112.

1229

Густав Штреземан однажды сказал Бриану, что «Сект никогда не скрывал, что хочет иметь дело с настоящими солдатами и презирает игру в солдатики» (Stresemann, Vermachtnis, iii. 15–16).

1230

Generaloberst von Seeckt, Gedanken eines Soldaten (Erweiterte Ausgabe, Leipzig, 1935), c. 96.

1231

Generaloberst Hans von Seeckt, Die Reichswehr (Leipzig, 1933), c. 14–15.

1232

См. ниже, c. 401 и далее.

1233

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 91.

1234

Разумеется, фрайкоры окончательно не исчезли, как ожидали. Гесслер постоянно объяснял рейхстагу, а Штреземан французам, что их либо не существует, либо что они безобидны. В результате еженедельный журнал «Вельтбюне» (Die Weltbuhne) (22. Jg. [1926], i. 210) опубликовал пародию на известное стихотворение Корнера «Дикая охота Лютцова», которая гласит:

Что солнцем блистает в лесу вековом?

грохочет все ближе и ближе… То

взвод на опушке, которого нет,

совсем без оружья ребята,

устроили просто спортивный забег,

но надобно остерегаться,

что нашей республике —

угроза они, нельзя

даже в шутку признаться.

«Дикая охота удалого Лютцова»

О деятельности фрайкора после 1920 года см.: Waite, Vanguard of Nazism, chap, viii, и Schüddekopf, Heer und Republik, c. 130–146.

1235

Generaloberst von Seeckt, Die Zukunft des Reiches (Berlin, 1929), c. 11.

1236

Heer im Staat (1928) в Gedanken eines Soldaten, в особенности с. 92–93.

1237

Там же. С. 93.

1238

Это воздержание также предписывалось законом, поскольку закон о рейхсвере от марта 1921 года, основа постоянного, а не временного рейхсвера, запрещал политическую деятельность офицеров и рядовых, в том числе членство в политических организациях и участие в политических митингах.

1239

Seeckt, Gedanken eines Soldaten, с. 92.

1240

House of Commons: Sessional Papers, 1921, xliii: Protocols and Correspondence… respecting the execution of the Treaty of Versailles of 28th June [Cmd. 1325], 89–93. Обсуждение того, какой могла бы быть организация немецкой армии, если бы эта просьба была удовлетворена, см.: J.H. Morgan, The Disarmament of Germany and After // The Quarterly Review, ccxiii (1924), 432–443.

1241

Andre Honnorat, Un des problemes de la paix: Le desarmement de L’Allemagne. Textes et documents (Paris, 1924), c. 22.

1242

О конференции в Спа см.: inter alia, W.M. Jordan, Great Britain, France and the German Problem, 1918–1939 (London, 1943), c. 71, 85–88, 115, 136; Viscount d’Abernon, An Ambassador of Peace (London, 1929) i. 56–75; Harold Nicolson, Curzon: The Last Phase, 1919–1925 (new ed., New York, 1939), c. 203, 226–230; и депеши специального корреспондента «Таймс» в The Times (London), 5-17 July 1920.

1243

у Ференбаха и Симонса были причины быть плохо информированными, поскольку они только что вступили в должность в результате выборов 6 июня 1920 года.

1244

The Times, 7 July 1920. Угрозы Гесслера не без юмора зафиксированы британской прессой. 8 июля «Таймс» сообщила, что министр рейхсвера упрекал своих коллег в том, что они ввели его в заблуждение, заставив поверить в то, что союзники пойдут навстречу. 10 июля было отмечено, что Гесслер, как сообщается, подал в отставку – в 12-й или 13-й раз за последние несколько недель. Его министерская карьера, кажется, была отмечена периодическими акциями протеста.

1245

Аргументы Гесслера основывались на меморандумах, разработанных в его министерстве за последние два месяца. См., например: Seeckt Papers, Stuck 118: Nachrichtenstelle des R.W.M.: Behandlung der Frage des 200,000 Mann Heeres, 17 May 1920. Грёнер использовал аналогичные аргументы в письме британскому офицеру, которое, как он надеялся, будет прочитано Ллойд Джорджем (Архив Грёнера: Groener to Colonel Roddie, 10 June 1920).

1246

Лорд д’Абернон, присутствовавший в Спа, говорит, что британский премьер-министр «расценил появление в военной форме как яркое проявление военного высокомерия и бестактности», но добавляет, что союзные военные это чувство не разделяли (An Ambassador of Peace, i. 61–62).

1247

The Times, 7 July 1920.

1248

Там же, 8 July 1920.

1249

Там же, 9 July 1920.

1250

Протокол от 9 июля, воплотивший союзнические условия, напечатан в Honnorat, Desarmement de L’Allemagne, с. 24–28. Об угрозе оккупации Рура в случае неисполнения см. также: Foreign Relations of the United States, 1920, ii. 394.

1251

Rabenau, Seeckt, ii. 284.

1252

И Сект, и Гесслер, согласно более позднему заявлению министра рейхсвера, были искренне удивлены настойчивостью союзников на версальских условиях (Stresemann Papers, 215, конт. 3090, кадр 139316).

1253

Возможность такой договоренности, по-видимому, много обсуждалась в официальных кругах сразу после Спа. Документы Штреземана включают интересный неподписанный меморандум от этого числа, в котором доказывается необходимость более тесных отношений с Советским Союзом (Stresemann Papers, 223, конт. 3091, кадры 140431 и далее).

1254

Некоторые подробности об образовательных требованиях к офицерам можно найти в речи Грёнера в мае 1928 года (Reichstag, Stenographische Berichte, ccxcv (1928), 13429).

1255

Rosinski, German Army, c. 124–125; Rabenau, Seeckt, ii. 499–502.

1256

Wheeler-Bennett, Wooden Titan, c. 289; Nemesis of Power, c. 98–99. Что касается социального состава офицерского корпуса в период Секта, процент аристократов менее важен, нежели тот факт, что менее 5 процентов офицеров происходили из социальных групп, которые до 1914 года считались неприемлемыми. Все, что нужно знать о «демократизации» армии, которой так любил похваляться Гесслер.

1257

Die Weltbilhne, 22 Jg. (1926), ii. 49.

1258

Udo Hansen in Die Weltbiihne, 22 Jg. (1926), i. 849 и далее. Следует также помнить, что на преимущественно сельский и консервативный облик армии повлияли также применяемая система местного отбора, установленные высокие физические стандарты и нежелание рабочей и буржуазной молодежи либеральных и социалистических взглядов идти в армию. См.: Gordon, Reichswehr and Republic, с. 291.

1259

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 99.

1260

Rosinski, German Army, c. 125. См., однако, Choltitz, Soldat unter Soldaten, c. 24.

1261

В 1928 году, когда депутат Центра спросил, почему за последний год было совершено 135 попыток самоубийства, из них 87 окончились смертельным исходом, министр рейхсвера обвинил в этом продолжительность службы, «систему недостойную человека», навязанную Германии Версальским договором (Reichstag, Stenographische Berichte, cccxcv (1928), 13394, 13431).

1262

О важности спортивной программы см.: Choltitz, Soldat unter Soldaten, с. 26–30.

1263

Rabenau, Seeckt, ii. 509.

1264

General Heinz Guderian, Panzer Leader (London, 1952), c. 21. Об усилиях рейхсвера по созданию секретных военно-воздушных сил с базами в Германии и России см.: Helm Speidel, Reichswehr und Rote Armee // Vierteljahrshefte filr Zeitgeschichte, i (1953), 20–34.

1265

Guderian, Panzer Leader, c. 21–28. На протяжении десятилетия в механизации армии шел неуклонный прогресс. В декабре 1931 года британский военный атташе сообщил, что Inspektion der Verkehrstruppen (инспекция транспортных войск) преобразована в Inspektion der Kraftfahrtruppen (инспекцию автомобильных войск) и что в Берлине создан новый центр механизированного транспорта (Documents on British Policy, 2nd series, ii. 519).

1266

Irving M. Gibson, Maginot and Liddell Hart // in Makers of Modern Strategy, c. 371–375.

1267

Seeckt, Gedanken eines Soldaten, c. 56.

1268

Там же. С. 77; Rabenau. Seeckt, с. 503–505. См. также: В.Н. Liddell Hart, 77; The Other Side of the Hill (rev. ed., London, 1951), c. 27. См. также Манштейн о своей работе в войсковом управлении в 1929–1932. Soldatenleben, с. 105 и далее.

1269

Некоторые из упомянутых выше мер, были, конечно, техническими нарушениями договора, то есть бронетанковые учения, вероятно, считались бы таким нарушением, даже если бы танки не применялись.

1270

Rosinski, German Army, с. 129. Сект впервые упомянул идею «армии командиров» (Fiihrerheer) в меморандуме, озаглавленном «Основные идеи реконструкции наших вооруженных сил», в 1921 году. См.: Rabenau, Seeckt, ii. 475. Были времена, когда практически весь рядовой состав был унтер-офицерами. В 1922 году по армейским оценкам насчитывалось 35 644 унтер-офицера и 40 000 младших капралов (ефрейторов) и всего около 20 000 рядовых. См.: Morgan in Political Quarterly, ccxiii (1924), 445.

1271

Рейхсвер был разделен на семь пехотных и три кавалерийские дивизии, которые подчинялись двум командованиям армейских групп. Районы пехотных дивизий назывались военными округами.

1272

В 1936 году Людвиг Бек в некрологе генералу Веверу рассказал о своей службе в Генеральном штабе германской сухопутной армии и дал понять, что имел в виду войсковое управление. См.: Militarwochenblatt, 11 June 1936.

1273

Rabenau, Seeckt, ii. 198.

1274

Грёнер, как мы помним, был начальником полевого транспорта в первые годы войны.

1275

Morgan, Assize of Arms, с. 43–44.

1276

После Локарно британцы, кажется, особенно потеряли всякую склонность вмешиваться; а к 1931 году сэр Гораций Румбольд в депеше из Берлина относительно возможных уступок немцам на предстоящей конференции по разоружению предположил, что «уступка Генерального штаба на самом деле мало что значит, поскольку он уже существует во всем, кроме названия» (Documents on British Policy, 2nd series, iii. 466. См. также: Major-General A.C. Temperley, The Whispering Gallery of Europe (London, 1938), c. 221–222).

1277

Об этом обществе см.: Riidt von Collenberg, Mackensen (Berlin, 1940), c. 140.

1278

Это может объяснить тот факт, что, согласно британскому рапорту за январь 1930 года, в телефонном справочнике министерства рейхсвера фактически значился отдел под названием «Генеральный штаб», который состоял из четырех подотделов под руководством начальника Генерального штаба, хотя в официальном армейском штатном расписании он не упоминался. В отчете также отмечалось, что ряд офицеров, числящихся в армейских штатном расписании как служащие в полках, на самом деле работали в министерстве (Report of C.I.G.S. on the Military Situation in Germany, Documents on British Policy, 2nd series, i. 598–599).

1279

Rabenau, Seeckt, ii. 515–517.

1280

Cm.: Honnorat, Desarmement de L’Allemagne, c. 41, 46. Закон об отмене воинской повинности был окончательно принят в июле 1920 года после дебатов, отмеченных жалобами на отмену системы и заявлением Гесслера о том, что это изменение не будет постоянным. См.: Reichstag, Stenographische Berichte, cccxliv (1920). 433–446.

1281

В мае 1920 года офицеры Межсоюзнической контрольной комиссии обнаружили, что во время демобилизации годные к общей службе солдаты получали бумаги, аналогичные тем, которые выдавались перед войной военнослужащим, поступающим в запас, – бумаги, напоминающие им об их законной обязанности явиться в армию, на ежегодные сборы, подчиняться призыву в случае всеобщей мобилизации и уведомлять власти об изменении адреса (Morgan in Quarterly Review, ccxlii (1924), 429).

1282

Весной 1920 года в ее состав входило 3579 бывших офицеров, 16 392 унтер-офицера и 8517 солдат, ни один из которых не числился в армейских списках (Там же. С. 426).

1283

Там же. С. 431.

1284

Там же. С. 427; Manstein, Soldatenleben, с. 105 и далее, особенно 111 и далее.

1285

Rabenau, Seeckt, ii. 200. Какое отношение окружной комиссар имел к организации офицеров запаса, неясно. В любом случае это беспокоило Секта меньше всего, поскольку полковые соединения представляли собой действенный резерв. См.: Morgan in Quarterly Review, ccxlii (1924), 451.

1286

Можно упомянуть, что в мае 1921 года, когда Корфанты повел отряд польских иррегулярных войск в Верхнюю Силезию и когда союзники отказались разрешить правительству Германии направить в провинцию подразделения рейхсвера, с молчаливого одобрения правительства и Секта был собран фрайкор и помог спасти часть провинции, которую позже Германии было разрешено сохранить. Когда положение было спасено, правительство вновь потребовало роспуска войск. Об отношениях Секта с фрайкором в Силезии в 1921 году см.: Rabenau, Seeckt, ii. 299 и далее.

1287

Rabenau, Seeckt, ii. 328; Caro and Oehme, Schleiehers Aufstieg, c. 156–159; E.J. Gumbel, Verrater verfallen der Feme: Opfer, Morder, Richter, 1919–1920 (Berlin, 1929), c. 254–256; Oertzen, Freikorps, c. 465–466.

1288

Боку помогали Курт фон Шляйхер, Курт фон Хаммерштейн и Ойген Отт, все офицеры, которым предстояло занять высокие посты в армии. См.: Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 92.

1289

Обер-лейтенант в отставке Шульц основал Союз короля Фридриха (Bund Fridericus Rex) в форте Горгас близ Кюстрина в конце 1922 года. Все его члены вошли в «рабочие команды» после соглашения Секта – Северинга. См.: Die Weltbuhne, 21. Jg. (1925), с. 239–258.

1290

E.J. Gumbel, Verschwbrer: Beitrage zur Geschichte und Soziologie der deutschen nationalistischen Geheimbiinde seit 1918 (Vienna, 1924), c. 109; Waite, Vanguard of Nazism, c. 242.

1291

Caro and Oehme, Schleichers Aufstieg, c. 147–148. Обсуждение показаний Гесслера перед комитетом ландтага см.: Die Weltbuhne, 22. Jg. (1926), i. 293 и далее. В январе 1926 года Гесслер описал «рабочие команды» Штреземану так же, как указано выше, и попросил его использовать свое влияние для сохранения любого расследования в отношении них в секрете, чтобы не поставить под угрозу внешнюю политику Германии. Штреземан писал, что у него «возникло ощущение, что помимо рассмотрения этого дела в игру вступили другие дела, обсуждение которых было бы очень неприятно для рейхсвера» (Stresemann Papers, 279, конт. 3100, кадры 149449-149450).

1292

Joseph Wirth. См.: Reichstag, Stenographisclie Berichte, cccxci (1926), 8589–8590.

1293

См.: Waite, Vanguard of Nazism, c. 245–246, и цитируемые представители власти. Для получения дополнительной информации об организации «рабочих команд» в 1923 году, с диаграммами, показывающими основные гарнизоны, цифры численности и цепочку подчинения, см.: Die Weltbuhne, 21. Jg. (1925), ii. 677 и далее.

1294

Согласно неподписанному меморандуму в архиве Штреземана, датированному «началом декабря 1926 года» и, очевидно, основанному на информации, полученной от Бухрукера, Сект знал о готовящемся путче. В меморандуме говорится, что граф Вестарп и два других депутата-националиста пришли к нему где-то в середине 1923 года и спросили, как он относится к «движению в Кюстрине». Сект ответил, что он «информирован по этому поводу» и что те, «кто принимал меры в Кюстрине, могут потребовать от него действовать в нужный момент». Он знал, «в чем состоит его патриотический долг». Вестарп и другие, по-видимому, были удовлетворены тем, что это двусмысленное заявление означало, что при необходимости Сект был готов свергнуть кабинет Штреземана силой (Stresemann Papers, 47, конт. 3167, кадры 163234 и далее). Весомость этих свидетельств несколько компенсируется письмом, которое Вестарп написал Фридриху фон Рабенау в 1938 году, где он сказал, что, насколько он помнит, Сект отказывался предоставить помощь рейхсвера для контрреволюционных мер (Seeckt Papers, Stuck 291: Westarp to Rabenau, 8 June 1938).

1295

О Кюстринском путче см.: Waite, Vanguard of Nazism, c. 247–254, и Schüddekopf, Heer und Republik, c. 167 и далее, 177 и далее.

1296

В своем выступлении от 16 декабря 1926 года Шейдеман утверждал, что клубы стрелков из малокалиберных винтовок использовали учебные центры рейхсвера в Гиссене и что рейхсвер имеет связи с другими организациями (Reichstag, Stenographische Berichte, cccxci (1926–1927), 8579 и далее. См. также: сноску 2, с. 405, ниже). Кроме того, в Силезии Сект всегда держал местные отряды обороны. См.: Gordon, Reichswehr and Republic, с. 260.

1297

См.: Morgan in Quarterly Review, ccxiii (1924), 444.

1298

Это относится к уклонениям вообще, а не только к тем, которые связаны с полицией. В январе 1930 года в британском отчете говорилось, что мужчины, заключившие с рейхсвером контракт на двенадцать лет, по разным основаниям демобилизуются после более коротких сроков службы, что особая категория мужчин, видимо, зачисляется только на три года, а члены патриотических организаций все еще прикрепляются к регулярным частям на короткие периоды обучения. Британский военный атташе подсчитал, что в 1929 году на базах обучалось более 7000 человек. Documents on British Policy, 2nd series, i. 599. По этому или подобным сообщениям не было предпринято никаких действий.

1299

Приведенное выше обсуждение вопроса о полиции основано на Jordan, Great Britain, France and the German Problem, c. 143–144.

1300

Seeckt, Gedanken eines Soldaten, c. 60–61.

1301

Bernhard Menne, Blood and Steel: The Rise of the House of Krupp (New York, 1938), c. 378.

1302

Там же. С. 379–385.

1303

Telford Taylor, Sword and Swastika: Generals and Nazis in the Third Reich (New York, 1952), c. 44–45.

1304

Из военного бюджета выделялись суммы для субсидирования Круппа и других фирм; и к 1931 году, если не раньше, отдельная бюджетная субсидия в размере 2 миллионов рейхсмарок якобы на «контрибуции» (Kriegslasten) была выплачена непосредственно различным военным фирмам. См.: Documents on British Policy, 2nd series, ii. 516.

1305

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 143–144.

1306

Подробнее об экспериментах в военной экономике в этот период см.: Godfrey Scheele, The Weimar Republic (London, 1946), c. 110–119.

1307

Осведомленность Штреземана о деятельности по перевооружению теперь не вызывает сомнений, и Ганс Гатцке (Hans Gatzke) описал его отношение к ней как изменяющееся от «пассивного приятия до активной помощи» (Stresemann and the Rearmament of Germany (Baltimore, 1954), c. 107; а также c. 7–9, 37, 51, 80–84. Cf. Henry L. Bretton, Stresemann and the Revision of Versailles (Stanford, 1953), c. 138 и далее).

1308

См. отчет Рабенау о встрече в здании Генерального штаба в декабре 1918 года, на которой Сект утверждал, что политическое будущее Германии зависит от того, будет ли она готова к союзу [bundnisfahig] (Rabenau, Seeckt, ii. 118). Э.Х. Kapp говорит в German-Soviet Relations between the Two World Wars (Baltimore, 1951), c. 11, что в данном контексте под словом «союз» могла подразумеваться только Россия.

1309

Радек был отправлен в Германию в 1918 году. Он участвовал в декабрьском спартаковском съезде и – после январских беспорядков – был арестован и помещен в тюрьму Моабит. С ним обращались как с привилегированным заключенным, а позже перевели в более комфортабельные условия. Его посетили десятки офицеров, промышленников и политиков, включая полковника Бауэра, Феликса Дойча, Вальтера Ратенау, генерала фон Рейбница и адмирала Хинтце, и, похоже, он изложил им свои взгляды на естественную близость Советского Союза и националистической Германии. См.: Ruth Fischer, Stalin and German Communism (Cambridge, Mass., 1948), c. 204–208.

1310

Энвер также посетил Радека, который позже утверждал, что турецкий лидер «был первым, кто объяснил немецким военным, что Советская Россия – это новая и растущая мировая держава, с которой они должны считаться, если действительно хотят бороться с Антантой» (Carr. German-Soviet Relations, с. 22. См. также: Rabenau, Seeckt, ii. 306–307).

1311

Позиция Секта по этому поводу ставит под сомнение показания, данные Н.Н. Крестинским на московских процессах 1938 года, о том, что в июле 1920 года Сект через Виктора Коппа добивался советско-германского сотрудничества против Антанты. См.: Fischer, Stalin and German Communism, c. 264, и E. Wollenberg, The Red Army (London, 1938), c. 236.

1312

Carr, German-Soviet Relations, c. 57.

1313

Это соглашение явилось результатом длительных переговоров между Аго фон Мальцаном, главой восточного отдела министерства иностранных дел, и Виктором Коппом, советским посланником, которому было поручено обсуждение вопросов, касающихся военнопленных. См.: Wipert von Billow, Deutschlands Weg nach Rapallo, c. 100, 147; Hilger, Incompatible Allies, c. 65–68.

1314

C.F. Melville, The Russian Face of Germany (London, 1932), c. 199.

1315

Hilger, Incompatible Allies, c. 194–196.

1316

German-Soviet Relations, c. 60.

1317

Там же. С. 59.

1318

Хильгер говорит, что Общество содействия промышленным предприятиям (G.E.F.U) к середине 1920-х годов «исчезло» и было заменено аналогичной организацией под названием «Хозяйственная контора» [Wirtschaftskontor (W.I.K.O.)] (Incompatible Allies, с. 194).

1319

Эту работу взяли на себя голландские дочерние компании Круппа. Завод отравляющих газов также никогда не был успешным, возможно, из-за некомпетентности русских или ошибок немецкой фирмы «Штольценберг» (Carr, German-Soviet Relations, с. 61). Завод «Юнкере» в Филях пришлось в 1925 году закрыть из-за недостаточного финансирования. См.: Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, с. 129. Подробнее о работе Общества содействия промышленным предприятиям см.: George W.F. Hallgarten, General Hans von Seeckt and Russia, 1920–1922 // Journal of Modern History, xxi (1949), 28–34.

1320

Hilger, Incompatible Allies, c. 196–197; Speidelin Vierteljahrshefte, i (1953‰ 20, 24–31, 43.

1321

Йозеф Вирт был проинформирован о переговорах на ранней стадии. См.: Carr, Soviet-German Relations, с. 59.

1322

См.: Rabenau, Seeckt, ii. 312.

1323

Письмо Брокдорфа-Ранцау от 15 июля 1922 года и ответный меморандум Секта канцлеру от 11 сентября воспроизведены в статье Julius Epstein in Der Monat (Nov. 1948) и перепечатаны в Schtiddekopf, Heer und Republik, c. 155–165.

1324

Hilger, Incompatible Allies, c. 92.

1325

В одну из минут меньшей осмотрительности Сект в 1925 году сказал: «Мы должны стать сильными, и, как только мы обретем силу, мы, естественно, вернем все, что потеряли» (Stresemann Papers, 272, конт. 3113, кадр 147890).

1326

Schtiddekopf, Heer und Republik, с. 165.

1327

В архиве Секта есть письмо Секту доктора Вальтера Симонса от 14 октября 1922 года, в котором бывший министр иностранных дел и член версальской делегации говорит, что слышал, что командование сухопутных войск выдвигает возражения против назначения Брокдорфа, и надеется, что Сект не находится под влиянием убеждения, что Брокдорф-Ранцау пожертвовал в Версале армейскими интересами, поскольку такое убеждение было бы необоснованным.

1328

Трудно понять, как Уиллер-Беннетт приходит к выводу, что Сект «выиграл по всему фронту» (Nemesis of Power, с. 139).

1329

Hilger, Incompatible Allies, c. 200. Это может объяснить, почему Гинденбург в то время, когда он стал президентом, считал, что у Германии был военный союз с Советским Союзом (Stresemann Papers, 272, конт. 3113, кадр 147822).

1330

См.: Stresemann, Vermachtnis, ii. 152, 166; d’Abernon, Ambassador of Peace, iii. 169. Госпожа фон Роон сказала Штреземану в июле 1925 года, что жена Секта открыто говорила, что «усилия по примирению с Францией бессмысленны и ее муж позаботится о том, чтобы из них ничего не вышло» (Stresemann Papers, 272, конт. 3113, кадр 147935).

1331

Уже в октябре 1922 года в статье, озаглавленной «Военное теневое правительство и вмешательство Секта в политику», «Форвертс» обвинила генерала в стремлении использовать методы Верховного командования военного времени. См.: Rabenau, Seeckt, ii. 319.

1332

Хороший краткий отчет о развитии ситуации в Баварии в 1923 году см.: Halperin, Germany Tried Democracy, с. 267–272.

1333

История путча в пивном зале теперь достаточно известна, и подробное описание было бы излишним. Недавний отчет см.: Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 164–176.

1334

В первую неделю октября в Саксонии было сформировано коалиционное правительство социал-демократов и коммунистов во главе с социал-демократом Цейгнером. Попытки коммунистов захватить контроль над полицией были заблокированы Цейгнером, но непрекращающиеся беспорядки и плохо спланированное восстание коммунистов в Саксонии дали берлинскому правительству повод ввести рейхсвер и свергнуть правительство. См.: Cuno Horkenbach, Das deutsche Reich von 1918 bis heute (Berlin, 1930), c. 177–178, 180 и далее; Fischer, Stalin and German Communism, c. 329 и далее.

1335

Такова была и позиция Гесслера. На заседаниях кабинета министров по ситуации в Баварии он призывал к компромиссу на том основании, что было ясно, что рейхсвер не будет сражаться с энтузиазмом (Stresemann Papers, 263, конт. 3009, кадры 146165 и далее).

1336

См.: Rabenau, Seeckt, ii. 347–348.

1337

Там же. С. 344. Фриц Тиссен [Fritz Thyssen], in I Paid Hitler (New York, 1941), c. 84, в общих чертах намекает, что миссия госпожи Сект в Мюнхен состояла в защите интересов ее мужа в случае, если националистическим группам удастся захватить всю власть в Германии.

1338

Rabenau, Seeckt, ii. 371.

1339

Seeckt Papers, Stuck 154: Seeckt to Kahr, 5 November 1923.

1340

Rabenau, Seeckt, ii. 346.

1341

Там же. С. 346, 370–371; Reginald H. Phelps, Aus den Seeckt-Dokumenten: II. Seeckt und die Innenpolitik // Deutsche Rundschau (Oct. 1952), c. 1013.

1342

Эта палата, идея которой, возможно, была заимствована у итальянских фашистов, должна была представлять ремесла и профессии.

1343

Rabenau, Seeckt, ii. 359–362. В течение 1923 года между Сектам и Генрихом Классом из Пангерманской лиги также состоялись любопытные разговоры, которые в конце концов оставили у Класса ощущение, что Сект хотел стать диктатором Германии, но желал, чтобы кто-то другой взял на себя риск, связанный с попыткой свергнуть правительство. См.: Knick, Geschichte des Alldeutschen Verbandes, c. 139–148.

1344

Этот рассказ, который заметно отличается от того, что дал Рабенау (Seeckt, ii. 367–368), основан на GeBler, Reichswehrpolitik, с. 299. Интересно отметить, что Сект сообщил комиссару Кару, что он сказал Штреземану, что рейхсвер ему не доверяет (Seeckt Papers, Stuck 154: Seeckt to Kahr, 5 November 1923). 6 ноября на собрании депутатов Немецкой народной партии слухи о заявлении Секта Штреземану привели к тому, что некоторые депутаты призвали канцлера уйти в отставку. Штреземан, которому позвонили по телефону, опроверг правдивость этой истории (Stresemann, Ver-machtnis, i. 198–199).

1345

Rabenau, Seeckt, ii. 384.

1346

Британский посол опасался, что это приведет как минимум к завуалированной военной диктатуре (D’Abernon, Ambassador of Peace, ii. 27a и далее).

1347

Die Weltbuhne, xx. Jg. (1927), i. 160.

1348

Rabenau, Seeckt, ii. 412.

1349

Штреземан записал в дневнике: «По-видимому, несколько недоволен генерал фон Сект, до сих пор занимавший уникальное положение по отношению к правительству и, естественно, занимавший совершенно иное положение по отношению к гражданскому рейхспрезиденту, хотя последний формально был верховным главнокомандующим рейхсвера, нежели он будет занимать теперь, когда такой солдат, как Гинденбург, вступит на этот пост со всей тяжестью своего авторитета» (Stresemann Papers, 272, конт. 3113, кадр 147816).

1350

Die Weltbuhne, 22. Jg. (1926), i. 34.

1351

Там же. С. 588.

1352

Много новых подробностей о предыстории этого дела можно найти в Reginald Н. Phelps, Aus den Seeckt-Dokumenten: I. Die Verabschiedung Seeckts 1926 // Deutsche Rundschau (Sept. 1952); и в Gordon, Reichswehr and Republic, c. 261 и далее.

1353

Подполковник Вернер фон Фрич, которого впоследствии столь же драматически уволили с поста начальника армейского командования, убеждал Секта игнорировать просьбу Гесслера, а адъютант Секта Кёстринг сказал ему: «Один намек от вас, и мы все сделаем все, что вы прикажете» (Phelps in Deutsche Rundschau (Sept. 1952), c. 886, 888. См. также: Graf Kielmansegg, Der Fritsch-Process, 1938 (Hamburg, 1949), pp. 84, 119).

1354

Benoist-Mechin, Armee allemande, ii. 329. См. также: Wheeler-Bennett, Wooden Titan, c. 298. Отношения между Сектом и Шлейхером быстро ухудшились после краха президентских надежд Секта. Сект, казалось, обвинял в этом Шлейхера и впредь выступал против его идей и, по словам некоторых свидетелей, блокировал его продвижение по службе. Теория о том, что Шлейхер использовал свое влияние для поощрения увольнения Секта в 1926 году, подкрепляется его замечанием одному из адъютантов Секта в 1927 году: «…когда со мной обращаются так, как Сект, я оскаливаю зубы и защищаю свою шкуру» (Phelps in Deutsche Rundschau (Sept. 1952), c. 889–890).

1355

В 1926 году Штреземан явно становился все более подозрительным к Секту и армии в целом. В январе он узнал, что армия прослушивает его телефонные разговоры. В феврале и снова в июне его беспокоили новые слухи о правых путчах, в которых предположительно были замешаны армейские элементы. Stresemann Papers, 279, конт. 3100, кадры 149451, 149466 и далее; конт. 3145, кадры 161753—161754. Тем не менее Штреземан неоднократно заявлял, что «во всем деле об отставке господина фон Секта со стороны министерства иностранных дел или министра иностранных дел не было оказано никакого влияния» (Там же, 45, конт. 3147, кадры 162735, 162737, 162746; 278а, конт. 3100, кадры 149367-149368).

1356

Когда 22 октября ему сказали, что Гинденбург очень расстроен его отставкой, Сект сказал: «Да, что в этом толку сейчас? Если бы он тогда сказал „нет“, мы бы сейчас оба стояли там, и никто бы нам ничего не сделал!» Сект также подозревал, что генералы Иоахим фон Штюльпнагель и фон дем Буше были частью заговора Фронды против него (Phelps in Deutsche Rundschau (Sept. 1952), c. 888–889). Более поздние личные размышления о своей отставке см.: Rabenau, Seeckt, ii. 551–552, 558 и далее, 564–565.

1357

Штреземан ответил: «Господин фон Сект не из тех, кто страдает иллюзиями, но полностью осознает положение, в котором находится Германия, а вопросы, выдвигаемые с вашей стороны, имеют второстепенное значение…» (Stresemann Papers, 43, конт. 3146, кадры 162515 и далее).

1358

Rabenau, Seeckt, ii. 573–574.

1359

Reichstag, Stenographische Berichte, cccxci (1926–1927), 8577– 85783. В частных беседах с Гесслером и Штреземаном в октябре лидеры социалистов требовали разорвать связи армии с вооруженными бандами, и в ходе аналогичных переговоров в декабре они потребовали объяснений по поводу поставок российского оружия. Гесслер сказал, что министерство иностранных дел ничего о них не знало. Штреземан это отрицал, признавая, что он заплатил 30 миллионов рейхсмарок Советскому Союзу в 1923 году за поставки, сделанные до его канцлерства, но утверждая, что тогда он и Эберт решили, что поток должен быть прекращен, и министерство иностранных дел с тех пор не имело к поставкам оружия никакого отношения. Очевидно не удовлетворенные этими объяснениями, социалисты решили обратиться с этим вопросом в рейхстаг (Stresemann Papers, 45, конт. 3147, кадры 162845 и далее. 48, конт. 3167, кадры 163462 и далее).

1360

Rabenau, Seeckt, ii. 497. Частые ссылки на предложение Лёбе делались в ходе дебатов 16 декабря. См.: Reichstag, Stenographische Berichte, cccxci (1926–1927), 8588, 8602 и далее, 8609.

1361

Die Weltbilhne, 22. Jg. (1926), ii. 943 и далее.

1362

Hilger, Incompatible Allies, c. 203. См. также: Gatzke, Stresemann, c. 85–88.

1363

Reichstag, Stenographische Berichte, cccxciv (1927–1928), 12255-12256.

1364

Там же, cccxcv (1928), 13382.

1365

Депутат-социалист, слушая, как один из защитников армии произносит длинную речь о верности армии, в которой он ни разу не упомянул о республиканской форме правления, воскликнул: «Слово „республиканский“, должно быть, ужасно трудно произнести!» (Reichstag, Stenographische Berichte, cccxcv (1928), 13414).

1366

Meinecke, Deutsche Katastrophe, c. 76.

1367

Следующий отчет о пребывании Грёнера на посту министра рейхсвера в основном следует статье автора, Reichswehr and National Socialism: The Policy of Wilhelm Groener, 1928–1932 // Political Science Quarterly, Ixiii (1948), 194–229. Внесены некоторые текстовые изменения и дополнения, расширены ссылки на документы.

1368

Н. Brauweiler, Generate in der deutschen Republik (Berlin, 1932), c. 29. См. также: Scheele, Weimar Republic, c. 203, 315.

1369

Распространение полномочий президента на армию было предсказано общевойсковым приказом Гинденбурга от 28 января 1926 года, озаглавленным «Командные полномочия в Имперской армии» (Befehlsbefugnisse im Reichsheer). См.: Frhr. Marschall von Bieberstein, Verfassungsrechtliche Reichsgesetze (2nd ed., Mannheim, 1929), c. 736 и далее.

1370

См., например, заметку о дебатах 20–21 января в Horkenbach, Das deutsche Reich von 1918 bis heute, c. 248.

1371

Horkenbach, Deutsche Reich, c. 251, 262.

1372

Кабинет Мюллера был попыткой возродить так называемую Большую коалицию 1923 года. Грёнер был, пожалуй, единственным министром рейхсвера, приемлемым для всех партнеров по этой комбинации. О формировании кабинета Мюллера см.: Horkenbach, Deutsche Reich, с. 255–256.

1373

Horkenbach, Deutsche Reich, c. 251, 262.

1374

По утверждению Уиллер-Беннетта, назначение Грёнера наиболее энергично продвигал Курт фон Шлейхер, который опросил генералов и с помощью сына Гинденбурга переборол первоначальные возражения президента (Wooden Titan, с. 300–301; Nemesis of Power, с. 195–197).

1375

До апреля 1932 года Грёнер в целом отзывался о Хаммерштейне с энтузиазмом, хотя часто добавлял, что командующий сухопутных войск неизлечимо ленив. Другие суждения см.: Ulrich von Hassell, Vom anderen Deutschland (2nd ed., Zurich, 1946), c. 314; Bruening in Deutsche Rundschau (July 1947); и Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 199 and passim.

1376

Шееле (Scheele) (Weimar Republic, c. 97–98) рассматривает ведомство министра как первую попытку в Германии создать межведомственный руководящий орган и считает, что оно было предшественником гитлеровского верховного главнокомандования вооруженных сил.

1377

Выражение принадлежит Грёнеру (Groener Correspondence: То General von Gleich, 4 January 1930).

1378

Относительно взгляда Грёнера на это партнерство см.: Groener Correspondence: Walter Oehme to Groener, 12 January 1933, и прилагаемую анкету, которую Грёнер заполнил для Эме.

1379

Horkenbach, Deutsche Reich, с. 255–258, 260, 262, 273, 278; Friedrich Stampfer, Die vierzehn Jahre der ersten deutschen Republik (Karlsbad, 1936), c. 480–482; Otto Braun, Von Weimar zu Hitler (New York, 1940), c. 250–253; Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 189–194. «Тяжелый крейсер А» («Дойчланд», позже «Лютцов») был спущен на воду в Киле 19 мая 1931 года.

1380

Архив Грёнера: Reichswehrministerium, ErlaB, 22. Januar 1930. Перепечатано в Groener-Geyer, General Groener, c. 266–268.

1381

Documents on British Policy, 2nd series, i. 478.

1382

Cm.: Schüddekopf, Heer und Republik, c. 281–287; Krausnick in Vollmacht des Gewissens, c. 186 и далее.

1383

Более полное рассмотрение дела см.: Reginald Н. Phelps, Aus den Groener-Dokumenten: V. Der Fall Scheringer-Ludin-Wendt, Deutsche Rundschau (Nov. 1950), c. 915–922.

1384

Об отношении Секта см.: Rabenau, Seeckt, ii. 657, 663. В этот период Грёнер стал все более критически относиться к Секту и сказал, что ожидает, что тот в любой момент будет замечен «идущим рука об руку с господином Геббельсом». Groener Correspondence: То General von Gleich, 28 December 1930. О беспокойстве Шлейхера по поводу нападок правых см.: Neue Dokumente zur Geschichte der Reichswehr, 1930–1933 // Vierteljahrshefte fur Zeitge-schichte, ii (1954), 401–403.

1385

Groener Correspondence: To General v. d. Goltz, 6 October 1930. См. также: Groener to Kammerherr von Oldenburg-Januschau, 21 October 1930; и Documents on British Policy, 2nd series, ii. 515–520.

1386

Говоря об отношении Секта к политическим вопросам, Грёнер сказал: «Он задавал своим подчиненным загадки относительно своих собственных убеждений, и многие из них, должно быть, пришли к выводу, что несколько праворадикальная точка зрения лучше всего рассчитана на то, чтобы завоевать благосклонность верховного главнокомандующего, несмотря на все суровые приказы, которые он действительно отдавал, но которые никто не принимал всерьез». Он также добавил, что дела не улучшились и при Хейе, «потому что добрый дядюшка не был парнем, позволявшим лейтенантам вить из него веревки» (Groener Correspondence: То Gleich, 26 April 1931).

1387

Архив Грёнера: Reichswehrministerium, ErlaB (Geheim), 6. Oktober 1930 (Nr. 486. 30 g. Wla).

1388

Groener Correspondence: To Gleich, 4 January 1930. В январе Грёнер подумывал о правительстве, в которое могли бы войти такие люди, как повстанцы-националисты Тревиранус и Линдейнер, Молденгауэр и Курциус из Народной партии, Брюнинг и даже нынешний канцлер Мюллер, если бы он мог выйти из своей партии. «Недавно я посоветовал М., – писал он Гляйху, – что ему следует проститься со своей партией [сказать «вале»], чтобы подняться до положения настоящего государственного деятеля». О том, что Шлейхер вел переговоры о формировании нового кабинета, свидетельствует заметка Грёнера о том, что во время рождественских каникул «мой кардинал в политике… проделал отличную работу за кулисами и подготовил почву для будущего развития».

1389

В этой связи Грёнер и Шлейхер решительно поддерживали политику Тревирануса, направленную на то, чтобы сломить власть «скандального политикана Гугендабеля» и сделать националистов договороспособными (Groener Correspondence: То Gleich, 4 January, 21 July 1930).

1390

Groener Correspondence: To Gleich, 28 December 1930.

1391

Groener Correspondence: To Gleich, 26 April 1931.

1392

Bruening in Deutsche Rundschau (July 1947).

1393

Meinecke, Deutsche Katastrophe, c. 68–69.

1394

Groener Correspondence: To Gleich, 26 January 1932.

1395

Попытки привлечь на свою сторону националистов с треском провалились. После сентября 1930 года правительство Брюнинга могло получить большинство в рейхстаге лишь до тех пор, пока его поддерживали социал-демократы. См. данные о выборах в Horkenbach, Deutsche Reich, с. 319.

1396

Reichstag, Stenographische Berichte, cmxlvi (1931–1932), 2547 и далее. Майор Эрнст Рём фактически вступил в Немецкую рабочую партию еще до Гитлера. Он принимал активное участие в формировании партийного «гимнастического и спортивного подразделения», которое было основано в 1921 году и позже сменило название на «штурмовые отряды» (Sturm Abteilung) (SA). Рём всегда был больше, чем Гитлер, заинтересован в развитии СА как военной силы, и трения по этому поводу привели к разрыву между ними в 1924–1925 годах, в результате чего Рём подал в отставку со своего партийного поста. См.: Alan Bullock, Hitler: A Study in Tyranny (New York, 1953), c. 56, 65–66, 112–113, 115–116. Между 1925 и 1930 годами СА возглавлял бывший командир фрайкора гауптман (капитан) А.Д. Франц Феликс Пфеффер фон Заломон, который делал упор на политические и пропагандистские задачи СА в ущерб военной подготовке. Трения между политической организацией партии (РО) и Пфеффером привели к отставке последнего в 1930 году. Затем Гитлер впервые принял на себя командование СА, предложив Рёму пост начальника штаба. Рём согласился и вернулся к своим прежним идеям. Начиная с января 1931 года он полностью реорганизовал штурмовиков, увеличил их численность с 250 000 до 400 000 человек и ввел расширенную программу военной подготовки. См.: Walter Gorlitz and Herbert A. Quint, Adolf Hitler: eine Biographic (Stuttgart, 1952), c. 261–265, 289–290, 310–311.

1397

В октябре 1929 года прусское правительство издало указ о роспуске «Штальхельм» из-за его деятельности в Рейнской области. Гинденбург вмешался лично и вступил в продолжительный и ожесточенный спор с прусскими властями. См.: Braun, Von Weimar zu Hitler, с. 299 и далее; Horkenbach, Deutsche Reich, с. 289. Грёнер однажды написал: «Старик, хозяин горы… защитник „Стального шлема“» Groener Correspondence: То Gleich, 1 November 1931).

1398

Groener Correspondence: To Gleich, 21 September 1931.

1399

После выборов 1930 года британский военный атташе сообщил, что на офицеров рейхсвера произвел впечатление рост национал-социализма. «Это молодежное движение, – сказали они. – Это невозможно остановить» (Documents on British Foreign Policy, 2nd series, i. 512 n).

1400

Meinecke, Deutsche Katastrophe, c. 70–71.

1401

См. показания Бломберга и Бласковица во время Нюрнбергского процесса: Nazi Conspiracy and Aggression (Washington, 1947), vi. 414, 417.

1402

Groener Correspondence: To Gleich, 21 September 1931. Несколько позже Грёнер писал: «Постоянно циркулируют глупейшие слухи, будто мы можем вытащить самолет, словно фокусник из цилиндра, и даже инструкторы в артиллерийских школах таинственно шепчутся, что Россия битком набита немецкими танками и прочей техникой. Святая простота у нас неискоренима» (То Gleich, 1 November 1931).

1403

Meinecke, Deutsche Katastrophe, c. 72–73.

1404

Интервью в Augsburger Postzeitung, 20 October 1932.

1405

Там же Майнеке, который был близок к Грёнеру, говорит, что тот какое-то время подумывал о том, чтобы передать этот «Оборонно-спортивный союз» под контроль «Стального шлема» (Deutsche Katastrophe, с. 100. Cf.,Neue Dokumente‘ Vierteljahrshefte, ii (1954), 416).

1406

Groener Correspondence: To Gleich, 1 November 1931.

1407

Там же, 20 September 1931.

1408

См., например: Documents on British Policy, 2nd series, i. 556–557, 583 и далее.

1409

Groener Correspondence: To Gleich, 20 September 1931. Об масштабной поездке Брюнинга по столицам см. также: Andre Franfois-Poncet, Souvenirs d’une Ambassade a Berlin (Paris, 1946), c. 20 и далее.

1410

Groener Correspondence: To Gleich, 1 November 1931.

1411

Когда Грёнер принял на себя функции имперского министра внутренних дел, в «Фёлькишер беобахтер» говорилось о замаскированной «военной диктатуре». Новая схема вызвала определенную критику и в рейхсвере, и после падения Грёнера Хаммерштейн назвал объединение должностей ошибкой (Neue Dokumente, Viertel-jahrshefte, ii (1954), 424).

1412

Groener Correspondence: To Gleich, 1 November 1931.

1413

Groener Correspondence: To Zweigert, 18 November 1931.

1414

Архив Грёнера: Vortrag, Konferenz der Nachrichtenstellen der Lander in dem Reichsinnenministerium, 14. Dezember 1931.

1415

Еще в марте 1932 года Шлейхер описывал нацистов как необходимый противовес социалистам и писал, что, если бы нацистов не было, «их следовало бы придумать». Groener Correspondence: Schleicher to Groener, 25 March 1932. Письмо печатается полностью в Gordon A. Craig, Quellen zur neuesten Geschichte: II. Briefe Schleichers an Groener // Die Welt als Geschichte, xi (1951), Heft 2, c. 130.

1416

Groener Correspondence: To Gleich, Christfest, 1931.

1417

«Он избегает сухих разговоров и сразу же уносится фантазией сквозь все века истории. Говорит как бы в трансе с потерянным взглядом, потом начинаются кувырки слов, фраз и образов, без запятых и точек, пока не замолкает в полном изнеможении» («То Gleich, 24 January 1932»).

1418

Архив Грёнера: Auszug aus Fuhrerbesprechung im Reichswehrministerium, 11. Januar 1932. См. также более поздние комментарии Грёнера о Гитлере британскому послу «Documents on British Policy, 2nd series, iii. 114».

1419

О январских беседах см.: J. Goebbels, My Part in Germany’s Fight (London, 1935), c. 15 и далее; Wheeler-Bennett, Wooden Titan, c. 352 и далее; R.T. Clark, The Fall of the German Republic (London, 1935), c. 343 и далее.

1420

Groener Correspondence: To Gleich, 24 January 1932.

1421

Там же, 26 January 1932.

1422

Архив Грёнера: Auszug aus Fuhrerbesprechung im Reichswehrministerium 11. Januar 1932. Также Schüddekopf, Heer und Republik, c. 330 и далее.

1423

Augsburger Postzeitung, 20 October 1932. См. также ссору между Грёнером и Герингом в рейхстаге 10 мая (Reichstag, Stenographische Berichte, cmxlvi (1931–1932), 2543 и далее). Грёнер заявил, что он предупреждал Геринга, что «нет вооруженных сил, нет партийной армии, нет ни одной организации подобного рода, которая не находится в руках государства».

1424

Groener Correspondence: То Gleich, 2 April 1932.

1425

Там же.

1426

Braun, Von Weimar zu Hitler, c. 381; Konrad Heiden, Der Fuehrer (New York, 1944), c. 447; Fran£ois-Poncet, Souvenirs, c. 39–40.

1427

Groener Correspondence: To Gleich, 6 April 1932.

1428

Groener Correspondence: To Bruening (Draft), 10 April 1932. Also Groener-Geyer, General Groener, c. 294 и далее.

1429

Augsburger Postzeitung, 20 October 1932.

1430

Groener Correspondence: To Bruening (Draft), 10 April 1932.

1431

Groener Papers: Chronologische Darstellung der Vorkommnisse, die zu meinem Rucktritt als Reichswehr– und Reichsinnenminister gefuhrt haben, October 1932.

1432

Groener Papers: Memorandum vom Staatssekretar der Reichs-kanzlei, 30. Mai 1932. Correspondence: To Gleich, 18 June.

1433

Groener Papers: Chronologische Darstellung.

1434

Там же; Correspondence: To Bruening (Draft), 10 April 1932.

1435

Groener Papers: Memorandum vom Staatssekretar der Reichs-kanzlei, 30. Mai 1932. См. также: Reginald H. Phelps, Aus den Groener-Dokumenten: VII. Das S.A.-Verbot und der Sturz des Kabinetts Bruning, Deutsche Rundschau (Jan. 1951), c. 24–25. Позже Брюнинг писал в «Дойче рундшау» (июль 1947 года), что в частном порядке считает роспуск преждевременным. Однако в апреле 1932 года он, похоже, без колебаний поддержал Грёнера.

1436

Groener Papers: Chronologische Darstellung.

1437

Groener Correspondence: To Gleich, 25 April 1932.

1438

Там же.

1439

Groener Papers: Chronologische Darstellung.

1440

Groener Correspondence: Crown Prince to Groener, 14 April. Кронпринц выразил тревогу по поводу того, что Грёнер пожелал уничтожить «замечательный человеческий материал, который собран воедино в СА и СС и проходит там ценную подготовку».

1441

Groener Correspondence: То Gleich, 22 May. Raeder, Mein Leben, i. 270–271.

1442

Groener Papers: Chronologische Darstellung.

1443

Groener Correspondence: To Gleich, 25 April 1932.

1444

Groener Papers: Chronologische Darstellung.

1445

Groener Correspondence: To Gleich, 21 December 1932.

1446

Braun, Von Weimar zu Hitler, c. 384.

1447

Groener Papers: Chronologische Darstellung; Correspondence: To Richard Bahr, 22 May; To Gleich, 22 May 1932.

1448

Groener Correspondence: To Gleich, 22 May 1932.

1449

Reichstag, Stenographische Berichte, cmxlvi (1931–1932), 2546 и далее.

1450

Georg Decker in Die Gesellschaft (June 1932), c. 465–466.

1451

Groener Correspondence: To Gleich, 18 June 1932. Raeder, Mein Leben, i. 271.

1452

Groener Correspondence: To the editor of the Miinchener Neueste Nachrichten, 5 August 1932.

1453

Groener Correspondence: To Gleich, 22 May 1932.

1454

Groener Correspondence: To Schleicher, 29 November 1932. Тем не менее примирение произошло во второй половине 1932 года. См.: Craig in Die Welt als Geschichte, xi (1951), 132–133.

1455

Грёнер думал, что он, возможно, стремится к реставрации монархии, поскольку поддерживал близкие отношения с наследным принцем (Groener Correspondence: То Gleich, 18 June 1932.

Другие взгляды на его цели см.: Zum Sturz Burnings: Dokumentation, Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte, i (1953), 267–275, и Documents on British Policy, 2nd series, iii. 169).

1456

To, что Шлейхер был не единственным, кто так считал, показано в отчете британского посольства в конце мая. О запрете СА в нем говорилось: «Сельские гарнизоны жаловались, что был нанесен серьезный и односторонний удар тем классам, которые были готовы добровольно идти на защиту страны, а дальнейшее существование „Рейхсбаннер“ рассматривалось как признак того, что правительство Брюнинга сделало выбор в пользу левых партий и пацифистской политики в целом» (Documents on British Policy, 2nd series, iii. 140 и далее).

1457

См.: Zur Politik Schleichers, Vierteljahrshefte, vi (1958), 88 и далее, 115; Krausnick Vollmacht des Gewissens, c. 194 и далее; Braun, Von Weimar zu Hitler, c. 327.

1458

Cm.: Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 245.

1459

В письме Гляйху от 22 мая 1932 г. Грёнер писал: «Шлейхер полагается на свою ловкость, чтобы водить нацистов за нос… но, возможно, [они] даже искуснее его в хитрости и искажении фактов». 18 июня он добавил тому же корреспонденту перифразу из «Фауста»: «Он думал, что ведет он, но вели его». См. также суждение корреспондента Майнеке Шлейхер в Deutsche Katastrophe, с. 75.

1460

Хаммерштейн был командующий сухопутными войсками, Адам – глава войскового управления; Отт – начальник отдела вооруженных сил, а Бредов – преемник Шлейхера на посту главы министерства обороны после того, как Шлейхер стал министром.

1461

Franz von Papen, Memoirs, translated by Brian Connell (London, 1952), c. 151. Папен – крайне ненадежный свидетель событий того периода, но в этом его утверждении причин сомневаться нет. О роли Шлейхера в формировании этого кабинета см. также: Lutz Graf Schwerin von Krosigk, Es geschah in Deutschland (3rd ed., Tubingen, 1952), c. 117.

1462

Узнав о назначении Папена, Сект написал: «У нас есть Папен… Симпатичный парень. Был начальником штаба при мне в Турции. Его деятельность в Америке во время войны несколько неудобна» (Seeckt Papers: То his wife, 31 May 1932).

1463

Hans Schlange-Schoningen, Am Tage danach (Hamburg, 1947), c. 77.

1464

Cm.: Goebbels, Germany’s Fight, c. 83–84, 88, 99—102.

1465

Это произошло 18 июля. По словам Карла Северинга, после отмены запрета СА в ходе политических демонстраций было убито 88 человек и 1125 ранено (Carl Severing, Mein Lebensweg, ii. 346).

1466

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 252.

1467

Там же. С. 253. Papen, Memoirs, c. 189.

1468

Браун не присутствовал на встрече из-за болезни, но Северинг и двое его коллег встретились с Папеном и Шлейхером. См. рассказ Северинга в Mein Lebensweg, ii. 348–351.

1469

Там же. С. 354–357. См. также: Braun, Von Weimar zu Hitler, с. 405–406; и Albert Grzescinski, Inside Germany (New York, 1939), c. 155, 158–159, 161. Гжещинский был полицей-президентом Берлина с ноября 1930 года и теперь был свергнут.

1470

Социал-демократы получили 133 места, потеряв 10; Центр и Баварская народная партия получили вместе 97 мест. Коммунисты увеличили свое представительство с 77 до 89 человек.

1471

См. собственный отчет Папена об этом известном инциденте в Memoirs, с. 207–209, где он обвиняет нацистов в отказе от «элементарных правил демократической процедуры».

1472

Goebbels, Germany’s Fight, с. 170.

1473

От этой встрече см.: inter alia, Papen, Memoirs, с. 220–222; MeiBner, Staatssekretar, c. 245–246; а о докладе Отта, G. Castellan, Von Schleicher, von Papen et I’avenement de Hitler, Cahiers d’histoire de la guerre (Jan. 1949).

1474

Papen, Memoirs, c. 222.

1475

Nemesis of Power, c. 265.

1476

Доказательства того, что Отт, по крайней мере, верил в то, что сообщил, см.: Neue Dokumente, Vierteljahrshcfte, ii (1954), 427. Грёнер, по-видимому, на основании того, что он слышал о встрече 2 декабря, резко критиковал Хаммерштейна и задавался вопросом, не должен ли он был назначить Бломберга на должность командующего сухопутных войск в 1930 году (Groener Correspondence: То Gleich, 21 December 1932).

1477

Papen, Memoirs, c. 223.

1478

Goebbels, Germany’s Fight, c. 213. Намек, вероятно, относится к книге Курта Каро и Вальтера Эме «Schleichers Aufstieg», которая была опубликована в январе 1933 года, хотя, возможно, это была книга Рудольфа Фишера «Schleicher, Mythos und Wirklichkeit», которая была опубликована примерно в то же время.

1479

Отто Браун предупредил Шлейхера, что никакая заметная часть нацистской партии не пойдет за Штрассером (Braun, Von Weimar zu Hitler, с. 432).

1480

Об этом кризисе в нацистской партии см.: Bullock, Hitler, с. 215–217, и Gorlitz and Quint, Hitler, с. 355–358; Bracher, Auflosung, c. 681 и далее; MeiBner and Wilde, Machtergreifung, c. 137 и далее.

1481

О переговорах Шлейхера с социалистами и профсоюзами см.: Braun, Von Weimar zu Hitler, с. 437, and Noske, Aufstieg und Niedergang, c. 310–311.

1482

X.B. Блад-Райан в своей книге Franz von Papen: His Life and Times (London, 1940), c. 180, говорит, что Папен засыпал офицеров рейхсвера, семьи которых имели поместья, циркулярными письмами, протестующими против аграрной политики Шлейхера. Это кажется маловероятным, и в любом случае это было бы ненужным.

1483

Papen, Memoirs, с. 236.

1484

Bracher, Auflosung, с. 687. См.: Bullock, Hitler, с. 220–222, и отказ Папена от какой-либо ответственности за организацию этого союза в Memoirs, с. 227–232.

1485

Hammerstein in Frankfurter Hefte, xi (1956), 165, Neue Dokumente, Vierteljahrshefte, ii (1954), 431.

1486

Gorlitz and Quint, Hitler, c. 362; Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 280.

1487

В марте 1933 года в интервью одному английскому журналисту Шлейхер представил, казалось бы, преувеличенную версию этой сцены, в которой, среди прочего, он сказал, что Гинденбург обвинил его в том, что он «навел беспорядок в рейхсвере» (Schleicher’s Political Dream, New Statesman and Nation, 7 July 1934).

1488

После непродолжительного ухода с конференции немецкая делегация вернулась в декабре 1932 года.

1489

См., например: Gorlitz and Quint, Hitler, с. 364 и Hermann Foertsch, Schuld und Verhangnis: Die Fritschkrise im Fruhjahr 1938 (Stuttgart, 1951), c. 28–29.

1490

Hammerstein in Frankfurter Hefte, xi (1956), c. 165 и далее; Хаммерштейна, возможно, также послали, чтобы получить некоторые гарантии включения Шлейхера в кабинет Гитлера. См.: Gerhard Ritter, Carl Goerdeler und die deutsche Widerstandsbewegung (Stuttgart, 1954), c. 130.

1491

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 283–284; Hammerstein in Frankfurter Hefte, xi (1956), 169.

1492

В 1935 году Хаммерштейн писал, что никаких военных приготовлений к какому-либо путчу со стороны потсдамского гарнизона не проводилось. Он добавил: «Но я был бы готов очень энергично ходатайствовать перед президентом рейха, если бы он назначил 7-процентное, а не национал-социалистическое правительство. Шлейхер хотел того же». Hammerstein in Frankfurter Hefte, xi (1956), 169. Во время Нюрнбергского процесса Герман Геринг заявил, что Шлейхер предложил Гитлеру использовать военную силу, чтобы заблокировать Папена, в обмен на пост министра обороны в кабинете Гитлера. Скорее это сказал Альвенслебен, чем Шлейхер. См.: Ritter, Goerdeler, с. 468; и, что касается других аспектов этого сложного вопроса, Schüddekopf, Heer und Republik, с. 356–357.

1493

Речь от 23 сентября 1933 года, цитируется в Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 285.

1494

Можно привести множество примеров этой веры, которая еще больше укрепилась в результате событий июня 1934 года. Например, корреспондент «Нью-Стейтсмен» 21 июля 1934 года предсказывал, что рейхсвер будет по-прежнему оставаться «хозяином положения», даже если сохранит «фасад Гитлера-Геринга».

1495

Ignaz Pollmuller, Die Rolle der Reichswehr von 1918 bis 1933, Frankfurter Hefte, i. Jg., Heft 9 (Dec. 1946), c. 838.

1496

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 291.

1497

В декабре 1933 года Шлейхер отправил из Потсдама записку Вильгельму Грёнеру со словами: «Сердечный рождественский привет из старого солдатского города, чье название в течение прошлого года многажды поминалось всуе, хотя никаких следов его духа не обнаружено». См.: Craig in Die Welt als Geschichte, xi (1951), 133.

1498

Riidt von Gollenberg, Mackensen, c. 149. Иностранные наблюдатели также были введены в заблуждение этой церемонией, и Г.К. Честертон написал о ней статью под названием «Возвращение пруссачества». См.: S.D. Stirk, The Prussian Spirit (London, 1941), c. 20.

1499

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 300.

1500

Erich Kordt, Wahn und Wirklichkeit (Stuttgart, 1947), c. 63.

1501

Cm.: Craig, The German Foreign Office from Neurath to Ribbentrop, in The Diplomats, c. 414.

1502

Gorlitz, General Staff, c. 247. Первый танковый батальон был сформирован в Ордруфе в 1934 году. Liddell Hart, Other Side of the Hill, c. 121.

1503

На самом деле от него никогда не отказывались, и во время переговоров по нацистско-советскому пакту в 1939 году посол Германии сообщил русским, что его правительство считает его действительным инструментом. См.: Nazi-Soviet Relations, 1939–1941: Documents from the Archives of the German Foreign Office, edited by R. J. Sontag and J.S. Beddie (Washington, D.C., 1948), c. 29–30.

1504

Friedrich HoBbach, Zwischen Wehrmacht und Hitler, 1934–1938 (Wolfenbiittel und Hannover, 1949), c. 37–38.

1505

Гинденбург также мало симпатизировал Надольному. См.: Picker, Hitlers Tischgesprache, с. 432. О кампании Надольного и его последующем уходе в отставку см.: Rudolf Rahn, Ruheloses Leben (Dusseldorf, 1950), c. 83–84.

1506

О Рейхенау см.: Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 298 and Foertsch, Schuld und Verhangnis, c. 31–32.

1507

Gorlitz, General Staff, c. 282.

1508

Papen, Memoirs, c. 288, and his testimony at Nuremberg in Nazi Conspiracy and Aggression, Supplement A, c. 484. См. также: Walter Gorlitz, Hindenburg: Ein Lebensbild (Bonn, 1953), c. 417.

1509

В 1926 году Фрич посоветовал Секту не подчиняться приказу об увольнении, при необходимости силой.

1510

Gorlitz and Quint, Hitler, с. 423.

1511

Hermann Rauschning, Hitler Speaks (London, 1939), c. 154–155.

1512

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 309.

1513

Hermann Rauschning, The Revolution of Nihilism (New York, 1939), c. 123.

1514

Krausnick in Vollmacht des Gewissens, c. 222; G. Castellan, Le rearmement clandestin du Reich 1930–1935 (Paris, 1954), c. 432 и далее.

1515

Этот документ был подписан Бломбергом и Гинденбургом. См.: Militarwochenblatt, 118. Jg. (11 June 1934). Редакция писала, что это заявление ознаменовало «конец эпохи, когда вермахт стоял в стороне от жизни народа и страны как „государственные вооруженные силы“, эпохи, когда народные принципы жизни не были его принципами и когда его идеалы не были и не могли разделяться всеми».

1516

См.: Foertsch, Schuld und Verhangnis, с. 49–54; Manstein, Soldatenleben, c. 187–189.

1517

Hermann Mau, Die zweite Revolution – Der 30. Juni 1934 // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte, i (1953), 133.

1518

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 320.

1519

Армейские подразделения оказали некоторую техническую помощь полиции и С С, а в Баварии занимали некоторые ключевые позиции. См.: Mau in Vierteljahrshefte, i (1953), 133 и Castellan, Le re’armement clandestin, c. 441.

1520

Papen, Memoirs, c. 318–319. См. также его выступление в Нюрнберге в Nazi Conspiracy and Aggression, Supplement A, c. 443–444.

1521

Уиллер-Беннет действительно предполагает, что армия следила за тем, чтобы никакие просьбы о вмешательстве не доходили до президента, и что именно по этой причине фельдмаршал фон Макензен, который хотел, чтобы армия вмешалась, не мог связаться с Гинденбургом (Nemesis of Power, с. 328–329).

1522

Штурмовые отряды не были полностью устранены, хотя в Берлине говорили, что это произошло только потому, что они упоминаются в песне Хорста Весселя. Однако они перестали быть военной силой.

1523

Цитируется в Deutsche Allgemeine Zeilung, 7 August 1934.

1524

Гитлер изложил заговор, который, как предполагалось, замыслили Рём и Шлейхер при поддержке «иностранной державы», в своей речи 13 июля в рейхстаге. См.: Norman Н. Baynes, The Speeches of Adolf Hitler, 1922–1939 (London, 1942), i, especially 311 и далее. Насколько мало он сам в это верил, можно судить по его утверждению, что Рём и Шлейхер заслужили смерть за тайную беседу с иностранным дипломатом, даже если выяснится, что «они говорили только о погоде, старых монетах и тому подобных вещах». Там же. С. 323–324. У Шлейхера, несомненно, все еще были политические амбиции – см.: Schleicher’s Political Dream, New Statesman and Nation, 7 July 1934, и редакционную статью в номере от 14 июля, но обвинения, выдвинутые Гитлером, были довольно убедительно опровергнуты. См., inter alia, Bullock, Hitler, с. 268–269.

1525

В высших армейских кругах заговорили о расследовании смерти Шлейхера и о протесте Гинденбургу. В конце концов, единственной защитой погибших офицеров было заявление фельдмаршала фон Макензена перед Союзом графа Шлиффена о том, что «личная честь» Шлейхера и Бредова не пострадала от их политической деятельности. См.: Krausnick in Vollmacht des Gewissens, c. 240 и далее.

1526

Rauschning, Revolution of Nihilism, c. 157. См. также: Rudolf Pechel, Deutscher Widerstand (Zurich, 1947), c. 138; Faber du Faur, Macht und Ohnmacht, c. 158.

1527

Militarwochenblatt, 119. Jg., Nr. 8 (25 Aug. 1934), 283–284; Ritter, Goerdeler, c. 136 и далее.

1528

Militarwochenblatt, 119. Jg., Nr. 8 (25 Aug. 1934), 283–284. «Конечно, – писали редакторы, – верность идее или институту мыслима и возможна, но по старой доброй немецкой традиции [военная присяга] приносится князю, вождю, как личности». Таким образом, присяга 1919 года конституции была «присягой, которую мог дать каждый», и присяга декабря 1933 года была ненамного лучше.

1529

См.: Bernhard Schwertfeger, Hindenburgs Tod und der Eid auf den Fuehrer // Die Wandlung, iii (1948), 563–577.

1530

Через несколько месяцев после принесения присяги партия тяжелого вооружения была отправлена в восточнопрусские войска СС. Местный командующий рейхсвером протестовал, но само министерство обороны приказало ему уступить. См.: Rosinski, German Army, с. 118.

1531

Hitler’s Secret Conversations, 1941–1944. With an introduction by H.R. Trevor Roper (New York, 1953), c. 403.

1532

Kielmansegg, Fritschprozefi, c. 29; Siegfried Westphal, Heer in Fesseln: Aus den Papieren des Stabschefs von Rommel, Kesselring und Rundstedt (Bonn, 1950), c. 49.

1533

Westphal, Heer in Fesseln, c. 65–66.

1534

В захватывающей книге, реконструирующей события тех лет в форме драмы, генерал Адольф Хойзингер говорит одному офицеру: «Разделенность офицерского корпуса все время увеличивается. В круг немногочисленных офицеров 100-тысячной армии выступает множество новичков. Среди них бесчисленное множество порядочных людей, но также много и ничтожеств. Партийные, те, кто ищет только личную выгоду, и даже люди, которые разрушили свою жизнь. Сект пришел бы в ужас. Нам нужно много-много лет, чтобы интегрировать эти инопланетные элементы» (Heusinger, Befehl im Widerstreit: Schicksalsstunden der deutschen Armee, 1923–1945 (Tubingen and Stuttgart, 1950), c. 43–44. См. также c. 21).

1535

Cm.: Peter Bor, Gesprache mit Halder (Wiesbaden, 1950), c. 106–107.

1536

Cm., inter alia, Rauschning, Revolution of Nihilism, c. 152–156; Gorlitz, General Staff, c. 299–300.

1537

Фабиан фон Шлабрендорф говорит о том, что вся Германия разделена на «нацистов, ненацистов и антинацистов», и с горечью говорит: «Ненацисты были чуть ли не хуже нацистов. Их бесхарактерность доставила нам больше неприятностей, чем деспотизм и жестокость нацистов» (Offiziere gegen Hitler (Zurich, 1946), с. 16). См. также: General Hans Speidel, Invasion 1944: ein Beitrag zu Rommels und des Reiches Schicksal (Stuttgart, 1949), c. 29–30, где автор проводит различие между «мыслящими солдатами», «партийными солдатами» и «просто солдатами».

1538

Westphal, Heer in Fesseln, с. 62–63; Liddell Hart, Other Side of the Hill, c. 38; Kielmansegg, Fritschprozefi, c. 28; Faber du Faur, Macht und Ohnmacht, c. 160.

1539

Hitler's Secret Conversations, c. 514–515.

1540

См., например, его меморандум 1934 года в книге Wolfgang Foerster, Ein General kampft gegen den Krieg: Aus nachgelassenen Papieren des Generalstabschefs Ludwig Beck (Munich, 1949), c. 26–27.

1541

Bor, Gesprache mit Halder, c. 111.

1542

Hitler's Secret Conversations, c. 211.

1543

Отчеты о деле Рейнской области см. в HoBbach, Zwischen Wehrmacht und Hitler, и Geyr von Schweppenburg, Erinnerungen eines Militarattaches, London 1933–1937 (Stuttgart, 1949). С французской стороны смотрите интересный материал в Assemble nationale: Commission d’enquete parlementaire sur les evenements survenus en France de 1933 a 1940: Rapport et Temoignages (Paris, 1951).

1544

Foertsch, Schuld und Verhangnis, c. 74.

1545

Bullock, Hitler, c. 343.

1546

Cm.: Liddell Hart, Other Side of the Hill, c. 122–123. После разбавления немецкого личного состава к 1938 году у Тома было четыре танковых батальона под его командованием, а также тридцать противотанковых рот.

1547

Gorlitz, General Staff, с. 307.

1548

См.: Jodi Diary, entries of 14 January, 27 March, 30 March 1937.

1549

Cm.: Documents on German Foreign Policy, 1918–1945 (Washington, D.C., 1949 и далее), series D, iii. 50, 149, 168.

1550

Foerster, Ein General kampft, c. 44–47.

1551

Это предложение цитируется в L.B. Namier, In the Nazi Era (London, 1952), c. 13, и я использовал его перевод.

1552

Documents on German Policy, series D, i. 29 и далее.

1553

Только адмирал Рёдер, кажется, хранил полное молчание, хотя Геринг лишь сомневался в целесообразности действий до того, как немецкие войска вернутся из Испании.

1554

Возможно, показательно, что первые слухи о том, что Фрич уезжает, начали распространяться в ноябре. См.: Kielmansegg, Frit-sckprozefi, с. 34.

1555

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 341. О беспокойстве армии по поводу увеличения численности СС см.: Krausnick in Voll-macht des Gewissens, c. 253 и далее.

1556

Kielmansegg, Fritschprozefi, c. 30. См. вместе с тем Pechel, Deutscher Widerstand, c. 139–140.

1557

Westphal, Heer in Fesseln, c. 49.

1558

Он был напечатан в New Tork Times of 29 November 1937. Cm. также: The Times (London), 6 December 1937 и 10 February 1938; и в целом Micklem, National Socialism and the Roman Catholic Church (New York, 1939), в особенности с. 47, 107 и далее, 143, 201–202, и Westphal, Heer in Fesseln, с. 21.

1559

Documents on German Policy, series D, i. 69–70.

1560

Там же. С. 83.

1561

Другие сообщения, которые могли воодушевить Гитлера, см.: Gordon A. Craig, High Tide of Appeasement: The Road to Munich, 1937–1938 11 Political Science Quarterly, Ixv (1950), 23–24.

1562

Jodi Diary, entry for 26 January. Он обнаружил, что Геринг опередил его.

1563

Там же, entry for 28 January; Kielmansegg, Fritschprozefi, c. 44–45, 105; H. Rosenberger in Deutsche Rundschau, November 1946.

1564

Karl Heinz Abshagen, Canaris (Stuttgart, 1949), c. 177.

1565

Kielmansegg, Fritschprozefi, c. 122. Таким образом, Фрич присоединился к почтенной компании Грёнера, который признал, что в 1932 году ему следовало действовать (Meinecke, Deutsche Katastrophe, с. 74), и Хаммерштейна, который сожалел о том, что не действовал в январе 1933 года.

1566

Kielmansegg, Fritschprozefi, с. 120–121; Krausnick in Vollmacht des Gewissens, c. 286–289.

1567

Gorlitz, General Staff, c. 319; Ritter, Goerdeler, c. 144–147.

1568

Уилер-Беннетт (Nemesis of Power, c. 369) говорит, что Бек хотел нанести удар по Гитлеру 27 января. Этого не поддерживают ни Кильмансегг, ни Ферстер. Из рассказа Ферстера можно сделать вывод, что Бек был в полном замешательстве, что у него было по крайней мере два разговора с Гитлером по этому поводу и только позже он избавился от веры в то, что Гитлер действовал добросовестно (Ein General kampft, с. 70–71).

1569

Гитлер сказал Кейтелю 27 января, что Райхенау был «слишком поверхностным и слишком нервным», но на следующий день заявил, что хочет, чтобы он стал преемником Фрича (Jodi Diary, 27 and 28 January. См. также: Foertsch, Schuld und Verhdngnis, c. 103 и далее).

1570

В дискуссиях, кажется, фигурировало имя Геринга и даже Гиммлера. Бломберг действительно назначил своим преемником Геринга.

1571

Возможно, важно, что Гитлер не допускал возможности назначения Браухича до 31 января в дискуссии с Беком и генералом фон Рундштедтом. Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, с. 370–371; Foertsch, Schuld und Verhdngnis, c. 102–103.

1572

Jodi Diary, entries of 28 and 29 January.

1573

Публичное объявление см. в «Берлинер тагеблатт» от 5 февраля 1938 года. Газета «Нью стейтсмен энд нейшн» в номере от 12 февраля сообщила: «Вторая чистка Гитлера демонстрирует огромный прогресс в уравновешенности и технике по сравнению с его предыдущим акциями… Июньская резня произвела впечатление паники; это был поступок молодого и неуверенного в себе деспотизма». Теперь «тоталитарное государство достигло чего-то близкого к окончательному совершенству. Например, оставить в живых вычищенных генералов было признаком не слабости, а самоуверенности».

1574

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 373.

1575

HoBbach, Zwischen Wehrmacht und Hitler, c. 76.

1576

Там же. С. 202.

1577

Что касается Гальдера, эти взгляды, по-видимому, требуют обновления. См.: Martin Horn, Halder, Schuld oder Tragik (Miinchen, 1948) и в особенности Kurt Sendtner, Die deutsche Militaropposition im ersten Kriegsjahr, in Vollmacht des Gewissens, c. 480 и далее.

1578

Meinecke, Deutsche Katastrophe, c. 146.

1579

Хотя это горячо отрицалось немецкими танковыми командирами, это подтвердил сам Гитлер, который сказал в 1942 году: «На участке от Линца до Вены мы видели более восьмидесяти танков, застрявших на обочине дороги, – и, однако, какая это была легкая дорога!» (Hitler’s Secret Conversations, с. 164).

1580

Forster, Ein General kampft, c. 103.

1581

Cm.: Krausnick in Vollmacht des Gewissens, c. 326, 330.

1582

О планах Гальдера на 1938 год см.: Krausnick in Vollmacht des Gewissens, c. 332–364; и Ritter, Goerdeler, c. 183–196.

1583

2 9 сентября 1938 года Йодль выразил в дневнике надежду, что теперь сомневающиеся и неверующие обратятся в веру в Гитлера; и он не разочарует.

1584

Ritter, Goerdeler, с. 224–229.

1585

Об этом отношении к Паулюсу и Манштейну в 1942 году см.: Ritter, Goerdeler, с. 342 и далее.

1586

«Я не доверяю офицерам с преувеличенно теоретическим складом ума», – сказал Гитлер в 1942 году. Hitler’s Secret Conversations, с. 187. Это недоверие он выразил преднамеренным сокращением функций Генерального штаба. См.: Westphal, Heer in Fesseln, с. 97.

1587

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 255.

1588

Bor, Gesprache mit Halder, c. 222–224.

1589

Ritter, Goerdeler, c. 354.

1590

Wheeler-Bennett, Nemesis of Power, c. 695.

1591

Она хорошо описана в Heusinger, Befehl im Widerstreit, c. 386–388.

1592

Helmut Lindemann, Die Schuld der Generate, Deutsche Rundschau, January, 1949.

Сноски

1

Перевод Б. Пастернака. (Примеч. пер.)

Content

Гордон А. Крейг
Роль армии в немецкой истории. Влияние армейской элиты на внутреннюю и внешнюю политику государства, 1640–1945 гг

Вступление Роль армии в немецкой истории

I. Армия и государство, 1640-1807

Роль армии в создании прусского государства от Великого курфюрста до Фридриха II

Армия как фактор, сдерживающий политический и социальный прогресс

Упадок армии и разрушение государства Фридрихов, 1786-1807

II. Реформа и реакция, 1807-1840

Штейн, Шарнхорст и реформы

Победа над Наполеоном

Период Бойена и конституционный кризис 1819 года

Реакция и ее последствия

III. Фридрих Вильгельм IV, армия и конституция, 1840-1858

Первые годы правления Фридриха Вильгельма IV

18-19 марта 1848 года

От мартовского восстания до возвращения войск в ноябре 1848 года

Конституционное урегулирование и позиция военных

IV. Армейская реформа и конституционный конфликт, 1859-1866

Принц-регент, Роон и закон об армии 1860 года

Борьба с палатой: Эдвин фон Мантейтель и военная партия, 1860-1862

Борьба с палатой: политика Бисмарка, 1862-1866

Крах прусского либерализма и закон об амнистии сентября 1866 года

V. Война и дипломатия в период объединения

Датская война 1864 года

Австрийская война 1866 года и корни спора Бисмарка с Генштабом

Бисмарк и Мольтке во время Франко-прусской войны

Заключение

VI. Государство в государстве, 1871-1914

Борьба армии с парламентским контролем: военный бюджет и численность армии в мирное время, упадок военного министерства и подъем Военного кабинета и Генерального штаба

Социальная и воспитательная политика армии: ослабление аристократического перевеса, образование среднего класса, роль офицера запаса

Армия и парламент в период Вильгельма: влияние «военной свиты», споры периода Каприви-Гогенлоэ

Армия и общество в последние годы мира

VII. Армия и внешняя политика, 1871-1914

Открытое армейское вмешательство в сферу политики: эволюция атташе

Болгарский кризис 1887 года и последующая неудача системы Вальдерзее

Оперативное планирование от Мольтке до Шлиффена и его влияние на политику

Политические последствия плана Шлиффена при Мольтке-младшем, 1906-1914

VIII. Милитаризм и государственное управление, 1914-1918

Верховное командование от Мольтке-младшего до Гинденбурга и Людендорфа

Аннексионистские группы в Германии

Проблема мира путем переговоров и падение Бетман-Гольвега

От падения Бетман-Гольвега до Брест-Литовска

Крах, 1918

IX. Армия и революция, 1918-1920

Ноябрь-декабрь 1918 года

Наведение порядка и формирование временного рейхсвера

Прием условий мира

От приема условий мира до Капповского путча

X. «Неполитическая» армия: Сект и Гесслер, 1920-1928

Ханс фон Сект

Стотысячный рейхсвер: основные принципы

Уклонение от условий договора: Генштаб, тайные резервы и программа незаконных вооружений

Уклонение от условий договора: связь с Красной армией

Армия и внутренняя политика, 1923-1928

XI. Армия в политике: Грёнер и Шлейхер, 1928-1933

Вильгельм Грёнер, правительство Брюнинга и подъем национал-социализма

Проблема штурмовых отрядов

Роспуск штурмовых отрядов и падение Грёнера и Брюнинга

Политика Курта фон Шлейхера, 1932-1933

Генералы в январе 1933 года

XII. Гитлер и армия, 1933-1945

От взятия власти до армейской присяги 2 августа 1934 года

Расширение и реорганизация армии февраля 1938 года

Последний этап 1938–1945 годов и ответственность генералов

Примечания