Юрий Петрович Зарецкий

Издательский проект Петра Первого. Илья Копиевский и новые русские книги

Памяти моих родителей, Петра Семеновича и Ольги Владимировны

Слово к читателю

Читатель, взявший в руки эту книгу, задастся вопросом – почему она опубликована в серии «Микроистория»? Ответим ему.

Имя Ильи Копиевского знакомо далеко не каждому. Известен он в основном тем, что печатал за границей некие первые учебные книжки на русском языке. Поэтому без упоминания имени Копиевского обычно не обходятся труды по петровским реформам в области образования. Если вы познакомитесь с биографическими данными об этом человеке, то решите, что он был личностью противоречивой, если не сказать малоприятной. К тому же большинство его автографов, сохранившихся в архивах, – это челобитные и жалобы.

Он, безусловно, был неудачником. А истории про неудачников, как известно, не пишут. Однако ему в этом отношении повезло – появился исследователь, который обратил на него внимание! Причем он не попытался сделать из неудачника героя, а перевел рассказ о нем в область микроисторического анализа. В результате Илья Копиевский представлен в книге как «нормальное исключение»: с одной стороны, человек вполне обычный, с другой – совершенно исключительный. Юрию Зарецкому удалось показать, что это был просветитель, сделавший первый шаг в реализации проекта Петра I по массовому изданию учебной литературы. Первый шаг бывает обычно неудачным, его стараются скорее забыть, но без него не было бы и следующих…

За просьбами и сетованиями Копиевского в архивных документах Зарецкий увидел драму маленького человека, ввязавшегося в глобальную реформу российской средневековой культуры, надеявшегося на сотрудничество с верховной властью, которая его сначала к себе призвала, а потом старалась не замечать. Тем не менее он упорно трудился, надеясь, что его труды принесут великую пользу «славянороссийскому народу». Оправдались ли эти надежды? – задается вопросом автор книги. Его поиск ответа в ней оказывается долгим и сложным, превращаясь в многогранное исследование. Именно в силу этой многогранности книга строится не совсем привычным для традиционных биографий образом.

Автор начинает рассказ со знакомства с изданиями Копиевского. У него возникают вопросы, он ищет на них ответы. Один вопрос рождает следующий, потом еще и так далее. По такому извилистому пути Зарецкий и ведет читателя, только ближе к концу подводя его к рассказу о жизни главного героя. Здесь ему удалось найти новые источники и проследить очень непростую биографию этого человека. Каждый из этих источников автор рассматривает чрезвычайно пристально, стремясь максимально раскрыть стоящие за ними смыслы и одновременно делясь с читателями своими гипотезами и сомнениями, погружая их тем самым в «плотное описание» исследуемого объекта.

Микроисторический подход, предложенный в книге, создает впечатление, что ни одна деталь биографии Копиевского, ни один из нюансов содержания его переписки, ни одна из сторон его трудов по созданию первых учебников не были в ней пропущены и все были осмыслены. Но это лишь одно, что обращает на себя внимание. Главное, что ее автору удалось совместить два разных плана: жизнь конкретного человека, поставленную на службу гигантским планам Петра, и ставшие ее результатом печатные учебные книги, которые читались во всей России на протяжении не одного десятилетия. Здесь уместно сказать и еще об одной микроисторической перспективе этой работы. Записи на полях некоторых экземпляров этих учебников дали ниточки, потянув за которые автор смог узнать о людях, читавших книги Копиевского. Так, прослеживая перипетии жизни и деятельности Копиевского, не упуская ни единой улики, он открывает перед читателем новые неизведанные стороны эпохи петровских преобразований.

Редакторы серии «Микроистория»

От автора

Смыслами я называю ответы на вопросы. То, что ни на какой вопрос не отвечает, лишено для нас смысла.

М. М. Бахтин [1]

Эта книга появилась до некоторой степени случайно. Несколько лет назад, когда я занимался совсем другими историческими сюжетами, на одном из сайтов мне встретился титульный лист старого русского издания с необычным названием: «Введение краткое во всякую историю по чину историчному от создания мира ясно и совершенно списанное». К этому названию в соответствии с обычаем времени был добавлен пространный подзаголовок. Он указывал на адресатов книги и ее предназначение: «Сей же есть благородным юношам первейшей степени истории и всех премудрых летописцов хотящим читати, читающим совершенно познавати, познавшим благоразумно о всех древних деяниях размышляти, разсуждатати и проповедати». И так же в соответствии с обычаем тех лет за этим подзаголовком приводилось имя правителя, по волеизъявлению которого книга печаталась: «Издана же сия книга по указу пресветлейшаго и великаго государя нашего, царя государя и великаго князя Петра Алексеевича, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца». Дальше шли ее выходные данные: сначала год на латыни (Anno 1699), затем уточненная дата на русском (очевидно, указывающая на день начала печатания книги) и название типографии: «Напечатася в Амстеродаме в лето от воплощения Бога Слова [1699] в [10] день Месяца Априлия в Друкарни Ивана Андреева Тесинга»[2]. Вопреки моим ожиданиям, имени автора на титульном листе не было, однако, эта загадка быстро разрешилась: во всех каталогах и библиографических справочниках им значился некий Илья Федорович Копиевский или Копиевич (1751–1814), о котором я тогда ничего не слышал.

Но вернемся к титульному листу. Специализируясь по роду своей профессиональной деятельности на всеобщей истории, я без труда догадался, что странное определение «всякая» здесь следует понимать именно как «всеобщая». И тут сразу же стали возникать вопросы. Неужели это был первый печатный обзор всеобщей истории на русском языке? Почему я ничего не знал о нем раньше? Почему он не упоминается в исследованиях по русской историографии? Как была представлена в нем всеобщая история? И конечно, кто был этот Копиевский, составивший его по воле русского царя? Сюжет получался вроде вполне микроисторический, но дальше что-то пошло не так.

Взволнованный своим открытием, я тут же показал титульный лист «Введения» специалисту по русской истории XVIII века, искренне надеясь, что он легко разъяснит мои недоумения. Однако его реакция меня скорее озадачила: вместо ответов на свои вопросы я почувствовал в ней нечто вроде вежливого безразличия. Вполне, впрочем, понятного, поскольку коллега был целиком погружен в проблематику собственных исследований, лишь отдаленно связанную с моим вопросом: «А-а-а, это типография Тессинга, ну, об этом много чего написано». Получив примерно такие же ответы от нескольких других историков петровского времени, я вынужден был начать разбираться со своими недоумениями сам, все больше и больше зарываясь в разнообразную литературу, так или иначе связанную с книгопечатанием, петровскими реформами, историографией, русской книжностью, становлением русского научного языка и т. д. Причем в ходе этих поисков меня интересовали не столько традиционные для истории петровских преобразований общие темы, сколько конкретные обстоятельства и особенно люди, трудами которых стало возможным появление этой книги.

В процессе поисков ответов на свои вопросы у меня стали стремительно появляться новые, потом к ним добавились еще новые, и еще, и еще… Почему русский царь решил издать именно эту книгу? Почему распорядился сделать это не в Москве, а в Амстердаме? Какие русские книги вышли в типографии Тессинга? О чем они были? Кто были их авторы-составители-переводчики? Читали ли эти книги в России? В какой-то момент я понял, что этих вопросов становится слишком много и нужно остановиться. К тому же стало ясно, что многочисленные исследования, которые я штудировал, давали ответы далеко не на все из них.

Параллельно с освоением этих исследований я начал разыскивать книги, изданные в типографии Тессинга, в библиотеках. Мне хотелось не только познакомиться с их содержанием, языком, особенностями печати, шрифта, но и просто подержать в руках. Казалось, что так я смогу физически прикоснуться ко времени и людям, о которых собираюсь писать. Помню свое удивление от первых встреч с этими изданиями: в большинстве случаев это были всего лишь малоформатные тоненькие книжечки в несколько десятков страниц, небрежно набранные каким-то особенным славянским шрифтом.

Позднее, обнаружив, что в этих книжечках иногда встречаются записи их владельцев, мне захотелось разобрать хотя бы некоторые из них. Не расскажут ли они что-нибудь о русских читателях амстердамских изданий? Задача эта вначале казалась мне абсолютно непосильной, однако, спустя некоторое время, чувствуя поддержку коллег, обещавших помощь в прочтении скорописи начала XVIII века, я все же решил от нее не отказываться.

Наконец, в надежде, что ответы на многие оставшиеся у меня вопросы могут дать ранее неизвестные историкам архивные документы, дело дошло и до них. Поначалу мне показалось, что все основные материалы по истории амстердамского издательского проекта Петра были известны моим предшественникам. Однако через некоторое время стало ясно, что я ошибался – сведения о первых русских учебных книгах и их создателях начали неожиданно появляться в самых разных описях и делах Российского государственного архива древних актов (РГАДА).

Причем при знакомстве с этими сведениями меня постоянно преследовала мысль о том, что они не могут дать исчерпывающую картину интересующего меня сюжета. Какие-то важные добавления к нему должны были содержать документы нидерландских архивов, в которых ни одному российскому исследователю книг петровского времени не довелось побывать. И как только появилась такая возможность, я отправился за ними в Амстердам. Увы, сенсаций мои поиски здесь не принесли: документов по теме удалось обнаружить на удивление мало. Возможно, впрочем, что я их просто не смог разыскать из‑за нехватки времени и недостатка специальных знаний. Хотя некоторые все же внесли существенные дополнения и уточнения в картину появления первых русских «ученых» книг.

Скажу еще два слова о самих этих книгах. Пытаясь осмыслить их содержание как посредников в трансляции европейских знаний в Россию, я постоянно сталкивался с массой вопросов лингвистического характера: в этих книгах было слишком много темных мест и диковинных слов. Помимо архаичного синтаксиса, особые затруднения вызывало обилие латинизмов, грецизмов, полонизмов, к которым иногда примешивались еще и причудливые неологизмы. Причем при разборе этих странных текстов меня не оставляло ощущение, что эти трудности были не только моими – похоже, рассказывать русским людям о европейских научных знаниях в то время было вообще непросто.

Безусловно, с самого начала мое особое внимание привлекла фигура автора «Введения краткого» Ильи Копиевского. Тем более что, как скоро выяснилось, он был также автором-составителем-переводчиком всех других «ученых» книг, изданных в Амстердаме. Кто был этот человек? Почему и как он занял место главного исполнителя воли русского царя? Как ему удалось за сравнительно короткий срок подготовить и издать целую серию русских учебников? Какие трудности он встречал в своей работе и как с ними справлялся? Должен признаться, что его биография оказалась настолько необычной, что мне захотелось узнать о ней как можно больше подробностей.

Не могу еще не добавить, что в процессе работы над книгой меня постоянно преследовала фраза британского писателя Лесли Поулса Хартли, с которой начинается его роман «Посредник». Ее первую часть любят цитировать историки: «Прошлое – чужая страна». Однако у Хартли есть и ее продолжение, еще больше подчеркивающее инаковость прошлого: «…они там всё делают по-другому»[3]. Неожиданно открывшийся мне мир людей, трудами которых в конце XVII – начале XVIII века создавались первые русские научные книги, был, с одной стороны, похож, а с другой – разительно не похож на наш сегодняшний.

Но как рассказывать читателям о своих поисках и находках? С самого начала нужно было ответить на вопрос о предмете моего исследования. Это история петровских культурных реформ? История русской книги? История знаний? История деятельности Копиевского и других участников амстердамского издательского проекта? История появления русского научного языка? История перевода? Микроистория? У меня получалось все это сразу. Какая-то смесь из осколков прошлого, в которой перепутались разные темы, исторические сюжеты и ракурсы их рассмотрения. Но все же в итоге предмет и способ моих поисков приобрели более-менее ясные очертания – надеюсь, читатели книги с этим согласятся. Получился рассказ в жанре микроистории, сегодня, как и десятилетия назад, рождающем множество разнообразных определений[4]. На мой взгляд, он вполне укладывается в рамки одного из них, лаконично сформулированного американским историком Чарльзом Джойнером. Микроистория, уверял он, призвана задавать «большие вопросы на небольшом пространстве»[5].

Увы, получить ясный ответ на естественно возникающий «большой вопрос» о месте и роли изданий Копиевского-Тессинга в реформах русской культуры петровского времени я так и не смог. Поэтому часто повторяющуюся дальше фразу «прибыток для славянороссийского народа» не следует понимать как указание на их исключительную историческую значимость. Это всего лишь отсылка к грамоте Петра Тессингу, в которой царь определял цель своего начинания: «ко общей народной пользе и прибытку, и ко обучению всяких художеств и ведению»[6].

Должен еще охотно признать, что появлением этой работы я обязан очень многим людям. В первую очередь моим друзьям и коллегам, специалистам по русской истории XVII–XVIII веков. Без их щедрой и разнообразной помощи осмыслить этот новый материал мне ни за что бы не удалось. Имена многих из этих людей и мои благодарности им читатели увидят дальше в отдельных главах и разделах. Однако одно имя я все же должен назвать уже здесь. На протяжении всех лет работы мне постоянно помогали не только профессиональные советы, но и дружеская поддержка Ольги Евгеньевны Кошелевой. Ее огромный опыт изучения документов петровского времени и ее многочисленные критические (но неизменно доброжелательные) замечания служили для меня бесценным руководством.

Считаю также своим долгом выразить благодарность НИУ ВШЭ, моему университету, который не раз предоставлял мне разнообразные возможности для знакомства с материалами российских и зарубежных библиотек, архивов и музеев, а также для обсуждения отдельных сюжетов этой книги на конференциях. Впрочем, здесь нельзя не добавить, что результатом этой поддержки моих поездок были не только новые знания, но и новые впечатления, которые служили важным стимулом для продолжения работы. Трудно передать ощущения, когда в городском архиве Амстердама я увидел оригинал петровской грамоты Тессингу. Или, когда после долгих поисков в застроенном высотными домами новом микрорайоне Минска все-таки добрался до заснеженной улицы Копиевича.

Введение

…История служит для того, чтобы показать, что то-что-существует не существовало вечно; т. е. что вещи, кажущиеся нам наиболее очевидными, всегда возникают в результате стечения противоречий и случайностей в ходе непредсказуемой и преходящей истории.

Мишель Фуко [7]

Мы привыкли, что научные знания получают преимущественно из печатных изданий. Теперь, правда, ситуация изменилась: многие печатные книги и журналы переведены в цифровой формат и доступны онлайн или даже вообще публикуются только в электронном виде. Стремительно расширившийся и продолжающий быстро расширяться доступ к миру науки открывает невиданные ранее возможности для сотен миллионов читателей, где бы они ни находились. Неудивительно, что в этом информационном цунами мы редко задаемся вопросом о том, какие знания были доступны нашим предкам в старых бумажных медиа. Например, какие научные книги были первыми для русских читателей и какие сведения они содержали. Еще реже – как эти книги составлялись, печатались и каким образом к ним попадали. Бесспорно, что началом русского научного книгоиздания мы обязаны Петру, который «в Европу прорубил окно», через которое они и начали к нам проникать. Но кто именно и как создавал тогда книги на русском языке, что они собой представляли и кем читались?

Перенос и перевод

Перенос

Историки охотно признают, что распространение научных знаний было важной частью петровского проекта модернизации России. В этой связи они часто упоминают адресованный Петру план Готфрида Лейбница, высоко ценившего пытливый ум и открытость русского царя. Первый набросок этого плана был изложен немецким ученым в записке 1697 года на французском языке. Представляя его, он использовал понятие «пересадки» (transplanter) научного знания на новую почву наподобие пересадки растений[8]. Почти десять лет спустя в «Записке» на ту же тему, составленной теперь на немецком языке, Лейбниц предлагал Петру более подробный вариант своего плана. Теперь он говорил о «введении» (Einführung) «наук и художеств» в России, которое должно было состоять из двух этапов: «переноса» (Beibringung) и последующего «возделывания» (Fortpflanzung)[9]. На первом из них, считал Лейбниц, главную роль должны играть люди, хорошо разбирающиеся в науках (Leute die sie wohl verstehen), и научные книги (Bühern)[10]. О последних он говорит особенно подробно. «Ученые» книги, по его мнению, должны составить библиотеку, включающую издания по всем важнейшим областям научных знаний: от математики до истории. В большинстве своем эти книги должны быть на латыни, хотя в России, добавлял он, стоит также иметь «хорошие сочинения на немецком, английском, голландском, французском и итальянском языках»[11].

Перенос, перевод, книги

Многие из изложенных в этих записках предложений знаменитого ученого не были, конечно, откровениями для Петра. Мы знаем, что «перенос» научных знаний он начал осуществлять уже в самом начале своего царствования, приглашая в Россию из европейских стран инженеров, архитекторов, кораблестроителей, военных, мореплавателей. Не вызывает сомнений, что молодой Петр прекрасно понимал и особую роль, которую должна сыграть печатная книга в строительстве новой России. Однако, в отличие от Лейбница, он считал, что главным способом просвещения его подданных должно стать не собрание библиотеки на иностранных языках, а печатание сочинений европейских авторов в русских переводах. И книгоиздательская политика Петра, в результате которой на русском языке впервые появились тысячи томов «ученых» книг, является лучшим тому свидетельством[12]. Очевидно, что важнейшим инструментом переноса научных знаний в этом случае был письменный перевод. Так массово издававшиеся труды европейских ученых положили начало процессу складывания русского языка науки.

Книги рукописные и печатные

Перенос европейских научных знаний в Россию начался, конечно, не с Петра, и происходил он не только через печатные, но и через рукописные переводы. Русским читателям были доступны сотни названий этих переводов, имевших широкое хождение параллельно с печатными книгами вплоть до начала XIX века[13]. Этот параллелизм обычно объясняют двумя причинами. Прежде всего тем, что, несмотря на стремительный рост объема типографской продукции, ее репертуар не мог удовлетворить все многообразие запросов читателей. Соответственно, многочисленные лакуны в самых разных областях знаний восполняла рукописная книга (от историй о разорении Трои до азбуковников, арифметик и травников). Широкое хождение в России рукописных книг исследователи объясняют также тем, что они обходились покупателям сравнительно дешево[14].

И все же с первых десятилетий XVIII века, несмотря на продолжение практики «списывания» книг, основные тенденции в распространении европейских научных знаний в российском обществе стали определять книги печатные. Именно они сыграли решающую роль в реформировании русской культуры, происходившем на протяжении всего XVIII века[15]. Помимо массовых тиражей печатных книг, этому способствовало еще одно их важное преимущество перед книгами рукописными – унифицированное содержание[16]. Типографский станок, в отличие от копииста, не мог «улучшить» исходный текст, внести в него сокращения, исправления, добавления, поменять расположение материала и т. д.

Два этапа публикации ученых трудов

Петровский издательско-просветительский проект отчетливо распадается на два этапа: иностранный и российский. На первом – русские книги светского содержания издавались за рубежом (почти все в Амстердаме), на втором – в России, созданным специально для них новым «гражданским» шрифтом. Дальше речь пойдет в основном о первом этапе, гораздо менее изученном. О втором вкратце будет сказано в эпилоге, где он рассматривается в связи с двумя темами: «Петр-переводчик» и «трудности складывания русского научного языка».

Как рассказана эта история

Книга состоит из четырех глав, в которых я ищу ответы на свои многочисленные вопросы. В первой – «Русские учебные издания» – рассматриваются причины, побудившие Петра начать издание учебных книг в Амстердаме, обстоятельства осуществления этого замысла и конкретные результаты его реализации. Здесь же приводятся основные сведения о главных исполнителях воли Петра: Яне Тессинге и Илье Копиевском, библиографический список изданных ими русских книг, количество дошедших до нас экземпляров каждой из них и сохранившиеся сведения об их тиражах. Для лучшего понимания новизны содержания этих книг для русских читателей в главу включен краткий обзор русской печатной учебной литературы, вышедшей в допетровское время. Я также пытаюсь найти в ней ответ на вопрос о востребованности амстердамских изданий в России. В заключении главы приводятся примеры, подтверждающие мысль о том, что эти издания положили начало истории русской научной книги.

Во второй главе «„Всякая история“ и ее читатели» речь идет о первой книге, вышедшей в типографии Тессинга. Я рассматриваю ее содержание, способ изложения материала, а также принципиальные отличия «Всякой истории» от сочинений русской летописной традиции. Особое внимание обращается здесь на усилия Копиевского по адаптации содержания европейских трудов по всемирной истории для русских читателей. В главе также ставится вопрос о месте этого исторического обзора в процессе становления российского историописания. Во второй части главы основное внимание уделено выяснению вопроса о круге его читателей. Частично ответить на него позволяет интерпретация нескольких владельческих записей на трех экземплярах книги. Они свидетельствуют о том, что «Всякую историю» в России читали люди самых разных сословий: от писаря до церковного иерарха, причем на протяжении многих десятилетий. Из них можно также заключить, что содержание исторического обзора Копиевского, несмотря на его новизну для русского читателя, было им принято.

Третья глава «Перенос-перевод-локализация знаний в изданиях Копиевского» включает лингвокультурный анализ переноса основ европейских наук в амстердамских учебниках. Здесь рассматриваются задачи, которые стояли перед их автором-переводчиком-составителем, а также его возможности и трудности. На основании разбора нескольких примеров выявляются основные стратегии, которые применял Копиевский в процессе трансляции знаний российским читателям. В главе также обозначены использованные им устойчивые лексические приемы перевода. В заключении обосновывается мысль о том, что для осмысления способа переноса Копиевским европейских научных знаний в русскую лингвокультурную среду целесообразно использовать понятие «локализация».

Последняя, четвертая глава «Жизнь и судьба Ильи Копиевского» посвящена биографии главного исполнителя первого издательского проекта Петра. В ней говорится о годах его детства и отрочества, учебе в гимназии и последующем служении в качестве кальвинистского пастора, трагически закончившемся первом браке, эмиграции и жизни в Голландии, сотрудничестве с русскими во время Великого посольства, работе в типографии Тессинга, издании книг после ухода из нее, скитаниях по Европе и, наконец, поступлении переводчиком в Посольский приказ, переезде в Москву и последних годах жизни. В главе также приводятся оценки роли Копиевского как просветителя и сподвижника Петра в европейских научных изданиях начала – середины XVIII века.

В эпилоге кратко рассматривается практика переводов научной литературы после начала ее массового издания в России. Появление сотен названий новых книг, выходивших тысячными тиражами и транслировавших европейские знания в Россию, рождали новые задачи лингвистического свойства. Для эффективного перенесения этих знаний в новую языковую среду стали жизненно необходимы «нормализация» русского научного языка и дисциплинирование деятельности переводчиков. Главную роль в реализации обеих этих задач играл сам Петр, отчетливо сознававший важность «простого» языка и стандартизации перевода новых «ученых» терминов. Он сам отбирал сочинения иностранных авторов, искал переводчиков, организовывал их работу, следил за ходом ее выполнения, давал конкретные указания по исправлению рукописей. В ходе этой деятельности выработались его принципы упорядочения переводов иностранной научной литературы, реализация которых продолжалась на протяжении всего XVIII века.

Глава 1

Первые светские учебные издания

Много ли сделали голландские издания для «общей народной пользы и прибытка» – положительно неизвестно…

Д. И. Писарев. Бедная русская мысль (1862) [17]

Зарубежная русская типография

Издательский проект Петра

Вряд ли, отправляясь весной 1697 года в Европу, молодой Петр не осознавал важности «революции Гутенберга» для практических нужд управления государством. В первую очередь эти практические нужды были связаны с изданием географических карт и описаний земель – как его собственных владений, так и соседних с Россией стран. При Алексее Михайловиче потребности такого рода частично удовлетворяли рукописные переводы иностранных изданий, выполненные в Посольском приказе. Однако теперь, в связи с усложнением и расширением функций государственного аппарата, эти рукописные копии уже не отвечали новым задачам администрирования обширных российских владений. Не исключено, что дополнительным импульсом к печатанию такого рода изданий стали две публикации Николааса Витсена, вышедшие в Амстердаме на голландском языке: карта восточной и южной части Евразии и описание Сибири. Поскольку обе включали посвящения Петру и были ему поднесены, он, несомненно, был с ними знаком[18].

Однако замысел Петра явно не ограничивался чисто утилитарными задачами государственного управления. Он не мог не осознавать значение изобретения Гутенберга для реализации главной цели своего правления, которую современные историки обозначают понятием «модернизация России». Тем более что с ранних лет общаясь с иностранцами – особенно близко с его учителями Францем Лефортом и Францем Тиммерманом, – он постоянно ощущал скудость познаний россиян в области европейских «наук и художеств». Скорее всего, через этих двух людей состоялось и первое знакомство Петра с печатными трудами европейских ученых на иностранных языках, имевшимися в библиотеке русских царей. Среди них было немало книг и карт, изданных в Амстердаме[19]. Хотя весной 1697 года в планы царя вряд ли входило создание русской типографии в Голландии – Великое посольство изначально задумывалось для решения других задач, в первую очередь политических[20]. Тем не менее именно в Голландии он задумал свой первый проект издания «ученых» книг на русском языке[21].

Жалованная грамота

17 мая 1698 года, уже на обратном пути в Россию, Петр и его свита подошли на трех яхтах к городу Неймеген, где сделали остановку, поджидая отставшее судно с имуществом – как сказано в документах, с «рухлядью»[22]. Во время этой остановки (а может быть, и немного раньше, на пути в Неймеген) царь занялся текущей рутиной – рассмотрением разных дел, не имевших первостепенной государственной важности. Процедура эта была вполне обыденная, имевшая собственное название – «читать дела». Петр заслушивал поступившие на его имя челобитные (если они были на иностранных языках, то в переводе) и по каждой сообщал свое решение, которое тут же записывалось, приобретая силу государева указа.

Одним из дел, прочитанных Петру в этот день, была челобитная голландского купца Яна Тессинга, поданная им тремя днями раньше в Амстердаме через русских послов[23]. С формальной точки зрения обращение купца было вполне заурядным: он испрашивал у русского царя привилегию на изготовление, ввоз и продажу в России своего товара. Незаурядным был лишь сам товар: разного рода печатная продукция на русском (или, как его еще называли тогда в документах, «славянском», «славенском», «славянороссийском», «славеноросском», «московском») и немецком языках. В зачитанном Петру переводе челобитной этот товар определялся как «всякие земные и морские картины или чертежи, листы и всякое книги о земных и морских ратных людех, о математике, архитектуре, городовом строении и иные художественные книги»[24].

Из содержания челобитной следовало, что ко времени ее написания Тессинг уже получил устное согласие Петра на свою просьбу и, не дожидаясь письменного подтверждения, приступил к делу («намерение воспринял и ныне трудится во изготовлении и делании всяких печатных листов и книг»)[25]. Решение Петра по этой челобитной, по-видимому, было скорым. Во всяком случае, в статейном списке Посольского приказа о нем сказано кратко: «великий государь, царь, слушав того его челобитья, пожаловал галанца Ивана Тесенга»[26]. Во исполнение этого решения Тессингу (по-видимому, сопровождавшему Петра и его свиту по воде или по суше) в тот же день была выдана «отписка», включавшая подробные условия предоставления привилегии[27]. В полученном купцом документе определялся пятнадцатилетний срок действия привилегии и прописывался порядок продаж печатной продукции Тессинга в России. Помимо этого, «отписка» включала наказ архангельскому воеводе князю Михаилу Лыкову-Оболенскому записать государево волеизъявление в книгу «для сведения будущих воевод и приказных людей», а также оповестить о нем находящихся в Архангельске иностранцев[28].

Не вызывает сомнений, что Тессинг получением «отписки» был доволен. Тем более что по содержанию она почти целиком (а во многих случаях даже дословно) повторяла условия, испрашиваемые им в челобитной. Он тут же распорядился перевести ее на голландский язык и, чтобы придать свою сделку с русским царем широкой огласке, издал какое-то количество экземпляров документа типографским способом[29].

Однако купцу этого было мало. В дополнение к «отписке» он рассчитывал получить от Петра и официальную государственную грамоту, оформленную по всем правилам документов подобного рода. Очевидно, что она была нужна ему как новое доказательство его особых отношений с русским царем. И уже через два месяца, 8 (18) июля 1698 года, Тессинг шлет Петру новую челобитную с напоминанием, что продолжает терпеливо ожидать государева документа «о печатаньи и продавании книг»[30]. В добавление к этой просьбе он сообщает Петру, что уже со рвением приступил к исполнению условий контракта: «Аз не щажу ни трудов, ни убытков для продолжения сего дела охотою и ревностию…»[31] И здесь же сокрушается, что из‑за нехватки переводчиков издание русских книг идет не так скоро, как ему бы хотелось: «Токмо мне скудость, милостивейший государь, в перевотчиках; инако же бы великие дела почал»[32].

Купцу пришлось долго ждать Парадную грамоту русского царя. Она была изготовлена в Москве только полтора года спустя и получена Тессингом за несколько месяцев до его смерти. Но это была уже не деловая «отписка», а красочно оформленный документ, заверенный подписью секретаря Посольского приказа и государственной печатью.

После смерти купца грамота перешла его наследникам, которые долго и бережно ее хранили. Голландский писатель и историк Яков Шельтема рассказывает, что через сто с лишним лет после описываемых событий, он видел ее у одного из потомков Тессинга:

Этот указ, или распоряжение, еще бережно хранится у гос. Хендрика Тейсинга, в Гааге. Он оформлен с императорским великолепием; он написан на весьма большом листе тонкого пергамена, с красивыми буквами, и украшен с отменно и четко нарисованной каймой, с яркими цветами и с большим количеством золота и серебра; наверху размещен большой государственный герб, а по краю еще размещены двадцать пять гербов царств и княжеств Российской земли. Пергамен закутан в кусок красного персидского шелка или дамаста, к которому прикреплен отрезок золотой парчи, на нем же висит большая государственная печать на золотых шнурках в красивом чеканном ковчеге из позолоченного серебра.

И в конце этого описания добавляет от себя:

Среди всех Российских Государственных документов, которые мы видели, нет такого, который может ровняться с этим во внешнем великолепии и искусной каллиграфической и художественной работе[33].

Государева воля

В парадной государевой грамоте 1700 года условия печатания книг в Амстердаме и последующего их распространения в России приобрели окончательные формулировки. В целом они были те же, что и в «отписке», однако теперь содержали несколько существенных уточнений, касающихся репертуара продукции Тессинга и порядка ее продаж. В грамоте также специально подчеркивалось, что привилегия дана купцу за услуги, оказанные Петру и его подданным в Голландии («за учиненные… великому посольству Нашему верныя службы»)[34].

Репертуар печатной продукции типографии определялся как «земныя и морския картины, и чертежи, и листы, и персоны, и математическия, и архитектурския, и градостроительныя, и всякия ратныя и художественныя книги на Славянском и на Латинском языке вместе, тако и Славянским и Голландским языком по особу». Новым по сравнению с «отпиской» было и добавление, указывавшее на цель, которой должны служить издания Тессинга: «от чего б Нашего Царскаго Величества подданные много службы и прибытка могли получити и обучатися во всяких художествах и ведениях»[35].

Здесь также подробно прописывались коммерческие и организационные условия реализации контракта с Тессингом[36]. Кроме подтверждения пятнадцатилетнего срока его действия, в грамоте определялся и точный размер государственной пошлины, которую должен был уплачивать купец при ввозе своего товара в Россию («по осьми денег с рубля»). Эту пошлину ему предписывалось внести один раз в Архангельске, после чего он и его приказчики могли торговать книгами по всей России («где похотят, повольною торговлею») без каких-либо дополнительных сборов[37]. Документ содержал также требование, чтобы все экземпляры книг скреплялись подписью Тессинга и клеймом его типографии – очевидно, для выявления контрафактной продукции, которая могла появиться в будущем.

Грамота устанавливала также три ограничения на репертуар изданий новой типографии. Первое касалось церковных книг кириллической печати («кроме церковных Славянских Греческаго языка книг»). Оно объяснялось тем, что издание этих книг является прерогативой Московского печатного двора, призванного следить за их «исправлением» в соответствии с церковной реформой Никона («книги церковныя Славянския Греческия со исправлением всего православнаго Устава Восточныя Церкви, печатаются в Нашем царствующем граде Москве»)[38]. Второе ограничение относилось к изданиям о Сибири и восточных российских владениях – привилегия на них раньше уже была дана Петром «московскому торговому иноземцу» Избранту Идесу[39]. Последнее, третье, относилось к политическому содержанию продукции Тессинга. Оно недвусмысленно требовало, чтобы изданные в его типографии книги прославляли русского царя и Российское государство, не содержали никакой на них хулы и были обращены во благо его подданных:

…Чтоб те чертежи и книги напечатаны были к славе Нашему, Великого Государя, Нашего Царскаго Величества превысокому имени и всему Российскому Нашему Царствию, меж Европейскими Монархи к цветущей наивящей похвале и ко общей народной пользе и прибытку, и ко обучению всяких художеств и ведению, а пониженья б Нашего Царскаго Величества превысокой чести и Государства Наших в славе в тех чертежах и книгах не было[40].

Добавлю, что это последнее требование – одно из первых документальных подтверждений усилий Петра по созданию благоприятного образа русского государства и его правителя в печатном слове. И одновременно – убедительное свидетельство его отчетливого понимания сугубой важности изобретения Гутенберга для распространения общественно-значимых сведений.

Почему Тессинг

Ян Тессинг принадлежал к одной из известных в Амстердаме купеческих семей и являлся старшим из трех братьев[41]. Дело они унаследовали от их отца Хендрика Тессинга, имевшего давние связи с Московией, в частности в качестве участника крупного контракта по доставке мачтового леса из Архангельска в Амстердам. Кроме закупок леса, Хендрик занимался еще сбытом готовых мачт в Европе и другими коммерческими операциями, не связанными с лесоторговлей. Свои дела с Россией он обычно вел из Амстердама, однако с 1657 года несколько раз посещал и Архангельск. Судя по всему, его торговля шла вполне успешно – во всяком случае ко времени кончины купца в 1680 году его сыновья Ян, Эгберт и Фредерик, которым тогда было соответственно 21, 19 и 16 лет, получили солидное наследство.

Ян и Эгберт, продолжая дело отца, занимались закупкой в России мачтового леса, продавали там сукно и изготавливали пиломатериалы. В конце столетия дела Тессингов стали требовать длительного пребывания братьев в Архангельске и Вологде, где младший Фредерик торговал сукном. Ян, находясь в России, немного освоил «московский» язык и в Архангельске, судя по всему, однажды был представлен Петру[42]. Впоследствии это знакомство, по-видимому, сыграло свою роль в его отношениях с царем: когда в августе 1697 года Петр и его свита прибыли в Амстердам, Ян быстро сошелся с русскими и стал оказывать им разного рода услуги. В частности, вместе с другими голландскими купцами выступил посредником при размещении военных заказов Петра в Европе: на литье пушек, закупку мушкетов и кремниевых ружей[43].

Давние связи дома Тессингов с Россией явно способствовали расположению Петра к Яну. О степени близости их отношений можно судить по тому, что Петр бывал в его доме (по его собственному свидетельству – «на загородном дворе купца Яна Тессинга в компании»), где вел беседы с хозяином и другими гостями о кораблестроении[44]. Не вызывает сомнений, что разговоры царя в доме купца вопросами кораблестроения не ограничивались. По-видимому, после одной из таких бесед в ноябре 1697 года, получив предварительно одобрение Петра, Ян подал послам «мемориал о понижении вывозных пошлин на мачтовые деревья в Архангельске»[45]. В нем он приводил аргументы в пользу снижения государственных сборов ради успешной конкуренции русского порта с Нарвой и Ригой. Вероятно, в это время у Петра и созрела мысль предложить предприимчивому купцу печатать в Амстердаме русские книги.

Рискованное предприятие

На первый взгляд кажется, что согласие Тессинга на это предложение русского царя (судя по дальнейшему развитию событий, даже охотное) выглядит довольно неожиданно – известно, что по роду своих занятий он никак не был связан с книгоизданием и не обладал знаниями, необходимыми для организации славянской типографии. Однако еще большая его трудность в этом новом деле заключалась в составлении учебных книг на русском языке, который он знал явно недостаточно. Как уже говорилось, Тессинг говорил по-русски, а в письме Петру от 8 (18) июля 1698 года утверждал даже, что занимается переводом с латыни биографии Александра Македонского (хотя, скорее всего, перевод по его заказу делал другой человек, о котором будет подробно сказано дальше)[46]. Тессинг должен был также знать латынь (по крайней мере, на гимназическом уровне) и немецкий язык (на нем написаны несколько из его писем). Вполне также вероятно, что, как и немало голландцев того времени, он в какой-то мере владел еще французским. Мы знаем также, что он собирал предметы искусства и антиквариат, писал стихи, то есть был человеком, как мы бы сегодня сказали, вполне культурным и образованным[47]. Однако никаких специальных знаний и никакого опыта составления русских книг научного содержания и организации русской типографии он явно не имел. Это значило, что для реализации договоренности с русским царем ему нужен был партнер (или помощник) для решения нескольких сложных задач.

Им должен был стать человек, который не только хорошо знал церковнославянский и разговорный русский, но и владел основными языками европейской науки – современными и древними. К тому же этот человек должен был иметь достаточно знаний и умений, чтобы сделать понятным содержание трудов ученых европейцев российским читателям. В общем, не вызывает сомнений, что, соглашаясь на предложение царя, купец брал на себя очень непростые обязательства.

Впрочем, риск, которому он себя подвергал, заключался не только в перечисленных трудностях, но и в коммерческой стороне нового предприятия. Вряд ли для Тессинга, как и для других голландских купцов, торговавших с Московией, было секретом, что особого коммерческого успеха от продаж там «ученых» книг ожидать не стоит[48]. Безразличие московитов к учению в Европе того времени вообще считалось чем-то само собой разумеющимся. О полном отсутствии у них тяги к наукам на протяжении по меньшей мере двух столетий писали иностранцы, посещавшие владения русских государей. Самым известным автором среди них был Сигизмунд Герберштейн, «Записки о Московии» которого в XVI веке выдержали десятки изданий на немецком, латинском, итальянском, английском языках. Это сочинение Герберштейна часто издавалось под одной обложкой с рассказами о Московии Паоло Джовио и Антонио Поссевино, свидетельствовавшими о том же самом. Голландцам, интересовавшимся русскими делами, должна была быть известна и книга Жака Маржерета «Состояние Российской державы и Великого княжества Московского», второе французское издание которой вышло в 1669 году[49]. В ней Маржерет объявлял о бедственном положении наук в российском государстве не менее прямолинейно, чем другие европейские путешественники – как до, так и после него[50]. Тессинг, конечно, совсем не обязательно был знаком с книгой Маржерета – как и с сочинениями Герберштейна, Джовио и Поссевино. Однако он не мог не слышать подобные суждения об общем положении дел с науками в России от кого-нибудь из своих современников.

Двое из этих современников жили в то время в Амстердаме и имели самое непосредственное отношение к издательскому делу[51]. Первый – это Ян Блау II, сын и преемник известного картографа и типографа Яна Виллема Блау I. Когда до Блау-младшего дошло известие о намерении Яна начать печатание русских книг по указу Петра, он высказался о его перспективах совершенно недвусмысленно: дело это заведомо обречено на провал из‑за полного отсутствия у московитов интереса к учению. Причем их безразличие к наукам он считал совершенно очевидным и потому не нуждающимся ни в каких объяснениях. «…Москвитяне, как и вам это известно, – писал он в 1700 году, – нисколько тем не интересуются; они все делают по принуждению и в угоду царю, а умри он – прощай наука»[52]. Корреспондентом Блау-сына в данном случае был шведский ученый-славист и дипломат Юхан Спарвенфельд, живо интересовавшийся русскими делами, в особенности русским книгоизданием. Интерес же его к предприятию купца был вполне прагматичным: ученый швед искал славянскую типографию для публикации латинско-русского словаря (Lexicon Slavonicum), работе над которым посвятил долгие годы и который считал главным трудом своей жизни[53].

Помимо отсутствия у московитов тяги к наукам, успех нового предприятия вызывал сомнения современников Тессинга еще и вследствие отсутствия у того знаний, необходимых для организации работы русской типографии. О его неготовности к этому делу свидетельствовал другой голландский информатор Спарвенфельда, амстердамский издатель Себастиаан Петцольд, как и Блау II, скорее всего, узнавший о петровском указе из его перевода, напечатанного купцом. В отправленном в этом же году письме в Стокгольм Петцольд высказывался о перспективах предприятия купца довольно скептически: «У Тессинга привилегия на 15 лет, но он очень еще мало сделал, да и нет у него к тому способностей»[54]. К такому заключению Петцольд еще прибавлял, что купцу будет трудно найти в Амстердаме знающего компаньона, необходимого для создания типографии и ее успешной работы: «…разве захочет человек более ученый вмешаться в это дело и сделаться товарищем по предприятию, что очень бы хотелось Тессингу; но трудно ему будет сыскать такого человека»[55].

Вряд ли Тессинг знал о содержании этих писем Спарвенфельду, однако трудно предположить, что, принимая предложение Петра, он не отдавал себе отчета о высказанных в них сомнениях. Но тогда, спрашивается, почему он дал царю свое согласие? Ответ у меня получается один: он рассчитывал заключить с ним в будущем другие, более выгодные контракты. Охотное согласие купца исполнить волю Петра, скорее всего, подкреплялось еще и тем, что необходимый для нового предприятия «человек более ученый» на примете у него уже имелся. Это был выходец из белорусских земель Великого княжества Литовского Илья Федорович Копиевский (или Копиевич), протестантский пастор, обучавший в 1697–1698 годах в Амстердаме русских дворян и волонтеров разным наукам[56].

Почему Амстердам

Если Тессинг явно был не самой подходящей кандидатурой для реализации этого издательского проекта Петра, то родной город купца Амстердам – едва ли не лучшим выбором из всех возможных. В конце XVII века, оттеснив на второй план Венецию, он стал важнейшим книгоиздательским центром Европы, производившим огромное количество самой разнообразной печатной продукции: от различных объявлений, каталогов товаров, газет и листовок до многотомных, богато иллюстрированных трудов по картографии, морскому делу, астрономии, анатомии и всем другим наукам, известным в то время в Европе.

Новое место Амстердама в европейском книгопечатании было обусловлено не только его возросшей ролью в мировых финансах и торговле, но также в науке и культуре. Тому, что город стал в это время культурной столицей Европы, сравнимой по своему значению с Лондоном и Парижем, в значительной мере способствовала и открытость политики правительства Голландии в отношении иммигрантов, которые, спасаясь от религиозных и/или политических преследований, стекались сюда со всей Европы. Большинство их были протестантами, причем нередко – людьми известными: писателями, учеными, богословами, уже завоевавшими признание у себя на родине. Эти новые граждане Республики Соединенных провинций сыграли важную роль в превращении ее в новый центр европейской науки. Во многом благодаря им старейший в стране Лейденский университет во второй половине XVII века завоевал славу центра кальвинистского образования, а университет Амстердама с его богатой библиотекой получил известность как один из центров распространения в Европе философских и исторических знаний.

Массовая иммиграция в Голландию сформировала и новый демографический состав ее населения: полиэтничный, поликонфессиональный, мультикультурный и мультиязычный. В особенности Амстердама, где, по подсчетам Фернана Броделя, в конце XVII столетия проживало около 200 000 человек, до половины из которых составляли иммигранты первого поколения[57]. Необычайная пестрота населения страны не могла не оказать влияние на разнообразие репертуара производившейся в ней печатной продукции, выходившей здесь, помимо голландского, на десятках других языков. В первую очередь, конечно, на наиболее распространенных в Европе того времени французском, немецком, итальянском, английском и латинском, но также и на гораздо менее востребованных вроде идиша, армянского или грузинского[58]. Известно также, что в Амстердаме второй половины XVII века имелись и словолитчики, изготавливавшие кириллические шрифты[59].

Так что вряд ли выбор места для русской типографии Петром был спонтанным или случайным. Скорее, случайностью можно считать, что за это дело взялся купец, далекий от наук. Однако у него было достаточно средств на приобретение оборудования и бумаги, наем работников и, главное, на привлечение к составлению и изданию русских книг Ильи Копиевского, без которого Тессингу не удалось бы реализовать обещанное Петру.

Почему не Москва

Гипотетически, царь, конечно, мог приказать печатать «ученые» книги не в Амстердаме, а в Москве на Печатном дворе, где для этого имелось достаточно типографских возможностей. Однако на практике сделать это было очень непросто в силу иных обстоятельств. Прежде всего из‑за того, что в Московской типографии традиционно издавались книги духовного содержания, причем с обязательного благословения патриарха. При таком положении дел печатание в ней карт и разных учебных книг по арифметике, истории, астрономии, мореплаванию и т. д. вряд ли было уместным. Тем более что это были переводы или переложения сочинений иноверцев. Их появление явно могло озадачить русских читателей, привыкших извлекать из изданий Московского печатного двора исключительно сакральные смыслы[60].

Но все же главным препятствием здесь, по-видимому, была бы позиция иерархов Русской православной церкви, открыто демонстрировавших нетерпимость ко всему иноверческому. Хорошо известно, что в 1689 году непримиримый противник западного влияния на Русскую церковь патриарх Иоаким по голословному обвинению иезуитов в мятеже настоял на высылке их из страны. Он также наставлял российских государей всячески остерегаться любого сближения с иноверцами и не только запрещать им строить молитвенные дома, но и снести уже имевшиеся[61]. Вступивший на патриарший престол в 1690 году преемник Иоакима Адриан оказался еще большим традиционалистом и ригористом. Он открыто выступал против намерений Петра европеизировать русскую культуру, в частности против обучения российских подданных, следуя европейским образцам.

Замысел Петра начать печатание светских учебных книг в Голландии имел, по-видимому, и еще одну причину – в Москве конца XVII века вряд ли имелась возможность подготовить к печати русские издания «ученой» тематики. Причем проблема заключалась не в нехватке знающих языки образованных людей – найти их можно было, например, среди переводчиков Посольского приказа[62]. В России отсутствовало необходимое для этого условие – собрание иностранных книг, на основе которых следовало составлять учебные пособия на русском языке[63].

Учебники

Репертуар учебной литературы допетровского времени

Революционный характер амстердамского издательского проекта Петра особенно отчетливо виден при знакомстве с репертуаром печатной продукции, доступной русским читателям того времени.

До начала XVIII века подавляющее большинство изданий учебного характера в России составляли книги религиозного содержания. Это были почти исключительно вышедшие в Москве пособия по церковнославянскому языку, в первую очередь предназначенные для обучения чтению богослужебных книг (и в меньшей степени – письму). Эти азбуки, буквари, грамматики включали молитвы, краткие пересказы житий святых, извлечения из книг Библии, символы веры, перечни грехов и добродетелей, отрывки из сочинений иерархов восточной церкви. Такого рода учебная литература не была рассчитана на то, чтобы обучающиеся по ней языку читали книги светского и тем более научного содержания. О религиозном характере и соответствующем предназначении этих учебников недвусмысленно свидетельствуют их названия: «[Азбука] Началное учение человеком, хотящим разумети божественного писания» (1634, 1637); Мелетий (Смотрицкий) «Грамматики славенския правилное Синтагма» (1648) (1‑е изд. – Евье, 1619); «Букварь языка славенска, сиречь начало учения детем, хотящым учитися чтению писаний» (1657, 1664); «Букварь языка славенска, писаний чтения учитися хотящым» (1667, 1669); Симеон Полоцкий «Букварь языка славенска, сиречь начало учения детем, хотящым учитися чтению писаний» (1679); «[Букварь языка славенска (Азбука с орацией)]» (1679); Карион Истомин «Букварь славенороссийских писмен уставных и скорописных, греческих же латинских и полских, со образованми вещей, и со нравоучителными стихами» (1694); [Карион Истомин] «Букварь языка славенска хотящым детем учитися чтения писаний начало всех писмен достолепное начертание: К сему и иныя главизны потребныя во обучении должности христианския с душеспасителною ползою» (1696)[64]. Из всех изданий Московского печатного двора к книгам собственно светского содержания относились только две: учебник военного дела и свод законов Русского царства[65]. Помимо московских, российским читателям XVII века были также в какой-то мере доступны книги, выходившие в типографиях Юго-Западной Руси. Однако поскольку подавляющее их большинство также составляла богослужебная литература, они не меняли общей картины. Единственным исключением здесь был «Синопсис» Иннокентия Гизеля, впервые напечатанный в типографии Киево-Печерской лавры в 1674 году и до начала XVIII века переиздававшийся там же как минимум дважды[66].

Книги Копиевского

Список Очевидно, что издание в конце XVII – начале XVIII века по указу Петра серии светских учебных книг открыло новую страницу не только в истории русского книгопечатания, но и в истории русской культуры в целом. Эти одиннадцать книг, составленные и/или переведенные Ильей Копиевским, представлены дальше списком, включающим их краткие библиографические описания. Десять из них были изданы им в Амстердаме (в том числе семь в типографии Тессинга) и одна – в польском Штольценберге. Все они, кроме панегирика на взятие Азова (№ 9), самым непосредственным образом преследовали образовательные цели. Не исключением в данном случае является и перевод басен Эзопа (№ 6) – на учебное предназначение книги указывают и двуязычность издания, и нравоучительный характер сочинения древнегреческого автора.

1. Учебник всеобщей истории: Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю по чину историчному от создания мира ясно и совершенно списанное. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тесинга, 10 апреля 1699. 70 с.

2. Учебник арифметики: Копиевский И. Ф. Краткое и полезное руковедение во аритметику. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тессинга, 15 апреля 1699. 48 с.

3. Учебник астрономии: Копиевский И. Ф. Уготование и толкование ясное и зело изрядное, краснообразнаго поверстания кругов небесных. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тессинга, 1699. 41 с.

4–5. 2 трехъязычных тематических словаря [67] : Копиевский И. Ф. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языке. Амстердам: Типография Яна Тесинга, 1700. 127 с.; Копиевский И. Ф. Номенклатор на русском, латинском и голландском языках. Амстердам: Типография Яна Тессинга, 1700. 127 с.

6. Басни Эзопа на латинском и русском языках в переводе Копиевского и с его толкованиями. В приложении – перевод древнегреческой пародийной поэмой «Батрахомиомахия»: Притчи Эзоповы. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тесинга, 1700. 148 с.

7. Сокращенный перевод трактата о военном искусстве византийского императора Льва VI Мудрого с приложением отрывков из Institutorum Rei Militaris Libri VIII Шимона Старовольского и сочинений других авторов: Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание показующее дел воинских обучение. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тессинга, 1 января 1700. 166 с.

8. Учебник латинского языка: Копиевский И. Ф. Latina grammatica in usum scholarum celeberrimae gentis sclavonico-rosseanae adornata. Амстердам: Тип. Копиевского, 1700. 500 с.

9. Панегирик на взятие Азова: Копиевский И. Ф. Слава торжеств и знамен побед/Gloria triumphorum & trophaeorum. Амстердам, 12 октября 1700. 32 с.

10. Перевод голландского руководства по навигации: Деграф А. Книга учащая Морского Плавания. Амстердам: Печ. Авраам Бреман, 24 ноября 1701. 147 с.

11. Учебник русского языка для иностранцев: Копиевский И. Ф. Руковедение в грамматыку, во слаяноросийскую или Московскую/Manductio in grammaticam, in Sclavonico Rosseanam seu Moscoviticam. Штольценберг: Печ. Ф. Гольциус, 1706. 80 с.

Тиражи и права собственности Дошедшие до нас сведения о тиражах этих книг отрывочны и противоречивы. Первое по времени документальное свидетельство о них относится к учебнику арифметики и принадлежит самому Копиевскому. Оно содержится в его жалобе Петру на обман, совершенный двумя русскими приказчиками, находившимися тогда в Амстердаме. Жалобу Копиевский завершает подсчетом нанесенного ему ущерба и нижайшей просьбой к царю его возместить. В публикации П. П. Пекарского документ не датирован, но из его содержания ясно, что он был составлен в 1699 году.

Как и другие книги, напечатанные по петровскому указу в типографии Тессинга, «Аритметика» должна была отправляться сначала в Архангельск, а затем распространяться по всей России. Однако по утверждению Копиевского, она была издана не на средства купца, а на его собственные по заказу двух приказчиков, братьев Василия Филатьевича и Алексея Филатьевича Остафьевых: «[Василий и Алексей] просили меня, чтоб я написал какую книгу полезную и дал напечатать сколико тысящей, а они обещались поплатить. И я, написав зело полезную книгу цыфирную с притчами, дал напечатать книг 3350. А они меня в том прельстили и книг не хотели взять, а мне убыток великий соделали»[68].

Дальше Копиевский рассказывает, что дело попытался исправить старший приказчик Михайло Иванов, пожелавший получить тираж книги и оплатить Копиевскому его расходы. Однако этому помешал другой приказчик, Ивашка Федоров, заявивший, что в Архангельск он ехать не собирается и потому книги доставить туда не сможет (хотя на самом деле вскоре туда отправился). Однако, по словам Копиевского, тираж «Аритметики» в Россию все же был отправлен благодаря двум голландским купцам: «И тако по совету Ивана Андреева Тессинга и Ивана Иевлева Молодого послал я книги те к Москве к Логвину Логвинову»[69]. Заканчивается челобитная нижайшей просьбой Копиевского к царю возместить понесенные им убытки на издание «Аритметики» с указанием стоимости одного экземпляра и общей суммы: «Милосердный, пресветлейший и великий государь! Умилосердися надо мною, пожалуй меня, холопа своего: повели им книги мои поплатить и убытки мои на них доправити: по два алтыну точию книга всякая, то соделает тысящо гульденов с лишком 95 гульденов за дом. Змилуйся и проч.»[70]

Из семи человек, названных здесь Копиевским, я могу точно установить только двух: Яна Тессинга («Иван Андреев Тессинг») и Яна де Ионга («Иван Иевлев Молодой»). Последний – амстердамский купец, партнер Тессинга и в будущем компаньон Копиевского (о нем будет сказано подробно в четвертой главе). Кто такой «Логвин Логвинов» установить трудно, однако не исключено, что это был один из русских купцов, известных в то время ведением торговли с голландцами[71]. Как бы то ни было, но из сказанного здесь Копиевским следует, что 3350 экземпляров «Аритметики» были изданы им в типографии Тессинга за его собственный счет, что каждая книга стоила ему два алтына, а весть тираж – 95 гульденов. Долгое время это были единственные документальные сведения о тиражах амстердамских изданий и расходах на их печатание, известные исследователям.

Новые данные о тираже «Аритметики» и еще двух книг, напечатанных Копиевским в Амстердаме, мне удалось обнаружить в одном из писем Яна де Ионга Федору Головину от февраля 1705 года[72]. Прежде чем перейти к рассмотрению его содержания, следует иметь в виду, что ко времени его написания де Ионг уже давно разорвал всякие отношения с Копиевским и находился с ним в состоянии открытой вражды. Нужно также помнить о словах Копиевского в челобитной Петру о том, что в 1699 году он был с де Ионгом знаком и что тот вместе с Тессингом содействовал отправке «Аритметики» в Россию. О прежнем сотрудничестве Копиевского с де Ионгом свидетельствовала 19 октября 1715 года и вдова Копиевского Марья в Посольском приказе. Рассказывая о книгах покойного, она назвала имена людей, через которых его книги попадали к русским читателям. По ее словам, эти люди ее мужа обманули, поскольку не вернули ему стоимость изданий, которые он напечатал за собственные средства, среди же этих обманщиков она называет и Яна де Ионга («Юнка Эвода»): «А в Амстердаме книги на словенском и галанском языках печатал и заводил он, Илья, своим коштом. И те книги высылал в город на кораблях таварищ ево Юнк Эвод»[73].

Итак, обратимся теперь к содержанию обнаруженного документа. Какие книги называет де Ионг, зачем пишет о них Головину, что говорит об их тиражах и насколько достоверными можно считать сообщаемые им сведения? Начнем разбираться с этим со второго вопроса.

Очевидно, что письмо Ионга – это просьба к высокопоставленному сановнику помочь в ускорении продаж книг в России. Причем он утверждает, что эти книги принадлежат ему. Суть своей просьбы он разъясняет следующим образом: «Такожде при сем приложил роспись всех моих книг, которые многочисленно у моих друзей на Москве и у Города [Архангельска] к моему великому убытку обретаютца. Зело б аз счастлив был, аще бы оные от великие бы лица представлены были, дабы хотя отчасти за кои великие убытки возврат получить, которое (sic!) Боже всемилостиво подай»[74].

Приложение к письму со списком книг имеет выразительное заглавие: «Роспись всем книгам, которые здесь с великими убытками трудами работою на русском языке печатаны и на Москве не проданы»[75]. Помимо «Аритметики», в списке названы две другие книги, вышедшие в типографии, созданной Копиевским после его ухода от Тессинга: латинская грамматика и панегирик на взятие Азова[76].

Приведу здесь эту «роспись», включающую тиражи трех изданий Копиевского целиком:

В 1699‑м го послал книжицу имянуемую де аритметику, суще оная зело потребна по искуству цыфири, напечатано их 2700 книг.

В 1700‑м и 1701‑м году напечатана и послана книжица имянуемая Глория триумфорум и трофеорум или Слава торжеств и знамя побед Пресветлейшаго Августейшаго державнейшаго и непобедимейшаго Великого Государя царя и великого князя Петра Алексеевича всеа великия и малые и белыя Росии самодержца, всех их напечатано 5000 книг.

Еще в 1701‑м году напечатано 350 изрядных книг именуемыя Латинская грамматика[77].

После этого списка де Ионг повторяет свою просьбу о содействии в распространении названных им книг в России:

Все помянутыя 8000 книг зело мне много денег стали, как сие лехко разсудити удобно. А ничему иному, что не для пользы Его царского величества подданныя сочинены. И почитай я весма от того разорился.

И тако доходит всепокорнейшее прошение дабы помянутыя книги по лутчей мере представить, чтоб мне за те великие убытки награждение возможно получить. Во уповании пребываю ежели от Вашего высокографского превосходителства то произойдет[78].

Рассмотрим теперь подробнее эти сведения о тиражах книг и правах собственности на них. Здесь, конечно, первым возникает вопрос, почему де Ионг называет «Аритметику» своей. Из содержания процитированной выше челобитной Копиевского Петру следует, что отправка книги в Россию произошла еще во время его сотрудничества с Тессингом и что де Ионг принимал в ней участие (можно предположить, что и в делах типографии Тессинга тоже). Не выкупил ли он у Копиевского 2700 экземпляров его книги? Скорее всего, уже после того, как тот отправил Петру свою челобитную.

Как бы то ни было, но письмо де Ионга позволяет с большой долей вероятности утверждать, что в Россию 2700 экземпляров «Аритметики» были доставлены. Такое заключение можно сделать исходя из содержания петровской привилегии Тессингу, по которой с ввезенных в Россию книг в Архангельске требовалось уплачивать пошлину «по осьми денег с рубля»[79]. Поскольку название и количество каждой из ввезенных книг фиксировалось в соответствующих таможенных документах, де Ионг вряд ли осмелился бы его исказить.

Сделанное предположение о выкупе де Ионгом тиража «Аритметики» (или его части) подтверждает приобретение купцом у Копиевского второй книги из приведенной «росписи» – «Латинской грамматики». Об этой его сделке свидетельствует челобитная де Ионга Петру от 4 августа 1700 года, написанная рукою Копиевского. В ней кроме прочего сказано: «такожде [прикладаю] и грамматыку латинскую с толкованием на славенско-российский язык, которую я купил зде у того человека, который сам ю издаде»[80]. То есть практика покупки де Ионгом изданий Копиевского в годы их сотрудничества существовала.

Что касается третьей книги из списка, панегирика на взятие Азова, то никаких сведений о ее выкупе де Ионгом у Копиевского мне разыскать не удалось. Вполне можно допустить, что в этом случае по условиям заключенного контракта свои права автора и издателя Копиевский сразу передавал купцу. Впрочем, не исключено, что дело с правами собственности на эту и две другие книги, названные раньше, было более запутанным. Во всяком случае, в 1710 году, уже живя в Москве, Копиевский жаловался Петру на то, что его книги продаются здесь без его ведома и согласия[81].

Но вернемся к тиражам книг. 5000 экземпляров стихов Копиевского «Слава торжеств и знамен побед» выглядят тиражом исключительным даже в сравнении с тиражами богослужебной литературы и букварей, которые пользовались в России особым спросом. К тому же число сохранившихся экземпляров панегирика на взятие Азова, как будет показано дальше в этой главе, удивительно мало – всего 6. Впрочем, большая часть тиража «Славы торжеств» вполне могла быть не распродана или даже уничтожена в силу изменившихся исторических обстоятельств (как известно, после неудачного похода русской армии по условиям Прутского мирного договора 1711 года Азов снова отошел к Османской империи).

Что касается указанного де Ионгом в перечне «своих» книг тиража Латинской грамматики в 350 экземпляров, то это, скорее всего, лишь его часть, выкупленная купцом у Копиевского и привезенная им в Архангельск. Такое заключение можно сделать исходя из того, что в начале XVIII века книга была хорошо известна в России и дошла до нас в количестве по крайней мере 24 экземпляров. К тому же мы знаем, что 17 сентября 1700 года Копиевский получил привилегию Республики Соединенных провинций на продажу этой книги в Голландии и Вестфалии и на ее основании мог напечатать этот учебник практически любым тиражом[82].

Итак, что нового мы узнаем из этого письма де Ионга Головину 1705 года? Три названные им книги Копиевского в Россию были доставлены в количестве 2700, 5000, 350 экземпляров соответственно. Причем не исключено, что до российских читателей их дошло больше, поскольку де Ионг указал только то их количество, на которое претендовал в качестве собственника.

Какие-то издания еще? Некоторые исследователи считают, что по петровскому указу, помимо перечисленных выше одиннадцати книг Копиевского, им могли быть изданы и другие, до нас не дошедшие[83]. Насколько такое мнение обоснованно? Известно, что Копиевский составил и напечатал три списка названий своих книг[84]. Первый, на русском и латинском языках, был приложен к его челобитной Петру от 18 декабря 1699 года; второй, также двуязычный, он включил в изданную им в следующем году Latina grammatica; третий, содержащий только латинские названия, он поместил в конце «Руковедения в грамматыку» 1706 года[85]. Каждый из этих списков он разделял на три части: 1) книги изданные, 2) находящиеся в работе и 3) планируемые к изданию. Поскольку некоторые названия книг, которые обозначены в них как изданные, в библиографиях и библиотечных каталогах отсутствуют, историками прошлых лет был сделан вывод о том, что они не сохранились. Однако сегодня, после того как была проделана скрупулезная работа по выявлению книг петровского времени, этот вывод выглядит малоубедительно. Скорее, есть основания полагать, что Копиевский, публикуя эти списки, выдавал желаемое за действительное, то есть назвал изданными те книги, которые он только готовил к печати.

Некоторыми исследователями высказывались также предположения о том, что Копиевский принимал участие в подготовке по крайней мере двух дошедших до нас книг, не вошедших ни в один из трех списков. Впрочем, никаких убедительных аргументов в пользу этого ими снова не приводится. Первая из этих книг – изданные в 1702 году наследниками Тессинга «Святцы или календарь», включавшие также фрагменты текста на немецком[86]. Вторая – это хорошо известный историкам книги сборник Даниэля де Ла Фея, напечатанный по указу Петра в 1705 году в Амстердаме и получивший русское название «Символы и эмблемата»[87]. Помимо названия, это издание включало пояснения на русском языке, частично напечатанные шрифтами, которыми раньше издавались книги Тессинга и Копиевского[88]. Может ли последнее быть основанием для признания участия обоих в работе над ней? На мой взгляд, такое предположение выглядит малоубедительным по крайней мере по трем причинам. Во-первых, к 1705 году Тессинга уже четыре года не было в живых, а Копиевский жил не в Амстердаме, а в Гданьске. Во-вторых, людей, знающих русский язык, в Голландии в то время уже было предостаточно, и издатель «Символов и эмблемат» вполне мог найти кого-то для составления русских разъяснений к эмблемам. Наконец, как уже отмечалось раньше, славянские шрифты, использовавшиеся в типографиях Тессинга и Копиевского, имелись в Амстердаме еще до приезда туда Петра.

Одно из упоминавшихся выше писем Яна де Ионга Головину 1705 года содержит не только любопытные сведения об истории появления этого амстердамского издания в России, но и позволяет строить новые догадки о ее происхождении. Однако прежде, чем перейти к содержанию этого документа, будет уместно сказать несколько слов об особенностях русской версии «Символов и эмблемат».

Текст в этой роскошно изданной и книге с 840 гравюрами минимален и состоит исключительно из пояснений к изображениям эмблем на восьми языках: русском, латинском, французском, итальянском, испанском, голландском, английском и немецком. Если не считать гравюру с изображением Петра на фронтисписе, оттиснутое под ним русское название книги, воспроизведение этого названия на латинском языке на титульном листе и русские пояснения к эмблемам, то она практически целиком воспроизводит два первых издания труда де Ла Фея[89]. На титульном листе инициатором публикации книги называется Петр I, здесь же приводится имя ее печатника, амстердамского издателя Хендрика Ветстейна (Hendrik Wetstein, 1649–1726).

Хотя эта русская версия сборника де Ла Фея уже давно известна российским историкам книги, геральдистам и искусствоведам, документов о его создании и появлении в России известно немного. Из этих документов следует, что напечатана она была тиражом не менее 800 экземпляров, 755 из которых не позднее середины 1706 года были доставлены в Посольский приказ, где и оставались забытыми целых тринадцать лет[90].

Приведу теперь отрывок из письма де Ионга, который добавляет к истории этой книги новые детали:

Книга Фиоленатская, которая от покойного господина Кинциюса напечатать заказана, приведена уже оная в готовность, дабы на караблях к городу Архангельскому сослать. При сем для любопытности посылаю листок титл, каково<й> аз способствавать учинил, во уповании пребываю, что благо и приятно прочтено будет[91].

О ком и о чем здесь идет речь? «Книга Фиоленатская», как нетрудно догадаться, это и есть «Символы и эмблемата» («фиоленатская» – производное от имени ее составителя Daniel de La Feuille ). «Покойный господин Кинциюс» – это умерший в 1703 году голландский купец Аврам (Абрахам) Михайлов Кинсиус (Кинсьюс, Кинтциус), доставлявший почту и посылки из Голландии в Россию[92]. Таким образом, из текста документа мы узнаем имена двух человек, причастных к изданию «Символов и емблемат»: Аврама Кинсиуса и Яна де Ионга. Причем последний непосредственно занимался отправкой книги в Россию.

Из содержания письма также выходит, что де Ионг каким-то образом участвовал и в составлении ее русского и/или латинского заглавий. Можно предположить, что образцовое латинское заглавие на титульном листе книги было составлено не им, а каким-то более ученым человеком по его заказу, а повторяющее его с ошибками русское, гравированное на фронтисписе книги, – это перевод самого де Ионга. Впрочем, вполне возможно, что ошибки на фронтисписе были допущены не де Ионгом, а гравером.

Как видим, в письме нет даже косвенного намека на причастность Копиевского и Тессинга к созданию «Символов и емблемат». Никаких упоминаний об этой книге нет и в письмах самого Копиевского. В связи с последним уместно задаться вопросом: мог ли этот чрезвычайно честолюбивый человек умолчать о своем участии в работе над таким роскошным изданием, напечатанным по личному распоряжению Петра?

Амстердамские издания в России

Не/популярность Обычно считается, что все (или почти все) книги Копиевского в том или ином количестве были доставлены в Россию, однако не получили здесь широкого распространения и, соответственно, не сыграли заметной роли в петровских образовательных реформах. Исследователи второй половины прошлого века иногда говорили, что сам Петр не был удовлетворен их тематикой и научным содержанием, а также далеким от совершенства русским языком. Некоторые также добавляли, что издание русских книг за рубежом вообще не могло увенчаться успехом[93]. Т. А. Быкова в целом разделяла эту точку зрения и приводила в ее поддержку два главных аргумента: малоизвестность амстердамских книг в России и их неудовлетворительное научное содержание[94]. Насколько убедительно выглядят эти аргументы сегодня?

Причиной малоизвестности изданий Копиевского – Тессинга исследовательница называет возможные потери части их тиражей при транспортировке в Архангельск. Поскольку никаких данных в подтверждение этой гипотезы она не приводит, то такое мнение выглядит не слишком убедительно. К тому же мои попытки найти хотя бы косвенные намеки на такие потери и в архивных документах о торговле голландских купцов в России, и в исторической литературе оказались безуспешными[95]. Что же касается неудовлетворительного содержания этих книг («научной легковесности» и «учебной неполноценности»), то при ближайшем рассмотрении эти суждения также оказываются спорными. В подтверждение их Т. А. Быкова приводит два основных довода. Первый – что «Руковедение во Аритметыку» сильно проигрывало в содержательном отношении «Арифметике» Магницкого[96]. Второй – что известный педагог петровского времени Эрнст Глюк указывал на многочисленные ошибки «Латинской грамматики»[97]. Безусловно, в обоих случаях речь действительно идет о недостатках. Однако вряд ли они могли стать причиной невостребованности этих книг в России. Как известно, основательный учебник Магницкого был напечатан лишь спустя четыре года после выхода амстердамской «Аритметыки», которая к тому же предназначалась для начального обучения. Оценить же достоинства или недостатки учебника латинской грамматики русские читатели в большинстве своем вообще не могли, поскольку раньше никаких латинских грамматик просто не видели. В отличие, необходимо добавить, от Эрнста Глюка, обучавшегося в Виттенбергском и Лейпцигском университетах.

Впоследствии к мнению о несущественной роли книг Копиевского – Тессинга в процессе становления научного знания в России историки добавили еще один аргумент: европейским знаниям препятствовали православная ортодоксия и общий традиционалистский характер русской культуры. По мнению Макса Окенфусса, эта характерная особенность российского общества и привела к провалу амстердамского издательского проекта Петра[98]. Однако такой вывод он основывал исключительно на суждениях отдельных церковных писателей, считая, что по их трудам можно судить о русской культуре петровского времени в целом. Между тем новые исследования убедительно показывают, что культура России петровского времени была далеко не однородной и что значительная часть российского общества конца XVII – начала XVIII века охотно принимала европейские научные знания. В частности, Даниэль Уо в качестве одного из примеров ее гетерогенности указал на ученые занятия хлыновского дьячка Семена Попова, «списавшего», кроме прочих, две книги Копиевского[99]. Об интересе русских людей к европейским научным знаниям свидетельствуют и многочисленные владельческие записи на печатных экземплярах амстердамских учебников, оставленные дворянами, чиновниками, священнослужителями, торговыми людьми, студентами[100].

Наконец, еще одно основание для заключения о малоизвестности этих учебников в России основывается на сведениях библиографов XIX–XX веков. Прежде всего, на подсчетах количества их экземпляров в главных библиотеках СССР и на суждениях составителей старых каталогов русской старопечатной книги. Последние обычно добавляли к описаниям изданий Копиевского – Тессинга пометки вроде «книга чрезвычайно редкая», «встречается очень редко», «книжка очень редкая» и т. п.[101] В наши дни к этим пометкам нужно, однако, относиться с осторожностью: теперь мы знаем, что этих изданий сохранилось гораздо больше, чем считалось раньше. К тому же их выявление в собраниях библиотек и музеев все еще продолжается – как в России, так и за рубежом.

И все же, учитывая, что некоторые книги Копиевского печатались значительными по тем временам тиражами, можно согласиться, что до нас их дошло немного. Но здесь нужно помнить о специфических условия их бытования – количество сохранившихся экземпляров старой книги зависит от самых разных обстоятельств и потому далеко не всегда является свидетельством ее прежней популярности или наоборот. Что касается учебной литературы, то здесь случай особый – она быстро приходит в физическую негодность из‑за активного использования и потому редко живет долго. К тому же учебники Копиевского были небольшими по объему и не отличались полиграфическими достоинствами – соответственно, вряд ли они часто помещались их владельцами в дорогие переплеты и особо бережно ими хранились. Здесь можно было бы, скажем, сравнить число этих учебников с числом дошедших до нас «Арифметик» Магницкого (1703, тираж 2400 экземпляров) или «Букварей» Поликарпова-Орлова (1701, тираж 3000 экземпляров)[102]. Однако нельзя забывать, что такое сравнение будет не вполне репрезентативно: оба московских издания существенно превосходили книги Копиевского как по объему, так и по качеству печати, благодаря чему имели гораздо больше шансов сохраниться до сегодняшнего дня.

Размышляя об известности/неизвестности амстердамских книг в России, нужно еще помнить, что они были лишь первым шагом в реализации грандиозного проекта Петра по печатанию светской учебной литературы. Через несколько лет после их выхода на российских читателей обрушился целый поток разнообразных «ученых» изданий, печатавшихся уже не в далеком «Амстеродаме», а в Москве и Санкт-Петербурге. Очевидно, что этот поток не мог не оттеснить книги Копиевского на второй план. Однако совсем забыты они, конечно, не были, продолжая служить для русских людей источником знаний вплоть до последних десятилетий XVIII века[103]. А, по крайней мере, в одном случае, о котором речь пойдет в следующей главе, и до середины следующего столетия.

По городам и весям Как же происходило распространение амстердамских изданий в России? Разошлись ли они по ее необъятным просторам? Каким образом и кому они попадали в руки?

Хорошо известно, что в соответствии с петровской привилегией Тессингу из Амстердама книги доставлялись морским путем в Архангельск, а оттуда в Москву и другие российские города и села. Очевидно, какая-то небольшая их часть по традиции была сразу «безденежно» передана Петру, членам его семьи и высокопоставленным особам из ближайшего окружения царя. Во всяком случае, они вскоре оказались в петровской библиотеке, книжных собраниях Д. М. Голицына и Я. В. Брюса, а также в «книгохранителной келье» архиерейской ризницы митрополита Иова в Колмовском монастыре[104]. Еще несколько экземпляров поступило по крайней мере в два государственных учреждения: Посольский приказ и Московский печатный двор[105]. Что касается большей части амстердамских книг, то они, снова в соответствии со сказанным в государевой грамоте, распространялись «повольною торговлей» и, следовательно, попадали в руки к самым разным людям.

Первым местом этой торговли была архангельская ярмарка – одна из крупнейших в России того времени. Русские купцы сотнями съезжались сюда со своими товарами по течению Двины и возвращались обратно с заморскими – в Москву, Ярославль, Кострому, Вологду, Каргополь, другие губернские и уездные города, слободы и села[106]. Среди этих заморских товаров должны были находиться и амстердамские учебники, хотя, скорее всего, их было не слишком много, поскольку большинство отправлялось из Архангельска напрямую в Москву, где печатная продукция пользовалась особым спросом и для нее имелись специализированные места продаж: книжный ряд и «библиотеки»[107].

О торговле в Москве книгами Копиевского мне известно три свидетельства. Согласно первому, их привозил сюда голландец Елисей Клюк, отдавал часть на продажу русским купцам, а оставшуюся распространял сам через нанятых торговцев («сидельцев»). Одним из этих сидельцев был торговавший в Самопальном (то есть оружейном) ряду наборщик Печатного двора Дмитрий Коробов[108]. Второе свидетельство находим в исследовании Эдварда Винтера, ссылающегося на неопубликованное письмо от 11 марта 1704 года немецкого филолога Генриха Лудольфа ученому и богослову Августу Франке. В нем Лудольф, кроме прочего, называет имя одного из продавцов книг Копиевского, некоего Шумана[109]. Наконец третье, наиболее подробное, принадлежит самому Копиевскому и содержится в его челобитной Петру 1710 года. В ней говорится, что книги, которые он «тискал в Амстердаме», продаются в Москве без его ведома и согласия, что приносит ему «обиду немалую и разорение»[110]. Обвинение в обмане Копиевский предъявляет здесь трем лицам: уже упоминавшемуся купцу Елисею Клюку, переводчику Посольского приказа Венедикту Шиллингу (Шилинхту) и некоему иноземцу «Ивану Фоншвейдену»[111]. Назвав имена своих обидчиков, он просит царя их «сыскать и допросить и свой милостивый монарший указ учинить»[112].

До нас дошло также сообщение о ходе продаж в Москве учебника латинской грамматики Копиевского[113]. В упоминавшемся письме Лудольфа к Франке от 11 марта 1704 года говорится, что в городе на время его написания уже нельзя было найти ни одного ее экземпляра[114]. Если доверять этому сообщению, то книга была распродана на удивление быстро: мы знаем, что путь светских изданий из типографии к читателю в России первой половины XVIII века измерялся годами, а иногда и десятилетиями[115].

К сказанному нужно добавить, что много новых важных сведений о бытовании амстердамских изданий в России может дать обстоятельный анализ содержащихся в них владельческих записей. По моим предварительным подсчетам, сделанным на основе этих записей, география распространения книг Копиевского, кроме обеих столиц, включала по меньшей мере еще восемь русских городов: Архангельск, Великий Новгород, Великий Устюг, Вятку (Хлынов), Нижний Новгород, Пустозерск, Тверь, Ярославль[116].

Читатели

«Благородные юноши» В предисловии к первой изданной им книге, «Введению краткому», Копиевский адресовал ее «благородным юношам»[117]. Очевидно, что к этой же аудитории он прежде всего обращался и в других своих учебных пособиях. Насколько эта аудитория была широкой и из кого состояла? К сожалению, за исключением единичных случаев мы мало что о ней знаем. Известно только, что в числе этих «благородных юношей» оказались десятки или в лучшем случае несколько сотен учеников духовных училищ и первых российских светских школ.

В первые же месяцы после выхода из печати Латинской грамматики несколько ее экземпляров, несмотря на свое критическое отношение к книге, закупил для своего училища Эрнст Глюк[118]. По этому же учебнику осваивали начала латыни ученики Новгородской славяно-греческой школы братьев Лихудов и, вероятно, нескольких других духовных и светских учебных заведений[119]. Помимо Латинской грамматики, особенно востребованными, судя по всему, оказались еще две книги: пособие по русскому языку и русско-латинско-немецкий «номенклатор»[120]. О популярности последнего могут свидетельствовать три его переиздания в первые десятилетия XVIII века. Последнее, вышедшее в Санкт-Петербурге в 1732 году под названием «Латинороссийская и немецкая словесная книга», помимо обеих столиц, использовалось в латинской школе Екатеринбурга[121]. Что касается сведений об учебнике русского языка, то он был в употреблении в Устюжской семинарии и, по-видимому, в латинской католической школе Немецкой слободы в Москве[122]. Историки русского образования считают, что по книгам Копиевского обучались также в цифирных школах и Школе навигацких и математических наук[123]. Впрочем, поскольку образование в России во времена Петра и еще долго после было преимущественно домашним, вряд ли ученики школ и училищ составили большинство их читателей. Скорее, этим большинством были просто любознательные русские люди самых разных возрастов и сословий.

Федор Поликарпов Среди русских читателей амстердамских книг находились и люди известные. Одним из них был справщик Московской типографии Федор Поликарпов-Орлов, в 1701 году назначенный начальником Приказа книг Печатного двора. Он был не только одним из первых, но и одним из самых внимательных их читателей, по крайней мере двух: русско-латинско-немецкого «номенклатора» и «Притч Эзоповых»[124].

Об обстоятельном знакомстве с «номенклатором» свидетельствует использование его материалов в составленном Поликарповым славяно-греко-латинском букваре, печатание которого началось 28 декабря 1700 года, то есть спустя несколько месяцев после выхода словаря Копиевского[125]. Исследователи установили, что в одной из глав в несколько измененных формах здесь приводятся те же самые лексемы[126]. По-видимому, одновременно с «номенклатором» до Поликарпова дошли и «Притчи Эзоповы», также вышедшие из типографии Тессинга в первые месяцы 1700 года. Об этом снова свидетельствует его «Букварь», содержащий неодобрительный отзыв о появлении печатного перевода Эзопа. Богоугодное содержание своего собственного сочинения (в него вошли нравоучения Григория Богослова, святителя Геннадия I и других чтимых Восточной церковью авторов) Поликарпов противопоставляет сомнительным в вероисповедном отношении сочинениям языческих писателей и в качестве одного из них называет «типографическо зримы» басни Эзопа[127].

Сохранившиеся экземпляры

Размышляя о месте учебных книг Копиевского – Тессинга в петровском проекте модернизации России, уместно задаться вопросом о количестве их экземпляров, дошедших до нас. Поскольку специально к выявлению этих книг исследователи приступили только недавно, их результаты имеют лишь предварительный характер[128]. Однако очевидно, что амстердамских изданий сохранилось значительно больше, чем считалось раньше. Ниже приводятся мои предварительные подсчеты по электронным и карточным каталогам российских и зарубежных библиотек с указанием: а) общего количества выявленных экземпляров; б) экземпляров в Российских книгохранилищах (с их названиями); в) экземпляров, находящихся за рубежом (только с обозначением страны)[129].

1. Введение краткое во всякую историю – 22. В России: РГБ – 1; РНБ – 3; БАН – 2; ГИМ – 2; РГАДА – 1; СГУ – 1 (по сообщению С. А. Мезина); ЯМЗ – 1; Частная коллекция? – 1[130]. За рубежом: Нидерланды – 6; Великобритания – 1; Германия – 1; Канада – 1; Украина – 1[131].

2. Краткое и полезное руковедение во аритметику – 7. В России: РГБ – 1; РНБ – 2; БАН – 1; ГИМ – 1. За рубежом: Германия – 1; США – 1.

3. Уготование и толкование ясное и зело изрядное – 4. В России: РНБ – 1; БАН – 1; РГБ* – 1; ГЭ* – 1[132].

4. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языках – 9. В России: РГБ – 1; РНБ – 2; БАН – 1; НГОУНБ – 1; ЯМЗ – 1. За рубежом: Швеция – 2; Франция – 1[133].

5. Номенклатор на русском, латинском и голландском языках – 8. В России: РГБ – 3; РНБ – 3; ГИМ – 1; БАН* – 1.

6. Притчи Эзоповы – 5. В России: РГБ – 1; РНБ – 1; ГИМ – 1; ИРЛИ* – 1. За рубежом: Великобритания – 1.

7. Лев VI Мудрый. Краткое собрание – 19. В России: РГБ – 8; РНБ – 4; БАН – 1; ГИМ – 2; МК – 1; РГАДА* – 1. За рубежом: Германия – 2.

8. Latina grammatica – 24. В России: РГБ – 6; РНБ – 1; БАН – 1; ГИМ – 3; СПбГУ – 1; ЯМЗ – 1. За рубежом: Франция – 1; Великобритания – 1; Германия – 1; Дания – 2; Нидерланды – 6.

9. Слава торжеств и знамен побед – 7. В России: БАН – 1; ВСМЗ – 1; ГИМ – 1; РГБ – 1; РНБ – 1; ИИРАН – 1*. За рубежом: Украина – 1*.

10. Книга учащая морского плавания – 7. В России: РГБ – 1; РНБ – 2; БАН – 1; МК – 1; НМЗ – 1; РГАДА – 1*.

11. Руковедение в грамматыку – 5. В России: РГБ – 2; РНБ – 1. За рубежом: Германия – 1; Швеция – 1.

Что могут сказать приведенные цифры о распространенности этих книг в России начала XVIII века? Учитывая тысячные тиражи, которыми они издавались, сохранилось их явно немного. Однако из такого заключения вовсе не следует, что они были малоизвестны и малодоступны русским читателям. Как выше уже отмечалось, помимо тиража, количество дошедших до нас экземпляров той или иной книги зависит от разных обстоятельств и далеко не всегда является свидетельством ее прежней популярности (или наоборот).

«Общая народная польза и прибыток»

Главный и наиболее трудный вопрос, который возникает в связи с амстердамскими книгами, – принесли ли они России тот результат, на который рассчитывал Петр? Чтобы более-менее определенно ответить на него, потребуется еще проделать серьезную работу в самых разных направлениях.

Прежде всего, скрупулезно исследовать владельческие записи и рукописные пометы на уже известных экземплярах и выявить те, которые все еще затеряны в российских и зарубежных книгохранилищах. Исследователей здесь, несомненно, ждут находки, способные существенно дополнить общую картину.

Перспективным в этом направлении может также стать исследование их рукописных копий[134]. Известно, что в России вплоть до начала XIX века многие печатные книги, особенно светского содержания, массово переписывались, выполняя те же общественные функции, что и печатные. Очевидно, что амстердамские издания в данном случае не были исключением. Еще в середине прошлого века Н. Н. Розов обнаружил среди рукописей собирателя древностей А. А. Титова переработанную и дополненную неизвестным переписчиком середины XVIII века копию «Введения краткого»[135]. Затем в начале нынешнего Даниэль Уо установил, что «Аритметика» и «Слава торжеств» в петровское время были «списаны» дьячком Богоявленского собора в Хлынове Семеном Поповым[136]. Наконец, совсем недавно О. В. Русаковский обратил внимание на два аналогичных документа: сокращенный текст «Краткого собрания Льва Миротворца», списанный в Сибири между 1708 и 1720 годами Федором Поповым в его «Записную книгу военного человека», и на утраченную рукопись этого же сочинения Льва VI из собрания Свято-Успенской Флорищевой пустыни в Нижегородской области[137]. Можно не сомневаться, что за этими находками в скором будущем последуют и другие.

Особая тема – непосредственное влияние амстердамских книг на общие перемены в русской культуре начала XVIII века. Совершенно очевидно, что они не стали ключевым событием в просветительских реформах Петра I. Тем более что десятилетие спустя по его распоряжению началось по-настоящему массовое издание переводов сочинений европейских авторов, теперь уже в России. Однако, будучи первыми печатными учебниками, по которым сотни или даже тысячи русских людей впервые знакомились с европейскими «науками и художествами», они сыграли в этих реформах заметную роль[138].

Переводные «ученые» книги европейцев были, конечно, известны и в допетровской Руси, однако все они были рукописными. Начало же тиражирования научных знаний с помощью печатного станка внесло важные изменения в процесс их распространения. Прежде всего, конечно, это привело к многократному увеличению объема книжной продукции. Однако важным было и то, что содержание печатных книг, не зависевшее от воли переписчиков, стало теперь абсолютно тождественным[139]. В результате европейские знания не только могли распространяться в России в небывалых раньше масштабах, но и дойти до читателей в унифицированном виде – в полном соответствии с одним из важнейших принципов научности[140]. Так, из книг Копиевского – Тессинга массовый русский читатель впервые мог получить единообразные толкования многих научных терминов, печатную карту звездного неба с обозначением созвездий на русском языке и много других полезных знаний еще[141].

Если говорить о месте этих книг в преобразованиях русской культуры начала XVIII века в целом, то вполне можно согласиться с теми учеными, которые считали, что они стали началом ее принципиально важных изменений. По заключению М. М. Богословского, это были первые признаки «того нового явления в духовной жизни русского общества, каким было научное знание»[142]. В другом месте историк подчеркивал, что амстердамские издания дали старт решительному обновлению репертуара русской печатной продукции, став началом «того поворота на новый путь в деле книжного просвещения… поворота от церковной литературы к научному знанию»[143].

О важных новациях, привнесенных изданиями Копиевского – Тессинга в русское книгопечатание, говорят и историки книги. Они указывают на то, что в них использовался новый славянский шрифт, ставший прообразом «гражданки», впервые употреблялись арабские цифры и титульный лист европейского типа с подчеркнуто выделенными заглавием и выходными данными. К этому они добавляют, что Копиевскому принадлежит заслуга создания первой печатной библиографии русских изданий, ставшей одновременно и первой русской персональной библиографией[144].

В общем, будучи первым вкладом в те грандиозные перемены, которые произошли в русской культуре в XVIII веке, «пользу и прибыток» амстердамские издания, безусловно, принесли, пусть сегодня и не слишком заметную.

Глава 2

«Всякая история» и ее читатели

Зде помощь к познанию всякия истории подастся: что знаменует история, и что в себе содержит, и какова с нея полза, и к чему всякая история написана есть…

Илья Копиевский. Предисловие к «Введению краткому»

Эта глава целиком посвящена одной книге Копиевского, вышедшей первой в типографии Тессинга, – пособию по всемирной истории[145]. В первой части речь идет о структуре учебника, содержании представленного в нем исторического материала и способе его изложения. Какие сведения о прошлом человечества он включал? На каких принципах строится в нем рассказ Копиевского о всемирной истории? Какие сочинения европейских авторов он мог использовать при подготовке этого труда? Наконец, какие задачи ему приходилось решать в процессе перевода и адаптации этих сочинений к «горизонту ожидания» российских читателей[146]?

Во второй части главы содержится обзор литературы по всемирной истории, доступной в России накануне выхода «Введения краткого», и на его основе реконструируется картина прошлого человечества русских книжников. Специальное внимание в этом обзоре обращено на отличия содержания и построения известных русским людям рукописных исторических сочинений от трудов по всемирной истории западноевропейских авторов XVI–XVII веков. Эти отличия позволяют сделать вывод о том, что учебник истории Копиевского представлял русским читателям не только новую для них картину прошлого человечества, но и незнакомый им способ рассказа о нем. Также кратко определяется место «Введения краткого» в процессе становления российского историописания.

Наконец, в третьей части представлен опыт реконструкции читательской аудитории книги. Здесь обобщаются данные о поступлении «Введения краткого» в государственные и частные собрания в начале XVIII века и количестве его экземпляров сохранившихся сегодня. Однако главное внимание уделяется подробному рассмотрению владельческих записей на трех из дошедших до нас экземплярах. Они позволяют проследить конкретные обстоятельства бытования всемирной истории Копиевского в России XVIII – первой половины XIX века. В заключении главы суммируются сведения о читателях этой книги и строятся догадки о степени ее известности и востребованности.

Книга

Как мы уже знаем, главным действующим лицом в реализации проекта Петра по изданию серии светских учебных пособий на русском языке выпало стать Илье Копиевскому, и первым его учебником было краткое пособие по всемирной истории, уместившееся в скромную семидесятистраничную книжку. Объясняя во введении читателям, почему именно учебник истории он издает первым, Копиевский отсылал их к суждению Цицерона об истории как наставнице жизни. Сообщив о том, что вскоре для них будут напечатаны и другие учебники («математическия, геометричныя, архитектонские и ратные земные и морские книги, и прочия всякия художные»), он добавлял, что путь к пониманию других наук открывает именно история: «И тако избрахом помощию всемогущаго Господа Бога нашего, сицевую книгу, имущую имя введения, неточию бо ведет во всякую историю, но и во всякую выже именнованную книгу, и по подобию ключа всякую отворит…»[147]

Содержание

Совершенно очевидно, что, составляя свой учебник, Копиевский не претендовал на звание историка и свою первоочередную задачу видел в том, чтобы в сжатом виде передать русским читателям основное содержание исторических трудов европейских ученых. Соответственно, и книгу он строил по принятому в их трудах порядку: введение и основная часть из двух разделов. В первом давалось общее представление о предмете истории, а во втором, основном, рассказывалось об исторических событиях от сотворения мира до первой половины XVII века. Поскольку в Европе того времени история нередко преподавалась вместе с географией, в этот второй раздел Копиевский на нескольких страницах добавил и краткое географическое описание мира.

Совершенно очевидно и то, что он стремился сделать содержание своего учебника максимально ясным и понятным читателям. Это особенно заметно по его усилиям по систематизации разнообразного исторического материала: каждая из небольших главок разбита им на параграфы и/или включает пронумерованные перечни понятий, обозначений исторических периодов, имен правителей, названий государств, топонимов и т. д. Примером такой систематизации может служить классификация видов исторических сочинений в первой главе первого раздела книги. Этих видов Копиевский насчитывает шесть: «кроника» (ее прототипом он называет Паралипоменон, ветхозаветные книги священной истории), «временописие» (так им обозначается краткое собрание «деяний или дел»), «летописие или деяние» (по его определению, это «книги по церковнославянскому», в которых «всякого лета деяния пишутся»), «деннописие» (то есть поденные хроники, где «всякого дне деяния или дела содержатся»), «властописие» (вероятно, здесь имеются в виду хроники правления королей и императоров – «в ним же власти, по обычаю римлян, всякия деяния, или дела на всякое лето пишутся») и, наконец, «житияписие», то есть биография («жития поведение или бытия некоторых людей и деяния или дел их»). В последнем случае жанровая атрибуция не вызывает никаких затруднений благодаря ссылке Копиевского на общеизвестный пример: «Сицевыи же есть Плютарх, иже многих описа житие и дела».

Главное содержание второго, основного раздела – изложение событий всемирной истории. Он существенно превосходит первый по объему и включает три главы: «В первой сама синопсис историчная», «Вторая заключает летописие» и «Третия – описание всея вселенныя». «Синопсис» – это и есть краткое изложение событий «всея истории», выстроенное в соответствии со все еще распространенной в историографии XVII века средневековой периодизацией. Рассказ о прошлом человечества разделен здесь на две основных части, до Потопа и после, на две бо́льшие по объему части разделена и история после Потопа: до и после рождения Христа.

Представление допотопной истории традиционно строится на ключевых эпизодах ветхозаветных рассказов: сотворение мира, грехопадение, «братоубийство каиново», «изобретение всякаго рукоделия» и т. д. После Потопа – по четырем монархиям (вавилонской, персидской, македонской и римской). О самих исторических событиях здесь говорится очень кратко и схематично: по каждой из монархий приводится список «царей» с указанием времени их правления – и только в заключение к каждому из списков даются скупые пояснения.

В центре исторического повествования находится Римская монархия: сведения о ней занимают целых десять страниц, то есть седьмую часть книги. Список римских правителей начинается у Копиевского традиционно с Юлия Цезаря и заканчивается императором Священной Римской империи германской нации Фердинандом II. В пояснениях к этому списку он сообщает читателям, что от Цезаря до Константина Великого империя была едина, но затем разделилась на две части, Восточную и Западную. Примечательно, что этот разрыв он объясняет «отвержением Запада», а не наоборот, то есть отступает от западноевропейской историографической традиции. Из такого объяснения выходит, что прямой наследницей Древнего Рима является Византия, а не Священная Римская империя, как считали европейцы: «Восточнии или константинопольскии [императоры] царствоваху прежде отвержения Запада от Константина Великаго даже до Кароля Великаго и Ницефора, по отвержении же Запада от Никефора, даже до Палеолога. Под ним же взят есть Константинополь или Царь Город»[148].

В следующей главе, «О летописии» (этим полонизмом в книге обозначается то, что мы сегодня назвали бы временным измерением истории), прервав обрушенный на читателей поток имен, дат и событий, Копиевский возвращается к истолкованию исторических понятий. Теперь он представляет им еще три: «хронология», «эпоха» и «синхронизм». «Синхронизм, – разъясняет он, – есть подобие или соглашение в делах народов или князей». И дальше делает отсылку к семантике этого слова в греческом языке: «Синхронизм у греков нарицается от сих иже воедино время совокуплени бывают и паки зовутся единолетнии, единовременнии». Это не очень внятное толкование он подкрепляет историческими примерами, проясняющими эрудированному читателю смысл понятия: «Яко Сервии Туллий римский царь и Писистрат афиниенский мучитель во едино время быша, такожде и Питагор философ и царь Тарквиний Гордый в едино время и лето быша…»

Завершает же вторую часть книги глава «Вселеннописие», содержащая краткий обзор географических знаний о водном пространстве и суше, необходимый для знакомства со всемирной историей. Сведения о суше (в основном это названия стран и гор) представлены в ней по трем «древним» частям света (Европа, Африка и Азия) и двум «новым». К последним относятся «Островы северные» («Исландия», «Фрисландия», «Спесберга», «Гринландия, зелены остров», «Новая земля») и Америка («Северная и Полуденная»). После географического обзора следует перечень европейских мер длины и их сопоставление со славянскими, а вслед за ним – изображение «круга земли» с указанием его диаметра и периметра в милях. Последнее предложение в книге – это традиционная благочестивая формула, заключающая сочинение христианского писателя: «Конец. Слава Господу Богу, давшему совершити».

История для славянороссийского народа

Читателей «Введения краткого» и других своих учебников Копиевский обычно называет «славянороссийским народом». Это словосочетание, восходящее к «Синопсису» Иннокентия Гизеля, в конце XVII – начале XVIII века было широко распространено и в большинстве случаев имело в виду подданных Российского государства. Очевидно, что для такой читательской аудитории автору нельзя было ограничиться простым пересказом западноевропейских ученых книг – трансляция европейского исторического знания в Россию требовала также переформатирования их содержания. В русской версии это знание должно было стать не только понятным, но и максимально благожелательно принятым читателями, удаленными от большинства стран и народов Европы в географическом, культурном, религиозном и языковом отношениях.

И мы видим, как в разных местах «Введения» его автор разными способами стремится приблизить западноевропейскую картину мировой истории к «горизонту ожидания» своих читателей. Например, объясняя им суть различий в летоисчислении от Сотворения Мира до рождения Христа в Европе и России. Однако разъяснение различий в летоисчислении на Руси и в странах Европы было далеко не единственной и далеко не главной задачей Копиевского. Гораздо важнее было убедить читателей в «правильности» своей книги. Об этой «правильности» с самого начала свидетельствовало ее предисловие, озаглавленное по образцу предисловий богоугодных книг Московского печатного двора: «Читателю благочестивому и благоразумному в Господе радоватися, здравствовати и умудрятися». Эта традиционная формула, хорошо знакомая русским книжникам, указывала на благочестивое содержание «Введения», а повторяющиеся дальше настойчивые отсылки к православной вере читателей служили этому дополнительным подтверждением: «Зде обрящеши, православныи читателю», «на милость православных читателей», «молимся, православныи читателю…», «веждь, православныи читателю…», «восприми же, православныи читателю».

Примечательно, что о своей принадлежности к реформатской церкви Копиевский здесь благоразумно умалчивает, заверяя лишь, что так же, как и его читатели, является христианином[149]. И не устает на разные лады подчеркивать собственную принадлежность к христианской вере: «И тако избрахом помощию всемогущаго Господа Бога нашего…», «помощию всемогущаго Господа Бога нашего», «Бог мира и Отец щедротам, да совершит всякаго благочестиваго читателя во всяком деле блазе творити…», «…благоугодно Господем нашим Иисус Христом».

Ясно, что, рассказывая о прошлом человечества «славянороссийскому народу», Копиевский не мог ограничиться скудными и предвзятыми сведениями о московитах, содержавшимися в его время в обзорах всемирной истории западноевропейских авторов. Из-за нехватки времени и недостаточного знакомства с предметом у него вряд ли была также возможность эти сведения самостоятельно разыскать и переработать. В итоге явно ожидавшийся его читателями обстоятельный рассказ о «славянороссийском народе» он заменяет высокопарным превознесением его достоинств.

В предисловии он объявляет, что не стал бы писать свою книгу «варварскому какову народу». К славянороссийскому же обращается без всяких колебаний, поскольку тот не только не принадлежит к числу «варварских», но даже превосходит прославленные европейские. Первое его превосходство – «благоразумие» («славянороссийский народ славно прославися паче всех народов своим благоразумием»). Под благоразумием Копиевский в данном случае имеет в виду особое достоинство, дарованное свыше, – язык, распространенный едва ли не по всему свету. «Прочия народы, – заявляет он, – и порубежнаго не разумеют языка. Славянороссийский же народ сие дарование Божие имеет, яко едва не всю Европу о своим языке преидет». И дальше приводит доказательство сказанному: «Не помяну зде полския земли, прус, чехов, моравов, венгров, волошан, словаков, кашубов, иллириан, даже до Азыи россеаном откровенныи язык»[150].

Другое превосходство славянороссийского народа имеет нравственную природу и состоит в его скромности и смирении – двух достоинствах, также дарованных Богом («по благодати Духа Святаго»). Оба эти достоинства Копиевский противопоставляет порокам других народов, прежде всего, высокомерию и заносчивости. Он приводит и подтверждение этого превосходства: «Славнии италиане, французы, но точию в своей земли, за рубежем – варвари тщеславнии. Славянороссийский же народ славный, не тщеславный, смиреномудренно держится, аще же паче всех тех язык родоязычия имеет»[151].

Очевидно, что в представлении всемирной истории читателям «Введения краткого» Копиевский не мог ограничиться возвеличением их достоинств, не указав на особое место в этой истории Московского государства. Решая эту задачу в последней главе, «О еографии или описанию всея вселенныя», он, в обход европейской историографии, напрямую сопрягает прошлое Руси с историей библейских времен. В разделе «Славнейшие реки восточные», следуя распространенному в то время представлению, название Москвы-реки он соотносит с именем «праотца российского» Мосоха[152]. И следом, используя ветхозаветные образы, уподобляет Российское государство новому раю, а его правителя – величайшим из всех царей[153].

В этом месте после упоминания Днепра, реки Москвы и Двины сухой стиль географического описания неожиданно превращается в панегирический: «Сие же три реки, Днепр, Москва и Дзвина, от единаго изшедши (аки из Едема) места, разыдошася на три начала по образу райскому». Затем Копиевский призывает читателя обратить на это подобие с раем сугубое внимание: «Иже чтет да разумеет, зде мудрость есть, иже имать ум». После чего приступает к ревностной проповеди богоизбранности населяющего этот новый рай народа:

Зде удивится! Приидите вси боящися Господа, приидите и видите дела Божия, яко Господь огради люди своя на Восток от Запада и от полуденное страны трема великими и славными реками в вечные роды, колико великих царств и память уста по зразорений (sic!) их. Над славянороссийским же народом искони сияет благодать Вседержителя Господа Бога нашего, аки над вторым Парадызом…

Вслед за этим вполне ожидаемо следует прославление правителя этого богоугодного государства:

Даде Господь Бог и пастыря единаго всем, возлюбленнаго помазанника своего пресветлейшаго и великаго государя, его же величество вознесе даже до небесе с высокаго на высочайший степень, паче всех царей земных, вовеки. Утверждает, где Бог, завет мирен и завещание вечно будет.

Помимо такого принципиально важного переформатирования исторического метанарратива в угоду ожиданиям «славянороссийского народа», Копиевскому приходилось решать в своем учебнике и менее масштабные, хотя и тоже непростые задачи. В частности, связанные с переложением на русский язык иностранных географических и исторических названий и имен. Поскольку в Амстердаме в его распоряжении не было славянских рукописных переводов европейских историков, во многих случаях ему приходилось переводить их самостоятельно.

Старое и новое

Несмотря на старания Копиевского сделать представления европейских ученых о прошлом человечества не только понятыми, но и благожелательно принятыми «славянороссийскими читателями», многих из них не могло не озадачить ее содержание. Прежде всего потому, что оно рисовало новую неожиданную для них «западоцентричную» картину всемирной истории. Если не считать начала этой истории, известного на Руси по книгам Библии, а также сочинениям античных и ранневизантийских авторов, то она была им чужда, поскольку рассказывала почти исключительно о государствах, возникших на территории Западной Римской империи. Истории же Византии, традиционно составлявшей основу представлений русских людей о прошлом человечества, во «Введении кратком» было отведено всего две страницы. То есть вместо единственно знакомой массовому русскому читателю «восточноцентричной» картины оно рисовало им совершенно иную. Также новым и неожиданным для русских книжников был и способ изложения исторических событий. Вместо привычного анонимного летописного свода, включавшего сочинения разных авторов и жанров, они встретились здесь с рассказом, содержание и построение которого определялись замыслом одного человека – автора[154].

Чтобы лучше уяснить, в чем состояли эти новизна и неожиданность, рассмотрим дальше два вопроса: а) какие книги по всемирной истории были доступны в Московии ко времени выхода учебника Копиевского и б) что и как эти книги рассказывали о прошлом человечества? Первая, самая многочисленная их группа включала «восточноцентричные» компиляции, составленные, как тогда говорили, «по обычаю летописцев». Такие компиляции на Руси были известны под общим названием хронографов. Во вторую, почти неизвестную массовому читателю, входили «западоцентричные» сочинения европейских историков. Их, в отличие от первых, именовали составленными «по чину историчному» или «по обычаю историографов»[155].

По обычаю летописцев

Греческим словом «хронограф» в славянских языках обозначались получившие широкое распространение в Византии, Болгарии, Сербии и России рукописные своды, включавшие книги Ветхого Завета, труды античных писателей, византийские хроники, жития святых, тексты других жанров[156]. Содержание этих сводов отличалось в зависимости от времени и места их составления: одни входившие в них рассказы сокращались, другие, наоборот, дополнялись, третьи исчезали вовсе, заменяясь новыми. На Руси хронографы на протяжении столетий были едва ли не самым популярным жанром письменности и оставались таковыми по меньшей мере до первых десятилетий XVIII века, когда практика их составления прекратилась[157].

Первым русским хронографическим сводом был «Хронограф» по великому изложению конца XI века[158]. Он состоял из рассказов о библейской истории, монархиях Древнего Востока, империи Александра Македонского и государствах, возникших после ее распада, до первой половины X века: Древнем Риме и Византийской империи. Помимо книг Библии, главными его источниками были сочинения византийских хронистов Георгия Амартола и Иоанна Малалы. В XIII–XIV веках на Руси появляются хронографы, включающие другие тексты и доводящие историческое повествование до времени их составления. Еще позже, с начала XVI века, в хронографы начинают включать рассказы по русской истории, вследствие чего эти обновленные своды получили в историографии название «Русский Хронограф». Поскольку все сочинения такого рода представляли собой рукописные компиляции, переписчики были вольны добавлять в них одни истории, удалять другие, редактировать третьи, приписывать что-то от себя и т. д. То есть, как отмечал О. В. Творогов, «Русский Хронограф» «претерпевал в каждой новой редакции изменения, частично сокращаясь, но почти в той же степени расширяясь за счет введения новых сведений из новых источников»[159].

Древнейшая редакция «Русского Хронографа» начала XVI века состояла из 208 глав и охватывала период от сотворения мира до падения Византийской империи[160]. В первых девяноста пяти, повествовавших о древнейшей истории, пересказывались книги Ветхого Завета и исторические предания о царях Лидии и Персии по «Летописцу Еллинскому и Римскому». Затем следовали рассказы об Александре Македонском и его наследниках, излагавшие содержания двух «Александрий»: «Хронографической» и «Сербской» (главы 96–105). После этого шла история Троянской войны по «Хронике» Константина Манассии и южнославянской «Притче о кралех» (глава 106). Рассказы о Древнем Риме (главы 107–118) и Византии (главы 119–208), как и в прежних редакциях, строились по «Летописцу Еллинскому и Римскому», однако с привлечением новых источников: «Истории Иудейской войны» Иосифа Флавия и двух «Хроник»: Константина Манассии и Иоанна Зонары.

Как видим, история Византии занимала бо́льшую часть этой редакции. Она начиналась с императора Константина и заканчивалась захватом Константинополя турками в 1453 году. Начиная со 166‑й главы в эту историю включались сведения о Южных и Восточных славянах (Руси). Последние излагались в основном по Сокращенному летописному своду 1495 года и Симеоновской летописи.

Очевидно, что большинство сочинений, лежавших в основе «Хронографа» этой редакции, были каноническими для восточнохристианской культурной традиции и представляли картину всемирной истории, созданную ее творцами. В центре этой «восточноцентричной» картины находились Византийская империя как единственная законная наследница Древнего Рима и православие как единственная истинно христианская вера. Русь же представлялась неотъемлемой частью этого мира, после падения Константинополя и захвата турками большинства православных народов занявшей в нем центральное положение.

Принципиально новые редакции «Хронографа» (вторая и третья) появились только в следующем столетии – они были значительно дополнены сведениями о всеобщей и русской истории, рассказ о которой доводился до начала XVII века. Во второй («основной») редакции 1617 года «Хронограф» содержал 169 глав и имел дополненное заглавие: «Книга, глаголемая Гранограф, рекше начало писменом царских родов, от многих летописец. Прежде от Бытии о сотворении мира, от книг Моисеовых, и от Исуса Навина, и от Судей июдейских, и от четырех Царств, та же и о асирийских царех, и о Македонии, и о римских царех, еллин же и благочестивых и от руских летописец и сербских, и болгарских»[161]. Библейская история здесь была существенно сокращена, а русская и всемирная, наоборот, заметно расширены. Русская обогатилась рассказами о событиях Смутного времени и продолжилась до воцарения Михаила Федоровича. Всемирная значительно расширилась за счет фрагментов польской «Хроники Мартина Бельского», рассказывавших о Древней Греции, о возникновении Польского и Чешского государств, об открытии Америки и других исторических сюжетах[162].

Понятно, что православный составитель «Хронографа» заимствовал эти фрагменты из сочинения католика Бельского не механически – он производил отбор сведений, редактировал их, а в некоторых случаях даже давал пояснения к своим изменениям. Так, один из списков «Хронографа» XVII века включает перечень имен римских пап, однако доводится только до времени разделения церквей. В связи с этим сокращением православный книжник поясняет: «И тако совершенно удалишася православныя веры, и к тому уже о папах Римских писати нечего. Папа бо нарицается отец священнаго чина, смирению начало, всех благ ходатай, иже всех благ лишишася»[163].

Включение в «Хронограф» западноевропейских исторических сюжетов обогатило его рассказами о малоизвестных или вовсе не известных русскому читателю странах, намекая тем самым на существование какой-то иной всемирной истории, отличавшейся от ему знакомой. Однако спорадическое появление этих новых сюжетов не изменило сути его содержания. «Замечательно, – писал об этом А. Н. Попов, – что „Хронограф“, составленный первоначально по источникам Византийским, Югославянским и Русским, удерживал на Руси более ста лет, считая с 1512 года, свой исключительно православный характер. В нем не найдем ни одной статьи не православного происхождения, ни одной заметки из Западноевропейской истории. Священная история Ветхого и Нового Завета, классическая история, с обширными повестями о Троянской войне и об Александре Македонском, Византийская история и тесно связанные с нею – Болгарская, Сербская и Русская, – этим ограничивался исторический мир для первого собирателя „Хронографа“, и мы с полным основанием имеем право назвать „Хронограф“ древнеисторическим памятником православного Славянства. Только при второй редакции „Хронографа“ в 1617 году в первый раз в состав его входят статьи из источников западных»[164]. И дальше историк делал важный для нашей темы вывод: включение в XVII веке в «Хронограф» сочинений западноевропейских авторов не оказало принципиального влияния на его содержание. Эти новые дополнения были существенными, однако все же имелись «не в таком количестве, чтобы изменить основной характер памятника»[165]. То есть, несмотря на них, «Хронограф» по-прежнему представлял читателю малоупорядоченную восточноцентричную картину всемирной истории, основанную на византийской летописной традиции.

Ко времени появления «Введения краткого» «Хронограф», безусловно, являлся главным источником представлений о содержании и ходе всемирной истории для книжников Московской Руси. Хотя им были доступны и другие жанры, включавшие фрагменты исторических сочинений западноевропейских авторов. Русский читатель XVII века мог встретить эти фрагменты, например, в переводах знаменитой «Космографии» Герарда Меркатора[166]. Картографические изображения отдельных стран и земель в этом труде соседствовали с пространными компиляциями разнообразных сведений о них, в том числе и исторических. Однако в силу особенностей жанра эти сведения не составляли связную историческую картину, соседствуя с описаниями географического положения стран, их рек, городов, политического устройства, флоры и фауны, климата, нравов и обычаев народов и т. д. В качестве примера неупорядоченности исторических сведений у Меркатора можно привести его рассказ о России в первом переводе «Космографии» на русский язык 1637 года[167].

По чину историчному

Если говорить о сочинениях по всемирной истории, последовательно рисовавших «западоцентричную» картину в соответствии с принятым у европейских ученых порядком изложения материала «по чину историчному», то подавляющее большинство читателей книги Копиевского с ними не были знакомы[168]. То есть «Введение краткое» было для них необычным и по своему содержанию, и по форме изложения исторического материала. Во-первых, речь в нем шла почти исключительно о странах Западной Европы и, во-вторых, рассказ о них строился по вполне определенному историографическому канону. Именно о таком «ученом» способе представления прошлого человечества Копиевский заявлял на титульном листе своей книги «Введение краткое во всякую историю по чину историчному…».

Очевидно, что основная его задача состояла в том, чтобы кратко представить «славянороссийскому народу» знания о всемирной истории европейских ученых, то есть составить краткий конспект их сочинений. Трудно сказать точно, какие именно из этих сочинений он использовал, однако вполне можно предположить, что одним из них была книга профессора Лейденского университета Георга Хорна «Краткое и ясное введение во всемирную историю»[169]. В ней, как и в учебнике Копиевского, исторические события представлялись максимально кратко, изложение их следовало традиционной периодизации по четырем монархиям и имелась отдельная глава об Америке. Представление мировой истории у Хорна, разумеется, было «западноцентричным» – страны и народы, удаленные от Священной Римской империи в географическом, религиозном и культурном отношении, занимали здесь периферийное положение. В полной мере это относилось и к Московии, истории которой он отвел меньше страницы.

Другим источником компиляции Копиевского вполне мог быть также один из самых популярных обзоров всемирной истории раннего Нового времени, впервые изданный еще в середине XVI века профессором права Страсбургского университета Иоганном Слейданом – «О четырех великих империях»[170]. История последней из этих империй, Римской, составляла его главное содержание и была доведена до Карла V. В многочисленных переизданиях этого обзора она продолжалась последователями Слейдана вплоть до начала XVIII века.

Копиевский также вполне мог что-то почерпнуть и из впервые напечатанной в 1588 году, а впоследствии тоже многократно переиздававшейся «Всеобщей гражданской и церковной истории» врача и ученого-естествоиспытателя Яна Йонстона[171]. Как, впрочем, и из вышедшей почти сто лет спустя после нее «Церковной и гражданской истории» немецкого протестантского теолога Даниэля Хартнака[172].

О том, что еще в середине 1670‑х годов подобного рода труды западноевропейских ученых были незнакомы русским книжникам, свидетельствует любопытный текст неустановленного автора, изданный под названием «Предисловие к исторической книге, составленной по повелению царя Федора Алексеевича»[173]. Текст этот является введением к новой истории Московского государства и его народа, составление которой «Божиею десницею» задумал старший брат Петра. Если судить по содержанию «Предисловия», то новизна этой истории как раз и должна была состоять в изложении событий в соответствии с европейской традицией, то есть «по чину историчному».

Таких трудов, разъясняет царю автор, на Руси раньше не было вследствие отсутствия здесь «ученого» историописания («народ российский… лишен был учения историческаго»)[174]. Что же касается летописных сводов россиян, то они не складываются в последовательный упорядоченный рассказ («преж сего о своих предках и народов, хотя и розные повести и летописцы словенским языком написали, однакож несовершенным описанием и не по обычаю историческому»)[175]. К тому же сведения, которые сообщаются в этих сводах, полны противоречий («не согласуются меж собою все те летописцы»)[176].

Дальше, после критики летописного способа историописания, автор «Предисловия» формулирует требования, на основе которых должна строиться «ученая» история Российского государства. Этой новой истории, заявляет он, надлежит: а) опираться на непротиворечивые мнения заслуживающих доверия писателей, б) критически их осмысливать, в) вести рассказ в соответствии с общепринятой периодизацией мировой истории и г) «согласовывать» сообщаемые сведения с преданиями и обычаями народов. Примечательно, что все эти требования представляются им как вполне очевидные:

Так же сверх того подобает историку, как о том розные историки пишут, чтобы он историю свою собрал из добрых и достоверных прежних историках, наипаче из тех, которые меж собою согласуются, и которые, наипаче от народа того, яко верны восприняты суть, при том чтобы история та не противилася бы против историю четырех монархиях, которая изстари подвержена и доверена от всех историков; также тем историкам, которые только слухом или своим мнением пишут, не верити вовсе, только где согласуются [с] всенародными повестьми, и где, по обычаю того народа, изстари верою подтвердились, о которых они пишут[177].

Завершается этот своеобразный манифест новой русской историографии разъяснением его цели. Автор берет здесь на себя смелость (очевидно, не без оснований) заявить, что требования к «ученому» историописанию, которые он вкратце изложил, на Руси раньше не были известны:

Но об истории и историков как надобно быть, яко во образце, и для того, что прежде сего славянским языком никто о том не писал, зде вкратце описующе, совершаем, хотя мочно было и пространнее о том писати…[178]

То есть если верить автору этого предисловия, то за четверть века до появления учебника Копиевского российским читателям была незнакома ни «западоцентричная» картина всемирной истории, ни исторические сочинения, написанные «по чину историчному».

«Введение краткое» и российское историописание

Замысел царя Федора Алексеевича по составлению новой российской истории снова актуализировался в период петровских реформ. И, как показывают новейшие исследования, на начальном этапе его реализация не обошелся без книги Копиевского.

Первое документальное подтверждение этого относится к 24 мая 1703 года, когда дьяк Герасим Потапиев со слов стольника Ивана Мироновича Кологривова составил грамоту, излагавшую государев наказ собрать материалы для составления истории России. Как было в ней сказано, «взят к Москве на время» из книгохранилищ и ризниц российских монастырей и казенных учреждений «книги летописные степенные и дарственные старинные писменные на хартиях и на бумаге». Грамота содержала также распоряжение главе Монастырского приказа боярину Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину «с товарыщи» составить соответствующую «отписку» и объявить в ней о высочайшей воле. О цели же сбора рукописей в грамоте говорилось, что они требуются «для исправления на печатном дворе Нового Летописца»[179].

В июне этого же года на Печатный двор, находившийся в ведении Монастырского приказа, стали поступать первые книги, работу с которыми возглавил Тихон Макарьевский – глава патриаршего казенного приказа и патриарший казначей. В приказных документах объяснение цели сбора этих книг содержало важное дополнение к сказанному в грамоте Кологривова: они были необходимы «для исправления нового печатного летописца»[180]. Пометы на самих книгах, поступивших на Печатный двор, также подтверждают, что «новый летописец», с которым предстояло работать Тихону, был печатным[181]. В частности, на трех из них, полученных из Троице-Сергиева монастыря, значилось: «…принята из Монастырского приказу июня в 20 день 1703 году для исправления печатного летописца»[182]. О каком «новом печатном летописце» здесь идет речь?

В 1703 году, помимо учебника Копиевского, на «славянороссийском» языке имелась только одна печатная книга по истории – «Синопсис» Иннокентия Гизеля, впервые вышедший в Киеве в 1674 году. В Московии он был хорошо известен: пять экземпляров первого издания находилось в библиотеке Алексея Михайловича, издание 1678 года – в библиотеке Петра. Он также использовался в конце 1670‑х годов московскими книжниками при составлении исторических компиляций[183]. То есть назвать ее «новым печатным летописцем» авторы цитированных выше документов никак не могли. К тому же два указания на то, что «печатный летописец» – именно «Введение краткое», содержатся в одной из поздних редакций Степенной книги («Хронографическая редакция Латухинской Степенной книги»). В ее тексте обнаружены: а) три ссылки на некий «Летописец Амстердамский» и б) хронологические таблицы, очень схожие с таблицами из учебника Копиевского[184].

О дальнейшем ходе работы по исправлению «Нового Летописца» ничего не известно. Скорее всего, замысел Петра по составлению новой российской истории «по чину историчному», как и замысел его брата 1670‑х годов, остался нереализованным. И этому вряд ли стоит удивляться: условия для появления «ученого» историописания сложились в России только столетие спустя.

Начало «научной» истории

Рассказ о всемирной истории «по чину историчному», ее «западоцентричная» картина и типографский способ тиражирования текста сделали скромный учебник Копиевского заметным событием в истории исторического знания в России. Он положил начало знакомству массового российского читателя с картиной прошлого человечества западноевропейских авторов и «научным» способом ее изложения[185]. Впоследствии это знакомство продолжилось выходом в 1718 и 1723 годах в Санкт-Петербурге «Введения в гисторию европеискую» Самуэля Пуфендорфа[186]. Затем изданием в Москве сокращенного перевода исторического сочинения кардинала Цезаря Барония, получившего русское название «Деяния церковные и гражданские»[187]. А еще спустя несколько лет изданным в Санкт-Петербурге обзором всемирной истории немецкого протестантского писателя Вильгельма Стратемана «Феатрон, или Позор исторический»[188]. Все три книги, написанные «по чину историчному» и представлявшие русским людям западоцентричную картину прошлого человечества, были переведены и изданы общим тиражом по меньшей мере в пять тысяч экземпляров. Оценивая влияние этого потока новой литературы на представления русского читателя о всемирной истории, нельзя забывать, что, в отличие от неустойчивых по содержанию рукописных хронографов, каждое из этих печатных изданий в точности воспроизводило одинаковый текст.

Еще через несколько десятилетий в результате деятельности профессоров и переводчиков сначала Петербургской академии наук, а затем и Московского университета в истории исторического знания в России произошел новый поворот, в результате которого представления европейцев о всемирной истории приобрели статус научных[189]. А к концу XVIII столетия эти представления стали для образованных российских читателей уже не только привычными, но и естественными[190]. Что же касается восточноцентричной картины всемирной истории, запечатленной в хронографах «по обычаю летописцев», то их интерес к ней окончательно пропал. В новой России этот старый жанр исторических компиляций оказался навсегда забытым – за ненадобностью.

Читатели

Теперь пора спросить: а что нам известно о распространении и бытовании «Введения краткого» после его выхода из Амстердамской типографии Тессинга? Какими путями оно попадало к читателям? Много ли этих читателей было? К каким слоям общества они принадлежали? Известны ли их имена? Можно ли судить о востребованности у них этой книги по количеству ее экземпляров, дошедших до нас? Третья часть главы состоит из поиска ответов на эти вопросы.

Начну с поступления ее в Россию. Вместе с другими книгами, изданными в типографии Тессинга, история Копиевского была доставлена по морю в Архангельск, а оттуда в Москву и другие российские города, где распространялась «повольною торговлей». Уже в первые месяцы после выхода из печати она поступила к царю и в Посольский приказ. По-видимому, одновременно «Введение краткое» оказалось и в другом казенном учреждении – Московском печатном дворе, имевшем собственную библиотеку. Вместе с другими амстердамскими изданиями оно попало также в книжные собрания лиц, близких ко двору: Д. М. Голицына и митрополита Иова. Мы знаем еще, что как минимум по одному экземпляру книги было вскоре приобретено неустановленными лицами в Киеве и Ярославле[191].

Трудно сказать, дошло ли «Введение» до первых российских учебных заведений[192]. Можно лишь предположить, что им пользовались в школе Феофана Прокоповича – единственной в России начала XVIII века, где история была включена в учебную программу[193]. Скорее всего, большинством его читателей были люди, выучившиеся грамоте в семье или доме священника и читавшие «ученые» книги для самообразования. Кто были эти люди? Когда и как к ним попала всемирная история Копиевского? Чем она их привлекла? Обстоятельные ответы на эти вопросы могло бы дать тщательное изучение записей на сохранившихся ее экземплярах. Пока же придется строить предположения на основе всего нескольких примеров.

1723 год

Начну с записи на последней странице экземпляра «Введения» из Отдела рукописей и старопечатных книг Государственного исторического музея. В ней рассказывается о покупке этой книги одним из тверских посадских:

Сия книга куплена во Твери в таможне при бурмистрах Семене Янковском, Гарасиме Седом и ларешных Никите Тюлпине, Елизаре Блохине, Василье Кобелеве и при посторонних Петре Вагине, Иване Чюдинове у салдата. А сказал он, салдат, что такая книга подьячего де Ивана, Михайлова сына, Карнышева, а продает де он, Карнышев, от бедности, что де послан он из Санкт Питер Бурха в сылку в Тобольск. А стоял он, Карнышев, за Волгою у Федора Дешевова. И не одну книгу смотрел Василей Кобелев, и он де, Карнышев, много шкарбы своей продавал. Февраля в 16 день 723‑го году[194].

Попробуем выяснить, о чем и о ком здесь идет речь.

На тверской таможне 16 февраля 1723 года на тверскую таможню явился солдат и в присутствии понятых («посторонних») предъявил таможенным людям («бурмистрам и ларешным») какие-то вещи («шкарб»), принесенные им на продажу. В подтверждение законного происхождения этих вещей он заверил присутствующих, что принадлежат они отправленному в ссылку в Тобольск бывшему санкт-петербургскому подьячему Ивану Михайловичу Карнышеву, продающему их «от бедности». Для вящей убедительности этого заверения он добавил, что сам арестованный (скорее всего, закованный в кандалы) находится на постое на окраине Твери («за Волгою») в доме некоего Федора Дешевова. То есть книга Копиевского с записью об обстоятельствах ее приобретения находилась среди вещей подьячего, предъявленных солдатом на таможне.

Здесь нужно пояснить, что солдат предъявлял вещи таможенникам в соответствии с порядком, установленным правилами Новоторгового устава 1667 года. Согласно этому порядку, в том городе или селении, где находилась таможня, на любой товар следовало уплачивать торговую пошлину[195]. То есть прежде чем начать продавать «шкарб» Карнышева, солдату было необходимо предъявить его «бурмистрам и ларешным» для определения размера пошлины, зависевшей от цены товара («с рубля»). Помимо этого, солдату нужно было еще убедить таможенников, что принесенные им на продажу вещи не краденые. Именно для этого он назвал имя подьячего и указал на точное место его пребывания. Сообщить подробности о владельце этих вещей ему было, по-видимому, важно и потому, что они мало походили на солдатские.

«Ларешный» Василий Кобелев Дальше в записи говорится, что здесь же на таможне «Введение» было куплено одним из участников освидетельствования товаров – «ларешным» Василием Кобелевым. Он, по всей вероятности, и сделал эту запись в подтверждение законности приобретения книги. Размашистый почерк нового владельца в начале страницы в конце становится убористым – Кобелеву было важно засвидетельствовать обстоятельства покупки подробно, с указанием имен всех при ней присутствовавших.

Из этой записи также следует, что помимо «Введения» среди пожитков несчастного Карнышева были и другие книги, однако Кобелев выбрал именно эту. Почему? Первое, что приходит в голову, – тверской «ларешный» купил ее у солдата для перепродажи. Однако при внимательном рассмотрении обстоятельств покупки такое заключение выглядит достаточно сомнительно. Во-первых, семидесятистраничный обзор всемирной истории явно не относился к числу дорогостоящих изданий и, следовательно, его перепродажа не сулила сколько-нибудь существенного дохода. Во-вторых, по своему содержанию и построению книга была очень необычной для русского читателя, знакомого, как было показано раньше, почти исключительно с историями, составленными «по обычаю летописцев». Все это указывает на то, что поиск покупателя для нее в провинциальной Твери был делом непростым. Тем более если помнить, что светская учебная литература в тогдашней России вообще не пользовалась особым читательским спросом[196]. Наконец, мы знаем, что Василий Кобелев происходил из семьи купцов-оптовиков, имевших собственные лавки и успешно торговавших в Москве и других российских городах. То есть он участвовал в коммерческих предприятиях, приносивших доход несравнимый по масштабам с ничтожной и сомнительной выручкой за перепродажу «Введения»[197]. Стал бы он браться за такое дело ради несколько копеек прибыли? Но если эту книгу он выбрал не для перепродажи, то для чего? Может быть, Василий просто интересовался историей? Другого объяснения сделанному им выбору я найти не могу.

Подьячий Иван Карнышев О предыдущем владельце «Введения», подьячем Иване Михайловиче Карнышеве, известно гораздо больше, чем о тверском «ларешном»[198]. В начале 1721 года он находился на острове Котлин, где занимался строительством города Кронштадт под началом Александра Даниловича Меншикова, на тот момент президента Государственной Военной коллегии и генерал-губернатора Санкт-Петербурга. Затем в феврале, сразу после его учреждения, он был определен (очевидно, без ведома Меншикова) в должность секретаря Святейшего синода. Об этом назначении Синод известил Сенат, а Карнышеву направил уведомление, предписывающее явиться лично для официального представления.

Уведомление адресату было, однако, вручено с задержкой – по каким-то причинам посыльные долго не могли его разыскать. Наконец, он обнаружился в Петербурге, был представлен в Синоде и приступил к своим секретарским обязанностям. Однако его служба в новой должности очень скоро закончилась: Карнышев был арестован, доставлен на Котлин и приговорен военным судом к битью батогами. Этот приговор Меншиков ужесточил личным распоряжением, по которому недавний секретарь Синода переводился в писари и лишался жалованья. Причиной же ареста и суда было письмо Меншикова, объявлявшее его беглым.

Однако все это оказалось только началом мытарств Карнышева. За пострадавшего, правда, вступился Синод, обратившись за разъяснениями инцидента в Сенат, однако долгое препирательство между обоими ведомствами закончилось безрезультатно и дело было вынесено на государев суд. Но тут на Карнышева совершенно неожиданно обрушилось новое несчастье: во время ожидания высочайшего волеизъявления он был обвинен в хуле на государя – тягчайшем преступлении, каравшемся смертной казнью. Избежать этой кары ему удалось только благодаря счастливому стечению обстоятельств – 22 ноября 1722 года по «всемилостивейшему манифесту» Петра в связи с заключением Ништадтского мира казнь была ему заменена ссылкой в Сибирь.

Так, почти через тринадцать месяцев после помилования, бывший подьячий в сопровождении конвойного солдата оказался на окраине Твери со своими пожитками. Почему он взял с собой в ссылку книгу по всемирной истории? Вряд ли потому, что она представляла особую материальную ценность – у бывшего петербургского чиновника даже после ареста должны были оставаться вещи и подороже. Скорее всего, книга по истории была ему нужна, чтобы коротать время в сибирской глуши. Чему, как мы теперь знаем, не суждено было случиться.

1740‑е

О еще одной встрече «Введения» с российским читателем (теперь – читательницей) рассказывает запись на его экземпляре, хранящемся в Отделе редких книг Российской национальной библиотеки. Как и в предыдущем случае, она сделана на последнем чистом листе книги скорописью первой половины XVIII века. Однако текст ее более лаконичен и незамысловат: это список книг, «отданных» (выданных для прочтения?) их неизвестным владельцем двум лицам. Вот что в ней сказано:

Книга Царский путь Креста Господня отдана Авдотье Ивановне Измайловой. Книга Краткое введение во всякую историю по чину историческому ей же отдана. Печатная книга Политика ей же отдана. Книга Феотрон или позорище – ей же. Книга скарки (?) Аврелия отдана барону Исаю Шафирову[199].

О том, кем был этот владелец, можно только гадать. Почти точно – не книгопродавцем. Учет продаж в магазине (или коммерческой «библиотеке») велся бы в отдельной тетради и с обязательным указанием отпускной цены каждого экземпляра. Скорее всего, это был человек, имевший небольшое книжное собрание, которым пользовались люди из круга его близкого общения (не исключено, конечно, что за какую-то плату). Примечательно, что человек этот сделал запись об «отдаче» «Введения» в другом экземпляре той же самой книги. Следовательно, у него этих экземпляров было как минимум два.

Прежде чем обратиться к учебнику Копиевского, который значится в списке как «Краткое введение во всякую историю по чину историческому», попробуем определить другие названные в нем издания. Первое устанавливается достаточно легко – это «Царский путь Креста Господня, воводящий в живот вечный». Книга с таким названием была издана в Чернигове в конце 1709 года будущим митрополитом Тобольским и всея Сибири Иоаннном (Иваном Максимовичем)[200]. Содержание ее составляет переложение на русский язык труда монаха-бенедиктинца Бенедикта ван Хафтена «Regia via crucis», рассказывающего о том, как ангел указывает путь заблудившейся в лесу девушке.

Третьей книгой, после «Введения», скорее всего, значится «Истинная политика знатных и благородных особ» неустановленного автора. Это сочинение, также нравоучительное по содержанию, было дважды издано в Санкт-Петербурге в переводе с французского В. К. Тредиаковского[201].

Четвертую книгу, названную в списке «Феотрон или позорище», установить сложней, поскольку в первой четверти XVIII века было напечатано по меньшей мере два сочинения со схожими названиями[202]. Первое из них, «Феатрон или Позор нравоучительный», так же как и «Царский путь Креста Господня», было издано Иваном Максимовичем в Чернигове. Оно включало советы и наставления, адресованные государям («царем, князем, владыкам») с примерами из народных преданий, библейских историй и произведений античных писателей[203]. Второе сочинение – уже упоминавшийся раньше «Феатрон, или Позор исторический», вышедший в Санкт-Петербурге в 1724 году и представлявший собой перевод труда по всемирной истории немецкого протестантского писателя Вильгельма Стратеманна[204]. Поскольку в соответствии с давней традицией исторические события рассматриваются в этом обзоре как назидательные примеры, очень похоже, что труд Стратеманна также считался читателями того времени душеполезным[205]. Какая из этих двух книг названа в списке? Принимая во внимание, что исторический «Феатрон» был издан не в провинциальном Чернигове, а в российской столице, причем немалым по тем временам тиражом в 1200 экземпляров, можно предположить, что это был именно он. Однако в пользу черниговского «Феатрона» говорит и содержание книги, сближающее ее с упомянутым в списке «Царским путем Креста Господня», а также имя Ивана Максимовича.

Последнее пятое издание – это, судя по всему, перевод немецкой биографии Марка Аврелия с приложением философских размышлений императора «К самому себе», вышедший в Санкт-Петербурге в 1740 году двумя стереотипными изданиями[206].

Авдотья Ивановна Измайлова Теперь попробуем выяснить, кто были упомянутые в этом списке люди и когда они получили эти книги. В первую очередь нас, конечно, будет интересовать выбравшая «Введение краткое» Авдотья Измайлова. Но и второй читатель тоже может быть небезынтересен – по меньшей мере для уяснения контекста, в котором этот выбор произошел.

Личность Авдотьи Измайловой с большой степенью достоверности устанавливается по дворянским родословным. В качестве наиболее вероятной фигуры они указывают на супругу помещика Рязанского уезда Маркела Павловича Измайлова Авдотью Ивановну (по документам Иевлевну)[207]. О ее муже здесь сказано, что после смерти в 1726 году его отца Павла Кирилловича Маркел вместе с матерью вступил в 1730 году во владение поместьем в селе Селезнево. О самой же Авдотье Ивановне/Иевлевне говорится только то, что с 1748 года, уже после смерти мужа, за ней числилось другое поместье Измайловых в сельце Глубокое того же Рязанского уезда.

Тут самое время, конечно, спросить, как учебник Копиевского мог попасть к этой провинциальной дворянке. Никаких данных, способных дать определенный ответ на этот вопрос, у меня нет. Могу лишь предположить, что он был «отдан» Авдотье Ивановне в Москве, где в XVIII веке коротали зимы многие дворянские семьи из близлежащих поместий. Это предположение подкрепляется и сведениями о втором читателе «библиотеки».

Исай Петрович Шафиров Не вызывает ни малейших сомнений, что вторым читателем, указанным в списке, был сын вице-канцлера Петра Павловича Шафирова Исай (1699–1756)[208]. Поскольку некоторые эпизоды его биографии позволяют уточнить предположения относительно личности Авдотьи Ивановны и прояснить обстоятельства получения ею «Введения краткого», расскажу о них вкратце.

Получив по настоянию отца блестящее образование в Париже, Исай, вскоре после возвращения в Россию, женился на Евдокии Андреевне Измайловой, дочери умершего в 1714 году ближнего стольника Петра, дипломата Андрея Петровича Измайлова из рязанской ветви рода[209]. Свадьба Исая и Евдокии была пышно отпразднована с участием царской четы в роскошном доме отца жениха на набережной Невы 6 февраля 1721 года[210].

Ожидавшейся всеми блестящей карьере молодого Шафирова, однако, не суждено было состояться. С самого начала ее успеху мешали увлечение Исая азартными играми, его пристрастие к спиртным напиткам и буйный нрав. Позднее эти его пороки стали настолько общественно-нетерпимы, что императрица Елизавета Петровна издала в 1745 году специальный указ, по которому ради спасения его жены и их восьмерых детей от нищеты российским подданным категорически запрещалось играть с ним в азартные игры на деньги[211]. В 1747 году в указе Сенату она повторила этот запрет с еще большей строгостью и, указав на новые примеры безрассудств Исая, повелела заключить его в Московский Донской монастырь для исправления[212]. Выпущенный в 1749 году под домашний арест, он, однако, вернулся к прежнему образу жизни, а после смерти в 1750 году жены распродал и проиграл в карты все оставшееся имущество, оставив своих детей без средств к существованию. Из-за продолжающихся буйств вдовца, похожих на сумасшествие, Московский генерал-губернатор просил императрицу снова отправить его в монастырь, однако эта просьба по каким-то причинам ею удовлетворена не была. Скончался сын петровского вице-канцлера в Москве в полной безвестности в возрасте 57 лет[213].

О его жене Евдокии Андреевне известно, что в невзгодах супружеской жизни ее поддерживали родственники, одним из которых был двоюродный брат, сержант Петр Васильевича Измайлов. Спасая от безрассудств отца двух старших дочерей Шафировых, Марфу и Анну, он принял их в свой дом[214].

Авдотья Ивановна, Исай Петрович и дата записи Теперь остается выяснить, как Авдотья Ивановна оказалась в одном списке с Исаем Петровичем, и когда этот список был составлен.

Очень похоже, что ответ на первый вопрос может дать основательное изучение генеалогического древа рязанских Измайловых. Не находилась ли Авдотья Ивановна/Иевлевна в родстве по мужу с женой Исая Петровича? Если это так, то обе семьи вполне могли входить в круг знакомых владельца «библиотеки», жившего, как и Исай Петрович, в Москве. Ответить на второй гораздо проще путем нехитрых арифметических вычислений. Поскольку биография Марка Аврелия вышла в 1740 году, Исая Петровича отправили в монастырь в 1747‑м (после чего он, как следует из приведенных свидетельств, окончательно лишился рассудка), то список, скорее всего, был составлен в промежуток между этими двумя датами. Именно в эти годы всемирная история Копиевского и попала в руки Авдотьи Ивановны.

На Русском Севере

13 февраля 2020 года в Москве на аукционе «Литфонд» за два миллиона двести тысяч рублей был продан еще один экземпляр «Введения краткого», местонахождение которого мне неизвестно. В нем содержатся владельческие записи, сделанные в разное время, по которым можно проследить его судьбу на протяжении более ста лет[215]. Приведу сначала эти записи, объединив их в три группы и расположив в хронологической последовательности[216].

1. Первая запись вкладная, с первого до предпоследнего листа книги:

Сия Книга Глаголемая введение пустоозерного воеводного правления канцелярии копеиста Михаила Михайлова сына Крылова, а подписал ея копеист Михаило Михаилов сын Крылов своею недоуменною рукою тысяча семь сот три десять седмаго года октября двадцать девятого дня.

Вторая, сделанная той же рукой и, скорее всего, одновременно с ней, находится на обороте последней страницы: «В Пустоозерном Остроге».

2. Три следующие, тоже одной руки, встречаем соответственно на форзацах 1б, 2б и титульном листе:

Из книг студента Александра Павлова марта 13 дня 1811 года.

Принадлежит ученику семинарии А. Павлову.

Архим. Павла / Древняя книга.

3. Последние две записи, как и предыдущие, одной руки, располагаются на форзаце 1б и 2б:

Покшенскаго священника Николая Кудрявина собственная – куплена у вдовствующей мачки покойнаго священника Александра Павлова Марьи Диомидовой Павловой с прочими книгами – подписал своеручно священник N. Кудрявин 2 мая 1854 года.

Читал сию книгу мудро написанную 26 октября 1855 го года Покшенского Прихода Священник Николай Кудрявин.

Что нового могут сказать эти автографы к уже обозначенным раньше эпизодам бытовании «Введения краткого» в России? Попробуем разобраться.

1. Из первых двух следует, что 29 октября 1737 года книга находилась в городе Пустозерск Архангельской губернии во владении копииста Михаила Михайловича Крылова. Скорее всего, за тридцать с лишним лет до этого она была куплена кем-то на Архангельской ярмарке, где, как мы знаем, велась тогда торговля изданиями Тессинга, привезенными голландскими купцами.

О ее обладателе, служащем канцелярии местного воеводства Михаиле Крылове, никаких сведений мне разыскать не удалось. Могу лишь предположить, что он был человеком молодым, скромным и застенчивым. Известно, что должность копииста в российской чиновничьей иерархии считалась низшей и занимающий ее человек, обычно владевший лишь первоначальными основами грамоты, часто был предметом насмешек. Свидетельства этого нередко встречаются в русской художественной литературе, в частности в комедии А. Н. Островского «Без вины виноватые». Здесь актер провинциального театра Незнамов, отвечая на колкости товарища, представляет своего обидчика жалким копиистом сиротского суда, уволенным за нерадивость[217]. Не менее выразительна и характеристика копииста Василия Андреевича Светлова в романе И. В. Омулевского «Шаг за шагом». Здесь он представляется читателям как ничтожный провинциальный служащий, образование которого ограничивалось домашним обучением грамоте по Псалтыри. Такое образование, традиционное для допетровской России, в основном сводилось к обучению чтению и только иногда – письму[218]. Очень похоже, что именно из‑за этой своей малообразованности, умноженной ничтожностью занимаемого им служебного положения, копиист Пустозерского воеводства Михаил Крылов и признался в собственном невежестве («недоуменною рукою»).

2. Три следующие записи свидетельствуют, что 13 марта 1811 года у книги появился новый владелец и что она оставалась в его собственности долгое время. Семьдесят с лишним лет, прошедших после пустозерской записи, говорят о том, что она попала к этому новому владельцу не от Михаила Крылова, а прошла еще через чьи-то руки, по крайней мере одни. Мы узнаем, что теперь ее собственником стал студент Архангельской духовной семинарии Александр Павлов («Из книг студента Александра Павлова», «Принадлежит ученику семинарии А. Павлову»). То есть больше, чем через сто лет после выхода из печати, «Введение краткое» оказалось в губернской столице во владении молодого человека, избравшего карьеру священнослужителя.

Об этом человеке известно, что он принял монашеский постриг с именем Павел, был рукоположен в сан архимандрита и в 1817 году возведен в должность настоятеля Свято-Троицкого Антониево-Сийского монастыря в Холмогорском уезде. Одновременно с этой должностью по сложившейся в Архангельской епархии традиции архимандрит Павел исполнял обязанности ректора духовной семинарии[219]. Еще известно, что он участвовал в деятельности Архангельского отделения Российского библейского общества и что в июле 1819 года возглавляемый им монастырь посетил император Александр I[220]. Вполне можно заключить, что после рукоположения в сан архимандрита Павел и посчитал необходимым обновить владельческую надпись на книге. Теперь он поместил ее на титульном листе, гордо указав, что ее владелец уже не семинарист, а один из высших монашеских чинов («Архим. Павла»). Здесь же на титульном листе он особо отметил, что книга старинная («Древняя книга»).

3. Еще через сорок с лишним лет учебник истории Копиевского перешел к новому владельцу, священнику Покшен<ь>ского прихода Николаю Дмитриевичу Кудрявину. В сделанной им 2 мая 1854 года записи говорится, что получил он ее из книжного собрания архимандрита Павла, которое распродавалось овдовевшей попадьей Марьей Диомидовной. Из следующей записи, сделанной 26 октября 1855 года, мы узнаем, что книгу отец Николай прочитал и нашел в ней ученые достоинства («мудро написанную»). Удивительно, но получается, что он совсем не считал устаревшим содержание книги, написанной сто пятьдесят с лишним лет назад. Потому что раньше не читал книг по всемирной истории? Допустить это, конечно, вполне возможно, хотя отец Николай вряд ли относился к числу дремучих приходских священников. Во всяком случае, в круг его общения входили люди весьма знающие и начитанные. Одним из этих людей был, например, выпускник Архангельской духовной семинарии, а затем и Санкт-Петербургской духовной академии, священник Андреевского собора в Кронштадте Иоанн Ильич Сергиев (Иоанн Кронштадтский)[221].

Не/востребованность?

Трудно сказать однозначно, в какой мере обзор всемирной истории Копиевского был востребован «славянороссийскими читателями». Можно лишь осторожно утверждать, что он был им известен и пользовался у них спросом. Как уже было сказано в первой главе, мне удалось установить наличие двенадцати его экземпляров в российских книжных собраниях, что не так уж мало для изданий рубежа XVII–XVIII веков. Не вызывает сомнений, что, наряду с другими амстердамскими изданиями, какое-то количество экземпляров этой книги будет еще обнаружено, причем не только в России, но и за рубежом.

Что могут сказать эти цифры о размере ее читательской аудитории? Ясно, что по своим масштабам она не была сравнимой с аудиторией многих изданий Московского Печатного двора. Хотя мы знаем, что исторические сочинения пользовались в России особым спросом и нередко переписывались с печатных изданий, распространялись наравне с ними. Самое показательное подтверждение этого – сотни рукописей «Синопсиса» Гизеля, «списанных» русскими людьми несмотря на то, что его текст на протяжении XVIII века многократно переиздавался массовыми тиражами в Москве и Санкт-Петербурге[222].

Более определенные выводы можно сделать в отношении круга читателей «Введения краткого». Владельческие записи XVIII века на его экземплярах, а также сведения о поступлении в книжные собрания свидетельствуют о том, что его читали не только в обеих столицах, но и в глухой провинции. Причем среди его читателей были люди разных сословий и социальных групп – начиная с пустозерского копииста, тверского «ларешного», санкт-петербургского подьячего, провинциальной дворянки и заканчивая царем, его ближайшим окружением и высшим духовенством. Здесь нельзя не заметить, что в отдельных случаях путь этой книги к ее читателям был на удивление долгим. Авдотья Ивановна, как мы видели, получила ее от неизвестного владельца «библиотеки» только через сорок с лишним лет после выхода из типографии Тессинга, а священник Покшенского прихода Николай Кудрявин восхищался ее «мудростью» еще через сто с лишним лет после этого.

Размышляя о не/востребованности учебника всемирной истории Копиевского в России, нельзя обойти стороной его содержательную новизну для читателя, заключавшуюся как в представленной в ней картине мировой истории, так и в построении материала. Вместо привычного для него «восточноцентричного» летописного свода книга содержала «западоцентричный» рассказ о прошлом человечества, построенный в соответствии с обычаями европейской историографии раннего Нового времени. Впрочем, это несоответствие содержания книги «горизонту ожиданий» русских людей, судя по всему, их не смущало. Мы знаем, что ее читали и, очевидно, в той или иной мере принимали в ней сказанное люди очень разные: составители редакции Латухинской Степенной книги, подьячий, «ларешный», провинциальная дворянка, архимандрит, сельский священник и, несомненно, немало других, о которых нам ничего неизвестно.

Глава 3

Перенос-перевод-локализация знаний

…Я безделицы никогда не пишу, и на всю вселенную не постыжуся вовеки, Божиею милостию, трудов моих.

Илья Копиевский Ф. А. Головину [223]

Не вызывает сомнений, что задумывая амстердамский издательский проект, Петр прекрасно осознавал исключительную роль книги в процессе переноса европейских научных знаний в Россию. Однако он вряд ли представлял себе те многочисленные трудности, которые встретил главный исполнитель его воли Илья Копиевский. Эти трудности состояли не только в преодолении языковых и культурных различий между исходными текстами европейских ученых и «горизонтом ожиданий» их конечных потребителей, но и в необходимости передать на «славянороссийском» языке иноязычные термины и понятия, многие из которых в нем отсутствовали в качестве устойчивых лексем и фразеологических единиц. О некоторых стратегиях и конкретных способах, с помощью которых Копиевский представлял читателям знания европейцев по всемирной истории, говорилось в предыдущей главе. Здесь же речь пойдет преимущественно о точных и естественных науках, занимавших главное место в издательской программе Петра. Разнообразие «наук и художеств», которые эта программа включала, безусловно, серьезно усложняло задачу Копиевского, явно не обладавшего энциклопедическими познаниями. К тому же в Амстердаме, как уже было отмечено, ему не были доступны русские переводы иностранной «ученой» литературы, сделанные его предшественниками. Каким образом он справлялся с поставленной перед ним задачей и к каким результатам пришел?

Задачи, возможности и трудности Копиевского

Задачи

Мы знаем, что главная задача Копиевского как автора-составителя-переводчика учебных книг состояла в том, чтобы доходчиво донести до русских читателей научные знания европейцев. Что касается содержавшихся в этих книгах «художеств», а также выбора сочинений для перевода, то конкретные указания на этот счет он в некоторых случаях получал непосредственно от Петра и президента Посольских дел Ф. А. Головина.

Так, в записке Петру 1699 года Копиевский просит царя подтвердить прежде данный ему наказ о составлении «Книги политычной» и приводит уже подготовленный им подробный план ее содержания[224]. Из нескольких других документов мы узнаем, что «Книгу учащую Морского Плавания» Копиевский перевел по прямому распоряжению Головина. Из них же следует, что первая версия перевода того не удовлетворила, и Копиевскому пришлось переводить ее повторно[225]. Еще один сохранившийся документ свидетельствует, что Головин был первым читателем рукописи «Краткого собрания Льва миротворца»[226].

Впрочем, у Копиевского, судя по всему, было достаточно свободы в определении тематики своих книг – как издававшихся в типографии Тессинга, так и в созданной им позднее вместе с де Ионгом. Его челобитная Головину от декабря 1697 года указывает на то, что помимо порученного ему перевода Деграфа к этому времени он составил также «Грамматыку латинскую и рускую вкупе», изданную им позднее под названием «Latina grammatica in usum scholarum»[227]. О более-менее широкой самостоятельности Копиевского в выборе тематики своих изданий свидетельствуют и опубликованные им три списка книг, над которыми он работал (или только собирался начать работать) с 1698 по 1701 год. В них мы встречаем названия сочинений, которые едва ли были актуальны для просветительского проекта Петра, в частности переводы и сборники трудов религиозного содержания[228].

Возможности

Копиевского вряд ли можно было назвать человеком ученым, во всяком случае, по европейским стандартам. Он, правда, получил неплохое образование в основанной Янушем Радзивиллом Слуцкой кальвинистской гимназии – старейшей школе на территории современной Беларуси. По окончании гимназии он несколько лет проработал в ней учителем, а затем, после сдачи пасторского экзамена и рукоположения в священнический сан, приступил к служению в общинах радзивилловских владений (об этом и других эпизодах биографии Копиевского будет подробно сказано в следующей главе). Перебравшись в Голландию, где, по его словам, он также исполнял обязанности кальвинистского пастора, к его познаниям в иностранных языках и богословии явно добавились новые, хотя никаких сведений о том, что он учился здесь в университете или где-либо еще, историками не обнаружено.

Пожалуй, главным достоинством Копиевского как транслятора европейских научных знаний в Россию было его владение языками: западнорусским, церковнославянским, латынью, голландским и польским (а также в какой-то мере немецким и древнегреческим). Помимо них, он бегло говорил и писал на «московском» языке, который был особенно важен при составлении и переводе учебных пособий. Степень владения Копиевским русским современные исследователи, правда, оценивают по-разному. Они лишь единодушны в том, что отдельные фразы и обороты речи в его книгах зачастую следуют грамматическим и стилистическим нормам церковнославянского языка. Что касается латыни, то высокий уровень владения ею Копиевского не вызывает никаких сомнений: с латинского сделаны почти все его переводы (единственное исключение – переведенное с голландского пособие по мореплаванию Деграфа). К тому же на латыни он вел переписку с европейскими учеными, в частности Генрихом Лудольфом, Августом Франке и членами Королевского Прусского научного общества.

В отношении его знаний немецкого имеющиеся сведения разнятся. С одной стороны, Копиевский, как мы знаем, был составителем русско-латинско-немецкого словаря. С другой – известно письмо Петру Якова Брюса с утверждением, что тот владеет немецким недостаточно и что ему лучше поручить перевод исторических сочинений с польского[229]. Хотя позднее ведавший посольскими делами Г. И. Головкин ссылался на волеизъявление Петра о переводе им «Введения в европейскую историю» Самуэля Пуфендорфа с латинского или немецкого. Головкин также распорядился подготовить соответствующий указ о его зачислении в должность «для переводу книг с иностранных языков (которых он умеет, а именно Латинскаго, Немецкаго и Голанскаго) на руской»[230].

Составлению Копиевским учебных пособий разнообразной тематики, безусловно, способствовал также легкий доступ к трудам европейских ученых в библиотеках и книжных магазинах Амстердама. Это подтверждается, в частности, тем, что почти все книги, использованные им для переводов и компиляций, были изданы в Голландии. А то, что его перевод «Притч Эссоповых» был сделан на основе популярного школьного пособия, использовавшегося здесь в XVII веке, определил еще П. П. Пекарский[231]. С голландского издания середины XVII века Копиевский выполнил и перевод руководства по мореплаванию Деграфа[232]. О широкой доступности в Амстердаме книг научного содержания свидетельствует также то, что их покупали здесь ученики Копиевского[233].

В подготовке русских учебных книг Копиевскому, несомненно, существенно помогал еще его опыт преподавания «более году» дворянам и волонтерам Великого посольства[234]. Известно, что для них он составлял пособия, которые использовал во время своих занятий (см. об этом в следующей главе). Два из этих пособий, по мореплаванию и латинскому языку, уже упоминались раньше, но, вероятно, были и другие[235]. Не вызывает сомнений, что подготовка такого рода «руководств» и преподавание по ним русским ученикам стали для него ценным опытом, открывшим «горизонт ожиданий» читателей его книг.

Трудности

Однако перечисленные возможности Копиевского отнюдь не делали задачу «переноса» европейских наук в Россию легкой. Препятствия, с которыми ему приходилось сталкиваться на этом пути, были серьезными и разнообразными.

Одним из них с самого начала стали его конфликты с Тессингом. Будучи исключительно амбициозным человеком, к тому же первоначально рассчитывавшим на славу главного исполнителя петровского проекта, он не мог смириться с положением наемного работника в типографии купца. И при любом удобном случае с нескрываемой обидой заявлял о своей главной, но неоцененной по достоинству роли в реализации просветительского замысла царя. Сначала 18 декабря 1699 года он жалуется Петру на скудное вознаграждение, которое получает от Тессинга за свои непомерные усилия – «не может мне заплатить противу великих трудов моих»[236]. Разного рода жалобы на купца он не раз повторяет и в других челобитных и даже в учебнике латинской грамматики, напечатанном после разрыва с Тессингом[237].

Помимо распрей с Тессингом, от трудов по составлению и переводу учебных пособий Копиевского отвлекал огромный объем повседневной работы в типографии. В отсутствие возможности опереться в Амстердаме на опыт русских печатников ему пришлось создавать типографию и издавать книги славянским шрифтом фактически «с нуля». И одновременно самому учиться новому для него печатному делу. Сетования Копиевского на то, что участие в книгоиздательском процессе отвлекает его от основных занятий, не раз встречаются в предисловиях к его книгам, начиная с самой первой, учебника истории: «…литеры еще не исправные суть, и печатники в деле, яко не умеющии языка славянороссийскаго»[238].

Трудности Копиевского, несомненно, были связаны также с необходимостью издания книг в сжатые сроки. С одной стороны, к этому его понуждал не терпящий проволочек в исполнении его воли Петр, с другой, он сам понимал, что от успеха в этом деле зависит расположение к нему русского царя. К тому же Копиевский был человеком очень скромного достатка и, безусловно, рассчитывал, что государево поручение существенно поправит его материальное положение. Так что ничуть не удивительно, что он проявляет в это время удивительную работоспособность, спешно готовя и печатая одну книгу за другой. И в конце 1699 года уже шлет Петру список из 21 их названия, четыре из которых обозначены в нем как напечатанные («отдрукованы суть»), тринадцать – как готовящиеся к печати («которыя в друк идут») и еще четыре – как только им задуманные («Сия вскоре даст ли Бог совершатся»)[239].

Если говорить только о содержании учебников, то главная трудность Копиевского состояла, по-видимому, в отсутствии в русском языке устойчивых эквивалентов терминов, общепринятых в европейской научной литературе. Рукописные переводы некоторых трудов европейских ученых, конечно, имели хождение в России XVII века, однако они были недоступны в Амстердаме. К тому же эти переводы по своей тематике не соответствовали запросам Петра, поскольку почти не включали сочинения современных европейских авторов (см. о репертуаре переводной рукописной книги дальше). Но даже если бы в распоряжении Копиевского и имелась более-менее полная их библиотека, это вряд ли принципиально облегчило бы его положение. Дело в том, что перевод научной лексики в рукописных книгах был мало упорядочен, и одно и то же слово (в большинстве случаев латинское) могло быть представлено на русском языке по-разному. Так что при отсутствии устойчивых русских аналогов иноязычных научных терминов, не зная о тех, которые уже имелись в рукописных переводах, Копиевский нередко изобретал эти аналоги сам, то есть создавал свой собственный вариант русского языка науки[240].

Еще раз о «горизонте ожиданий» читателей амстердамских учебников

Что было известно о европейских науках тем русским людям, которым Копиевский адресовал свои книги? Понятно, что на этот вопрос здесь может быть дан только самый общий и поверхностный ответ, однако без поиска хотя бы такого дальше не обойтись. И начать его нужно с вывода современных исследователей об ошибочности ранее общепринятого мнения о нераспространенности и невостребованности на Руси европейских научных знаний (особенно математических и естественно-научных)[241]. В российском обществе постоянно требовалось использование знаний из разных наук: арифметика была необходима при проведении финансовых расчетов; геометрия – при измерении земельных наделов; физика – в градостроительстве и военном деле, а все они вместе – при решении многоразличных задач государственного управления. В XVII веке в подавляющем большинстве случаев эти знания содержались в рукописных сборниках смешанного содержания[242].

Помимо этих сборников, русским книжникам конца XVII века были доступны и другие, включавшие разнообразные знания по истории, географии, медицине, военному делу, астрономии, астрологии. В большинстве случаев они содержались в переводах разнообразных польско-латинских и немецких сочинений[243]. По мнению А. И. Соболевского, из всех наук в Москве XVII столетия читатели чаще всего интересовались тремя (в порядке убывания): географией, историей и медициной. Но русским читателям были известны и переводные сочинения по коневодству и выездке, сельскому хозяйству, риторике. В допетровской Руси имели также хождение несколько иностранных словарей, перевод поваренной книги и одного-двух сочинения по охоте с собаками[244]. Однако того, что можно назвать научной классикой раннего Нового времени, среди русских переводов почти не было: по одному труду из геометрии, астрономии и зоологии. Правда, в XVII веке на русском языке появились труды знаменитых средневековых философов, содержавшие помимо прочих и научные знания: Альберта Великого, Раймонда Луллия и Иоанна Скота Эриугены[245]. Большинство переводов в это время делалось с латинского, польского, немецкого и голландского (в конце столетия) чаще всего свободно владевшими как минимум латинским и польским языками выходцами из Юго-Западной Руси, служившими в Посольском приказе.

К этим наблюдениям А. И. Соболевского нужно добавить, что большинству московитов XVII века были хорошо известны повсеместно использовавшиеся в образовательных целях азбуковники, включавшие элементарные сведения о разных науках. Кроме того, популярным видом сочинений по практической медицине в самых разных слоях российского общества в XVII веке были травники и лечебники[246]. Высшим должностным лицам государства, приказным людям и церковным иерархам в это время были также доступны полные редакции переводов космографий и атласов, включавшие обстоятельные знания по географии, астрономии и истории[247]. Что касается полной редакции знаменитой «Космографии» Меркатора, то ее читателями в петровское время были по большей части москвичи – «как близкие ко двору, так и отдаленные от него: думные люди Л. К. Нарышкин, А. С. и А. А. Матвеевы, кн. Щербатовы, боярин М. П. Головин, стольники Кологривовы, Татищев, дворянин И. Е. Власов, подьячие А. Чистой Иванов, Л. Львов, посадские люди Гр. Талицкий и И. Короткий, из духовенства – протопоп Андрей Постников, дьякон Федор»[248]. На Русском Севере (Соловки, Холмогоры, Архангельск) в основном имела хождение ее краткая редакция[249]. Кроме того, разного рода космографии и атласы находились в Посольском приказе и библиотеках Троице-Сергиева, Соловецкого и Новоиерусалимского монастырей, а иногда попадали даже и в провинциальные города[250].

Здесь следует еще раз напомнить, что все эти сочинения, транслировавшие в Россию европейские научные знания, были рукописными. Это означало, что их переводы делались по специальным заказам и затем копировались переписчиками, причем число изготовленных ими копий в силу разных обстоятельств сильно различалось. Известно немало случаев, когда они были доступны лишь очень узкому кругу – царю, его семье и их ближайшему окружению. Что касается печатных изданий, доступных в России, то почти все они имели религиозное содержание (включая буквари, предназначавшиеся главным образом для обучения чтению богослужебных книг). Исключения здесь составляли два упоминавшиеся раньше издания Московского печатного двора, вышедшие при Алексее Михайловиче: быстро разошедшийся свод законов Русского царства и, напротив, оставшийся почти невостребованным перевод руководства по военному делу Иоганна Вальхаузена. Единственное доступное в Московии светское издание Юго-Западной Руси – также упоминавшийся знаменитый исторический обзор Иннокентия Гизеля, впервые напечатанный в 1674 году в типографии Киево-Печерской лавры и до начала XVIII века переиздававшийся там как минимум дважды. Таким образом, за всю историю русского книгопечатания, кроме книги Вальхаузена, читатели Московской Руси не видели ни одной научной книги, «тиснутой» в типографии. При Петре положение дел с репертуаром печатных книг изменилась радикально. За время его правления, по подсчетам В. В. Данилевского, книг научно-технического содержания было издано около шестисот[251]. И учебники Копиевского стояли в этом длинном ряду первыми.

Основные стратегии

Очевидно, что в этой ситуации переложение Копиевским на «российский диалект» европейских научных знаний было делом очень непростым. Ему приходилось не только искать русские эквиваленты иностранных ученых слов, принимать решения относительно лексико-грамматических и стилистических норм, но и самостоятельно истолковывать смыслы иноязычных терминов и понятий в процессе переноса их в иноязычную среду. Больше того, чтобы сочинения европейцев были не только поняты его читателями, но и приняты ими, ему нужно было активно вмешиваться в содержание исходных текстов: сокращать, включать добавления от себя и даже видоизменять их содержание. То есть, создавая русские учебные книги, Копиевский выступал не только – и даже не столько – как переводчик в современном смысле слова, сколько как толкователь, компилятор, редактор и автор, причем эти роли в его книгах часто невозможно разделить. И объясняется это не только переводческими традициями того времени. Главная задача Копиевского состояла в том, чтобы европейские знания соответствовали «горизонту ожиданий» российских читателей помимо научного еще и в общекультурном смысле. Или, если употребить используемое в этом исследовании в качестве рабочего инструмента понятие, их следовало «локализовать».

Расположение читателей

Как человек, выросший в мультикультурном и мультиконфессиональном Великом княжестве Литовском и имевший опыт жизни в Московии, Копиевский не мог не понимать, что составленные и изданные им книги могут быть встречены многими их читателями настороженно или даже враждебно. Тем более что, как значилось на титульных листах, они печатались не в Москве и даже не в Киеве, а в каком-то мало кому известном «Амстеродаме». По-видимому, еще лучше он понимал, что они должны были быть благосклонно приняты также и их главными заказчиками: Петром I и Федором Головиным.

В этой ситуации, чтобы добиться расположения и тех и других, он начинает свои книги с увещеваний о том, что они «правильны» по содержанию, то есть безупречны с вероисповедной точки зрения. Настойчивые повторения этих увещеваний обычно содержатся в их введениях, названия которых повторяют традиционные формулы предисловий богослужебных книг Московского печатного двора: «Читателю благочестивому и благоразумному в Господе радоватися, здравствовати и умудрятися», «Читателю благочестивому в Боге радоватися и здравствовати», «Читателю благочестивому и благоразумному в Господе радоватися, здравствовати же и умудрятися» и т. д.[252]

Одновременно Копиевский на разные лады повторяет, что обращается он именно к православному читателю. Почему-то особенно настойчиво – в предисловии к пособию по мореплаванию Дегафа: «Сие же известно ти буди, православный читателю…», «Веждь о сем, всяк православный читателю…», «Благоизволишь ли, православный читателю…», «Благоизволит ли, православный читателю, вникнуть в сию книгу: обрящеши в ней пречудныя дела Божия…», «Веждь же о сем, всякий православный читателю, яко сия книга полезна есть к обучению и желаемому благоискусству…»[253]. Другим приемом, который использовал Копиевский для расположения читателей, было прославление «славянороссийского народа» – об этом уже говорилось раньше на примере учебника всемирной истории.

Сокращение

Копиевский не мог не понимать, что читателями его книг не будут поняты и приняты полные дословные переводы пространных сочинений. К тому же у него не было времени и, вероятно, достаточных знаний, чтобы такие переводы подготовить. Поэтому свою задачу он свел к тому, чтобы радикально сократить исходные тексты, донеся до «славянороссийского народа» только их основное содержание. В результате его книги нередко превращались в пересказы и/или компиляции, за которыми оригинальные сочинения едва угадываются.

Показательным примером в данном случае является «Введение краткое», где изложение всемирной истории вместе с географическим описанием Земли и толкованием исторических понятий укладывается меньше чем в семьдесят страниц. При подготовке этого учебника Копиевский явно заимствовал сведения из нескольких латинских сочинений, однако выяснить, каких именно, можно только очень приблизительно (см. об этом в предыдущей главе). Другой пример – его перевод/пересказ книги о воинском искусстве[254]. В латинском издании трактат Льва VI включает двадцать глав, тогда как в русском их четырнадцать, к тому же содержание некоторых передано в сильно сокращенном виде[255]. В итоге текст Копиевского получился примерно в двадцать раз короче латинского оригинала[256]. То же самое можно сказать и о сочинениях, включенных в стостраничное приложение к труду византийского императора («Синопсис вторая или краткое собрание с книги Староволскаго и от разных летописцев, и многих царей, князей, и храбрых гетманов и воинов о деле воинственном, в притчах списано…»): русский текст здесь как минимум в пять раз меньше оригинала Старовольского[257]. Не является исключением и «Книга учащая морского плавания»: переложение Копиевским на русский язык содержания семисотстраничного труда голландского математика заняло в ней меньше ста пятидесяти страниц[258].

Упрощение

Очевидно, что следствием таких существенных сокращений исходных текстов становилось упрощение их содержания. Однако в некоторых случаях, особенно когда Копиевский обращал книгу к юным читателям, это упрощение являлось вполне обоснованным и даже необходимым. Об этом, в частности, он говорит сам в предисловии к учебнику арифметики, представлявшему на тринадцати страницах ряд натуральных чисел и четыре основных арифметических действия с примерами. Здесь прямо сказано, что поскольку книга обращена к детям, в ней содержатся лишь элементарные знания, необходимые для осуществления самых простых вычислений: «…в ней же списано есть пять частей правилных аритметыцких или счотных, ащеже и кратко, но внятно, откровенно и совершенно, яко и малое отроча скоро познает и увесть всяк счот удобее помощию Божиею». Из другого заявления в конце учебника, сделанного Копиевским после представления арифметических действий, также следует, что его книжица предназначена для детей и содержит лишь самые элементарные сведения: «Сицеже чрез все числа преити может отроча в кратце и совершенно познает основание твердое»[259].

«Улучшение»

Стремясь к тому, чтобы его книги были благосклонно приняты «славянороссийским народом», Копиевский включает в переводы-пересказы-компиляции сочинений иностранных авторов собственные добавления, «улучшающие» исходные тексты. Задача этих добавлений состояла в том, чтобы максимально приблизить содержание трудов европейских ученых к «горизонту ожиданий» русских читателей.

Одним из наиболее выразительных примеров здесь является процитированная в предыдущей главе вставка в учебник всемирной истории, где ради создания образа Руси как древнейшего и величайшего государства Копиевский обращается к библейским сюжетам. Очевидно, что это неожиданное отступление в тексте учебника, представляющего традиционный для европейской историографии «западноцентричный» рассказ о всемирной истории, должно было компенсировать отсутствие в этом рассказе не только каких-то сведений о прошлом российского государства, но даже упоминаний о нем.

Схожее по своей сути «улучшение», призванное сделать содержание его книги максимально соответствующим «горизонту ожидания» читателей, Копиевский вносит и в «Краткое собрание Льва Миротворца»[260]. В этом случае он добавляет в свой перевод главку «О народе славянороссийском» (разумеется, отсутствующую в сочинении византийского императора), где Льву VI приписывает слова, этот народ прославляющие: «Славянороссийский народ в велие множество возрасте, народ крепкий и можный, ето же отец мой Василий кесарь греческий, помощию Божию, святым крещением просвети (sic!) и властители по обычаю своему им устави. / Сии славяне древних лет великое разорение делаша в земли греческой»[261]. Примечательно, что это добавление Копиевский не считает отклонением от точности своего перевода. Во всяком случае, на титульном листе книги он во всеуслышание заявляет, что в ней сочинение византийского императора «от латинскаго языка на славяно российский достоверне преведено»[262].

Элементарные знания

Разумеется, Копиевскому не требовалось добиваться расположения читателей к книгам, содержавшим знания научно-технического характера. В этом случае его задача состояла исключительно в том, чтобы в сокращенном и упрощенном виде донести до них основы европейских наук. Поскольку основная трудность здесь заключалась в отличиях специальных знаков, символов и терминов, принятых в России и Европе, свои главные усилия он направил на установление соответствий между ними. Эта задача упрощалась тем, что многие из них, особенно элементарные, были известны его читателям из рукописных книг – преимущественно арифметические, астрономические, геометрические и землемерные[263]. Сложнее обстояло дело с обозначениями узкоспециальными. В этих случаях Копиевскому нередко приходилось самому изобретать их русские эквиваленты, давая им собственные истолкования.

Числа

Самые элементарные соответствия европейских и российских символов Копиевский дает в «Аритметике», представляя арабские и римские числа в соотношении с их буквенными славянскими обозначениями. Сначала он приводит здесь ряд арабских цифр с их названиями на русском языке, затем – тот же ряд параллельно со славянскими буквенными обозначениями, наконец – ряд римских цифр, еще раз параллельно со славянскими. В последнем случае Копиевский делает примечательное добавление общеобразовательного свойства. Римские цифры, разъясняет он юным читателям, применяются в ученых книгах европейцев – «…Книжных числ всея Европы римских»[264].

Очевидно, что все три обозначения цифрового ряда были известны русским книжникам второй половины XVII века[265]. Однако их наглядное представление в виде таблиц с безыскусными пояснениями помогало закрепить в памяти учеников соотношение славянской системы счета с принятыми в Европе. Эту же дидактическую цель Копиевский преследовал и когда бесхитростно рекомендовал использовать при счете пальцы на обеих руках, не забывая, как в этом случае нужно обозначить ноль: «Всякое число по единому перст знаменует, оник с первом десятой перст изобразует»[266].

Малознакомые русским читателям имена, названия и термины Копиевский употребляет здесь только в редких случаях, приводя следом их славянские синонимы и истолкования. Например, для мало кому понятного словосочетания «стол Питагорев» он приводит синоним «лествица умножения перстов» (то есть таблица умножения)[267]. Как отмечает в этой связи современная исследовательница, использование иностранных обозначений Копиевским свидетельствует о его желании «с одной стороны, дать школьникам разные названия терминов, познакомить с западной традицией, с другой стороны, сделать текст понятнее, адаптировать его именно для русского читателя, ученика…»[268].

Летоисчисление и календарь

В ходе сближения России с Европой, стремительно ускорившегося в конце XVII века, немаловажным в практическом отношении было разъяснение читателям различий между русским календарем и календарями европейцев. Это разъяснение далось Копиевскому непросто в силу как давней и запутанной истории способов и порядка исчисления времени, так и причин возникновения этих расхождений. Однако очевидная актуальность этой задачи, судя по всему, не оставляла ему выбора.

В предисловии к учебнику всемирной истории он говорит о двух системах летоисчисления: «историчного» (от рождества Христова) и «еврейского» (от сотворения мира) – и добавляет, что от рождества Христова между российским и европейским счетом времени различия отсутствуют («вся вселенная в летописию соглашается»)[269]. Однако дальше, не ограничиваясь этими лапидарными сведениями, Копиевский путанно и с ошибками (якобы у римлян год некогда составлял восемь месяцев) пытается пояснить, как сложилось это «согласие» календарей исторически:

Сие же описание времен историчное соглашается с российским сим образом. Егда от соединения престола и кесарства греческаго с римским изыймется на всяк год по четыри месяцы, (имеяху бо римляне долгое время точию по осми месяцы лето) сочетши же греческия олимпиады и период или отворот и круг юлианов, толико тысящеи лет соделает, колико и российский счот. И паки придавши греческому по четыре месяцы на всякое лето от соединения с римляны до Рождества Христова толико лет соделает, колико и европская история или летописие[270].

С календарно-астрономическими измерениями времени связана и любопытная вставка в учебнике арифметики – таблица времени восхода и захода солнца «по старому календарю», которая «согласуется с преславным и великим градом Москвою»[271]. Из этой таблицы следует, что самый длинный день в Москве приходился на 11 июня (восход солнца в 3:24, заход в 8:36 пополудни), самый же короткий – на 24 декабря (восход солнца в 8:30, заход в 3:30 пополудни). Вполне можно предположить, что представление точного времени рассвета и заката в разное время года в столице и ее округе было востребовано не только юными читателями, которым «Аритметика» была адресована в первую очередь.

Меры длины

При переносе прикладных научных знаний особенно часто требовалось соотносить принятые в Европе единицы измерения длины с российскими[272]. Решению этой задачи должен был помочь один из разделов географического обзора, помещенного в учебник всемирной истории «О помере земном еометрычном». Содержание его Копиевский представляет как «Помер земный, с летописцов изъяснейших зело полезный и по всей вселенней употребляемый»[273].

Сначала он знакомит читателей с несколькими европейскими мерами длины (двумя немецкими милями, французской, польской и итальянской), затем приводит различия между ними и наконец дает их соотношение с русскими (верстой и шагом): «1. Миллиаре, сиречь миля немецкая великая, содержит в собе пять тысящ степеней, подвигов 40. Пять верст русских, 5000 степеней» и т. д.[274] В некоторых случаях к представлениям европейских мер и сравнениям их с русскими Копиевский добавляет пояснения исторического характера[275]. Наконец им приводятся более мелкие европейские меры длины (локоть, стопа, ладонь, перст и др.), которые снова сопоставляются с русскими.

В дополнение к представлению единиц измерения конца XVII века Копиевский делает историческое отступление, рассказывая о древнеримских миле и стадии, приводит их величины, сообщает о происхождении этих единиц. Заканчивает же он этот раздел изображением земного круга с указанием длины его окружности и диаметра в милях.

Специальные знания

Однако помимо этих элементарных сведений Копиевскому приходилось представлять своим читателям и более сложный материал, требующий от них не только усвоения специальных научно-технических терминов и понятий, но и умения практически использовать новые знания. Больше всего такого материала содержалось в пособии по мореплаванию Деграфа, по которому русским морякам следовало научиться определять местоположение корабля. Они должны были получить представление о работе со специальными навигационными приборами, овладеть методами геометрических измерений, познакомиться с основами космографии и географии, осуществлять математические вычисления с помощью логарифмических таблиц и т. д. Малознакомые или вовсе незнакомые русским людям научные термины включали также учебник астрономии и оба «номенклятора», хотя их содержание не имело сравнимого с пособием Деграфа практического значения. К тому же сугубо научные лексемы встречались в них гораздо реже[276].

Пособие по мореплаванию

Сокращение и упрощение книги Деграфа Копиевским отнюдь не противоречило его задаче максимально точно и ясно переложить на русский язык ее основное содержание. Этого требовал сам характер издания, предназначенного для использования в качестве практического руководства для мореплавателей[277]. К тому же перевод/пересказ Копиевским этого труда рецензировал Федор Головин, по распоряжению которого и готовилась его публикация[278]. Больше того, мы знаем, что к этой работе Копиевскому пришлось возвращаться дважды, поскольку первый ее вариант, подготовленный в 1697 году, Головина не удовлетворил[279]. О том, что опубликованный перевод/пересказ был повторным и улучшенным, говорит и титульный лист книги, свидетельствующий, что он «совершенней перваго». Об этом же говорится и в посвящении Головину в ее начале: «…совершенный… и во мнозе исправней писаныя и пространней прибавивши»[280].

В предисловии, представляющем читателям научное содержание книги, Копиевский объявляет, что помимо мудреных латинских терминов она включает и их истолкования. В частности, когда речь идет о небесном своде («Всякого круга [небесного] имя Латинския литеры сказывают и толкование их совершенно изъявляет»). Он также обращает внимание читателей на то, что после изложения содержания труда голландского ученого им добавлены его собственные разъяснения, относящиеся к наиболее трудным ее местам («Труднейшыя имена и речения, к лучшему познанию, на концы сея книги положих»). И, по своему обыкновению, не забывает добавить, что перевел труд голландца ясно и точно («верне, внятно и вразумително в переводе моем написах»)[281].

Очевидно, что переложение научно-технических сведений на русский давалось здесь Копиевскому очень непросто. Ему приходилось объяснять читателям много новых для них вещей: как осуществлять расчет отклонения компаса, определять направление движения по значению румба и географическую широту по солнцу или звездам, как применять градшток для измерения высот светил и т. д. Тем не менее он убеждает их, что после прочтения книги они приобретут важнейшие знания и умения, необходимые мореплавателю («вознесение солнца или звезды полуденное различными инструментами, сиречь посудами, может высмотрети; от них же первеишее место имать жезл астрономичный, сиречь лук, зовомый немецки Градбоген» и т. д.)[282].

Не ограничиваясь разъяснением существа этих практических знаний и умений, для закрепления теоретического материала Копиевский включает в раздел «Искушение или свидетельство Шыперское» двадцать навигационных задач Деграфа с ответами[283]. Наконец, в отдельном приложении, в точности перепечатанном из голландского издания, он приводит логарифмические таблицы, необходимые штурманам для облегчения математических вычислений.

С точки зрения конкретной практики переноса знаний особенно показательны в книге заключение переводчика и краткий толковый словарь, добавленный им в конце. В заключении Копиевский объявляет об огромной пользе, которую принесет этот труд не только морякам и путешествующим по суше, но и вообще всем россиянам («дома сидящым»). Здесь же, демонстративно исправив ошибку, допущенную «неискусным» художником в изображении глобуса, в очередной раз подчеркивает свое стремление к точной передаче смыслов исходного текста[284]. В небольшом словарике, многообещающе озаглавленном «Толкования имен труднейшых в сей книзе писаных, а не всякому знаемых», он приводит несколько русских синонимов латинских научных лексем, по его мнению, наиболее понятных русскому читателю: «инструменты – посуды», «экватор – верстатель», «зодиак – животворный круг», «горизонт – окоем» и т. д.[285] Не исключено, что такая навязчивая демонстрация стремления к точности перевода была здесь показной: хорошо помня, что его предыдущая версия была отвергнута Головиным, Копиевский просто хотел объявить во всеуслышание, что эта лишена прежних недостатков.

Учебник астрономии

Без разъяснения специальных научных терминов и обозначений Копиевскому было не обойтись и в сорокастраничном учебнике астрономии, которому, как и другим своим книгам, он дал многообещающее название «Уготование и толкование ясное и зело изрядное, краснообразнаго поверстания кругов небесных»[286]. Эти разъяснения содержатся здесь в специальном разделе «Толкование греческих и латинских слов или имен». Как и в других случаях, они, как правило, незамысловаты и сводятся к подбору русских синонимов иноязычных лексем: «Глобус. Знаменует: 1. круглость, 2. обод, 3. окружение неба и земли. Цыркулюс: круг всякий. Градус: степень, сей степень» и т. д.

Более сложную задачу Копиевскому пришлось решать при передаче на русском языке латинских названий созвездий в приложенной к учебнику небесной карте северного полушария. Сугубая важность «правильности» их русских обозначений диктовалась практическими потребностями: по этой карте читатели (прежде всего, путешественники, но не только) должны были легко найти эти созвездия на ночном небе.

«Изобретая» русские обозначения созвездий, Копиевский использовал разные стратегии. Одной из них была адаптация общепринятых латинских названий к условиям жизни «славянороссийского народа». Так Волопаса (лат. Boötes) он превращает в «Медведника», справедливо полагая, что образ мужика-скомороха, ведущего на цепи медведя, хорошо известен его читателям («Боот или пастырь, который волы женет, но лучше наречется Медведником, есть убо деревенский мужик»)[287].

В другом случае вместо прямого перевода, восходящего к греческой мифологии и малознакомого русскому читателю названия Pegasus, он обращается к сходству очертаний созвездия с летающим конем. Здесь он сначала дает транслитерированный оригинал соответствующего латинского словосочетания, а затем его русский перевод: «Еквус Алятус, есть Летающый Конь»[288]. А в описании созвездия Ориона, очевидно, чтобы приблизить свое обозначение к «горизонту ожиданий» русских читателей, Копиевский использует христианскую символику: три звезды в поясе древнегреческого охотника он соотносит с тремя царями, пришедшими к младенцу Христу («Орион, великий ловец, который Быку сопротивляется; его же Псы последуют, пояс его суть трие царие»)[289].

Впрочем, в большинстве случаев при обозначении созвездий он поступает проще: сначала приводит русский перевод латинского названия, а следом его транслитерированный оригинал (либо наоборот). Как, например, при представлении созвездия Козерога: «Козел или Кожирожек, зовомый Каприкорнус»[290].

Номенклаторы

Трудности перевода Копиевскому пришлось преодолевать и в двух тематических словарях (латинско-русско-немецком и латинско-русско-голландском), включавших одинаковый набор лексических единиц, по большей части не связанных с сугубо научной или технической лексикой[291]. Однако, хотя их словник состоял в основном из бытовых лексем, в нем встречались и специальные термины, в частности использовавшиеся в астрономии и особенно медицине[292].

Достаточно очевидно, что при истолковании латинских терминов Копиевский чаще всего руководствовался здесь немецкой языковой традицией. Так, например, в разделе «О мире, стихиях и небеси» латинско-русско-немецкого номенклатора читаем: «Cometa, cometes / Комета, или метла на небеси / Stern mit einem Schwand». То же самое и при переводе в этом же разделе латинского названия созвездия Большой Медведицы: «Ursa Major / Воз или колесница на небе / Der Wagen». Зависимость русского понятия от немецкого снова не вызывает сомнений и в разделе «О болезнях и немощах»: «Vertigo / Заворот главы / Schwindel»; «Cancer / Чырей, рак или волк / Krebs, oder fressend Wolff»; «Dysenteria / Кровная немощь / Die rote Ruhr oder blutgang». Как и в разделе «О изрядных мастерах» (то есть об ученых), где астроном обозначается Копиевским путем дословного перевода с немецкого: «Astronomus / Учитель подвигов небесных / der von des Himmels lauff lehret»[293].

Устойчивые лексические приемы перевода

Если попытаться выявить наиболее частые лексические приемы, использовавшиеся Копиевским при переводе научных терминов и обозначений, то это были транслитерация и транскрипция (в некоторых случаях с последующими пояснениями), калькирование и лексико-семантическая замена. Хотя провести строгие различия между ними часто бывает довольно сложно. Такой анализ затрудняется еще и тем, что помимо исходного латинского языка (в большинстве случаев) Копиевский использовал и другие – немецкий, французский, голландский и греческий. В результате смешения разных приемов и языков в его учебниках появилось немало причудливых лексических и фразеологических единиц.

В качестве примера приведу обозначение географических названий и имен исторических персонажей в учебнике всемирной истории[294]. Не имея возможности представить читателям устойчивые русские эквиваленты исходных иноязычных лексем (даже если таковые в то время имелись), Копиевский передает их здесь путем транслитерации или транскрипции. Так, при перечислении «французскоя земли реки», Рону он называет «Родан»; протекающую через бельгийский городок Лир речку Нет – «Лиер»; Сена у него – «Секвана или Паризиа»; Мёз/Маас – «Моза»; левый приток Рейна Арс – «Арарис», а Шельда – «Скалдис». К транслитерации-транскрипции он прибегает и при переводе имени Генриха I Птицелова, названного им «Аукупом» – от Auceps в латинском оригинале (avis + capio). Очевидно, что такой способ передачи историко-географических знаний должен был поставить в тупик большинство читателей его книги. Однако мог ли он использовать какой-то другой, чтобы сделать их более понятными?[295]

Помимо лексических и фразеологических единиц, необычных для русских людей начала XVIII века, учебники Копиевского включают и такие, точный смысл которых не ясен даже современным специалистам по истории славянских языков. По-видимому, некоторые из них были неологизмами, появившимися в результате его упорных стараний перенести на русскую почву язык европейской науки. Одно из таких необычных словесных обозначений присутствует на титульном листе учебника всемирной истории. Поскольку в русском языке в его время не существовало устойчивого аналога широко использовавшегося европейскими учеными словосочетания historia universalis, Копиевскому пришлось придумывать такой аналог самому. Так и появилось «Введение краткое во всякую историю»[296]. Впрочем, сам он не использовал латинское словосочетание historia universalis. В приложенном к челобитной Петру от 18 декабря 1699 года списке его книг этот учебник значится как «Praecognita historiarum, seu introductio in omnem historiam, cum brevi descriptione totius terrarum orbis» («Предуведомление об истории, или введение во всю историю, с кратким описанием всего круга земного»)[297]. Может быть, «изобретенное» им русское словосочетание «всякая история» – не больше чем очередная демонстрация усердия составителя учебника и одновременно, как мы сейчас сказали бы, «маркетинговый прием»? То есть определением «всякая» Копиевский просто хотел подчеркнуть, что его семидесятистраничная книжечка включает все главное, что связано с прошлым человечества?

Локализация европейских знаний?

Точность перевода с одного языка на другой, как это известно большинству переводчиков, – понятие относительное, зависящее от конкретного контекста[298]. Если речь идет о старых переводах, особенно выполненных до Нового времени, то нередко бывает даже трудно сказать, являются ли они переводами или вольными переложениями исходных текстов[299]. Однако гораздо реже мы обращаем внимание на то, что та же проблема актуальна и в наши дни. Свидетельством ее злободневности стало появление в конце 1990‑х годов в теории перевода термина «локализация». Позднее он превратился в понятие, хорошо знакомое сегодня профессиональным переводчикам, особенно работающим в сфере IT и глобальной экономики[300].

В теоретическом контексте появление нового понятия стало результатом признания влиятельной группой лингвистов принципиальной невозможности абсолютно точного перевода с одного языка на другой. Во-первых, из‑за того, что перевод адресован аудитории, находящейся в иной языковой ситуации/среде, вследствие чего априори должен отличаться от оригинала. Во-вторых, из‑за того, что основополагающие принципы перевода исторически и культурно изменчивы[301]. То есть искать какой-то универсальный инвариантный способ его осуществления бесперспективно. Результатом признания неизбежной неточности перевода стало смещение внимания лингвистов с исходного текста, воспроизводимого на другом языке, на конечную цель и назначение перевода, то есть на его потребителя.

Некоторые исследователи, впрочем, считают, что понятие «локализация» избыточно, поскольку в широком смысле «перевод» принципиально не отвергает возможность отступлений от исходного текста. В ответ на этот аргумент их оппоненты делают акцент на различиях между обоими. «Перевод», говорят они, означает процесс преобразования текста для получения его точного эквивалента в другом языке. При этом главной целью такого преобразования является сохранение исходных значений. «Локализация» же подразумевает сочетание языковой эквивалентности нового текста с культурными отличиями аудитории. Тем самым они подчеркивают, что прямой перевод с одного языка на другой далеко не всегда ведет к уяснению адресатом содержания исходного текста.

В связи с появлением этого нового понятия и дискуссиями вокруг него возникает вопрос, непосредственно относящийся к теме этой главы: не лучше/точнее ли будет говорить о процессе «локализации» для уяснения механизма «переноса» европейского научного знания в Россию через печатные издания Копиевского?

Глава 4

Жизнь и судьба Ильи Федоровича Копиевского

Весьма было бы похвально, если бы кто-нибудь из ревности к руской словесности, тщательнее разыскал нам о произхождении и сочинениях сего ученаго мужа времен Петра Великаго. Неужели все сие так маловажно, что ни один руской биограф, ни один руской путешественник… не читали, ни от кого не слыхали, и никого не разспрашивали о своем соотечественнике? Сего бы требовало и само любочестие Рускаго.

А. А. Писарев. Илия Копиевич [302]

От рождения до встречи с Петром

Фигура главного исполнителя первого издательского проекта Петра, Ильи Федоровича Копиевского (Копиевича), уже давно привлекает внимание историков. Однако о первых сорока пяти годах его жизни до последнего времени было известно совсем немного, причем в основном с его собственных слов[303]. Ситуация изменилась после обнаружения документов в литовско-польских архивах и Городском архиве Амстердама[304]. Они содержат новые сведения о важных обстоятельствах биографии этого человека от рождения до прибытия в Голландию Великого посольства.

Детство, юность, зрелость

Илья Копиевич (Eliasz Kopiiewicz) родился в белорусских землях Великого княжества Литовского в семье мелкопоместного шляхтича протестантского вероисповедания в 1651 году[305]. Скорее всего, в городке Койданов (ныне Дзержинск) или, в нескольких десятках километров от него, Копыле (оба сегодня находятся в Минской области)[306]. Здесь во владениях Радзивиллов в XVII – начале XVIII века имелись влиятельные реформатские общины, центром которых был Слуцк, где располагался кальвинистский собор и знаменитая в округе гимназия[307].

В этой местности в те годы проживало немало Копиевичей, в том числе влиятельных лиц духовного звания[308]. Самым известным среди них был племянник Ильи Богуслав Копиевич, в разное время занимавший должности начальника и суперинтенданта округа. В 1717–1718 годах по делам общины он совершил поездку в Германию, Шотландию и Англию, где удостоился аудиенции у короля Георга I. Богуслав также несколько лет был проректором Слуцкой гимназии и строил планы об открытии в Койданове новой, третьей в Великом княжестве Литовском[309].

За полстолетия до Богуслава, в 1660–1662 годах, в Слуцкой гимназии преподавательскую должность занимал еще один Копиевич, Филипп[310]. В 1663 году он был рукоположен в священники и затем, после занятия в 1694 году должности окружного суперинтенданта, стал видной фигурой местной общины[311].

Важные сведения о роде Копиевичей содержат метрические книги кальвинистских церквей округи. В частности, в кайдановской церкви была сделана запись о вступлении в брак некоей Регины Копиевич (скорее всего, сестры Ильи) с Павлом Жарнавцем, также происходившим из семьи местных протестантских пасторов[312]. А другая запись, от 15 октября 1676 года, сделанная в этой же церкви, свидетельствует о регистрации брака Ильи Копиевича с двенадцатилетней местной дворянкой Еленой Жидович (о браке Ильи и Елены и их отношениях будет сказано дальше).

Но вернемся к более ранним годам его биографии. Скорее всего, после первого причастия семилетний Илья пошел в койдановскую кальвинистскую школу[313]. В Великом княжестве Литовском в таких школах обучали тогда чтению и письму на польском, литовском и русском (в белорусских землях), а также основам латыни, счету, катехизису и Закону Божьему[314]. О первом драматическом эпизоде своей жизни Копиевский много позднее рассказал сам в не вошедшем в печатное издание 1700 года предисловии к переводу «Краткого собрания Льва Миротворца»[315]. Из этого рассказа следует, что во время Русско-польской войны 1654–1667 годов его отец пользовался покровительством русского царя, взявшего под защиту родовое поместье Копиевичей («…а отцу моему пощадил великий государь, повелевши совсем дом его сохранити, придавши караул из двух трубачей, иже оглашаша, дабы никто не посмел во двор заехати, не токмо запаляти»). Однако во время похода князя И. А. Хованского на Ляховичи оно все же было захвачено одним из русских воевод. Тогда же этот воевода – очевидно, в расчете получить выкуп за его освобождение – увез Илью в новгородские земли. Произошло это, когда тому было восемь лет («в девятом году»), скорее всего, после смерти его отца в 1659 году[316].

Из плена, в который, как уверяет Копиевский, он попал вопреки царской воле («полонения, противного наказу великаго государя»), ему удалось бежать, судя по всему, в Москву, где он находился до своего освобождения в 1666 году («был под великим государем шесть лет»). Свободу же Илья получил после визита в столицу уполномоченного Великого княжества Литовского Николая Цехановецкого, с которым и вернулся на родину («По шести же летех умилосердился великий государь и повелел меня пустити в свою землю с Цехановецким, воеводою мстиславским»). Впрочем, его радость от освобождения, рассказывает дальше Копиевский, была омрачена новой бедой – по возвращении в родные края, «иезуиты, попы Римския веры» обвинили его в измене («сказоваша, что я еретик изменник передался великому государю») и убедили короля Казимира отобрать его имение[317]. Вряд ли, впрочем, сказанному здесь Копиевским следует полностью доверять – очевидно, что в этой автобиографической истории он всячески пытался «обелить» российскую власть и, наоборот, «очернить» польскую. Однако его нахождение в детские и юношеские годы в России не вызывает сомнений.

События следующих двадцати лет его жизни можно реконструировать на основе материалов, приведенных в упоминавшейся статье белорусских историков[318]. Из них можно заключить, что с 1668 года Илья большую часть времени жил сначала в Копыле или его окрестностях, а затем в Слуцке. До 1772 года он учился в слуцкой гимназии, по окончании которой стал ее преподавателем[319].

Слуцкая гимназия в это время была одним из главных центров образования в ВКЛ. Общее руководство ее работой осуществлял суперинтендант евангелических церквей Новогрудского округа, резиденция которого также находилась в Слуцке. Ректор и конректор гимназии являлись лицами духовного звания и преподавали в старших и средних классах соответственно. В младших же обязанности учителей часто исполняли ее выпускники. В конце XVII – первой половине XVIII века программа обучения в ней была в целом традиционной для европейских классических гимназий. В нее входили Закон Божий, языки (польский, латинский, греческий, древнееврейский), риторика, этика, история, право, математика. Преподавание шло сначала на польском, потом на латыни, в качестве языка-посредника здесь также использовали старобелорусский[320].

Работая учителем, Копиевский, называвшийся в церковных записях «братом» или «фратером», читал службу в Слуцке и его округе на похоронах местных кальвинистов[321]. В конце 1676 года, вскоре после женитьбы на Елене Жидович, он был рукоположен в сан священника и назначен казначеем собрания в деревню Осташино Новогрудского повета. Здесь он провел почти пять лет один, время от времени навещая оставшуюся в Слуцке жену. В 1679 году в их семье родилась дочь Екатерина. Еще через два года по протекции старшего брата Филиппа, исполнявшего обязанности нотариуса синода, Илья был переведен казначеем в Копысь, небольшой городок Оршанского повета, куда прибыл вместе с женой и дочерью. Здесь они прожили пять лет, испытывая постоянные материальные затруднения из‑за нерегулярных выплат содержания священника общиной. Вероятно, по этой причине их семейная жизнь на новом месте не сложилась: между супругами часто происходили ссоры, одна из которых в октябре 1686 года закончилась трагически.

Судя по материалам состоявшегося следствия, Илья толкнул (по другой версии ударил) Елену, вследствие чего она некоторое время спустя скончалась[322]. После ее трагической гибели старшины местной общины решили, что до принятия синодом решения в отношении Копиевского ему лучше уехать из Копыси в город Венгрув Подляского воеводства Царства Польского, куда его брат Филипп был переведен казначеем. Неизвестно, добрался ли до Венгрува Илья, но в мае 1687 года он был уже в Гданьске, где, скорее всего, также находился кто-то из его многочисленной родни. Тем временем стало известно решение Синода в отношении беглеца: Илья Копиевский был лишен сана и отлучен от церкви[323]. После этого ему ничего не оставалось, как уехать еще дальше от родных мест.

В эмиграции

Для кальвиниста, родившегося в полиэтничном, полилингвальном и поликонфессиональном Великом княжестве Литовском (по определению Вяч. Вс. Иванова, «странном веротерпимом союзе разных религий и языков»), его выбор Голландии в качестве своего нового отечества выглядит вполне естественным[324]. К тому же в Республике Соединенных провинций, особенно в Амстердаме, тогда проживало немало польских единоверцев Копиевского, на помощь которых он, очевидно, мог рассчитывать[325].

Новая семья О начале его жизни на чужбине историкам до сих пор ничего не известно. Самые ранние сведения о ней, обнаруженные в Городском архиве Амстердама, относятся уже к 1690‑м годам и представляют собой метрические записи, из которых мы узнаем о его новой семье. Из них следует, что в Голландии Илья вступил в брак с некоей Анной Доротеей Васмер[326]. Документов о времени и месте их венчания мне обнаружить не удалось, однако по косвенным признакам можно заключить, что оно состоялось не позднее 1692 года. Отсутствие упоминаний об их браке в городском архиве Амстердама позволяет предположить, что он был заключен в каком-то другом месте. В пользу этого предположения говорит и отсутствие в архиве материалов о происхождении и родных Анны Доротеи.

Метрические книги амстердамского архива указывают на то, что в новой семье Копиевского с 1693 по 1699 год родилось пятеро детей. 15 февраля 1693 года супруги крестили сына Даниэля в недавно построенной Северной церкви (Noorderkerk), большинство прихожан которой составляли простолюдины[327]. Следующей после Даниэля родилась дочь Сусанна, крещенная 6 апреля 1696 года, теперь в одной из самых известных в Амстердаме Старой церкви (Oude Kerk)[328]. Третьим ребенком Копиевских стала Мария, крещенная 11 августа следующего 1697 года в Южной церкви (Zuiderkerk), среди прихожан которой также значились многие известные амстердамцы[329]. Затем в семье родился мальчик Самуэль, крещенный 12 октября 1698 года в скромной деревянной церкви Амстел (Amstelkerk)[330]. В той же церкви 13 декабря 1699 года супруги крестили пятого ребенка, снова с именем Даниэль[331]. По-видимому, их первого сына, носившего то же имя, тогда уже не было в живых.

Здесь уместно добавить, что в Европе конца XVII века многодетность, как и высокая детская смертность, была обычным явлением, особенно среди наименее состоятельных слоев населения. Семья Копиевского в этом отношении не составляла исключение: из этих пятерых к концу 1699 года в ней осталось двое. Первый ребенок Копиевских был похоронен 6 июня 1695 года на кладбище Святого Антония, где обычно погребали умерших от чумы и бедняков[332]. Судя по всему, это был двухлетний Даниэль[333]. Затем 20 ноября 1698 года и 28 декабря 1699‑го супруги похоронили еще двух детей на новом кладбище Heiligewegs- en Leidsche Kerkhof[334]. Оно не относилось к какой-либо церкви и также служило местом упокоения неимущих.

Записи о захоронениях детей Копиевского свидетельствуют не только об утратах в его семье, но и о серьезных материальных проблемах, сопровождавших его жизнь в Амстердаме. Особенно в 1697–1699 годах, когда он упорно трудился сначала над составлением, а затем и изданием учебных книг в типографии Тессинга. Так что его постоянные жалобы на бедственное материальное положение президенту Посольских дел Ф. А. Головину и Петру I в это время вполне могли быть оправданными[335].

Чем, однако, зарабатывал на жизнь Копиевский до появления в Амстердаме Петра и его свиты и на какие средства содержал семью? В декабре 1697 года он жаловался Головину, что порученная ему работа над переводом учебника по мореплаванию Деграфа (об издании этой книги речь пойдет дальше) стоила ему значительных сил и средств и что из‑за нее ему пришлось отказаться от своих обязанностей пастора кальвинистской церкви и соответствующих доходов[336]. Впрочем, любопытно, что, несмотря на это заверение, он продолжает и позднее называть себя священником Голландской реформатской церкви кальвинистской деноминации. В челобитной Головину на русском языке к своему имени он прибавлял: «духовнаго чина, веры реформатския собору Амстеродамскаго»[337]. А в учебнике латинской грамматики и в письме 1704 года Августу Франке – Verbi Dei Minister polonus («поляк, служитель Слова Божия»)[338].

Связи с Россией Историки не раз указывали на то, что какие-то деловые отношения с российскими властями Копиевский имел еще до прибытия в Голландию Петра. Одним из самых ранних свидетельств этого является уже упоминавшееся предисловие к переводу «Краткого собрания Льва Миротворца», датированное 15 июля 1696 года. Во включенном в него посвящении Петру Копиевский велеречиво утверждает, что перевод книги был осуществлен им в Амстердаме по воле русского царя: «…великия же славы ради великого государя нашего, нашего царя государя и великого князя… по языку словенску от латинска честно переведена есть и достоверне в славном граде Амстеродаме, уничиженным рабом Илиею Копиевским…»[339] Из сказанного здесь выходит, что Петр поручил ему эту работу по меньшей мере за год до своего прибытия в Голландию[340].

Из этого же предисловия можно заключить еще, что в середине 1696 года Копиевскому были уже известны какие-то издательские планы Петра и что он уже приступил к работе над их осуществлением[341]. Не исключено, впрочем, что сотрудничество Копиевского с русскими в это время не ограничивалось переводами. Мы знаем, что 22 ноября 1696 года по петровскому указу государевым стольникам было велено отправиться «в разные государства учиться всяким наукам» и что двадцать два из них отбыли «для научения морского дела» в Голландию и Англию[342]. Не стали ли какие-то из них его первыми учениками?

Во время Великого посольства

Преподаватель, переводчик, составитель учебных книг

Встреча в Амстердаме с Петром и его окружением круто изменила жизнь Копиевского. Он принял решение отказаться от карьеры священника и целиком отдать себя просвещению «славянороссийского народа»: преподаванию, переводам, составлению и изданию учебных книг. Прибывших в составе Великого посольства дворян и волонтеров он стал обучать иностранным языкам, морскому делу, астрономии и, возможно, каким-то наукам еще. Если верить его словам, учеников у него было много, и он усиленно занимался с ними не один месяц. Об этом Копиевский, в частности, сообщал 18 декабря 1699 года в челобитной Петру: «Известно есть твоему пресветлейшему величеству, колико я князей и дворян твоего пресветлейшаго царскаго величества учил более году, а за тое не желал от них денег, аще же трудился, их ради, днем и нощию»[343]. Здесь же он назвал и имена некоторых из них: стольника Семена Андреевича Салтыкова, князя Осипа Ивановича Щербатова, а также некоего «татачюка» (скорее всего, также прибывшего в Голландию в составе Посольства грузинского царевича Александра Арчиловича Имеретинского из рода Багратионов)[344].

Среди учеников Копиевского был и Петр Ларионов, приехавший в Амстердам вместе со своим отцом, подьячим Михайлой Ларионовым. Пользуясь возможностью дать сыну европейское образование за казенный счет, Михайло направил царю соответствующее прошение, и вскоре в расходной книге Посольства появилась запись: «реформатскому пастору Илье Федорову за учение подьячего Михайлова сына Ларионова Петра и на покупку ему латинских книг 15 золотых»[345].

Параллельно с преподаванием Копиевский усиленно работал над переводами и составлением учебников. За несколько месяцев он подготовил на русском языке рукописи пособий по истории, арифметике, астрономии, латинскому языку, мореплаванию, по которым занимался со своими подопечными[346].

Труды и дни

В челобитной Головину О некоторых обстоятельствах первых месяцев этих новых занятий Копиевского мы узнаем из его челобитной главе российского дипломатического ведомства Ф. А. Головину, поданной в декабре 1697 года[347]. Поводом для обращения к нему стал визит к Копиевскому некоего человека за рукописью перевода учебника по мореплаванию («шыперской книги»), который к тому времени уже был им закончен[348]. Свой труд Копиевский этому человеку не отдал и теперь просил Головина подтвердить, что он был послан действительно от него:

По указу Величества Вашей Велможности, Государя моего многомилостиваго, совершил я книгу морскаго плавания, но не посмел никому в руки дать без повеления Величества Вашей Велможности, Государя моего многомилостиваго[349].

Свой отказ отдать рукопись челобитчик объяснял опасением быть обманутым, поскольку работа над книгой стоила ему не только многих трудов, но и серьезных финансовых затрат. О последних Копиевский сообщает особенно подробно. По его словам, отказавшись от пастырского служения, он лишился церковных доходов, в результате чего полгода жил за счет собственных сбережений, переехал в более скромное жилище и потратил тридцать рублей из собственных средств, включая расходы на нужды своих русских учеников:

…понеже, много трудился долгое время, покамест состроил сию книгу. Ея же ради во мнозе отщатился [= отщетился]. Болеи тритцати рублей денег своих потерал, дом свой покинувши иной нанял, дал десять рублей на желание дворян Великаго и Пресветлейшаго Государя, и все приходы церковные, от нашего собору амстеродаскаго мне даваные, всегда покинул, и тако с полгода сам харчуюся[350].

Эти подробности о понесенных им убытках Копиевский заключает подобострастным заверением о том, что совсем о них не жалеет, поскольку он понес их во имя русского царя и российского государства:

И нескучно бы мне было, Пресветловелможный Государь, страдати славы ради Пресветлейшаго и Августейшаго Великаго Государя и ползы деля Преславнейшыя Речи посполитыя Славянороссийския, понеже сие есть намерение всех трудов моих в писании[351].

Однако все сказанное до этого момента является только прелюдией к главному содержанию челобитной – жалобе на учеников и нанесенный ими ущерб. Как выясняется дальше, они тайно переписали переведенную Копиевским «шыперскую книгу», отдали ее другому наставнику («мужику»), перешли к нему и стали насмехаться над своим прежним учителем:

Точию жалоба мне, Пресветло Велможный Государь, на тое, что дворяне Великаго и Пресветлейшаго Государя, переписавши Книгу мою туне, пошли с книгою к мужику простому, и ничево не умевшему кроме копаса, и то несовершенно. И негоде того, что там пошли учитися, сверх того поругаются мне и смеются с меня, взявши книгу безденежно[352].

Разумеется, просить Головина о том, чтобы тот вернул обратно перебежчиков и вместе с ними потерянные доходы за их обучение, было бессмысленно. Однако Копиевский вполне мог надеяться на денежную компенсацию за незаконное использование его перевода:

…и еще хотят и совершенную книгу взять без денег. Я на такое посрамление не дам книги, написал я [ее] толико Величеству Вашей Велможности Государю моему многомилостивому, и у подозия ног Величества Вашей Велможности [ее] покладаю, и низко бью челом[353].

Никаких конкретных финансовых претензий он при этом не предъявляет, однако заявляет, что знает цену своим знаниям и затраченным усилиям:

Никому же трудов моих не дам, потому что я безделицы никогда не пишу, и на всю вселенную не постыжуся вовеки, Божиею милостию, трудов моих[354].

Впрочем, дальше, как бы подсказывая Головину размер ожидаемой компенсации, Копиевский приводит пример составленной им латинско-русской грамматики, работа над которой потребовала от него гораздо меньше усилий. За эту грамматику, по его заверению, он получил 10 рублей – хотя мог продать ее и в полтора раза дороже:

Недавно написал я Грамматыку латинскую и рускую вкупе и продал за десять рублей, в чом на меня погневался един нарочитой челавек здешний – он хотел дать пятнадесять рублей и болеи за Грамматыку. О Морском же плаванию сотью более я трудившися, мог бы я на поругания дать им вторицею?[355]

Конкретная же просьба челобитчика состояла в том, чтобы Головин устроил публичное разбирательство этого случая. «Мужику» (теперь названному им «мастером») следовало приказать прийти с книгою, по которой тот учит перебежчиков, и, пригласив в качестве эксперта «наставника всех шыпров [= шкиперов] здешних», в присутствии Копиевского рассудить, кто ее автор («чия книга и наука будет»)[356]. Таким образом истина восторжествует, и «тот виноватый будет виноват пред Величеством Вашея Велможности Государем моим много милостивым»[357]. Копиевский явно рассчитывал, что после такого разбирательства ему хотя бы частично будут возмещены убытки, о которых он так подробно рассказывал Головину раньше. Впрочем, не исключено, что он надеялся на их компенсацию и без всякого разбирательства.

В челобитных Петру О всякого рода других невзгодах, постигших его в это время, Копиевский подробно рассказывает и в челобитных Петру[358]. Он жалуется в них на кражу своего имущества учениками, обманы приказчиков, неуплату ему обещанных вознаграждений, несправедливые обиды и т. д.

С горечью сообщает Копиевский царю о краже двумя учениками инвентаря: уехав из Амстердама, они не только не поблагодарили своего наставника за труды, но и прихватили с собой четыре дорогостоящих глобуса. К жалобе на них Копиевский не забывает добавить подобострастную просьбу вернуть стоимость украденного («глобусы мои поплатить») и заверение, что этот бесчестный поступок подданных Петра не поколебал его рвения служить и дальше русскому царю:

Вси же поехали и спасибо не сказавши за учение; но сопротивно мои же глобусы четыре, не заплативши, звезли: два – князь Осип Иванович Щербатов тые глобусы, которые были на индийском дворе. Два глобусы завезл Семен Андреевич Салтыков за тое, что я его долгое время учил и трудился его ради. Вся же сия претерпех великия ради славы твоего пресветлейшаго величества и не бысть ничто же мне препятием в трудах моих[359].

Из жалоб Копиевского Петру мы также узнаем, что порядок и условия оплаты его трудов не были четко установлены. В одном месте он сообщает царю, что «со усердием труждается» в написании одной из книг, приводит в подтверждение этого ее план, однако затем просит сообщить, не изменилась ли государева воля: «На повторный указ твоего пресветлейшаго царскаго величества ждати готов, а без указу не смею, горести исполнен»[360]. И дальше снова повторяет просьбу сообщить, остается ли в силе государев приказ работать над этой книгой: «Пожалуй меня, холопа своего, повели, великий государь… о написании книги меня увестить»[361].

Помимо затруднительных организационных и материальных условий своей работы, Копиевский жалуется Петру также на несправедливые обиды, которые он претерпел от его подданных. Особенно подробно – на принесшее ему тяжкие моральные страдания унижение, которым был подвергнут подьячим Михайлой Ларионовым (тем самым, сын которого Петр был его учеником). Возвращая от Федора Головина рукопись заказанного царем перевода «Краткого собрания Льва Миротворца», Ларионов специально привел Копиевского «в поварню», отчитал его там при всех присутствовавших и заявил: «У нас-де промышленных людей на Москве стегают!»[362] Рассказав об этом Петру, Копиевский с нескрываемой обидой и горечью добавляет:

Мошно дело, аще тех, котории хотят точно жалованье взять твоего пресветлейшаго царскаго величества денежное. Не таково было и есть мое намерение, а умножения и расширения ради великия славы твоего пресветлейшаго царскаго величества потрудился, и до ныне еще труждаюся. Не имел вины подьячий поругатися мне[363].

В типографии Тессинга

Почему не Копиевский?

Скорее всего, задумывая создание русской типографии в Амстердаме, Петр сначала рассчитывал именно на Копиевского как исполнителя своей воли[364]. Однако у того, едва сводившего концы с концами, не было средств на заведение собственной «друкарни». В результате, вопреки ожиданиям Копиевского (о них будет сказано дальше), привилегию на печатание составленных и переведенных русских книг получил Ян Тессинг, не имевший никакого отношения ни к наукам, ни к издательскому делу. Почему Петр сделал такой выбор? Скорее всего, в первую очередь по экономическим соображениям: тратить государственные деньги на создание русской типографии за границей он не хотел (вероятно, из‑за рискованности этого предприятия), а у Тессинга, в отличие от неимущего Копиевского, денег для такого дела было предостаточно.

О том же, что первоначально Петр намеревался предоставить право издания и продажи книг в России Копиевскому, можно сделать вывод из опубликованной П. П. Пекарским челобитной Петру 4 августа 1700 года. Она была написана рукою Копиевского от имени амстердамского купца Яна де Ионга, с которым он в это время поддерживал деловые отношения (о них также пойдет речь дальше). В этом документе совершенно недвусмысленно утверждается, что сначала Петр хотел поручить печатание русских книг именно ему: «…прежде Тесинга ему был дан указ твоего пресветлейшаго царскаго величества печатать книги, яко шыперскую книгу морского плавания на русском языке и прочия». За этим утверждением, как будто в укор решению Петра, следует добавление: «И много книг он написал, точию не смеет печатать, зане Тессингу указаная… дана грамота»[365].

Копиевский и Тессинг

Хотя привилегия – и, соответственно, слава издателя первых русских учебных книг – досталась Тессингу, главным исполнителем замысла Петра, вне всяких сомнений, стал Копиевский, вынужденный сотрудничать с купцом в качестве наемного работника[366]. За короткий срок им было издано в типографии Тессинга семь книг, в большинстве своем скромных по объему (компиляций, переводов и оригинальных текстов – провести различие здесь часто невозможно)[367].

Очевидно, что статус наемного работника с самого начала не давал покоя немалым амбициям Копиевского, вследствие чего их отношения с Тессингом постоянно рождали конфликты. Во всяком случае, все известные высказывания Копиевского о купце содержат те или иные упреки в его адрес. Так, 18 декабря 1699 года он жалуется Петру, что плата, которую получает за свои труды у Тессинга, несоразмерна его стараниям. И к этому добавляет, что несмотря на такую явную несправедливость, он принял решение отказаться от поездки в Берлин к прусскому курфюрсту и остаться в Амстердаме ради служения русскому государю[368].

И позже при любой возможности Копиевский во всеуслышание говорит о недооценке Тессингом его роли в создании и деятельности типографии, нерадении купца в исполнении петровского наказа по изданию русских книг и всякого рода интригах. Так, в предисловии к вышедшей уже после разрыва их отношений «Книге учащей морского плавания» он заявляет, что опубликовать ее у Тессинга он не мог из‑за козней последнего (не называя, впрочем, купца по имени): «К тому здешный житель Амстеродамский препятие великое соделал: и сам книг не печатал, и хотящым запрещал даже и сам издаше»[369].

Любопытно, что Копиевский предпринял попытку публично объявить о своей главной роли в создании новой «друкарни» уже в самом начале сотрудничества с купцом. В библиотеке Амстердамского университета хранится экземпляр «Введения краткого во всякую историю», первой книги, вышедшей в типографии Тессинга. Титульный лист этого экземпляра отличается от остальных мне известных последней строкой. После названия типографии («в друкарни Ивана Андреева Тесинга») здесь следует приписка: «Юже созда Elias Федоров Копиевский». Как это понимать? Судя по всему, Копиевский первоначально напечатал какое-то количество экземпляров книги именно с таким титульным листом, чем вызвал протест Тессинга. После этого между обоими возникли препирательства, в результате которых Копиевскому пришлось уступить купцу. Он распорядился затереть на медной пластине (титульный лист книги был выгравирован) свою приписку и напечатать основную часть тиража с исправленным титульным листом. Вполне вероятно, что похожий конфликт Копиевского с Тессингом произошел и при издании обоих «номенкляторов»[370]. В этом случае титульные листы исправлены не были, и обе книги пришлось продавать в России без них. Любопытно также, что оба «номенклятора» лишены предисловий, неизменно присутствующих в других изданиях Копиевского. Может быть, их содержание тоже не устроило Тессинга?

Издатель, автор, переводчик, первопроходец

Хотя большинство книг Копиевского, вышедших в типографии Тессинга, содержало всего по нескольку десятков страниц, огромный объем проделанной им за считанные месяцы работы не может не удивить. За это время он составил, перевел и опубликовал целую серию учебных пособий: по истории, арифметике, астрономии, военному делу, два трехъязычных словаря и в добавление к этому еще басни Эзопа с параллельным латинским текстом.

Очевидно, что эта работа далась ему нелегко, причем по самым разным причинам. Можно предположить, что главными среди них были не пробелы в образовании или недостаток литературных способностей, а условия работы, особенно отсутствие квалифицированных помощников и постоянные конфликты с Тессингом. Нужно также не забывать, что, выступая посредником между двумя лингвокультурными традициями, Копиевскому приходилось предпринимать немалые интеллектуальные усилия, о которых подробно говорилось в предыдущей главе. В отсутствие в Амстердаме русских рукописных книг, из которых он мог бы почерпнуть научную терминологию соответствующей тематики, он оказался в положении первопроходца, вынужденного рассчитывать почти исключительно на собственные силы[371].

Впрочем, сам Копиевский все свои трудности по изданию русских книг относил исключительно на чужой счет. Как правило, он связывал их с препятствиями, чинимыми Тессингом и организацией работы в его типографии. Причем в последнем случае особенно часто жаловался на несовершенные шрифты и отсутствие умелых наборщиков со знанием языка: «…литеры еще не исправные суть, и печатники в деле, яко не умеющии языка славянороссийскаго»[372].

К сказанному можно добавить, что мнение о недостаточном знании Копиевским русского языка, не раз высказывавшееся исследователями раньше, при внимательном знакомстве с текстами его книг, а также челобитных Петру и Головину явно требует пересмотра. Эти тексты свидетельствуют, скорее, как раз об обратном[373]. «Славянороссийский диалект» Копиевского, действительно, содержит немало украинизмов, полонизмов и галлицизмов, однако такое смешение было естественным для языка Московской Руси конца XVII – начала XVIII века[374].

Сотрудничество с де Ионгом

Три книги

Летом 1700 года Копиевский окончательно прекращает отношения с Тессингом и для продолжения издания книг, обещанных им Петру, создает новую типографию[375]. Теперь при финансовом участии другого амстердамского купца, Яна де Ионга, так же как и Тессинг торговавшего в России и знакомого с Петром лично[376].

Первой из новой «друкарни» выходит двуязычная латинская грамматика, специально адресованная русскому читателю[377]. В предисловии к ней Копиевский традиционно сетует на затраченные им непомерные усилия в процессе ее издания, на понесенные финансовые издержки и на отсутствие в его распоряжении знающих славянский язык наборщиков. И добавляет, что все эти трудности довели его даже до душевного расстройства. На русском (текст предисловия дается сначала на латыни) эти его сетования звучат особенно выразительно:

Геркулевым убо дерзновением восприях сие дело во имя Господне и запотихся [= вогнал себя в пот] воистинно не без тщеты иных дел совершения и имения моего. Своими денгами сооружих типографию на печатование сомою точию грамматыки и во едином месяцы избыточным тщанием, помощию же Божиею, сицевое дело, имуще последними караванами послати, соверших. И тако яве есть всем премудрым, всяк удобее узрит, колико аз понесл трудов в совершении сицева дела: не поразит мя жестоким каменем зависть. Умолчю же ныне о неразумивих типографах, которих учити нужда бысть мне самому, и их ради неумелости во мнозе прегорчих душу мою, и во мнозе оттщетихся [= понес урон]. Обаче же легко бысть, егда благо подвизается тягота[378].

Привилегию на продажу «Латинской грамматики» в Голландии и Вестфалии Копиевский получил 17 сентября 1700 года от правительства Республики Соединенных провинций[379]. Однако не вызывает сомнений, что он рассчитывал на распространение ее в России, чему мешала монополия на ввоз в страну книг славянской печати, выданная Петром на 15 лет Тессингу. Чтобы обойти это препятствие, 4 августа 1700 года от имени де Ионга Копиевский составляет челобитную Петру с просьбой разрешить продажу в «великороссийском государстве» книг «латинския с русским толкованием»[380]. Судя по тому, что тираж «Латинской грамматики» вскоре попал в Россию, эта просьба Копиевского/де Ионга была удовлетворена. На это указывают и процитированные выше слова Копиевского о том, что ему удалось организовать отправку книги в Россию «последними караванами» (очевидно, перед окончанием навигации)[381]. На том же основании привилегию Тессинга могла обойти и другая книга Копиевского – панегирик на взятие Азова, написанный «стихами поетыцкими»[382]. Как и Латинская грамматика, она имела второй заголовок «Gloria triumphorum & trophaeorum» и была двуязычной (хотя русский текст в ней, безусловно доминировал). Здесь уместно добавить, что вряд ли компаньоны рассчитывали на коммерческий успех от продаж этого издания. Скорее, они преследовали иную цель: получить указ Петра, разрешающий распространять в России изданные ими книги. И очень похоже, что вскоре они такого разрешения добились – скорее всего, в устной форме. Во всяком случае, в предисловии к «Книге учащей морского плавания» – третьей, изданной при участии де Ионга, Копиевский заявляет, что вышла она по распоряжению Петра: «…дан мне был указ Великаго Государя на печатование сея книги»[383]. Дальше он снова сетует на трудности его трудов в новой типографии и признается, что они были настолько изнурительны, что стоили ему душевного расстройства: «избыточных ради трудов преогорчих душу мою, сам един труждаяся и в строении книг, и в друкарне, обучая мастеров в сицевом деле»[384].

Разрыв отношений и судебный процесс

На «Книге учащей морского плавания» сотрудничество Копиевского с де Ионгом и прервалось. Вскоре после того как она была напечатана, между ними возник спор, завершившийся в 1702 году судебным разбирательством, инициированным де Ионгом.

О сути конфликта между партнерами можно получить представление из челобитной де Ионга Петру от июля 1703 года, где купец жалуется, что был ограблен «обманщиком Ильей Копиевским». Грабеж же, по его словам, заключался в том, что из изданной за его счет «Книги учащей морского плавания» тот изъял «четыре листа или 32 страницы с фигурами» и скрылся с ними за границей («держится ныне в Польше или в Пруссах»)[385]. После этого де Ионг сетует царю, что книги, в издание которых им были вложены собственные средства, продаются в России плохо: «Я печатанием книг и похвальных виршей к пользе вашего царскаго величества много убытку имею, понеже купцов и охотников в землях вашего царскаго величества зело мало»[386].

Конкретные обстоятельства разрыва отношений Копиевского с де Ионгом содержит документ, недавно обнаруженный в Городском архиве Амстердама[387]. Помимо подтверждения совершенной Копиевским кражи, он включает и другие подробности, относящиеся к истории конфликта между обоими. Документ этот представляет собой черновик нотариального акта, составленного нотариусом Питером ван дер Мейленом в ответ на обращение к нему Яна де Ионга. По всей вероятности, заверенная копия этого акта была выдана заявителю и впоследствии стала основанием для подачи им судебного иска к Копиевскому. Из содержания документа становятся яснее туманные обвинения в адрес Копиевского в процитированном выше фрагменте письма де Ионга Петру от июля 1703 года.

Помимо этого письма де Ионга, необходимый контекст для понимания содержания нотариального акта дает исследование Т. А. Быковой[388]. Из него следует, что весной 1702 года между компаньонами произошел окончательный разрыв отношений, за которым последовал отъезд Копиевского в Берлин, а затем и судебное разбирательство. Решение суда, считает исследовательница, было в целом вынесено в пользу истца – во всяком случае, «друкарню» Копиевский должен был у де Ионга выкупать, уплачивая ему ежегодно «по сороку по четыре рубли». Хотя уже изданные в ней книги были признаны его собственностью (возможно, частично)[389]. Какие подробности и уточнения к этой картине добавляет документ амстердамского нотариуса?

Согласно его содержанию, 10 мая 1702 года в контору Питера ван дер Мейлена (Pieter van der Meulen) явился Ян де Ионг (Jan de Jongh) в сопровождении трех свидетелей: доктора медицины Кристофера Беккера (Christoffer Becker), священника Якоба де Ионга (Jacobus de Jong, скорее всего, родственник Яна) и господина Авраама Бремана (Abraham Breeman). Все трое заявили, что слышали, как в марте 1702 года «человек Копиевского» (Elias Federoff Copejowits) говорил им, что тот несколько раз объявлял о своем намерении покинуть Амстердам и отправиться с семьей в Берлин. При этом он якобы добавлял, что был вызван туда для продолжения своих занятий типографским делом, и показывал письмо с соответствующим приглашением. Свидетели также утверждали, что спустя несколько недель после слышанного ими Копиевский покинул свой дом, находившийся на окраине города («в самом дальнем переулке»).

Наиболее подробные сведения об отъезде Копиевского сообщил Авраам Бреман (очевидно, это и был названный в документе «человек Копиевского»). Бреман рассказал, что в конце марта 1702 года, незадолго до того, как Копиевский приостановил печатание книги Деграфа, он слышал от него о его намерении отправиться в Берлин, куда был вызван для каких-то работ по книгоизданию. В связи с необходимостью отъезда он пригласил Бремана в свой дом и предложил поступить к нему на службу печатником. Из дальнейшего рассказа Бремана следует, что это предложение он принял и приступил к работе. В последних числах месяца, по его словам, Копиевский, распродав лучшую мебель, уехал в Берлин, попросив его поторопиться с набором и печатанием книги, поскольку он сам будет занят другими делами. Однако, когда некоторое время спустя Бреман явился утром для завершения порученной ему работы, то обнаружил, что дом Копиевского опустошен и продан, печатный станок разорен (druckpers heeft afgebroken) и пропали четыре последние листа (vier laeste bladen) книги.

Подытожим теперь эти сообщения свидетелей. Из них следует, что с марта 1702 года Копиевский во всеуслышание объявлял, что собирается переехать в Берлин для продолжения там своих печатных работ. Известно, что это его намерение было связано с проектом Прусской академии по созданию русской типографии и что Копиевский действительно вел с ней переговоры[390]. Затем в конце месяца он уехал, потом вернулся, продал свой дом и оставшееся в нем имущество, разобрал печатный станок и, прихватив его, а также четыре последние листа книги Деграфа, работу над которой заканчивал нанятый им Авраам Бреман, тайно уехал из города навсегда. Упомянутые в документе четыре последних листа – это, скорее всего, четыре медные пластины с гравированными таблицами логарифмов, которые должны были стать в книге приложением. По-видимому, эти пластины представляли значительную материальную ценность, и Копиевский хотел каким-то образом использовать их в дальнейших тяжбах с де Ионгом.

Помимо этих подробностей конфликта Копиевского со своим компаньоном и обстоятельств появления русского учебника по мореплаванию, документ позволяет сделать два важных уточнения библиографического характера. Во‑первых, печаталась книга не в типографии Авраама Бремана, как можно понять из надписи на ее титульном листе (такой типографии в Амстердаме, судя по справочникам, никогда не существовало), а в доме/типографии Копиевского нанятым им Авраамом Бреманом. Во-вторых, работа над изданием «Книги учащей морского плавания» была закончена не в 1701 году, как свидетельствует ее титульный лист, и даже не в следующем. Документ РГАДА, о котором пойдет речь дальше, указывает на то, что окончательный вариант пособия Деграфа, включающий отсутствовавшее в ней в 1702 году приложение, был завершен не раньше 1705 года.

Де Ионг о судьбе книги Деграфа в 1705 году

Документ этот – недавно обнаруженное в РГАДА письмо де Ионга к Федору Головину от февраля 1705 года[391]. Поскольку оно имеет смешанное содержание, приведу здесь только ту его часть, которая связана с историей книги Деграфа:

Высокографское превосходителство, с великою радостию уразумел, что книга штюрманская моя типом данная (которая вашему высокографскому превосходителству от меня всеуниженно приписанна) у его освещенного царского величества принята всемилостиво, такожде и всемилостиво поволил, дабы мне за все мои труды, издержки и работу некоторое подарение дано было, також когда оная книга у математиков московских испытана ко услуге его царского величества и к тому будет разсуждена, и тогда бо мне дано будет привилегия, дабы все мои книги достойнаю ценою беспошлинно продавать, и отнюдь бы ни от кого иного на Руси не продавать и не печатать, ради того, что я первой изобретатель сеа книги есмь.

Понеже аз ныне обнадежен и весьма обещан есмь, что ваше высокографское превосходителство един есть, чрез которого благое исходатайство помянутого подарения от Его царского величества того получение произойти может, и тако при сем восприемлю дерзновение вас покорно просить, дабы ваше высокографское превосходителство благодеяние мне в том показать и счастливым учинить соизволил, чтоб к обещанному подарению приобщен был. И такожде к тому привесть, чтоб помянутая штюрманская книга доброю ценою продаж представлена была и чрез меня одного в продаже была, дабы мне мочно было свои великие убытки, труды и работу оплатить, и чтоб впредь меня возбуждала вовремя паки вящих вещей вымышлять ко Его царского величества подданным услуге и ползе могут происходить. Обаче ж все сие на ваше высокографское перевосходителство благое рассуждение представляю.

При сем же принужден аз вашему высоко графскому превосходителству такожде объявить, что аз чрез напечатание сеи сея (sic!) книги на руском языке многое неблагодарство докуки досады нашея получил, но понеже аз до скончания своей жизни всегда желал со всякою кротостию и преданным сердцем мою услугу жизнию освященному кесарю и великому монарху полагать, и тако стану никакой опасности на свете опасатца, но упокойно и благосохранно скрытца под всемилостивым защищением и благопростирательными крылами великого орла, за которого Господа Бога благополучие прошено, дабы его кесарская особа долгоденствия умножена и во всяком благоздравном состоянии содержана была, чтоб всегда победитель был над всеми своими неприятели[392].

Что нового из этого отрывка мы узнаем об истории появления русской версии пособия Деграфа? Во-первых, что ко времени его написания отсутствие в ней приложения из тридцати двух страниц было каким-то образом восполнено: либо де Ионг получил их от Копиевского по суду, либо напечатал заново, взяв из голландского оригинала. Во-вторых, что прежде, чем отправить тираж книги в Россию, де Ионгу требовалось заручиться одобрением ее содержания со стороны «московских математиков». Очевидно, это было условием Головина, отклонившего первый перевод Копиевского из‑за его неудовлетворительного качества[393]. Поскольку книга продавалась в России, нет оснований сомневаться в том, что в этот раз его одобрение было получено. В-третьих, де Ионг заявляет о том, что права на книгу принадлежат ему («изобретатель сеа книги есмь»). Как я уже говорил в первой главе, по каким-то причинам он называет «своими» и другие книги Копиевского, как напечатанные при его финансовом участии, так и выкупленные у их автора позднее. Наконец, нельзя не обратить внимание на то, что купец выражает надежду получить государеву привилегию на продажу амстердамских книг в России – не только «штюрманской», но и других, которые также считает своими. Что касается его заявления в начале отрывка о том, что книга «всеуниженно приписанна» Головину от его имени, то это справедливо лишь отчасти, поскольку в посвящении значится и имя Копиевского: «…вернейшии и нижайшии раби Иван Иевлев сын молодой, Elias Копиевич». Почему он не упомянул здесь своего бывшего компаньона, можно легко догадаться.

Неясной из содержания письма остается просьба о получении новой привилегии на продажу в России амстердамских изданий. Как мы видели раньше, в учебнике Деграфа дважды утверждается, что он печатается по указу Петра, причем этот указ якобы распространяется и на другие, будущие издания. Зачем же было де Ионгу снова просить Головина о ходатайстве в получении новой привилегии? Может быть, печатая посвящение и предисловие к книге в 1701 году Копиевский и де Ионг поспешили, выдали обещанное за действительное? Второй возможный вариант ответа – де Ионг хотел получить привилегию исключительно для себя, не деля никаких прав с Копиевским.

Две челобитные Копиевского того же года

С содержанием этой челобитной де Ионга удивительным образом перекликаются челобитные Копиевского Петру и Головину, обе отправленные из Гданьска в декабре того же 1705 года[394]. В них также речь идет о завершении работы над книгой Деграфа и получении привилегии на продажу амстердамских изданий в России. Главное отличие челобитья Копиевского состоит в том, что он объявляет пособие Деграфа своим (так же как и другие амстердамские издания) и просит у Петра привилегию для себя[395]. Но в них есть и еще одно существенное их отличие. Если де Ионг даже косвенно не упоминает своего бывшего партнера, Копиевский, обращаясь к Петру, не только называет имя де Ионга, но и обвиняет его в обмане, предлагая даже царю конкретный способ взыскания с него ущерба. Поскольку о содержании этой челобитной Копиевского царю будет подробно сказано дальше, остановлюсь здесь только на сведениях из его краткого письма Головину.

В нем Копиевский сообщает, что отправляет ему «Книгу морского плавания», которую просит передать Петру. К этой просьбе он добавляет, что в книге пока отсутствует приложение (очевидно, он имеет в виду таблицы логарифмов – «деклинацыи»), однако он обещает вскоре дослать его из Гданьска[396]. Примечательно, что здесь же он просит Головина узнать у царя, не следует ли ему допечатать какие-то из ранее изданных им книг и в каком количестве («книги, которыя имам прежде в печать издавать, и колико числом»)[397]. Из этих слов выходит, что он был готов продолжить в Гданьске печатание книг, ранее выходивших в Амстердаме.

Противоречивые сведения о сотрудничестве Копиевского с де Ионгом и их отношениях в приведенных документах оставляют множество неясностей и, конечно, не позволяют ответить на вопрос, кто был прав в их затяжном конфликте. Однако они дают ответ на вопрос, который немаловажен для историков русского книгопечатания петровского времени. Очевидно, что вопреки заявлениям Копиевского и де Ионга в «Книге учащей морского плавания», царской привилегии на печатание книг за границей и ввоз их в Россию в 1705 году ни тот ни другой не имел.

В поисках новых возможностей

Берлин

Разрыв отношений с де Ионгом весной 1702 года был связан с новой попыткой Копиевского найти поддержку своей издательской деятельности, к тому времени уже получившей известность в Европе. Первыми Копиевского-издателя приметили лютеранские пиетисты – еще по книгам, вышедшим в типографии Тессинга. Немцы рассчитывали с его помощью наладить печатание переводной литературы религиозного содержания для распространения в России надконфессиональной ecclesia universalis[398]. Намек на этот их интерес мы видим в уже цитировавшейся челобитной Копиевского Петру от 18 декабря 1699 года, где он говорит о своем отказе ехать в Берлин к «курфирстовскому величеству»[399]. В дальнейшем интерес к славянскому «друку» Копиевского стало проявлять находившееся под сильным влиянием пиетистов Прусское научное общество, в 1701 году получившее статус королевского. Очевидно, что на установление долговременного сотрудничества с Обществом и рассчитывал Копиевский, расставаясь с де Ионгом и спешно уезжая весной 1702 года из Амстердама в Берлин.

Первоочередная цель его поездки заключалась в проведении переговоров с руководством Общества о создании при нем типографии для печатания книг славянским шрифтом. С немецкой стороны в обсуждении перспектив сотрудничества обеих сторон и подготовке текста договора принимал участие его президент Готфрид Вильгельм Лейбниц, в то время уже прославленный ученый, член Лондонского королевского общества и иностранный член Французской академии наук. Имеются документальные свидетельства о том, что с трудами Копиевского он был знаком еще тогда, когда тот находился в Амстердаме. В ноябре 1701 года в адресованном королю Фридриху I проекте «Propagatio fidei per scientias» Лейбниц упоминал о намерениях вступить с Обществом в переговоры некоего проповедника, литовца реформатской веры, хорошо знающего славянский язык и занимающегося составлением славянского словаря[400]. К этим сведениям о «литовце» Лейбниц добавлял, что Петр выдал ему привилегию на печатание на славянском языке Библии и других религиозных книг, однако из‑за интриг другого лица (также не названного по имени), их издание не началось[401]. Потребность Общества в литературе на русском языке Лейбниц объяснял задачами миссионерской деятельности: путь протестантских проповедников в Китай – их главную цель – шел через просторы России, где им также следовало щедро нести «слово Божье». Для того же, чтоб их там гостеприимно принимали, разъяснял он, эти проповедники должны быть людьми образованными и полезными в практических делах: в геодезических измерениях, навигации, определении сторон света с помощью компаса и т. д.[402]

23 мая 1702 года о намерении руководства Общества приступить к переговорам с Копиевским было объявлено в издававшихся в Гамбурге «Исторических записках». Объявление это публиковалось без подписи автора, однако его содержание свидетельствует о том, что составлено оно было либо со слов Копиевского, либо им самим. В нем, в частности, сообщалось, что по привилегии царя Московии в 1698 году Элиасом Копиевичем в Амстердаме была создана славянская типография и приводился подробный список латинских названий его книг (как и во всех других списках Копиевского в трех частях: напечатанные, подготовленные к печати и запланированные). По содержанию этот список был лишь слегка обновлен по сравнению с напечатанным в 1700 году в «Латинской грамматике»[403].

Весной 1702 года, вскоре после прибытия Копиевского в Берлин, переговоры начались, однако они были осложнены тем, что для ввоза книг в Россию в обход привилегии, полученной ранее Тессингом (а не Копиевским, как считал Лейбниц), требовалось разрешение Петра. Чтобы преодолеть это препятствие, в июне 1702 года Общество направило запрос («мемориал») на получение такого разрешения русскому послу в Гааге Андрею Артамоновичу Матвееву. Черновик его, включающий мало кому известные подробности деятельности Копиевского, был явно составлен не без участия его самого[404]. В «мемориале», в частности, сообщалось, что сначала Копиевский работал вместе с амстердамским купцом, получившим привилегию на печатание «научных и душеполезных книг», а после его смерти, хотя многие искали сотрудничества с ним, опасаясь обмана, решил уехать из Голландии. Свои же услуги Обществу, как было сказано дальше, он предложил потому, что разделял его цель «распространить свет знаний возможно шире у тех берегов и народов, которые меньше всего просвещены». После этой декларации следовало заявление о намерении Общества организовать с помощью Копиевского типографию для печатания русских книг – на выбор царя или кого-то из его доверенных лиц. Документ предполагал также и возможный порядок их распространения: изданные книги «Копиевский будет доставлять в Гамбург или Архангельск для продажи специальным уполномоченным»[405].

На переговорах, затянувшихся не на один месяц, шло обсуждение конкретных условий контракта, составленных на основе предложений «мемориала». Черновик проекта контракта, включавший финансовые условия работы типографии, был составлен лично Лейбницем, окончательная же его редакция была вынесена для обсуждения на пленарных заседаниях Общества 18 и 24 августа в присутствии Копиевского. После этих обсуждений переговоры еще некоторое время продолжались заочно, пока в ноябре не были прерваны[406]. Все известное об этих переговорах историкам говорит о том, что они шли трудно – то ли из‑за неуступчивости сторон, то ли из‑за нежелания Петра предоставить Обществу право на распространение его печатной продукции в России.

Для Копиевского, очень рассчитывавшего на создание русской типографии в Берлине, их провал стал очередной серьезной неудачей – он лишился не только перспективы улучшить свое финансовое положение, но и возможности удовлетворить свои амбиции лучшего в Европе издателя «ученых» славянских книг. Оставшись без каких-либо источников существования, обремененный платежами по иску де Ионга, он начал искать любые возможности для возобновления своей издательской деятельности, ставшей теперь главным делом его жизни.

Копенгаген

Не забывал Копиевский, конечно, и о своих прежних тесных связях с русским правительством, рассчитывая получить от него хоть какую-то поддержку. В ноябре 1702 года по приглашению русского посла в Дании А. П. Измайлова, с которым летом встречался в Берлине, он переезжает из Берлина в Копенгаген. Однако этот переезд не оправдал его ожиданий: кроме переводов, платы за которые ему едва хватало на жизнь, никакой помощи от русских в Дании он не получил.

Между тем интерес к Копиевскому как издателю славянских книг не угасал со стороны иностранных лингвистов и богословов евангельско-пиетистского направления. Одним из них был шведский ученый и дипломат Юхан Спарвенфельд, рассчитывавший с его помощью издать латинско-русский словарь, работе над которым он посвятил долгие годы и который считал главным трудом своей жизни[407]. Другим известным ученым, заинтересованным в использовании русской типографии Копиевского, был автор вышедшей в 1696 году в Оксфорде первой грамматики русского языка Генрих Лудольф[408]. Последний был хорошо осведомлен не только о книгах Копиевского, но и о его переговорах со шведами об издании словаря Спарвенфельда. Об этих переговорах в 1703 году он подробно сообщал в письме лектору «Конгрегации евангелизации народов» в Риме Ивану Пастричу (Ivan Paštrić, Iohannes Pastritius, Giovanni Pastrizio), допуская возможность переезда ученого «белоруса» в Швецию:

Славянский словарь Спарвенфельда не был напечатан в Амстердаме, как предполагалось: некий Илья Копиевич, белорус, напечатал в Амстердаме по царской привилегии различные русские книги и, между прочим, русско-латинскую грамматику, предназначенную для обучения латинскому языку русских. Доктор Бергиус, генеральный суперинтендант Ливонии в Риге, ведет переговоры с упомянутым Копиевичем о переезде его со своей типографией в Швецию для печатания словаря Спарвенфельда за счет короля[409].

Внимание Лудольфа к Копиевскому было связано, однако, не со словарем Спарвенфельда, а с новой волной интереса немецких пиетистов к изданию религиозной литературы на русском языке. Этот интерес теперь инициировал их признанный глава – знаменитый богослов и педагог, профессор университета в Галле Август Франке. Имея обширные связи среди своих единомышленников в Европе, он вел переписку со многими из них в разных странах, включая Россию. В частности, среди его корреспондентов были пастор Глюк и его преемник Иоганн Паус, информировавшие Франке о событиях, происходивших в Москве[410].

По свидетельству Копиевского, в 1702 году Франке встречался с ним в Берлине для обсуждения возможностей их будущего сотрудничества[411]. Через полтора года их переговоры возобновились в Копенгагене при посредничестве находившегося там Лудольфа. 15 февраля 1704 года, явно с его подачи, Копиевский направляет Франке письмо с выражением готовности приступить к изданию русских книг в Галле[412]. Из содержания этого письма следует, что к тому времени «типография» Копиевского уже находилась в Копенгагене, однако за нее ему еще оставалось выплатить значительную сумму – 100 империалов (1000 рублей). Извещая Франке об этом обременении, Копиевский просил его «измыслить пути, способы и средства для высвобождения типографии». Судя по сказанному в письме дальше, его финансовое положение в это время действительно было критическим. Он пишет, что готов отправиться в Галле, однако лишь при условии, что его снабдят «хоть какими-нибудь средствами на путешествие». И следом сетует на тягостные условия жизни в Копенгагене: «Что касается меня самого, то я сижу как в клетке, прельщенный господином московским послом многими посулами, однако начисто покинутый»[413].

Спустя четыре дня, 19 февраля, Лудольф информировал Франке о подробностях своих переговоров с Копиевским. Он подтверждал его намерение отправиться в Галле и указывал сумму, которую Франке будет достаточно заплатить ему за славянские шрифты – 100 талеров. Из письма Лудольфа также следовало, что из‑за неуступчивости Копиевского их переговоры шли очень непросто.

До Галле Копиевский, видимо, так и не доехал, однако сделка с Франке все же была заключена: он, как и предлагал Лудольф, продал ему центнер своих шрифтов[414]. Это, безусловно, существенно улучшило материальное положение Копиевского, однако не оправдало его ожиданий в целом: от сотрудничества с Франке он рассчитывал получить гораздо больше. В упомянутом раньше письме от 15 февраля 1704 года он предлагал ему не славянские шрифты, а свои услуги типографа и издателя, в том числе и собственных сочинений: «Итак, – писал он, – если вам, почтеннейшему повелителю, будет благоугодно иметь в Галле московскую типографию заодно со мной и моими рукописями для продолжения сего великого дела, то я буду готов к вашим услугам»[415].

Очевидно, что проданные Франке шрифты составляли лишь часть «типографии» Копиевского. Остальную он по-прежнему надеялся использовать для печатания русских книг, в частности для издания латинско-русского словаря Спарвенфельда в Швеции. Как мы уже знаем из письма Лудольфа Пастричу, посредником в переговорах с Копиевским об этом выступал магистр философии Николай Бергиус, автор вышедшего в Стокгольме в 1704 году описания религии московитов и бывший лифляндский суперинтендант[416]. Обсуждение условий соответствующего соглашения велось не один год и, к несчастью для Копиевского, снова находившегося в бедственном материальном положении, окончились безрезультатно. Прерваны они были, по-видимому, не из‑за его неуступчивости, а по каким-то политическим причинам, скорее всего, связанным с активизацией военных действий между Швецией и Россией[417].

Гданьск

Из Дании Копиевский перебрался на север Польши, в Гданьск. Почему именно туда? Очень похоже, что из‑за родственных связей с кем-то из местных жителей, а также из‑за неожиданного интереса, проявленного к изданию русских календарей профессором математики Торуньской гимназии протестантского вероисповедания Павлом Патером[418]. Чтобы получить у короля Речи Посполитой Августа II необходимую для их печатания привилегию, 23 января 1703 года Патер обратился с соответствующим прошением к бургомистру Торуни. В прошении помимо прочего говорилось, что единственная в Европе русская типография находится в Амстердаме и что ее возглавляет Ян Копиевич (вместо Ильи Патер ошибочно назвал имя его племянника). Вскоре Патер перебрался в Гданьск, куда приехал и Копиевский, однако печатание русских календарей в Польше в силу разных обстоятельств так и не состоялось[419].

Прибыл Копиевский в Гданьск, скорее всего, в середине 1705 года, где и решил возобновить издание обещанных ранее Петру русских книг. Об этом его намерении свидетельствует уже упомянутая челобитная, отправленная им царю в декабре того же года. Содержание ее включает три темы: 1) жалобу на «побравшего» его де Ионга, из‑за которого он лишился более тринадцати тысяч гульденов и своей «печатни», а также просьбу ее «освободить» и взыскать с обидчика полную сумму нанесенного им ущерба; 2) «милостиво принять» книгу Деграфа (судя по всему, она была отправлена Петру вместе с челобитной); 3) издать указ о праве Копиевского продавать его книги в России, выдав ему соответствующую «грамоту с прочетом» (то есть подлежащую оглашению привилегию наподобие выданной раньше Тессингу).

Приведу дальше текст этой челобитной целиком:

Великому Государю царю и Великому князю Петру Алексеевичю, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу.

Бьет челом Вашему Преосвященному царскому величеству труждающыися в написании и печатовании всяких полезных книг великоросийскому Вашего Великодержавнейшаго Царского Величества государству Илья Копиевский. Жалоба мне, Великии Государь, на Ивана Кобеля, жителя амстеродамского Юнга прозвищем, который мя зело обидил и опечалил, паче тесингова, денги мои побрал, боле тринадесяти тысящей гулденов голанских. Сверх того и печатню мою насильем задержал, сотвориши же препятие и остановку в печатании книг, меня в конец разорил, а я трудившися лет четыри сряду днем и нощию, и свое все потерял. Ныне же имея книг боле десяти написанных, не имам чим в печать издавать, разширения ради великия славы Вашего Преосвященнаго Царскаго Величества, до зела убо обнищах и одолжися, наипаче же на строение новыя печатни. Милосердный Великии Государь Царь и Великий князь Петр Алексеевич всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец, помяни мя и пожалуй всеусердно труждавшегося недостойна раба своего, и повели Великии Государь сию книгу морского плавания, по указу Вашего Пресветлейшаго царского величества напечатаную, милостивно приняв, и мою печатню от злочестивых рук освободить, и денги мои на том же Иване доправить [= взыскать] гулденов 13 575, понеже он на всяко лето товары свои посылает к Архангелской пристани. И повели мне Великий Государь за тою многовременною остановкою и злочестивым его препятием свободно в города сию [и] всякия разных свободных наук, и историчныя, и иных славных изобретений книги к лутчему обучению и всякому благоискуству всеросийскому народу Вашего Царскаго высокодер жавнейшаго величества, в городы привозить и продавать безпенно, а в пошлинах, как Ваш, Великаго Государя указ состоится, мне с тех книг платить, и дать мне свои Великаго Государя указ и грамоту с прочетом, Великий Государь, смилуйся.

Челобитчик и недостойный раб

Илья Копиевский[420].

Как мы знаем, петровской привилегии «привозить и продавать» книги в России Копиевский не получил. Скорее всего, не получил он и какой-либо компенсации за ущерб, который ему якобы нанес де Ионг. Однако надежды на успех своих трудов он не потерял и руки не опустил, целиком отдавшись осуществлению своего нового проекта – составлению русской грамматики для иностранцев. Работа над книгой заняла у него несколько месяцев, и в марте 1706 года ее рукопись уже была подготовлена им к печати. Скорее всего, Копиевский сначала рассчитывал издать ее в Гданьске, однако сделать это у него не получилось в силу политических обстоятельств. Поскольку шведские войска находились недалеко от города, гданьский магистрат запретил печатать в городских типографиях книгу, включавшую посвящение Петру. Издать же ее своим «друком» Копиевский не мог, поскольку для книги требовался также латинский шрифт, которого у него не было. В итоге издателя удалось найти только в близлежащем Штольценберге, на который не распространялась юрисдикция городских властей Гданьска. Там, в мало кому известной типографии Христиана Филиппа Гольца, «Руковедение в грамматыку» и вышло[421]. Поскольку основной текст книги был латинским, Копиевский мог рассчитывать, что разрешение Петра на ее продажу в России будет им получено. Возможно даже, что он получил его от царя заранее в устной форме через кого-то из его приближенных еще до начала работы над ней (как и в случае с Латинской грамматикой и переводом сочинения Деграфа, о которых говорилось раньше).

Переводчик Посольского приказа

Между тем в марте следующего 1707 года в Торуни расположилась штаб-квартира войск генерала Карла Ренне, и находившийся в двухстах километрах севернее Торуни Гданьск оказался под контролем русской военной администрации[422]. Эти военные события, очевидно, подтолкнули Копиевского к новому сближению с российскими властями. В июле он отправляется из Гданьска в Варшаву, где в то время находился Петр, там пишет прошение о поступлении на государственную службу и после принятия присяги 30 августа зачисляется переводчиком в Посольский приказ[423].

Присяга

Поскольку текст этой присяги содержит важные подробности, связанные с его последующей судьбой, приведу его целиком:

Понеже Пресветлейший и Державнейший Великий Государь, Царь и Великий Князь Петр Алексеевич, самодержец Всероссийский и прочае и прочая изволил меня нижеподписанного принять в службу свою для книжних и иных переводов, которые трудами моими могут и печататися во всякой исправности, того ради обещаю и кленуся Богом, истиным Учителем, что его царскому величеству в пребывающее время той службы во всем верен и благонамерен буду без всякие хитрости, как подобает исправляти великому слуге пред Богом и человек. И о противных и непотребных Московскому Государству делех и ответях коресспонденцыи и книг не иметь, и ни которого зла или противности чинить не буду, но во всем должен ему, оному государству ползы имать. И по возвращении своему изо Гданска как наискоряе по-прежнему быть мне к войскам его царского Величества где оные обретатися имеют, и явитца в Посолской походной канцелярии.

Что учинено при написании руки моей свершав 1707 года месяца августа 30‑го дни.

И в конце почерком Копиевского добавлено:

Илия Копиевский приписал рукою своею утвержая выше писано[424].

Из содержания документа можно заключить, что составлен он был в Варшаве, где в то время находилась Походная канцелярия Посольского приказа, и что Копиевскому вскоре предстояла поездка в Гданьск. Одной из целей этой поездки, как сообщал Копиевский позднее в письме к Петру, было исполнение государева наказа о покупке иностранных книг по военному искусству, для чего из царской канцелярии ему было выдано 50 ефимок. В этом же письме он сообщал, что смог найти только одну из заказанных, «Браунову артиллерию», которую и отправил Петру[425]. Однако в Гданьск он отправился не только и даже не столько с целью покупки книг, сколько для того, чтобы привезти остававшиеся там личные вещи и шрифты своей русской типографии.

Два ограбления

Поступление на государственную службу стало последним крутым поворотом в биографии Копиевского. И, как и предыдущие, оно не принесло ему ни материального достатка, ни общественного признания, ни душевного покоя. К тому же его служба началась с новых несчастий: вскоре после вступления в должность, на пути из Гданьска в Варшаву, куда он направлялся со своими пожитками и «типографией», Копиевский, судя по его заявлениям, был ограблен, причем дважды.

Первый раз – шведами, отнявшими у него шрифты, которыми они вскоре начали печатать пропагандистские воззвания к населению областей, в которых шли военные действия. Из-за возникших в этой связи опасений русского правительства произошедшее получило широкую огласку и имело большой политический резонанс.

Первое известное мне упоминание об этом ограблении содержится в письме Петра царевичу Алексею от 24 февраля 1708 года[426]. На следующий день о случившемся и его опасных последствиях сообщалось в государевой грамоте, отправленной в Киев, Смоленск и Псков[427]. В ней, в частности, говорилось, что в русских городах появились «возмутителные письма», напечатанные шведами шрифтом Тессинга (на самом деле это был шрифт, изготовленный Копиевским позднее), и строго предписывалось всеми возможными средствами остановить их распространение. Более обстоятельно об этом случае рассказывалось в «Боярском приговоре» «Об открытии присылаемых от неприятеля из Данцига возмутительных писем и о задержании тех, кои с оными явятся». «Приговор» этот, составленный на основании императорского указа, зачитанного в Ближней канцелярии 1 марта 1708 года, разъяснял суть инцидента длинной цитатой из письма Петра царевичу. Приведу здесь начало этого разъяснения:

В письме Его Царскаго Величества из Чашникова 24 Февраля, которое получено в Москве того же месяца 29 числа, написано, что неприятель из Гданска целой друк слов Словенских, которыми печатал в Амстердаме Словенския книги Тессинг, и по смерти его, тот мастер, не имея чем кормиться, ехал к Нам и с оным друком, который ныне у него во Гданске, от неприятеля взят, теми словами множество всяких возмутительных писем напечатано во Гданске, которыя хочет через шпионов послать в Наши края. Чего для надлежит везде сие объявить всем и накрепко заказать, дабы сего зело смотрели везде, где такие письма явятся, чтобы приносили, а паче и тех ловили, которые оныя приносить будут[428].

По-видимому, обеспокоенность русских властей захватом шведами шрифта Копиевского была нешуточной – как и реальная угроза, которую представляло распространение в российских владениях «переметных листов». Во всяком случае, даже спустя несколько месяцев после произошедшего, 10 июля 1708 года, Петр повторно предупреждал об опасности шведских листовок Ивана Мазепу:

Господин гетман.

Понеже неприятель идет по Днепру вниз, и по тому и по протчим всем видам намерение ево на Украйну, того ради предлагаем вам сие: первое, чтоб вы по своей верности смотрели в Малоросийском крае какой подсылки от неприятеля, также переметных листов [для чего неприятель и друку во Гданске Словенскую взял] и всяко оные остерегали и пресекали и нам в том [ежели сами чего не можете одне учинить] совет и ведомость давали…[429]

Поскольку подробные обстоятельства этого ограбления не известны, остается лишь строить догадки о случившемся. И даже сомневаться в том, что Копиевский действительно был ограблен. Неужели неприятель силой отобрал у него русский шрифт, заранее зная, каким образом его можно будет использовать в военных целях? Т. А. Быкова допускает, что на самом деле никакого ограбления не было, а Копиевский, доведенный до отчаяния своими материальными трудностями, просто решил продать шведам свой «друк»[430]. Действительно, в челобитной Петру, отправленной в мае 1708 года, Копиевский не упоминает ни о каком ограблении шведами, сообщая ему лишь о втором ограблении, совершенном казаками: «И моих ради несчастков, в пути на меня напали казаки и тое румедишку отнели и, сверх того, били меня довольно»[431]. На обоснованность предположения Т. А. Быковой могут косвенно указывать и формулировки письма Петра царевичу, повторенные затем в императорских грамотах. Ни в одном из этих документов не говорится, что «друк» был взят у Копиевского силой – он просто был у него «взят». Вероятно, Т. А. Быкова обратила внимание и на сообщение Петра о том, что «мастер» был беден («не имея чем кормиться»). Для чего Петр сделал это добавление? Неужели в оправдание сделки Копиевского со шведами?

Второе ограбление Копиевского на пути из Гданьска в Варшаву, напротив, не имело широкого резонанса. Подробности о нем известны только из его челобитной, поданной больше, чем через два года после случившегося. Теперь своими обидчиками он называет не шведов, а русских – казаков из полка Карла Ренне. На реке Висла они, помимо его собственного имущества, отобрали две штуки швабского полотна на сумму тридцать ефимков, которые он вез в Варшаву по заказу графа Г. И. Головкина. Копиевский свидетельствует здесь, что полотно, купленное им за деньги графа, не было возвращено, и его стоимость не была ему компенсирована. Рассчитывая на то, что справедливость будет восстановлена, он указывает имя человека, которого надлежит привлечь к ответу: полковника Чамардина, «удержавшего» дорогостоящий заказ Головкина[432]. Имела ли какие-то последствия эта челобитная, неизвестно.

У Якова Брюса

В первые месяцы службы в Посольской походной канцелярии Копиевский был прикомандирован к генерал-поручику артиллерии Якову Брюсу, редактировавшему тогда перевод «Брауновой артиллерии», недавно купленной им в Гданьске по поручению Петра[433]. Сначала он находился при Брюсе в Варшаве, а затем после нескольких переходов вместе с русским войском оказался в Смоленске. Совершенно очевидно, что это первое назначение не порадовало ни самого Копиевского, ни его начальника.

О недовольстве новым подчиненным Брюса можно судить по его письму Петру, отправленному в конце мая 1708 года, где он просит перевести Копиевского в Москву под начало ведавшего посольскими делами Гавриила Головкина. Брюс объяснял свою просьбу тем, что в Москве от него будет больше пользы, и даже называл книги, переводами которых он мог бы там заняться:

Вашему величеству всеуниженно доношу, что уже тому с два месяца прошло, как явился у меня Копиевичь, который при мне живет без всякого дела, потому что мне в нем никакие помощи нет, для того что языку Немецкому неискусен; а зело б ему было кстати переводить книги Полские летописные, також и геометрическую, которыя по приказу вашего величества, я, купя, отдал, будучи в Варшаве, в Посолскую канцелярию; того ради не лутче-ли его отослать к Гавриле Ивановичю [Головкину], понеже мне ненадобен, о чем вашего величества повеления ожидати буду[434].

Почти одновременно с Брюсом к Петру с похожей просьбой обратился также Копиевский, ссылаясь на свою усталость от разъездов и желание регулярно получать содержание, соответствующее его должности:

…И по сие число живу я без дела и где мне вашего величества годовое жалованье брать, того не определено. …И быть мне в походе при старости не возможно… Всемилостивый государь! Прошу вашего величества, да повелит державство ваше во определении дела моего быть за старостию в ином месте кроме здешняго походу, и чтоб вашею превысочайшею и щедролюбивою милостию в совершенство был делом и вашего величества жалованьем определен[435].

Оба прошения были Петром удовлетворены, хотя и не сразу: Копиевский был отозван из Смоленска в Москву по распоряжению Головкина только 4 сентября 1708 года. Ему был установлен ежегодный оклад и дано первое задание – перевести во исполнение государевой воли «Введение в европейскую историю» Самуэля Пуфендорфа:

Господин Копиевской,

По получению сего, изволь ехать из Смоленска с приложенным при сем письмом к Москве и явись в Посольском приказе дьяком и Секретарю, ибо определено тебе быть в том Посольском приказе для переводу книг, и давать жалованья по трактату (по 200 р. на год)… и приехав к Москве, сыщи Гисторию Буфендорфову Латинскую или Немецкую и переводи оную на Русской язык (ибо Его Царское Величество оной изволит нужно требовать)[436].

Из приложенного к этому распоряжению Головкина письма следовало, что секретарю и дьякам по прибытии Копиевского в Москву надлежало составить «указ Великого Государя, что ему быть в службе Его Ц. В. в Посольском приказе для переводу книг с иностранных языков (которых он умеет, а именно Латинскаго, Немецкаго и Голанскаго) на руской…»[437]. Еще из одного документа Посольской канцелярии мы узнаем, что 27 сентября 1708 года Копиевский с этим письмом явился в Приказ и что указ о его назначении был готов уже на следующий день[438].

В Москве

О жизни и работе Копиевского в Москве известно не очень много. Он трудился над несколькими переводами, однако по каким-то причинам ни один из них не был опубликован. Рукопись «Истории» Пуфендорфа, над которой ему было велено работать при поступлении на службу, осталась неизданной в бумагах Посольского приказа[439]. Помимо нее, до нас дошла еще рукопись его перевода «Истории Александра Македонского» Квинта Курция Руфа[440]. По сообщению вдовы Копиевского, среди завершенных им переводов были также три катехизиса. Вызванная 19 октября 1715 года в Посольский приказ на допрос, она свидетельствовала, что это были «три книги катизмусы», которые ее муж «сочинил и написал на словенском языке своею рукою… о разных верах, выбирая из разных книг с латинского, з галанскаго, с полского языков»[441]. Эти рукописи, по ее утверждению, были переданы им П. П. Шафирову. Позднее она же принесла в Приказ еще черновики сделанных Копиевским переводов каких-то книг Ветхого и Нового Заветов и незаконченный латинско-польский лексикон[442].

Известно еще, что помимо переводов в Посольском приказе Копиевский принимал экзамены на знание языков у поступающих на службу. В частности, в 1710 году у Петра Ларионова – того самого, отец которого Михайло двенадцатью годами раньше подверг его публичному унижению и насмешкам, а теперь в качестве старшего подьячего ведал первым повытьем Посольского приказа[443]. В прошедшие после учебы у Копиевского годы Петр продолжал свое образование в Европе и работал в российской дипломатической миссии во Франции[444]. Теперь, по возвращении в Москву, он подал в Посольский приказ прошение о назначении на должность, соответствующую его знаниям и опыту («чином и государевым жалованьем против наук моих и трудов»). На основании этого прошения 11 января 1710 года в Приказе было решено «освидетельствовать его в науке иностранных языков». Назначенная для этого экзаменационная комиссия состояла из трех переводчиков: Михаила Шафирова (младшего брата вице-канцлера барона П. П. Шафирова), Матвея Белецкого и Ильи Копиевского. Они проверили Петра на знания латинского, немецкого, французского и голландского языков и пришли к заключению, что он «в науках оных языков искусен и переводчиком тех языков может быть свободно»[445].

Больше никаких примечательных известий о московском периоде жизни Копиевского и его трудах в Посольском приказе не известно. Отсутствие заметных следов его деятельности в государственных документах и особенно тот факт, что за семь лет им не было опубликовано ни одной книги, дают историкам повод говорить о частичной утрате им работоспособности[446]. Намеки на это действительно можно найти уже в документах о приеме Копиевского на службу. Так, в письме Головкина дьякам и секретарю Посольского приказа после подтверждения государева распоряжения о переводе Копиевским «Истории» Пуфендорфа дается наказ тщательно контролировать его работу: «и вы в том его понуждайте, чтоб с прилежанием оную переводил»[447]. А в петровском указе о принятии Копиевского в должность о том же самом говорится еще более определенно: «…чтобы он, сыскав Гисторию Буфендорфову, с Латинского или Немецкого языка переводил на русское реченье с прилежанием, и в том его понуждать, дабы он в переводе оной книги продолжения не чинил»[448].

Кое-что о московском периоде биографии Копиевского можно узнать еще из трех документов, составленных после его смерти. Все они недвусмысленно говорят об одном – достатка в его московском доме не было и близко. Первые два – прошения о материальной помощи его семье, лишившейся кормильца. 8 октября 1714 года его вдова составила в Посольском приказе челобитную, в которой сокрушалась, что от мужа ей досталось множество долгов: «…муж мой умре, а после ево остались долги многие, и мне рабе Вашей немочно тех долгов после ево оплатить». К этому она прибавляла, что в доме нет денег даже на то, «чтоб его погребсти»[449]. Об оставшихся после Копиевского долгах и бедственном положении осиротевшей семьи говорится и в поданном его вдовой в январе 1715 года прошении о выдаче ей его годового жалованья[450]. Последнее свидетельство бедности семьи Копиевских – уже не раз процитированный допрос в Посольском приказе, в ходе которого вдова покойного сообщила, что в счет долга в 8 рублей была вынуждена заложить «з десять» оставшихся после мужа латинских книг «жене Фонзалена» (возможно, имея в виду жену инженера-полковника, «немчина», Вильяма фон Залена)[451].

Persona

Многое из сказанного о биографии Копиевского указывает на то, что это был человек не только с очень непростой судьбой, но и с очень непростым характером. Об этом могут свидетельствовать и драматический конец его первого брака, и его последующая неустроенная семейная жизнь, и сопровождавшееся постоянными конфликтами сотрудничество с Тессингом, и завершившееся судебным разбирательством недолгое партнерство с де Ионгом, и его последующие безуспешные поиски возможностей для продолжения издания русских книг в Европе. Однако еще больше оснований для такого предположения дают конкретные письменные свидетельства – как его самого, так и его современников.

Если не считать книг, то большинство дошедших до нас рукописей Копиевского – это его челобитные и письма, полные разного рода жалоб на своих многочисленных обидчиков. Вначале – на его учеников, подьячего Михайлу Ларионова, Тессинга, де Ионга, неумелых типографских работников, посольских приказчиков. Позднее, уже во время службы в Москве, к этому списку прибавляются новые. Сначала – на иноземца, золотых дел мастера Петра Вилнета, не вернувшего ему часть денег за взятые узду, хомут и сани[452]. Затем на известного уже нам полковника Чамардина, присвоившего дорогостоящее полотно, купленное Копиевским по поручению графа Головкина, а также на продавцов изданных им книг, вводящих его в «обиду немалую и разорение»[453]. Наконец, на шведа Яна Меера, избившего его человека и отнявшего у него лошадь с телегой[454].

В письмах Копиевского также часто заметны следы его крайне амбициозного и эксцентричного характера. Ярким примером здесь может быть то, которое он адресовал Королевскому Прусскому научному обществу во время переговоров в Берлине. В самом начале этих переговоров одним из условий создания им русской типографии Копиевский назвал включение себя в состав членов Общества. Когда же ему в этом было отказано, то в ответном письме он представил этот отказ как предложение сотрудничать с ним в качестве «поденного работника». Вслед за этим заявил о своем желании прервать переговоры, однако сразу после этого высокомерно объявил, что, если Общество посчитает их прекращение невозможным, то он все же будет готов сотрудничать с ним, хотя не по доброму желанию, а по принуждению[455].

Странности поведения Копиевского отмечали и его современники. В частности, Лудольф, который, как уже говорилось, вел с ним в 1704 году в Копенгагене переговоры о продаже славянских шрифтов. В письме к Франке он указывал на откровенно завышенные финансовые требования Копиевского («Если бы бедняга был немного более уступчивым и не просил столько денег») и добавлял, что бедственное положение ослабило его умственные способности (sein Elend den Kopf geschwächt)[456]. А спустя три года после этого о Копиевском как о «больном мастере» (kränklichen Meister) писал Александру Меншикову Генрих фон Гюйссен (правда, не указывая характер его болезни)[457].

Вполне можно допустить, что в последние годы жизни душевные расстройства Копиевского, о которых он сам упоминал раньше в связи с подготовкой к печати своих книг («преогорчих мою душу»), усилились. Его нестабильное психическое состояние мог усугубить и личный кризис, вызванный невостребованностью в Москве его предыдущего опыта издателя русских книг[458]. Но все это, конечно, догадки. Не вызывает сомнений лишь то, что со времени приезда в Россию и до конца своих дней он оставался малозаметным переводчиком Посольского приказа.

О семейной жизни Копиевского нам известны лишь отрывочные сведения, с трудом складывающиеся в более-менее полную картину. Так что о ней также придется строить догадки. Единственное, что не вызывает сомнений, что она состояла из многих крутых поворотов, в том числе и драматических. Как мы помним, от его первого брака с Еленой Жидович, закончившегося трагически, у него осталась по крайней мере одна дочь, Екатерина, с которой он, по-видимому, и отправился в Голландию[459]. О судьбе его второй жены Анны Доротеи Васмер и двух их детей, в 1699 году остававшихся в живых, нам ничего не известно. Скорее всего, уезжая весной 1702 года в Берлин, Копиевский оставил их в Амстердаме. Однако известно, что в последующих странствиях его сопровождала дочь. В не раз упоминавшемся уже письме Лудольфа к Франке от 19 февраля 1704 года сказано, что Копиевский собирается ехать в Галле с дочерью, а в мае 1708 года он сам писал в челобитной Петру, что в Россию отправился вместе с незамужней дочерью («И изо Гданска взяв свою румедишку и дочь девицу, поехал к вашему царскому величеству…»)[460]. Возможно, он имел в виду Екатерину, которой тогда уже было около тридцати лет. Или одну из дочерей от брака с Анной Васмер (Сусанне и Марии тогда должно было быть соответственно двенадцать и десять полных лет). Не исключено, впрочем, что это была какая-то другая его дочь, имя которой нам неизвестно.

Из документов Посольского приказа следует еще, что в России Копиевский женился снова (похоже, что дважды). И, по предположению Т. А. Быковой, здесь у него родилось по крайней мере два ребенка[461]. Такое заключение она делает на основании прошения от января 1715 года его вдовы о выдаче ей причитающегося мужу жалованья за предыдущий год. В нем она просит «дать чем бог по сердцу положит в приказ, что б мне рабе вашей после мужа моего з детми своими сиротами во всеконечной скудости не быть и меж двор не скитатца»[462]. Однако, как звали русскую жену Копиевского и идет ли речь в документах Посольского приказа об одной женщине или двух – неясно. В не раз упоминавшемся раньше протоколе допроса от 19 октября 1714 года, изданном без указания источника, она названа Марьей Андреевной, а в двух прошениях о вспомоществовании, поданных в октябре 1714 года и январе 1715 года, – один раз Катериной Андреевной, другой Марьей Андреевной. В первом случае – «Перевотчика Ильи Копиевского вдова Катерина Андреева дочь»[463]. Во втором – «перевотчика Ильинская жена Копиевского вдова Марья Андреева дочь»[464]. Из этих документов может следовать как то, что Копиевский был женат в России дважды, так и то, что в какой-то из них просто вкралась ошибка писца. Еще одна загадка семьи Копиевского – упоминание в протоколе допроса 1715 года его взрослой дочери Анны, бывшей замужем за «иноземцем» портным Иваном Адиковым[465]. Кто была ее мать?

Fama

В Европе

В феврале 1710 года, когда Копиевский трудился переводчиком в Посольском приказе в Москве, в разделе «Новости литературы» авторитетного французского периодического издания «Журналь де треву» под заголовком «Из Московии» была опубликована заметка об успехах культурных преобразований Петра:

Заботы царя Петра Алексеевича о воспитании у своих подданных воинского духа и литературного вкуса увенчиваются успехами. Победа, одержанная под Полтавой, показывает, насколько московитское войско изменилось после Нарвской битвы. Большое количество полезных книг, созданных на славянском языке или переведенных на этот природный язык Московии, доказывает, что московиты не далеки от того, чтобы с помощью наук снискать себе такую же славу, какую они уже заслужили на ратном поле. Все эти книги были напечатаны шрифтами, привезенными из Голландии…[466]

Дальше в заметке приводились названия семи книг, напечатанных в Москве гражданским шрифтом в 1708–1709 годах, и отдельно следовало добавление: «Илья Копиевич переводит Квинта Курция на тот же язык. Скоро появится и много других книг»[467].

В июньском номере «Журналь» за тот же год литературные вести из Московии начинались уже сразу с имени Копиевского: «Очень высоко оценен элегантный перевод Горация на славянский язык, который царь приказал сделать господину Илье Копиевичу, одному из своих секретарей, автору славянского перевода Квинта Курция и нескольких других книг»[468]. Наконец, в сентябрьском номере следующего 1711 года в заметке «Новая литература из Московии» сведения о Копиевском и его трудах давались читателям в подробностях. Начиналась заметка с повторения традиционного в Европе того времени суждения о бедственном положении наук в России, после которого шло описание успехов военных реформ Петра, и вслед за этим описанием приводились свидетельства его первых успешных преобразований в области словесности:

Вот литературные новости из страны, которая лишь недавно начала поставлять материал для истории науки. Эта обширная империя, погребенная в глубоком невежестве, обязана тем блеском, который она начинает извлекать из изящных искусств, одному-единственному человеку. За пятнадцать лет царь Петр Алексеевич создал и обучил военному делу огромную армию, множество офицеров, нескольких генералов – и это в стране, где редко встретишь хорошего солдата. Он, если можно так выразиться, построил, вооружил, создал флот из семидесяти судов, причем снаряжают его и командуют им московиты, в чьем языке даже не было слова, означающего «флот». Намерение улучшить (perfectionner) своих подданных не ограничилось военной сферой. Он также сумел своими дарами привлечь выдающихся ученых мужей своих государств, он основал учебные заведения, он – своим примером, а также с помощью вознаграждений – побудил своих подданных любить науки; он повелел перевести и напечатать целый ряд книг, написанных очень рассудительно…[469]

Сразу после этих слов называлось имя Копиевского как человека, более других русских способствовавшего устремлениям Петра по просвещению народа: «Илья Копиевич – тот из его подданных, кто лучше всех помог в осуществлении его замыслов в области литературы» (Elie Kopieuvicz est celui de tous ses sujets qui a le mieux servi ses desseins pour la literature)[470]. Затем воздавалась хвала его таланту и усердию: «…произведения, которые он уже опубликовал и подготовил к публикации, являются неоспоримыми доказательствами щедрости его счастливого гения и его неустанной преданности работе»[471]. И в самом конце приводился список из двадцати четырех названий книг Копиевского во французском переводе – изданных, подготовленных к печати и тех, работу над которыми он только планировал[472].

В скором времени фрагменты этих сообщений появились в лондонском периодическом издании Memoirs of Literature, опубликованном иммигрировавшим в Англию гугенотом Мишелем де Ла Рош. Заметка от 27 марта 1710 года была почти дословным переводом заметки в февральском номере «Журналь» за этот же год. Она также заканчивалась известием о том, что Илья Копиевич переводит Квинта Курция, и обещанием, что в скором будущем благодаря его стараниям выйдет еще несколько русских книг[473]. Дополнением к ней стало сообщение от 17 июля, целиком посвященное Копиевскому: «Илья Копиевич, один из секретарей его Царского Величества, опубликовал по указу этого государя прекрасный перевод Горация на славянский язык. Этот джентльмен также перевел Квинта Курция и несколько других книг на язык Московии»[474].

Благодаря этим публикациям имя Копиевского и его просветительская деятельность в России стали достоянием многих представителей европейского ученого сообщества и сведения о нем вошли в авторитетные словари и энциклопедии[475]. Сначала – во второе издание «Большого исторического словаря» Морери (1740), где повторялись сообщения «Журналь де треву» за сентябрь 1711 года (в том числе и ошибочное утверждение о том, что Копиевский был урожденным московитом и что Петр в 1698 году взял его с собой в Великое посольство)[476]. А затем – в знаменитый биографический словарь Мишо, также почти дословно пересказывавший сообщения «Журналь». Копиевский был назван здесь русским филологом XVII века, который своими способностями привлек внимание царя Петра и вследствие благодеяний своего господина «достиг больших успехов в словесности и истории» (fit de grands progrès dans la litterature et dans la histoire)[477].

В России

Возможно, именно на эту статью словаря Мишо отозвался Пушкин, поместив Копиевского в «Арапе Петра Великого» в число образованнейших людей из окружения царя: «Ибрагим видал Петра в сенате, оспориваемого Бутурлиным и Долгоруким, разбирающего важные запросы законодательства, в адмиралтейской коллегии утверждающего морское величие России, видел его с Феофаном, Гавриилом Бужинским и Копиевичем…»[478] Хотя во время работы над романом он мог уже пользоваться и другими, русскими материалами.

В России имя Копиевского впервые кратко упоминалось в словаре Новикова: «Копиевич, Илия, сочинил стихами панагирик, или похвальное слово на победы Петра Великаго; также сочинил Латинскую с Российским грамматику, и перевел книгу Деграфа, или морское плавание. Все сии книги напечатаны 1700 и 1701 годов в Амстердаме»[479]. Через полстолетия более подробные сведения о нем привел Н. И. Греч – сначала в «Сыне отечества», а затем в двух обзорах русской литературы[480]. Он стал первым, кто сообщил русским читателям о Копиевском как о переводчике и издателе, хотя и не выделял особенно его роль в петровских преобразованиях. Сразу после Греча о Копиевском как писателе и переводчике напомнил А. А. Писарев. Его статья повторяла некоторые фактические ошибки, допущенные в публикациях Греча, однако включала и новое для русского читателя: перевод заметки из сентябрьского номера «Журналь де треву» за 1711 год с перечнем названий книг Копиевского[481]. Не делая вывода о выдающемся вкладе Копиевского в культурные преобразования петровского времени, А. А. Писарев тем не менее указал на необходимость более обстоятельного изучения его биографии и его литературного наследия. Этими несколькими заметками и статьями исчерпываются публикации на русском языке о Копиевском до того, как Пушкин включил его в круг приближенных царя в «Арапе Петра Великого».

Складывается впечатление, что подчеркивание весомости вклада Копиевского в русскую культуру петровского времени в иностранных энциклопедиях и словарях XVIII–XIX веков целиком обязано заметкам в «Журналь де треву». В этой связи вполне логично предположить, что тщеславный Копиевский сам эти заметки и писал[482]. Однако на поверку это предположение выглядит не слишком убедительно. В сентябрьском номере «Журналь» за 1711 год, например, говорится, что «царь, видя в этом молодом московите ум и расположенность к наукам, послал его в 1698 г. в Голландию»[483]. Сам Копиевский вряд ли мог такое написать – не только потому, что это не соответствовало действительности в принципе, но также и потому, что в ученом мире Европы начала XVIII века он был небезызвестным человеком, не делавшим тайны из своего происхождения и вероисповедания. Трудно предположить также, что он во всеуслышание бесстыдно объявлял о не существовавших публикациях своих переводов Горация и Квинта Курция – такой обман также мог быть сразу обнаружен сведущими людьми. Имеется гораздо больше оснований считать, что во французский журнал эти сообщения писал не он – или, если все же он, то только, так сказать, отчасти. Скажем, Копиевский вполне мог переправлять во Францию заметки о литературной жизни в России на латыни (о том, что он владел французским, нигде нет никаких упоминаний), которые затем кем-то переводились, редактировались и печатались в «Журналь». Однако все могло быть и иначе. Например, что писавший эти сообщения француз был знаком по крайней мере с одним из печатных списков книг Копиевского и имел связи с Россией[484]. А может быть, материалом для этих публикаций стали сведения, ранее опубликованные в Германии и включавшие список латинских названий книг Копиевского?[485] Но почему во французском журнале Копиевский представляется ключевой фигурой в петровских преобразованиях культуры начала XVIII века? Ответ на этот вопрос остается открытым. Как, впрочем, и многие другие, связанные с биографией этого человека, его сочинениями и деятельностью по просвещению «славянороссийского народа» в целом.

Копиевский и историки

Что касается историографии, то Копиевскому в ней явно не повезло. О нем, правда, немало сказано в знаменитом труде П. П. Пекарского, названного его современником А. В. Никитенко «библиотекой сведений о зачатках нашего умственного движения, возникшего из реформ Петра Великого»[486]. Однако эти материалы отрывочны и не создают целостного представления о его фигуре. Почти через сто лет после Пекарского к биографии Копиевского обратилась Т. А. Быкова, уделив особое внимание его книгоиздательской деятельности. Еще некоторое время спустя биографические сведения о нем обобщил и дополнил З. Новак в статье, оставшейся почти незамеченной историками. Наконец недавно важные материалы об обстоятельствах его жизни до эмиграции в Нидерланды и роде Копиевичей представили белорусские историки Д. В. Лисейчиков и Л. С. Иванова. Этими работами список основных исследований биографии Копиевского и заканчивается.

Как объяснить такое скромное внимание к составителю и издателю первых русских учебных книг? Ведь историками написаны десятки подробных биографий людей, оставивших гораздо менее заметный след в культурных преобразованиях петровского времени. Наверное, на это есть несколько причин, однако главной, скорее всего, является маргинальное положение его фигуры в общем контексте историографии российской истории. Действительно, какое отношение к ней имеет уроженец Великого княжества Литовского, затем гражданин Республики Соединенных провинций и лишь в последние годы жизни – российский подданный? К тому же не православный, а кальвинист, остававшийся, судя по всему, преданным своей вере до конца дней. Неясна и его этническая принадлежность: то ли белорус, то ли поляк, то ли литовец, то ли украинец, но явно не «природный русский». В общем, инородец и иноверец, каким-то чудом оказавшийся в роли просветителя православного «славянороссийского народа».

Что касается причин внимания к его фигуре названных выше авторов, то они вполне объяснимы, хотя и по-разному. В труде П. П. Пекарского, где Копиевский выступает одним из исполнителей воли Петра, присутствие подробных сведений о нем обусловлено историографической манерой автора, видевшего главной целью своих исследований строгое следование источникам. Не могла обойти вниманием его фигуру и Т. А. Быкова, автор фундаментального библиографического описания книг кириллической печати конца XVII – первой четверти XVIII века. Кем был человек, подготовивший и издавший за границей одиннадцать из описанных ею русских книг? Отвечая на этот вопрос, на основе тщательного анализа разнообразных документальных материалов, ей удалось впервые воссоздать важнейшие эпизоды жизненного пути Копиевского после начала его работы с Тессингом. Обращение к его биографии З. Новака, признавшего в нем поляка по происхождению, можно, по-видимому, объяснить его горячей симпатией к соплеменнику. Опираясь на материалы Пекарского и Быковой и анализируя польские источники, он добавляет к истории жизни Копиевского новые штрихи, подчеркивая его роль на начальном этапе становления научного знания в России. Наконец, белорусские исследователи, также считающие его соплеменником, недавно дополнили биографию Копиевского важными, хотя и далеко не лестными биографическими сведениями.

Если же говорить об историографии петровских реформ в области образования и культуры в целом, то второстепенное место, которое в ней отводится этому инородцу и иноверцу, не вызывает особого удивления. Хорошо известно, что большинство писателей, переводчиков и типографов в окружении Петра, особенно на начальном этапе его преобразований, составляли православные выходцы из Юго-Западной Руси, имевшие основательное богословское образование, а нередко и высокие церковные должности. Поскольку Копиевский в эту когорту никак не мог быть зачислен, он так и остался в нашей историографии скромным «белорусским просветителем», вследствие места рождения гораздо больше известным и чтимым в Минске, чем в Москве.

Сказанное, конечно, вовсе не значит, что сегодня его имя и его труды забыты. Однако интерес к ним проявляют почти исключительно лингвисты, видя в Копиевском в первую очередь переводчика, автора грамматик (латинской и русской) и составителя двух трехъязычных словарей[487]. Что касается других его учебных книг, их содержания и места в российском культурном ландшафте начала XVIII века, то эти темы стали привлекать внимание исследователей только недавно. Как и вообще вопросы, связанные с распространением его книг в России.

Между тем уже сегодня можно с уверенностью заключить, что издания Копиевского внесли заметный вклад в становление науки и образования в России начала XVIII века. Достаточно вспомнить, что благодаря им массовый русский читатель получил первый печатный учебник арифметики, первые русско-латинско-немецкий и русско-латинско-голландский словари, первые учебники латинской грамматики, всемирной истории, военного дела, астрономии, навигации. И кроме этого – первую русскую карту звездного неба и первый русский перевод античной классики (Эзопа).

Эпилог

Начало новой истории научной книги в России

…И прошу, дабы не по конец рук переведена была [книга], но дабы внятна и хорошим штилем.

Петр [488]

Прощай, Амстердам, прощай, Копиевский

После того как сначала в Москве, а затем и в Санкт-Петербурге стала массово издаваться переводная литература светского содержания, продолжение Петром его амстердамского проекта утратило всякий смысл[489]. К тому же наследники Тессинга не проявляли к русскому книгоизданию особого интереса. Больше того, за десять лет, прошедшие с начала работы амстердамской типографии, значительно выросли требования Петра к качеству русских переводов, которые он теперь поручал людям, гораздо более знающим и умелым, чем Копиевский[490]. Что касается нехватки в России иностранных книг, то царь в большом количестве заказывал их в Европе представителям русских дипломатических миссий, близким ко двору иностранцам, а также российским подданным, по разным причинам находившимся за границей[491]. Однако о заслугах Копиевского и Тессинга в становлении русского светского книгопечатания Петр не забыл. Готовя материалы для истории своего царствования, он с похвалой упомянул в одной из записей амстердамскую типографию и изданные в ней книги: «Того же [1699] году исправлена друкарня в чистоте печати, и начали многия книги переводит и печатат (в воинских делах), инженерския, (фортофи<ка>ции), алтилриские, механические и протчих художеств, также и исторические и календари»[492].

«Нормализация» перевода как насущная потребность

Укрепление Петром самодержавной власти в начале XVIII века открыло ему новые возможности для преобразования России. Подавление выступлений оппозиции, ликвидация традиционно консервативного института патриаршества, широкое привлечение на русскую службу иностранцев и превращение европейского направления в главный вектор внешней политики государства способствовали ускорению и радикализации реформ во всех областях жизни российского общества. Важную роль среди них играли преобразования в области культуры, в частности начало невиданного ранее по масштабам издания светских книг[493].

Зримым началом нового периода истории русской книги стало создание гражданского шрифта, не только более удобочитаемого по сравнению с традиционным кирилловским, но и недвусмысленно указывающего на светское содержание напечатанных им книг[494]. Поскольку подавляющее большинство новых книг составляли сочинения европейских авторов, к концу первого десятилетия XVIII века количество поручений Петра переводчикам стало быстро расти[495]. Вскоре началось и их печатание, о чем много и подробно сказано в многочисленных работах историков книги. Однако на языковые и историко-культурные аспекты этого массового издания переводов научной литературы исследователи обращали внимание гораздо реже. В частности, на то, что в условиях быстро растущего тиражирования европейских научных знаний, сугубую актуальность приобрело упорядочение переводов на русский язык, их «нормализация»[496]. Этот процесс, на протяжении полутора десятилетий протекавший под руководством и при непосредственном вмешательстве Петра, оказал важное влияние на формирование русского научного языка в первые десятилетия XVIII века.

Цель Петра состояла в том, чтобы содержавшиеся в новых книгах знания были донесены до читателей не только доходчивым языком, но и языком, использующим унифицированную терминологию. На решение этой задачи и была обращена политика «нормализации» переводов, проводившаяся на самом высоком государственном уровне. Особую актуальность она имела в отношении трудов научно-технической и военной тематики, хотя не оставляла без внимания также историческую и нравоучительную литературу. Позднее, во второй четверти XVIII века, в немалой степени под влиянием деятельности Санкт-Петербургской академии наук, эта политика стала важнейшим инструментом становления русского научного языка[497]. Однако до этого времени дисциплинирование и «нормализация» переводов осуществлялись непосредственно Петром. Он не только отбирал сочинения иностранных авторов, занимался организацией работы переводчиков, но и внимательно следил за ходом и результатами их работы[498]. Свои замечания Петр высказывал им в личных беседах, письмах, передавал через своих приближенных, а иногда даже вносил в их переводы собственноручную правку. Если употреблять понятия, принятые в сегодняшнем книгоиздании, то при реализации этой новой политики он выступал одновременно как заказчик, рецензент и редактор переводных изданий[499].

Как мы видели, транслируя научные знания «славянороссийским читателям», Копиевский полагался почти исключительно на свое собственное понимание поставленной перед ним задачи. Известно только, что два-три его перевода предварительно просматривали Федор Головин и Петр. Очевидно, что на начальном этапе переноса в Россию европейских знаний стандартизация русского научного языка не была задачей, значимой на государственном уровне. Теперь же, когда стали переводиться и издаваться многие десятки трудов иностранных авторов, она приобрела сугубую актуальность[500]. Массовое тиражирование «наук и художеств», являвшихся важным инструментом в строительстве новой России, требовало теперь пристального внимания Петра, игравшего главную роль в процессе языковой «нормализации» европейских научных знаний в печатной продукции.

«Нормализация» переводов в России XVII века

Очевидно, что практика упорядочивания переводов существовала в России и до Петра. Что мы о ней знаем? В каких направлениях она осуществлялась? Каким образом ее реализовывали светские и духовные власти? В качестве еще одного введения к заявленному в этой части книги сюжету попробуем найти ответы на эти вопросы – хотя бы самые общие и приблизительные.

Церковная печать

В случае с церковной печатью картина вырисовывается достаточно отчетливо. Как известно, в XVII веке особое внимание к содержанию печатных книг светские и духовные власти стали проявлять в ходе реформы Никона, когда к работе над новыми переводами богослужебных текстов были привлечены наиболее авторитетные ученые-богословы и знатоки языков (греческого и славянского). Они предлагали свои исправления, которые после обсуждения церковными иерархами выносились на церковный собор и после одобрения им становились каноническими для русского православия[501]. В новых изданиях над точным соответствием утвержденных исправлений печатному тексту устанавливался строгий надзор справщиков Правильной палаты типографии Московского печатного двора[502]. Что же касается книг, изданных здесь раньше, то они массово изымались из церквей и монастырей и заменялись новоисправленными[503]. Церковный надзор осуществлялся и в отношении ввозившихся в Московское государство изданий Юго-Западной Руси: они подвергались предварительному досмотру Патриархом или другими церковными иерархами. В этом случае опасность виделась в возможном «латинском» влиянии на содержание переводов, в первую очередь католическом[504]. Власти предпринимали попытки «нормализации» содержания также рукописных богослужебных книг, однако они были не столь решительными и, по понятным причинам, гораздо менее успешными[505].

Светские рукописные книги

Что касается переводных печатных книг светского содержания, то, поскольку до начала XVIII века в России была издана только одна, никакой необходимости в «нормализации» переводов до этого времени не было[506]. Не была она, по-видимому, актуальной также для переводных рукописных книг, хотя и по другим причинам. О процессе их создания, распространении, репертуаре (о нем см. в первой главе) и количестве имевших хождение копий на сегодняшний день имеется только самое общее представление. Немного также известно о том, кто их переводил, переписывал и распространял. Тем не менее обрисовать примерную картину их создания и распространения в российском обществе до начала массового книгопечатания петровского времени все же можно.

Сначала иностранные книги (чаще всего печатные) по индивидуальным заказам переводили служащие Посольского приказа, после чего их рукописи, также по индивидуальным заказам, тиражировались: копировались подьячими, дьячками и просто людьми, как тогда говорили, «охочими до чтения». В процессе копирования переписчики далеко не всегда заботились о точности воспроизведения исходного текста, зачастую считая возможным его «улучшить» по своему разумению (сократить, добавить что-нибудь от себя, заменить непонятные слова другими и т. д.). Эти более-менее точные копии переводов они «списывали» в отдельные тетради, которые затем сшивались их владельцами в конволюты вместе с какими-то другими сочинениями, часто самой разнообразной тематики. Либо по отдельности, либо в составе конволютов они затем разными путями (нередко через вторые и третьи руки) попадали на рынки, где продавались вместе с печатными книгами и другими товарами, не имевшими к ним никакого отношения. В Москве начала XVIII века, например, их можно было встретить не только в книжном, но также «самопальном» и «овошном» рядах[507].

Поскольку содержание рукописных переводов светской литературы в большинстве случаев не составляло общественной значимости, будучи либо чисто практически-прикладным (например, лечебники), либо отвлеченно-умозрительным (например, истории Троянского цикла), потребность в их «нормализации» у властей не возникала. В результате языковые стандарты в переводах, в том числе и научно-технического содержания, были мало упорядочены[508].

Во исполнение государевой воли

Очевидно, что в новых изданиях петровского времени массовое распространение научных знаний на русском языке требовало специальных организационных усилий. И самодержавная власть Петра способствовала их успеху. В частности, облегчала быстрое и неукоснительное исполнение указаний царя, связанных не только с тематическим репертуаром печатной продукции, ее содержанием, тиражами, но и переводами конкретных текстов.

Отбор сочинений и надзор за выполнением переводов

В большинстве случаев Петр сам отбирал книги для перевода, формируя тем самым библиотеку научных изданий российских читателей. В условиях продолжавшейся войны со шведами значительную ее часть составляли предназначенные для решения практических задач текущей внешней политики России сочинения по военному искусству, инженерному делу, кораблестроению[509]. Однако, не ограничиваясь этими чисто утилитарными знаниями, Петр включил в русскую научную библиотеку также сочинения по истории, географии, праву и разного рода литературу универсального содержания[510]. В целом же она была призвана служить разностороннему просвещению подданных царя во имя создания новой России, главной его цели. Впрочем, выбор конкретных сочинений Петром, по-видимому, определяли также и разного рода случайные обстоятельства. Так, на одном из праздников после возвращения из персидского похода 1722–1723 годов он рассуждал о языческой религии и, узнав от кого-то из присутствовавших про сочинение Аполлодора, немедленно приказал Синоду сделать его перевод. Петр также распорядился, чтобы Феофан Прокопович снабдил этот перевод предисловием, разъясняющим пользу труда язычника для православного читателя[511].

Примечательно, что, отдавая распоряжения о переводах десятков книг, Петр, как и во всех других случаях, не терпел никаких проволочек в их исполнении. Наглядным примером этого служит опубликованная П. П. Пекарским переписка начальника Монастырского приказа графа И. А. Мусина-Пушкина с начальником Приказа книг печатного дела Ф. П. Поликарповым. В первом письме Поликарпову от 21 сентября 1718 года Мусин-Пушкин сообщал, что царь на свадьбе (sic!) у князя Голицына высказывал недовольство задержкой перевода энциклопедического труда «Об изобретателях вещей» Полидора Вергилия, порученного Ф. Л. Лопатинскому[512]. Спустя некоторое время он снова пишет Поликарпову о том же, предупреждая теперь о последствиях, грозящих переводчику: «Отцу Лопатинскому скажи, чтоб перевел книги, которые к нему посланы. А великий государь часто изволит напоминать, для чего долго не присылаются, и что бы не навел гневу…»[513] Наконец, в третьем письме Поликарпову Мусин-Пушкин опять сообщает ему о недовольстве Петра в связи с задержкой работы, называя конкретное наказание, грозящее переводчику: «писал я к тебе многажды о перевод книг и чтобы говорил ты отцу Лопатинскому, дабы скорее переводил, а ныне великий государь приказал, ежели не переведут книг лексикона и прочих, до того времени жалованья не выдавать, пока не переведут…»[514]

Язык переводов. «География» Варена

Одной из проблем, с которой в той или иной мере сталкивались переводчики светской литературы в петровское время, был выбор языка. Раньше было принято считать, что конец XVII века в России был периодом двуязычия, когда, согласно емкой формулировке Генриха Лудольфа, «разговаривали по-русски, а писали по-славянски»[515]. Эту двойственную языковую ситуацию ученый разъяснял следующим образом: «Для русских… знание славянского языка необходимо потому, что не только Св. Библия и остальные книги, по которым совершается богослужение, существуют только на славянском языке, но невозможно ни писать, ни рассуждать по каким-нибудь вопросам науки и образования, не пользуясь славянским языком»[516]. К этому он добавлял примечательную характеристику употребления церковнославянского («славянского») языка на письме и в разговоре: «Поэтому, чем более ученым кто-нибудь хочет казаться, тем больше примешивает он славянских выражений к своей речи или в своих писаниях, хотя некоторые и посмеиваются над теми, кто злоупотребляет славянским языком в обычной речи»[517]. И дальше: «Так у них и говорится, что разговаривать надо по-русски, а писать по-славянски. И большинство русских, чтобы не казаться неучами, пишут слова не так, как произносят, а так, как они должны писаться по правилам Славянской грамматики»[518].

Такая характеристика двуязычия, как не раз отмечали современные исследователи, является слишком общей и не охватывает все многообразие языковой ситуации в России конца XVII века. Очевидно, что в это время русскими уже достаточно широко использовался и светский письменный язык – в Посольском приказе, частной переписке, законодательных актах, делопроизводстве и т. д.[519] Однако Лудольф был, несомненно, прав в том, что письменный церковнославянский все еще сохранял ореол языка единственно «правильного». И это вполне объяснимо, поскольку практически все печатные книги, доступные российским читателям, были написаны и изданы на церковнославянском. В петровское же время этот книжный язык начинает быстро утрачивать статус нормативного, вытесняясь «простым» письменным. Как отмечал в этой связи В. М. Живов, в новом столетии «традиционный книжный язык оказывается атрибутом старой культуры… Новая культура должна была создать для себя новый язык, отличный от традиционного»[520]. Одним из факторов, способствовавших появлению этого нового языка, стало массовое издание переводов «ученых» книг.

Показательным примером коллизии церковнославянского и складывающегося «простого» русского письменного языка служат обстоятельства перевода «Географии» Бернхарда Варена, который Петр поручил Ф. П. Поликарпову, известному приверженцу традиционных взглядов на русский язык[521]. 2 июня 1717 года И. А. Мусин-Пушкин, излагая волю царя, ранее ознакомившегося с этим переводом, отправил Поликарпову письмо, передававшее критические замечания Петра: «…При сем же посылаю к тебе и географию перевода твоего, которая за неискусством либо каким переведена гораздо плохо. Того ради исправь хорошенько не высокими словами славенскими, но простым русским языком… а исправя, вели напечатать к приезду царского величества…» Дальше в письме следует приписка, сделанная Мусиным-Пушкиным собственноручно (по всей видимости, в ней также излагалась государева воля): «Со всем усердием трудися и высоких слов славенских класть не надобят, но Посольского приказу употреби слова»[522].

Очевидно, что изначально Поликарпов имел иное представление о поставленной перед ним задаче. Он считал, что ученый труд Варена, написанный на латыни, следует переводить именно церковнославянским языком, а не «низким» разговорным: «не общенародным диалектом российским переводити… дабы тако изъясних высоту и красоту слова и слога авторова»[523]. Хотя в предисловии к рукописи своего перевода, отправленной им Петру, он заявлял, что для лучшего понимания учениками содержания «Географии» ему пришлось пойти на отдельные уступки высокому стилю: «снисходя немощи юновозрастных студентов науки сея (да не скрывается сенс от их понятия) того ради употребих наречия и сочинения общенароднаго российскаго паче, нежели славенскаго»[524].

Несмотря на это обещание Поликарпова употреблять «общенародный» язык, царь, как было сказано, остался переводом недоволен и вернул рукопись ему на доработку. Однако справиться самостоятельно с ее исправлением тот или не смог в силу иного взгляда на свою задачу переводчика, или просто не захотел. Как бы то ни было, но Поликарпов перепоручил исполнение указания Петра Софронию Лихуду, который и переписал его труд «простым русским языком»[525]. Этот отредактированный Лихудом перевод Петр одобрил, и книга пошла в печать. Примечательно, что в предисловии к ней («К любомудрому читателю») Поликарпов признается в трудностях, с которыми столкнулся при переводе: «малым и худым кораблецем смысла моего с прочими на широкий сей океан толкования пуститися дерзнул»[526]. И дальше, как бы оправдываясь, добавляет, что он не следовал высоким нормам церковнославянского языка, а использовал «гражданское наречие», стремясь сохранять при этом смысл исходного текста: «Моя должность объявити, яко преводих сию не на самый высокий славенский диалект против авторова сочинения и хранения правил грамматических, но множае гражданскаго посредственнаго употреблял наречия, охраняя сенс и речи оригинала иноязычнаго»[527].

Конкретные указания переводчикам

Петр также вмешивался в содержание работы переводчиков, и самым непосредственным образом. Он знакомился с десятками поступавших к нему рукописей, часть из них отправлял им на доработку, затем просматривал заново исправленные и только после окончательного утверждения отдавал в печать. Мы не знаем точно, сколько из присланных царю переводов и какие именно были им отвергнуты окончательно. Однако очевидно, что заказал он их гораздо больше, чем велел в конечном итоге публиковать[528].

Обычно свои критические замечания Петр доносил до переводчиков через посредников. Одним из этих посредников был И. А. Мусин-Пушкин, помимо «Географии» Варена принимавший участие в подготовке к печати «Разговоров» Эразма Роттердамского, по крайней мере двух словарей и еще какого-то количества изданий[529]. После учреждения Синода эта посредническая функция была частично переложена с Мусина-Пушкина на членов нового государственного органа. Впрочем, в некоторых случаях, о которых речь пойдет дальше, Петр высказывал рекомендации переводчикам и напрямую.

В конце 1708 года ему был доставлен перевод книги о механике голландского военного инженера Менно ван Кугорна, выполненный Андреем Виниусом. Познакомившись с рукописью, Петр заключил, что она требует существенной правки, однако решил не возвращать ее на доработку Виниусу, а поручить редактуру присланного перевода Якову Брюсу. Очевидно, одной из причин такого решения царя было невысокое мнение самого Виниуса о книге голландца, которое он высказал в двух письмах, осмелившись даже советовать Петру ее не печатать.

В первом, от декабря 1708 года, Виниус оправдывал несовершенство своего перевода книги «трудностью материи», имея в виду сложную терминологию автора («в ней же некоих имен без лексиконов перевести было трудно»), а также невразумительную отрывочную манеру изложения этой «материи» самим ван Кугорном: «Аще ли же явятся в переводе некоторые периоды к выразумению трудны, молю – сие не моему нерадению, но творца той книги зело сокращенному слогу приписати»[530]. Во втором письме, от января 1709 года, продолжая ту же тему, Виниус просит Петра взвесить необходимость печатания своего перевода, объясняя эту просьбу сомнительной ценностью сочинения Кугорна для российских читателей: «Однакож униженно молю величество ваше, дабы прежде изволил есм тот трактат выслушать и свыше данный вам разумом (sic!) разсудить, от неа какая польза людем будет ли? Понеже автор сего трактата писал зело сокращенно и прикрыто, не толико зря на пользу людскую, елико на субтильность своего философскаго письма. Однакож над всем да будет воля величества вашего»[531].

С аргументами Виниуса Петр не согласился и 21 февраля 1709 года отправил перевод книги Кугорна Брюсу, указав в сопроводительном письме на необходимость исправления ошибок и устранения неясностей: «При сем же послали к вам книшку о механике купно и с переводом на словенском языке, которой со временем, когда будет досуг, выправ, понеже переводил оную Андрей Виниюс, и во многих местах есть неисправно и непонятно»[532]. Как известно, в этом же году книга была издана[533].

Разумеется, Петр не имел возможности внимательно знакомиться со всеми переводами, которые по его указам спешно готовились к печати. Поэтому в некоторых случаях его надзор за их правильностью состоял только в предварительном просмотре русских оглавлений. О существовании такой практики свидетельствует, в частности, его указ от 30 августа 1723 года о переводе трех сочинений по экономике: «…отданные от Е. В. три экономические на немецком диалекте книги перевести на славенский и, переведши исперва оглавления, предложить к разсмотрению Е. В. немедленно»[534].

Мы знаем также немало случаев, когда Петр распоряжался внести в переводы конкретные изменения и даже правил их сам. Так, например, он собственноручно внес исправления в рукопись перевода немецкой книги о землемерии, выполненного Яковом Брюсом. Этот перевод, как известно, стал первой книгой, напечатанной гражданским шрифтом[535]. В работу переводчиков он продолжает активно вмешиваться и в последующие годы – вплоть до последних месяцев своей жизни.

Для уяснения сути требований Петра к способу переложения европейских знаний на русский язык показательно его письмо Ивану Зотову от 25 февраля 1709 года в связи с переводом руководства по фортификации Блонделя[536]. Петр начинает его с похвалы стараниям Ивана при передаче в книге бесед учителя и ученика, изложенных французским автором: «розговоры зело хорошо и внятно переведены»[537]. Однако вслед за этим переходит к критике неточностей и неясностей, касающихся конкретных знаний, которые имели практическое значение для российских строителей военных укреплений. По сделанному переводу, указывает Петр, они не смогут извлечь из труда Блонделя самое главное: «…но как учит оной фортофикацию делат, также в табелеф мера не именовано, руты ль или тоузы, то зело темно и непонятно переведено»[538]. После этого он извещает Ивана, что сам внес в его рукопись необходимую правку, вклеив ее в соответствующем месте. И добавляет, что в дидактических целях им приложен и его неудачный перевод: «…которой лист, переправя, вклеили в книгу, а старай, вырезаф, при том же посылаем, где сами увидите погрешение или невнятность». Дальше Петр наказывает переводчику усвоить этот урок, особенно важный в случае сочинений, содержащих практические знания: «И того ради надлежит вам и в той книжке, которою ныне переводите, остеретца в том, дабы внятнее перевесть, а особливо те места, которыя учат, как делат».

В последнем наставлении Ивану Петр повторяет мысль, которую не раз адресовал другим переводчикам: в их деле нужно не слепо идти за языком оригинала, а делать смысл иностранного сочинения понятным русскому читателю: «и не надлежит речь от речи хранить в переводе, но точию, сенс вразумеф, на своем языке уже так писат, как внятнее может быт»[539]. Здесь вполне можно предположить, что эти настойчивые требования царя избегать буквализма при переложении иностранных текстов на русский язык были вызваны его неудовлетворенностью первыми изданиями иностранных книг, в которых труды европейских ученых часто переводились слово в слово[540].

Переводчики: русские и иноземцы

Очевидно, что для массового издания «ученых» книг требовались десятки умелых переводчиков, причем не только с латинского, но и с современных европейских языков. Первоначально эту роль выполняли приближенные Петра, в основном из иностранцев на русской службе, однако очень скоро они перестали справляться с быстро растущим потоком его заказов[541]. Тогда в помощь им пришлось искать других: среди образованных выходцев из Юго-Западной Руси, выучившихся за границей русских, а также знающих славянские языки переводчиков в других странах.

Примечательно, что подбор последних Петр осуществлял с сугубой тщательностью, вникая не только в детали, относящиеся к их профессиональной подготовке и оплате их труда, но и к специфике их работы. Об этом можно судить по его переписке с резидентом при германском императорском дворе А. П. Веселовским и И. А. Мусиным-Пушкиным 1715–1716 годов. Речь в ней в основном шла об организации переводов двух лексиконов (скорее всего, это были словари универсального содержания) и какого-то немецкого труда по юриспруденции[542].

В одном из первых писем на эту тему, отправленном 16 декабря 1715 года, Петр наказывал Веселовскому приобрести указанные им книги и отправиться с ними в Прагу, чтобы там найти для них переводчиков среди учителей иезуитских школ. Предвидя предстоявшие в работе иезуитов трудности из‑за различий в чешском и русском языках, он добавлял, что готов послать им в помощь знающих латынь русских: «И как их сыщешь, надобно тебе съездить в Прагу и там в езувицких школах учителям говорить, чтоб они помянутые книги перевели на словенской язык. И о том с ними договоритесь, почем они возмут за работу от книги, и о том нам пишите ж. И понеже некоторые их речи не сходны с нашим славенским языком, и для того можем к ним прислать русских несколко человек, которые знают по-латыне и лутче могут несходные речи на нашем языке изъяснить»[543]. Заканчивал Петр это распоряжение призывом к адресату проявить усердие: «В сем горазда постарайся, понеже нам сие горазда нужно»[544].

В следующем письме, от февраля 1716 года, Петр дает Веселовскому новые распоряжения. Он велит привлечь чехов, помимо названных трех книг, и к другим переводам, напоминая, что в помощь им будут направлены «латинники» из носителей русского языка. Здесь же он делает коррективы к своему первоначальному плану в связи с возникшими новыми обстоятельствами и дает в отношении их подробные пояснения:

Господин Веселовский! Письмо твое, февраля от 1 дня из Вены писанное, до нас дошло, в котором пишешь, что ты нашел переводчика, который берется переводить три книги, а именно два лексикона и юриспруденцию за 300 ефимков, и чтоб к нему прислать в помочь двух человек русских, которые по латине знают; но как мочно видеть, хотя б и помощники к нему были присланы, и те три книги ему одному с ними трудно и долговременно будет переводить, а к тому ж и послать, кроме киевских чернцов, некого, и для того по первому указу конечно к иезувитам съезди в Прагу не для только сего одного дела, что им помянутыя книги отдать переводить, но и о цене договориться, дабы и впредь всякия книги, которыя понадобятся посылать переводить. А сим делом начать и о том с ними разговорись, что охотны ли они к тому делу явятся? За что мы им будем платить и, сверх того, для помочи им будем присылать из киевских чернцов, сколько они пожелают таких, которые по латине знают. А помянутому переводчику отдайте для пробы перевесть какую нибудь книгу небольшую и, как переведет, пошлите к нам[545].

Эту же тему Петр продолжает в апреле 1716 года в письме Мусину-Пушкину. Он поручает ему подыскать в России редакторов переводов и отправить их в Прагу, а для помощи им направить еще и переписчиков:

Братец! каково письмо получил я от Веселовскаго, котораго посылал я в Прагу для переводу книг, прилагаю копию при сем, для чего выберите из чернцов или из светских двух добрых латниников и отправьте их туды, и определите им жалованье и чтоб они там жили и не ездили назад без указу, хотя сии книги и переведены будут; понеже я непрестанно буду писать о переводе книг. Также двух придать им добрых писцов подъячих или трех[546].

Наконец, в письме Петра Веселовскому от 8 июня 1716 года мы встречаем новые подтверждения того, что царь вникал во все подробности этого дела, даже самые незначительные:

Monsieur! Письмо ваше до нас дошло, в котором пишешь, что иезуит, который взялся переводить лексикон умре, и после его нашли другаго историографа чешскаго, который хочет… те лексиконы в год времени перевесть за пять сот червонных. И хотя сей дороже перваго, но когда без той цены переводить тех лексиконов не станет, то велите ему переводить и за тое цену, ежели меньше не может договориться. И для того ныне велели к вам перевесть из Гамбурха половину той цены 250 червонных[547].

Привлекая в качестве переводчиков иностранцев, Петр, конечно, понимал, что они могли принести пользу только на начальном этапе его грандиозного издательско-просветительского проекта. Для его же безусловного и полного успеха в первую очередь нужны были переводчики из «природных русских». Однако он также прекрасно понимал, что их подготовка – процесс нескорый, а европейские научные знания необходимы были в России безотлагательно. Так что к вопросу об их обучении он обратился лишь в конце своего царствования в наброске одного из указов[548]. Главная мысль Петра состояла здесь в том, что для качественного перевода «ученых» трудов одного знания иностранных языков русским людям недостаточно: им необходимо еще иметь представления о той науке, которой посвящен исходный текст: «никакой перевотчик, не умея того художества, о котором переводит, перевесть не может»[549]. Соответственно, чтобы добиться наилучшего результата, знающих языки следует учить наукам – и наоборот: «которые умеют языки, а художеств не умеют, тех отдат учитца художествам; а которые умеют художества, а языку не умеют, тех послат учитца языком»[550]. К этому соображению он добавляет другое, объясняющее первостепенную необходимость привлечения к переводам «природных русских». Им, справедливо утверждал Петр, гораздо легче переводить с иностранного языка, чем иностранцам на русский: «…и чтоб все из руских или иноземцы, кои или здес родилис, или зело малы приехали и наш язык как природной знают, понеже на (с)вой язык всегда лехче переводит, нежели (с)воево на чюжей»[551]. Из этого следовал очевидный вывод: в будущем переводы «ученых» книг должны делать именно они.

Петровские принципы «нормализации» русских переводов

В дошедших до нас документах требования Петра к переводам можно сформулировать в виде четырех общих тезисов: они должны точно передавать главное содержание исходных текстов, быть понятны русским читателями, исключать второстепенные подробности и не противоречить православной вере.

Если говорить о первом, то самый известный пример здесь – это история Якоба Штелина, выразительно названная им «Петра Великаго тщательность о переводе иностранных книг на Российской язык»[552]. В ней речь идет о резкой критике царем перевода «Введения в европейскую историю» Самуэля Пуфендорфа, выполненного Гавриилом Бужинским. Когда Гавриил, утверждает Штелин, принес свою рукопись Петру, тот стал с нею знакомиться, сначала пребывая в благожелательном расположении духа. Однако дойдя до одной из последних глав, неожиданно сильно разгневался. Дальше представлю слово рассказчику:

Безумец! Что приказал я тебе сделать с сею книгою? Перевесть, ответствовал монах. Разве это значит перевод, продолжал царь и показал ему параграф о российском государстве, в коем переводчик совсем пропустил хулительные слова о свойствах российского народа, также инде прикрасил некоторые места и несколько делал оные российскому народу ласкательнее.

Пойди сей час, говорил потом царь, отдавая ему во гневе ложный его перевод, сделай, что я тебе приказывал и переведи сию книгу во всех частях так, как сочинитель оную написал.

И таким образом оная от слова до слова в подлиннике была переведена…[553]

При вышеупомянутом случае, – поясняет дальше Штелин, – …он сию главу не в поношение своих подданных желал напечатать, но ко исправлению их и сведению, что до сего об них в других землях заключали, и дабы они мало-помалу могли познавать, каковыми они до сего были, и какими ныне посредством его трудов сделались[554].

Впрочем, при этих настойчивых требованиях к точности передачи содержания исходного текста, Петр не считал, что переводчик должен всегда воспроизводить его «от слова до слова». Из его наказов можно заключить, что по крайней мере в двух случаях делать сокращения в нем можно и даже необходимо. Первый – когда оригинал содержит подробности, имеющие второстепенное значение; второй – когда в нем изложены вероучения, противные православию. Необходимость сокращений первого рода он обосновывает в указе Синоду 16 сентября 1724 года в связи с переводом пространного немецкого руководства по ведению домашнего и сельского хозяйства. Царь здесь сообщает, что из присланного ему текста он удалил лишнее, приводит основания для сделанного сокращения и высказывает пожелание, которое должно впредь служить назиданием переводчикам: «…О хлебопашстве трактат выправил, [вычерня негодное,] и для примеру посылаю, дабы по сему книги перевожены были без лишних разказоф, которые время толко тратят и у чтущих охоту отемлют»[555]. Решение удалить подробности он предваряет общей сентенцией относительно стиля немецких книг и повторяет требование о внесении соответствующей правки в перевод: «Понеже немцы обыкли многими расказами негодными книги свои наполнят, толко для того, чтоб велики казались, чего, кроме самого дела и краткого пред всякою вещию разговора, переводит не надлежит»[556].

Издание тысячными тиражами сочинений иноверцев создавало другую проблему, не связанную с языком, – необходимость соблюдения вероисповедной чистоты русских книг. Петр был обязан следить за тем, чтобы появление в России переводов сочинений католиков и протестантов не несло вреда вере его подданных. Об этой заботе свидетельствует его поручение Синоду, согласно которому из двух трактатов Пуфендорфа следовало перевести только один, «О должности человека и гражданина». Исключение же второго, «О вере христианской», Петр объяснил его ненужностью для русского читателя («понеже в другом не чаю к ползе нужде быт»)[557].

Заботой о сохранении чистоты православной веры его подданных продиктован и упоминавшийся раньше указ Петра Синоду от 19 февраля 1723 года об издании перевода «Мифологической библиотеки» Аполлодора. Помимо предисловия Гавриила Бужинского, царь приказывал включить в эту книгу также отрывки из сочинений христианских писателей, критикующих заблуждения язычников: «в конце той книги окончание из христианских писаний для ведения тое книгу прочитающим, в которых обявить, како язычницы, прежде познания христианского благочестия в неверствии своем заблуждали и каковых богов имели»[558].

Трудности перевода

Петровская политика «нормализации» переводов стала одним из важных эпизодов локализации научного знания в России. Она положила начало длительному процессу складывания стандарта русского научного языка, продолженному переводчиками Петербургской академии[559]. Уже сам замысел создания Академии предполагал особую роль переводов в ее деятельности. Согласно ее проекту, профессора-иностранцы сначала должны были печатать свои работы на латыни, а затем на русском в специальных изданиях, подготовленных академическими переводчиками[560]. На практике, однако, путь «переноса» их знаний в Россию оказался не таким простым, как изначально предполагалось, – в первую очередь из‑за трудностей перевода.

Историки не раз обращали внимание на то, что в петровское время переложение сочинений европейских ученых встречало множество серьезных проблем, в особенности когда это касалось понятий и терминов, в русском языке отсутствовавших. С. М. Соловьев говорил в этой связи о «страшной трудности передачи научных понятий на языке народа, у которого до сих пор не было науки»[561]. А П. П. Пекарский, развивая эту мысль, утверждал, что в России «переводить, при отсутствии грамматик и лексиконов и при малом знании иностранных языков, было не менее трудно, чем творить что-нибудь самостоятельное»[562]. В качестве конкретного примера этих трудностей он указывал на обращение академических переводчиков к читателям, открывавшее «Краткое описание Комментариев Академии наук» за 1728 год[563]. О чем идет речь в этом предисловии со вполне традиционным для русских печатных книг заголовком «Доброхотному российскому читателю радоватися»?

Рассуждая о трудностях своей работы, его авторы вслед за Петром заявляли, что для передачи смысла какого-либо иностранного сочинения на русский одного знания языка недостаточно – переводчику должна быть знакома еще та наука, о которой в нем говорится. К этому заявлению они прибавляли, что перевод иностранного текста на русский язык требует дополнительных усилий, направленных на то, чтобы сделать этот текст ясным и понятным («благоприятным»).

Посетовав таким образом читателю на свой нелегкий труд, они, очевидно, в подтверждение своих стараний, знакомили его с процедурой проверки качества переводов, принятой в Академии. Согласно ей, для работы над книгой сначала выбирался переводчик, лучше других знакомый с ее предметом. Затем, во избежание «опасностей», его работа проходила стандартную проверку – читалась вслух в присутствии других переводчиков. И только потом – скорее всего, после коллективного обсуждения и внесения поправок – отправлялась в печать.

Для лучшего понимания проблем, с которыми в это время сталкивались переводчики Академии, особенно показательны их оправдания в конце предисловия. Признавая вначале, что русские переложения иноязычных сочинений бывают маловразумительными и не блещут стилем, они затем просят «доброхотного читателя» потерпеть, пока не приобретут больше опыта в своем деле и пока русский язык науки не станет более совершенным.

Эти слова в предисловии настолько выразительны, что здесь уместно привести их целиком:

Не сетуй же на перевод, якобы оный был невразумителен, или не весма красен, ведати бо подобает, что весма трудная есть вещь добре преводити, ибо не точию оба оные языки с котораго и на который переводится, совершенно знать надлежит, но и самыя преводимыя вещи ясное имети разумение.

Зде же по последней мере на сие смотрели, дабы оный яко вразумителен, тако и благоприятен был, ибо с таким прилежанием и опасностию в сем деле поступали, и всякому преводнику такия диссертация [рассуждения] преводить давали, о немже известно знали, что он вещь оную наилутче разумеет, к тому же и самый перевод в присутствии всех преводников читан и свидетельствован был. Ащели же предприятыя опасности не благопоспешно учинилися, то сие токмо прибежище осталося, да тебе умолим, дабы слабости нашей до толе потерпети изволил, донележе язык сам исправнее будет, и преводницы лутче обучатся[564].

Заключение

В этой работе я старался по возможности избегать общих вопросов – об истории приобщения России к миру европейской науки и культуры в XVIII веке написаны сотни томов[565]. Меня интересовали прежде всего люди, их дела и обстоятельства, благодаря которым осуществлялся «перенос» европейских знаний в Россию в печатных изданиях. То, что обычно называют микроисторией. Однако об этих людях, делах и обстоятельствах я рассказывал как наблюдатель, находящийся по отношению к ним в определенной позиции. Эта позиция в значительной мере определялась подходами социальной истории знаний[566]. Сильно упрощая, можно сказать, что приверженцы этого историографического направления рассматривают знания как продукт человеческой деятельности, производящийся, распространяющийся и потребляющийся в обществе подобно продуктам материальным. Знания, так же как и материальные продукты, имеют свои центры, где наиболее эффективно производятся, и периферии, которые эти знания импортируют. В социальной истории знаний также обращают особое внимание на то, что распространение наук в Европе раннего Нового времени происходило главным образом через печатные книги, издававшиеся в разных странах и на разных языках. Их языковые отличия делали особенно актуальной практику перевода как способа одновременно межъязыковой и межкультурной коммуникации[567].

Помимо подходов, разработанных социальной историей знаний, при осмыслении «переноса» европейских наук в Россию в качестве рабочих инструментов я использовал также несколько понятий из других социогуманитарных наук: «горизонт ожиданий», «нормализация», «дисциплинирование», «локализация». Последнее мне представляется ключевым для осмысления процесса составления первых русских «ученых» книг. Особая роль «локализации» в этом процессе обусловлена не столько географической удаленностью российского «локуса» от европейских центров производства знаний: гораздо более значимыми здесь были языковая, общекультурная и вероисповедная удаленность их конечных потребителей. Добавлю еще, что, рассказывая истории о появлении первых светских книг в России, я не пытался ответить на вопрос об успешности импорта научных знаний через печатные издания. Так же как и на вопрос о степени близости языка этих изданий с языком науки, окончательно сложившимся в России, как известно, гораздо позже. Оба они являются предметом давних дискуссий, к которым здесь можно добавить только несколько штрихов.

Долгое время вслед за П. П. Пекарским считалось, что «ученые» книги, напечатанные гражданским шрифтом, не были востребованы в России. Причиной этого считалось плачевное состояние образования в российском обществе: «…во времена Петра Великого круг читателей был так незначителен, потребность в чтении так ничтожна, что даже немногие, печатавшиеся тогда книги не находили почти сбыта»[568]. Такой вывод основывался на двух документальных свидетельствах: а) малом в сравнении с их тиражами количестве сохранившихся экземпляров и б) несчастной судьбе сотен или даже тысяч этих книг, десятилетиями лежавших нераспроданными на складе Московской синодальной типографии и с середины XVIII века уничтожавшихся за ненадобностью[569]. Спустя сто с лишним лет этот вывод скорректировал С. П. Луппов, предположив, что П. П. Пекарский не учитывал размаха книгоиздательской активности Петра, явно несоразмерной с реальным спросом на книгу в России начала XVIII века[570]. Он также привел свидетельства того, что петровские издания доходили до многих русских людей разных сословий, в том числе и в удаленных уголках страны. Однако в итоге все же признавал, что очевидный рост интереса к книге в петровское время не следует переоценивать: ему мешали консерватизм влиятельных слоев российского общества и общий низкий уровень грамотности населения[571]. Следующим в дискуссию о месте петровского книгоиздания в истории русской культуры вступил Г. Маркер, подвергший сомнению методологию подсчета числа проданных книг и способов их распространения, использованную С. П. Лупповым. По его мнению, за исключением учеников школ, студентов и государственных служащих, петровские «ученые» издания были и малодоступны, и малоизвестны. На этом основании, по большей части солидаризируясь с мнением П. П. Пекарского, он заключил, что издательский проект Петра закончился неудачей[572]. Позднее на эту же тему высказался и В. М. Живов, соглашаясь с мнением большинства исследователей о невостребованности в России петровских книг, но объясняя ее иначе. По его мнению, главной причиной здесь был непонятный большинству читателей «простой русский язык» (то есть не церковнославянский), которым по указаниям Петра делались переводы[573].

Добавлю к этим заключениям несколько соображений. Что касается указания П. П. Пекарского на малочисленность сохранившихся петровских изданий, то сегодня положение дел выглядит здесь не столь драматично. С середины XIX века были обнаружены еще десятки, если не сотни их экземпляров, причем работа по выявлению петровских изданий продолжается и сегодня, спустя десятилетия после выхода фундаментального описания книг гражданской печати в библиотеках СССР[574]. К этому можно также добавить, что, рассуждая о востребованности/невостребованности петровских книг, следует учитывать не только образовательный и культурный уровень российского общества, но и отсутствие в России первой половины XVIII века системы книготорговли, хотя бы отдаленно напоминающей принятую в западноевропейских странах. Направляя свои главные усилия на издание «ученых» книг, Петр мало заботился о способах их распространения (если заботился вообще). По-видимому, он рассчитывал, что эти книги будут либо централизованно рассылаться по учебным заведениям, либо распространяться в его владениях вместе с другими товарами «повольною торговлей».

Что касается языка петровских книг, то он, конечно, вряд ли способствовал интересу к ним читателей. Однако, скорее всего, не по причине его «простоты», а как раз наоборот – несмотря на усилия переводчиков, искренне стремившихся сделать исходные тексты понятными русским людям, эти книги изобиловали разного рода невнятностями и темными местами. Впрочем, я не встретил нигде свидетельств того, что «трудности перевода» останавливали любознательных русских читателей. О том, что переводные книги они читали, помимо архивных документов, говорят и владельческие записи на многих экземплярах этих книг. Эти записи также указывают на то, что читались они на удивление долго.

Сказанное выше о книгах гражданской печати в полной мере относится и к составленным и изданным Копиевским в начале просветительского проекта Петра. В одном из экземпляров пособия по мореплаванию Деграфа, например, имеется запись, сделанная почти сто лет после его выхода: «Чернаморскаго гребнаго флота штурмана прапорщичья ранга Ивана Руднева 1795 года генваря 29 числа в городе Николаеве»[575]. В большей или меньшей степени лаконичные владельческие записи можно найти и в десятках других амстердамских изданий. А из обнаруженных в одном из экземпляров «Введения краткого», как мы видели, можно составить рассказ о нескольких поколениях владельцев этой книги – вплоть до середины XIX века.

И наконец, еще одно соображение. Мне кажется, что включение в эту книгу отдельных рассказов о появлении первых печатных «ученых» изданий в России дает возможность увидеть картину, в которой микроистория и макроистория вполне благополучно сосуществуют. Сначала какие-то люди, находящиеся в тех или иных конкретных обстоятельствах, составляют/переводят/печатают книги (микроистория). Затем эти книги и содержащиеся в них знания распространяются и потребляются в обществе, в результате чего оно получает тот или иной «прибыток» (макроистория). Впрочем, насколько это сосуществование обеих историй получилось, не мне, конечно, судить.

Иллюстрации

Иллюстративная карта Амстердама. Около 1700 г.

Типография в Голландии XVII в.

Новая церковь в Амстердаме, гравюра начала XVIII в. Atlas Dreesmann Collection/Stadsarchief Amsterdam

Оригинал грамоты Тессингу 1700 г. в собрании Городского архива Амстердама (Stadsarchief Amsterdam. Collectie Handschriften, 5059, No 272. Charter van Peter de Grote)

Титульный лист первой книги, вышедшей в типографии Тессинга: Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю по чину историчному от создания мира ясно и совершенно списанное. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тесинга, 10 апреля 1699. Российская государственная библиотека

Карта северного небесного полушария, вкладка в книге: Копиевский И. Ф. Уготование и толкование ясное и зело изрядное, краснообразнаго поверстания кругов небесных. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тессинга, 1699

Титульный лист книги и первая страница написанного Ильей Копиевским введения: Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание показующее дел воинских обучение. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тессинга, 1 января 1700. Российская государственная библиотека

Деграф А. Книга учащая Морского Плавания. Амстердам: Печ. Авраам Бреман, 24 ноября 1701. Фронтиспис и титульный лист. Российская национальная библиотека

Титульный лист и одна из страниц первой книги, изданной гражданским шрифтом: Буркхард фон Пюркенштейн А. Э. Геометриа славенски Землемерие; Приемы циркуля и линейки; Издадеся новотипографским тиснением. В царствующем великом граде Москве: [Московский Печатный двор], март 1708. (Перевод с немецкого Я. В. Брюса.) Российская национальная библиотека

Первая страница тематического трехъязычного словаря в учебнике русского языка: Копиевский И. Ф. Руковедение в грамматыку, во славянороссийскую или Московскую/ Manductio in grammaticam, in Sclavonico Rosseanam seu Moscoviticam. Штольценберг: Печ. Ф. Гольциус, 1706

1

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 350.

2

В оригинале дата выхода обозначена буквами кириллического алфавита.

3

«The past is a foreign country: they do things differently there». – Hartley L. P. The Go-Between. Harmondsworth, 1987. P. 7.

4

См., например, материалы о микроистории, опубликованные в «Новом литературном обозрении»: Микроистория в России: the State of the Art // Новое литературное обозрение. 2019. № 6 (160). С. 83–119.

5

Joyner Ch. Shared Traditions: Southern History and Folk Culture. Urbana, 1999. P. 1.

6

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). Т. 4: 1700–1712. СПб., 1830. С. 7.

7

Foucault M. Politics, Philosophy, Culture: Interviews and Other Writings, 1977–1984. London, 1988. P. 37.

8

Лейбниц Г. В. Сборник писем и мемориалов Лейбница, относящихся к России и Петру Великому / Издал В. И. Герье. СПб., 1873. С. 15.

9

Лейбниц Г. В. Сборник писем и мемориалов. С. 95–99; Герье В. И. Лейбниц и его век: отношения Лейбница к России и Петру Великому. СПб., 2008. С. 648–650.

10

Лейбниц Г. В. Сборник писем и мемориалов. С. 96.

11

Герье В. И. Лейбниц и его век. С. 649. Дополнительно ученый рекомендовал Петру пополнять это собрание научной литературы разными древними и новыми славянскими, арабскими, персидскими, турецкими и китайскими рукописями.

12

Обозначение «русский язык» здесь и дальше достаточно условно, поскольку его стандарта в то время не существовало и язык Московской Руси называли и в России, и в других странах по-разному.

13

Розов H. H. Зачем, кому и какая рукописная книга нужна была в России XVI–XIX столетий // Вопросы истории. 1970. № 6. С. 210–217; Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII в. Л., 1970; Луппов С. П. Печатная и рукописная книга в России в первом сорокалетии XVIII в. (проблема сосуществования) // Рукописная и печатная книга. М., 1975. С. 182–192; Соколова Н. В. К проблеме совместного бытования рукописных и печатных книг в среде провинциального духовенства на рубеже XVII–XVIII веков // Исторический курьер. 2023. № 2 (28). С. 35–48. О соотношении рукописной и печатной книги в репертуаре европейских читателей раннего Нового времени см.: Dover P. M. The Information Revolution in Early Modern Europe. Cambridge, 2021; Glauser J. The simultaneity of media. Manuscripts and printed books in late medieval and early modern Europe // Hidden harmonies. Manuscript and print on the North Atlantic Fringe, 1500–1900 / ed. M. J. Driscoll and N. Mac Cathmhaoil. Copenhagen, 2021. P. 1–28; Between Manuscript and Print: Transcultural Perspectives, ca. 1400–1800 / ed. S. Brockstieger and P. Schweitzer-Martin. Boston, 2023.

14

Луппов С. П. Печатная и рукописная книга в России. С. 107–108.

15

Marker G. Publishing, Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia, 1700–1800. Princeton, NJ, 1985; Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Culture. Cambridge, MA, 2004. P. 257–276.

16

Burke P. A Social History of Knowledge. From Gutenberg to Diderot. Cambridge, 2000. P. 11.

17

Писарев Д. И. Бедная русская мысль («Наука и литература в России при Петре Великом». Исследование П. Пекарского) // Он же. Сочинения в четырех томах. Т. 2. М., 1955. С. 85.

18

Witsen N. Nieuwe Lantkaarte Van het Noorder en Ooster deel van Asia en Europa Strekkende van Nova Zemla Tot China. Amsterdam, 1687; Witsen N. Noord en oost Tartarye. t’Amsterdam, 1692; Копанев Н. А. Голландские издатели-книготорговцы и дело Петра Великого // Петр I и Голландия. СПб., 1997. С. 245–246.

19

Библиотека Петра I. Указатель-справочник. Л., 1978. № 862, 863, 867, 875, 912 и др.; Копанев Н. А. Голландские издатели-книготорговцы. С. 243–244.

20

Богословский М. М. Петр Великий: материалы для биографии. Т. 1. М., 2005. С. 383.

21

См. новые исследования о начале амстердамского издательского проекта Петра: Bragone M.Cr. Петр поддерживает светское книгопечатание // Days from the Reigns of Eighteenth-Century Russian Rulers. Proceedings of a Workshop, dedicated to the memory of Professor Lindsey Hughes, held at the Biblioteca di Storia Contemporanea «A. Oriani», Ravenna, Italy, 12–13 September 2007. Part I / ed. by A. Cross. Cambridge, 2007. P. 13–21; Зарецкий Ю. П. Первая русская зарубежная типография: голландские книги для подданных Петра I // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2020. № 5. С. 257–270; Зарецкий Ю. П. Проект Петра Первого по изданию светских учебников: осуществление замысла // Quaestio Rossica. 2021. № 4. С. 1411–1424.

22

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 2. [М.], 1941. С. 426.

23

Там же.

24

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. [М.], 1948. С. 294.

25

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. С. 295.

26

Там же. Т. 2. С. 426–427.

27

Содержания прошения Тессинга и «отписки» см.: Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. VIII. СПб., 1867. Стлб. 1298–1302. Об отписке как делопроизводственном жанре см.: Чащина Е. А. Отписки как один из видов деловой письменности Московской Руси // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2011. № 1. С. 118–122.

28

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 2. С. 428.

29

Оцифрованный экземпляр см. на Google Books: https://shorturl.at/GeNhy. Оригинал находится в Королевской национальной библиотеке Нидерландов (Koninklijke Bibliotheek).

30

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 2. С. 428.

31

Там же. С. 429.

32

Там же.

33

Scheltema J. Rusland en de Nederlanden beschowd in derzelven wederkeerige betrekkingen door Jacobus Scheltema. T. 3. Amsterdam, 1817. P. 437 (пер. Бастиаана Ломанна). О позднейшем местонахождении грамоты узнаем из статьи голландского историка Яна Велувенкампа 1977 года (Veluwenkamp J. W. «‘n Huis op Archangel». De Amsterdamse koopmansfamilie Thesing 1650–1750 // Jaarboek Amstelodamum. 1977. Vol. 69. P. 123–139). В ней содержится глухая ссылка на городской архив Амстердама без названия фонда и номера документа, а также перевод грамоты на голландский (очевидно, когда исследователь знакомился с ее текстом, она только поступила в архив и еще не была описана). В декабре 2021 года я нашел ее в городском архиве Амстердама (Stadsarchief Amsterdam. Collectie Handschriften, 272. Charter van Peter de Grote). Текст оригинала лишь в незначительных деталях отличается от опубликованного в Полном собрании законов Российской империи (см. дальше). В частности, в нем указана другая дата издания указа: 6 (17) февраля 1700 года. Как следует из сопроводительных материалов, грамота была передана в архив Авраамом Хендриком Тессингом, большую часть жизни проведшим в городке Стенвейк и работавшим там учителем немецкого языка в средней школе (Abraham Hendrik Thesingh, 1887–1965. См. о нем: https://www.genealogieonline.nl/en/gezinsreconstructies-steenwijk/I20895.php). Очевидно, что Авраам Хендрик унаследовал этот раритет от того самого Хендрика Тессинга, о котором писал Я. Шельтема. Текст грамоты по ее оригиналу был издан наследниками Тессинга в русско-немецком календаре: Святцы. Амстердам: Тип. И. А. Тессинга, 1702.

34

ПСЗРИ. Т. 4. С. 6–8.

35

Там же.

36

Единственное не вполне понятное здесь требование – предъявлять ввезенную в Россию печатную продукцию государственным органам, возможно, с целью цензуры («а на Москве с теми чертежами и листами являться им в Нашем Государственном Посольском приказе»). – Там же.

37

То есть после единовременной уплаты ввозной пошлины они освобождались от существовавших в России того времени внутренних таможенных сборов.

38

В «отписке» об этом сказано более лаконично: «опричь церковных книг греческого закона». – Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. С. 294.

39

Опубликована в книге: Идес И. Записки о русском посольстве в Китай (1692–1695) / Вступ. ст., пер. и коммент. М. И. Казанина. М., 1967. С. 384–385.

40

ПСЗРИ. Т. 4. С. 7.

41

Помимо упоминавшейся раньше статьи (Veluwenkamp J. W. «‘n Huis op Archangel») о деятельности дома Тессингов, в особенности их торговых связях с Архангельском, см.: Велувенкамп Я. В. Архангельск: нидерландские предприниматели в России, 1550–1785. М., 2006. С. 170–175. Сведения о Яне Тессинге также даются дальше по: Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. С. 293–297; RKD – Netherlands Institute for Art History: https://rkd.nl/en/explore/artists/438278.

42

Коничев К. И. Петр Первый на Севере. Л., 1973. С. 248.

43

О посреднических услугах Яна и Эгберта Тессингов при закупке вооружения для русской армии см.: Памятники дипломатических сношений древней России. Т. VIII. СПб., 1867. Стлб. 1190, 1192, 1201.

44

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. С. 293.

45

Там же. Т. 2. С. 428.

46

Там же.

47

После смерти Тессинга его имущество, включавшее художественную коллекцию, было выставлено на аукцион: https://research.rkd.nl/nl/detail/https%3A%2f%2fdata.rkd.nl%2fartists%2f438278 (по состоянию на 25 мая 2024). См. также сведения о нем на сайте: ECATRICO: https://ecartico.org/persons/38598 (по состоянию на 25 мая 2024).

48

См. об этом: Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. С. 294–295.

49

Margeret J. Estat de l’empire de Russie, et grande duché de Moscovie. Paris: chez Jacques Langlois, 1669.

50

«<…> Невежество среди народа таково, что и треть не знает, что такое Отче Наш или Символ веры. Словом, можно сказать, что невежество – мать их благочестия. Они ненавидят учение и, в особенности, латинский язык. У них нет ни одной школы, ни университета. Только священники обучают молодежь читать и писать, что мало кого привлекает». – Маржерет Ж. Состояние Российской империи. Ж. Маржерет в документах и исследованиях / ред. Ан. Берелович, В. Н. Назаров, П. Ю. Уваров. М., 2007. С. 128.

51

Скорее всего, оба эти современника узнали о предприятии Тессинга из изданного им в 1698 году перевода петровского указа, о котором говорилось выше.

52

Bergius N. et al. Exercitatio Historico-Theologica De Statu Ecclesiæ et Religionis Moscoviticæ… Lubecae: Wiedemeyer, 1709. S. 157. Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. 1. СПб., 1862. С. 12–13.

53

О Спарвенфельде и его поисках русской типографии см. дальше в главе 4.

54

Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. I. С. 13.

55

Там же.

56

См. основные исследования о Копиевском и его изданиях: Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I–II. СПб., 1862; Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. М.; Л., 1958. С. 318–341; Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor, tłumacz, wydawca i drukarz świeckich książek dla Rosji w epoce wczesnego oświecenia // Libri Gedanenses: rocznik Biblioteki Gdańskiej Polskiej Akademii Nauk. T. 2–3 (1968–1969). Gdańsk, 1970. S. 35–86. Подробную реконструкцию биографии Копиевского см. дальше в четвертой главе.

57

См.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 3: Время мира. М., 1992. С. 186–187.

58

Burke P. A Social History of Knowledge. From Gutenberg to Diderot. P. 164; Pettegree A., der Weduwen A. The Bookshop of the World: Making and Trading Books in the Dutch Golden Age. New Haven, 2019; Pettegree A., der Weduwen A. What was published in the seventeenth-century Dutch Republic? // Livre. Revue historique. 2018. No. 1. https://hal.archives-ouvertes.fr/hal-01713274 (по состоянию на 25 мая 2024).

59

Приношу искреннюю благодарность Александру Николаевичу Левичкину за возможность ознакомиться с рукописью его неопубликованной статьи, посвященной этой теме.

60

Краснобаев Б. И., Черная Л. А. Книжное дело // Очерки русской культуры XVIII века. Ч. 2. М., 1987. С. 294.

61

Житие и завещание святейшего патриарха Московского Иоакима. СПб., 1879. С. 120, 121 и др.

62

См. о них новые материалы в сборниках: Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. М., 2019; Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. Вып. 2. М., 2021; Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. Вып. 3. М., 2023.

63

Отдельные сочинения европейских ученых, пригодные для этой цели, в то время находились лишь в нескольких личных библиотеках, в частности библиотеке Якова Брюса (Библиотека Я. В. Брюса. Каталог / Сост. Е. А. Савельева. Л., 1989). Известно также, что в петровское время было переведено и издано несколько книг из собрания Андрея Виниуса (Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 209).

64

Немировский Е. Л., Шустова Ю. Э. Кириллические Азбуки и Буквари XVI–XVIII вв.: библиографический свод изданий // «В России надо жить по книге»: начальное обучение чтению и письму (становление учебной книги в XVI–XIX вв.). М., 2015. С. 185–337.

65

Вальхаузен И. Я. Учение и хитрость ратного строения пехотных людей. М.: Печатный двор, 26 августа 1647; Соборное уложение царя Алексея Михайловича. М.: Печатный двор, 29 января 1649.

66

Иннокентий. Синопсис или Краткое собрание от разных летописцев, о начале славяно-российскаго народа, и первоначальных князей богоспасаемаго града Киева. Киев: Типография Лавры, 1674.

67

Титульные листы обоих словарей не сохранились, их описания, составленные по спискам книг Копиевского, приводятся по: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 284, 285.

68

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. 1. С. 527.

69

Там же.

70

Там же. За дом = за все.

71

Данилевский В. В. Русская техническая литература. Л., 1954. С. 38.

72

Письма к боярину Федору Головину Иогана Деионга о выданных им в Голландии российских книгах. – РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1705 г. Д. 8. Л. 1–14. Подборка включает письма де Ионга на разные темы от февраля и мая 1705 года на голландском языке и их перевод на русский. Отмечу, что знакомство с делом вызвало ряд трудностей. Прежде всего связанных с тем, что нумерация листов в нем ошибочная, голландские оригиналы содержат лакуны из‑за физических повреждений рукописи, а полнота передачи содержания писем русским переводчиком вызывает сомнения. Однако, за отсутствием других сведений о тиражах книг Копиевского, эти документы представляют безусловную ценность. Моя благодарность О. Е. Кошелевой за помощь в их прочтении и истолковании.

73

Токмаков И. Ф. Материалы для истории русской и иностранной библиографии в связи с книжной торговлей: Дело о пожитках и книгах, оставшихся после умершаго переводчика Илии Копиевскаго (1715 г. 15 октября) // Библиограф. 1885. № 4. С. 80.

74

РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1705 г. Д. 8. Л. 9 об., 10.

75

Там же. Л. 9 об., 10.

76

Копиевский И. Ф. Latina grammatica; Копиевский И. Ф. Слава торжеств и знамен побед.

77

РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1705 г. Д. 8. Л. 12, 12 об.

78

Там же. Л. 12 об., 13.

79

ПСЗРИ. Т. 4. С. 7.

80

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. 1. С. 528. (Курсив мой. – Ю. З.)

81

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1710 г. Д. 19. Л. 1 – 1 об. См. об этом подробнее в главе 4.

82

Текст привилегии на русском и латинском языках он опубликовал в начале книги.

83

См., например: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 282, 284, 285, 300.

84

Все три опубликованы: Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 523–526.

85

Копиевский И. Ф. Latina grammatica; Копиевский И. Ф. Руковедение в грамматыку.

86

Святцы.

87

Символы и Эмблемата. Amsterdam: Henricum Westenium, 1705.

88

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 297; Александрова А. Д. «Символы и Эмблемата» Петра I // Интерактивная наука. 2018. № 1 (23). С. 19.

89

de La Feuille D. Devises et emblemes anciennes et modernes… par les soins de Daniel de LaFeuille. Amsterdam, 1691, 1696.

90

Токмаков И. Ф. Материалы для истории русской и иностранной библиографии в связи с книжной торговлей (Продолжение) // Библиограф. 1885. № 6. С. 105–111.

91

РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1705 г. Д. 8. Л. 9 об.

92

Гордон П. Дневник, 1696–1698. М., 2018. С. 6, 7, 127.

93

400 лет русского книгопечатания. 1564–1964. [Т. 1]: Русское книгопечатание до 1917 года. 1564–1917. М., 1964. С. 134; Okenfuss M. J. Inauspicious Beginnings: Jan Thessing, Amsterdam, and the Origins of Petrine Printing // Russia and the Low Countries in the Eighteenth Century / ed. E. Waegemans. Groningen, 1998. P. 15–24.

94

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 340–341. Эта точка зрения часто повторяется и в новых исследованиях: Cracraft J. The Petrine Revolution. P. 265.

95

Захаров В. Н. Западноевропейские купцы в России. Эпоха Петра I. М., 1996; Велувенкамп Я. В. Архангельск: нидерландские предприниматели.

96

Копиевский И. Ф. Краткое и полезное руковедение во аритметику; Магницкий Л. Ф. Арифметика. М.: Синодальная тип., январь 1703.

97

Копиевский И. Ф. Latina grammatica. См. об этом: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 341.

98

Okenfuss M. J. Inauspicious Beginnings. P. 21.

99

Уо Д. К. История одной книги. Вятка и «несовременность» в русской культуре петровского времени. СПб., 2003. С. 101, 102, 270, 271. Массовая практика переписывания печатных книг продолжалась в России по меньшей мере до конца XVIII века. Очевидно, что одной из ее причин была сравнительная дешевизна рукописных копий (Луппов С. П. Печатная и рукописная книга в России. С. 107–108). Однако не вызывает сомнений, что важными здесь были также слабое развитие книжного рынка и отсутствие эффективных способов информирования читателей о поступавших на него изданиях.

100

Некоторые из них приводятся в библиографических описаниях амстердамских изданий: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 292 и др.

101

Строев П. М. Обстоятельное описание старопечатных книг славянских и российских, хранящихся в библиотеке тайного советника, сенатора графа Федора Андреевича Толстова. М., 1829. С. 386, 393, 394 и др.

102

Магницкий Л. Ф. Арифметика; Поликарпов-Орлов Ф. П. Букварь славено-греко-латинский. М.: Синодальная тип., июнь 1701. Что касается «Букваря», то на сегодняшний день в книгохранилищах России, Украины и Польши выявлено 70 его экземпляров: Рамазанова Д. Н. Славяно-греко-латинский Букварь Федора Поликарпова (1701 г.): история создания и источники // Вестник ПСТГУ. Сер. IV. 2013. Вып. 4 (31). С. 85.

103

В собрании ГИМ, например, хранится рукописная копия конца XVIII века изданного Копиевским в 1700 году трактата о воинском искусстве Льва VI (Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание) с красочно оформленным титульным листом (ГИМ 80270/14).

104

Библиотека Петра I. № 398, 524, 525, 526, 527, 546, 601; Градова Б. А., Клосс Б. М., Корецкий В. И. К истории Архангельской библиотеки Д. М. Голицына // Археографический ежегодник за 1978 год. М., 1979. № 230, 265, 310; Библиотека Я. В. Брюса. № 384; Опись архиерейской ризницы, находящейся в Софийском соборе, и имущества, оставшегося после смерти Иова, митрополита Великаго Новгорода и Великих Лук [1716] // Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего правительствующего синода. Т. 1. СПб., 1868. Стлб. LXXXVI, LXXXIX, XCVII.

105

В Посольский приказ издания Тессинга доставлялись по петровскому указу (ПСЗРИ. С. 7). В фонде Библиотеки Московской Синодальной типографии РГАДА сегодня хранится экземпляр по крайней мере одного из амстердамских учебников: «Введения краткого во всякую историю» Копиевского. – См.: Российский государственный архив древних актов: Путеводитель: В 4 т. / Сост.: М. В. Бабич, Ю. М. Эскин, Л. А. Тимошина. Т. 4. М., 1999. С. 468. На кожаном переплете книги XVIII века имеется поздняя бумажная наклейка, свидетельствующая о ее прежней принадлежности Библиотеке московской синодальной типографии, с 1721 года являвшейся официальной преемницей книжного собрания Московского печатного двора. Моя благодарность Андрею Алексеевичу Булычеву за помощь в обнаружении и знакомстве с этим экземпляром.

106

Козинцева Р. И. Внешнеторговый оборот Архангельской ярмарки и ее роль в развитии всероссийского рынка // Исследования по истории феодально-крепостнической России. М.; Л., 1964. С. 135–136.

107

В начале XVIII века библиотеками в России назывались не только места, где можно было взять книгу для чтения на время, но также и книжные магазины.

108

Захаров В. Н. Западноевропейские купцы в России. С. 213.

109

Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde im 18. Jahrhundert. Berlin, 1953. S. 215.

110

Цит. по: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 236.

111

Разнообразные сведения о Шиллинге/Шиллинхте см. в материалах Посольского приказа: РГАДА. Ф. 138. Оп. 1.

112

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 236.

113

Копиевский И. Ф. Latina grammatica.

114

Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde. S. 215.

115

Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII в. С. 113, 144–145 и др.

116

См. об этих подсчетах и содержании записей дальше.

117

Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю.

118

Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde. S. 215, 377.

119

Григорьева И. Л., Салоников Н. В. Новгородская Академия: к истории учебных заведений Новгорода XVIII в. // Новгородский исторический сборник. 2008. Вып. 11 (21). С. 201. О востребованности этого учебника говорит его экземпляр, хранящийся в Библиотеке иностранной литературы им. М. И. Рудомино с многочисленными читательскими пометами разными почерками первой половины XVIII века.

120

Копиевский И. Ф. Руковедение в грамматыку; Копиевский И. Ф. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языках.

121

См.: Сафронова А. М. В. Н. Татищев и организация латинской школы в Екатеринбурге. Екатеринбург, 2018. С. 29, 31–32.

122

Строев П. М. Описание старопечатных книг славянских, служащее дополнением к описаниям библиотек графа Ф. А. Толстова и купца И. Н. Царского. М., 1841. С. 220 (№ 135); Безрогов В. Г. Die un/sichtbare Welt. С. 280, прим. 13.

123

Горощенова О. А. Школа математических и навигацких наук в Москве (1701–1752 гг.) и ее продолжатели // Вопросы истории: ежемесячный журнал. 2005. № 10. С. 151.

124

Копиевский И. Ф. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языках; Притчи Эзоповы.

125

Поликарпов-Орлов Ф. П. Букварь славено-греко-латинский; Рамазанова Д. Н. Славяно-греко-латинский Букварь Федора Поликарпова. С. 79; Чума А. А. Ян Амос Коменский и русская школа (до 70‑х годов XVIII века). Bratislava, 1970. С. 50.

126

Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 90; Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 20.

127

Поликарпов-Орлов Ф. П. Букварь славено-греко-латинский. С. 5. То, что здесь имеется в виду именно издание Копиевского, не вызывает сомнений, поскольку «Притчи Эзоповы» были первым печатным переводом баснописца на русский язык.

128

См. первый опыт работы в этом направлении: Мельничек А. А. Книжное наследие Ильи Федоровича Копиевича: библиографический список сохранившихся изданий // Беларуская кніга ў кантэксце сусветнай кніжнай культуры: зборнік навуковых артыкулаў. Вып. 5. Мінск, 2014. С. 155–161.

129

Здесь и далее используются сокращения: БАН – Библиотека Российской академии наук; ВСМЗ – Государственный Владимиро-Суздальский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник; ГИМ – Государственный исторический музей; ГЭ – Государственный Эрмитаж; ИРЛИ – Институт русской литературы РАН; МК – музей-заповедник «Коломенское»; НГОУНБ – Нижегородская государственная областная универсальная научная библиотека им. В. И. Ленина; НМЗ – Новгородский музей-заповедник; РГАДА – Российский государственный архив древних актов; РГБ – Российская государственная библиотека; РНБ – Российская национальная библиотека; СГУ – Зональная научная библиотека им. В. А. Артисевич Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского; СПбГУ – Научная библиотека им. М. Горького Санкт-Петербургского государственного университета; СПбИИ РАН – Санкт-Петербургский институт истории РАН; ЯМЗ – Ярославский музей-заповедник.

130

Книга была продана 13 февраля 2020 года в Москве на аукционе «Литфонд» (https://www.litfund.ru/auction/204/3/).

131

Экземпляр установлен по каталогу: Петров С. О. Славянские книги кирилловской печати XV–XVIII вв.: Описание книг, хранящихся в Гос. публичной б-ке УССР. Киев, 1958. С. 91.

132

Здесь и далее звездочкой обозначены неизвестные мне экземпляры, выявленные А. А. Мельничек (Мельничек А. А. Книжное наследие Ильи Федоровича Копиевича).

133

Поскольку тиражи обоих «номенклаторов» вышли без титульных листов, их выявление и описание представляет очевидные трудности. В Bibliothèque nationale de France, например, немецкий «номенклатор» описан по латинскому заголовку первого раздела: De Deo et spiritibus… (https://catalogue.bnf.fr/ark:/12148/cb333399206).

134

Waugh D. G. How Might We Write a History of Reading in Pre-Eighteenth-Century Russia? // Reading Russia. Vol. 1 / ed. D. Rebecchini, R. Vassena. Milan, 2020. P. 66–73.

135

Титов А. А. Охранный каталог славяно-русских рукописей А. А. Титова. Вып. 3. М., 1888. С. 13; Розов Н. Н. Светская рукописная книга XVIII–XIX вв. в собрании А. А. Титова // Сборник ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Вып. 2. Л., 1954. С. 129–130.

136

Уо Д. К. История одной книги. С. 101, 102, 270, 271.

137

Русаковский О. В. Два перевода «Тактики» императора Льва в России рубежа XVII–XVIII веков // Лаборатория понятий: перевод и языки политики в России XVIII века: сборник статей / под ред. С. В. Польского, В. С. Ржеуцкого. М., 2022. С. 394.

138

Об отсутствии до 1700 года в репертуаре российских читателей изданий с научно-технической тематикой см.: Данилевский В. В. Русская техническая литература. С. 27.

139

Горфункель А. Х., Николаев Н. И. Неотчуждаемая ценность. Рассказы о книжных редкостях университетской библиотеки. Л., 1984. С. 6.

140

Burke P. A Social History of Knowledge. From Gutenberg to Diderot. P. 11.

141

О разнообразных новациях изданий Копиевского см.: Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 289; Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. II. С. 47; Данилевский В. В. Русская техническая литература. С. 27–29; Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 84–85; Березкина Н. Ю. Библиотеки и распространение научных знаний в Беларуси (XVI–XХ вв.). Минск, 2011. С. 120.

142

Богословский М. М. Петр I. Т. 4. С. 299.

143

Там же. С. 303–304.

144

Сидоров А. А. История оформления русской книги. М.; Л., 1946. С. 126; Здобнов Н. В. История русской библиографии до начала XX века. 3‑е изд. М., 1955. С. 50–51; Шицгал А. Г. Русский типографский шрифт. М., 1985. С. 31, 32, 34, 42, 43, 56, 58.

145

Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю.

146

Здесь имеется в виду Erwartungshorizont – понятие, разработанное Х. Р. Яуссом для обозначения отношений: а) читателя к содержанию сочинения до его прочтения (например, когда он держит в руках книгу, но еще ее не открыл) и б) автора к воображаемому читателю в ходе работы над своим текстом. – Яусс Х. Р. К проблеме диалогического понимания // Вопросы философии. 1994. № 12. С. 97–106.

147

Вследствие часто ошибочной пагинации в книгах Копиевского здесь и в других случаях цитаты даются без указания страниц. Если не указано иное, в этой главе все цитаты даются из «Введения краткого».

148

Ницефор/Никефор – Византийский император Никифор I Геник (760–811), отказавшийся признать Карла императором; Палеолог – Константин XI Палеолог (1405–1453), последний император Византийской империи.

149

Для такой осторожности, у него, по-видимому, имелось достаточно оснований. По наблюдению Л. А. Черной, «даже к концу царствования Петра Великого неприятие иноверческой литературы и догматов оставалось в массе православных читателей». – Черная Л. А. Принципы перевода зарубежной литературы в петровское время // Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетий. М., 2019. С. 172.

150

Включая в этот ряд венгров и валахов, Копиевский, по-видимому, имеет в виду, что в их землях славяне составляли значительную часть населения.

151

Родоязычие здесь, скорее всего, следует понимать как полилингвизм («Елико же кто вас, православных читателей Иафефо-Российскаго народа, со благодарением сие дело от иных приемше, елико кто изообилует дарованем родоязычия…» – Триодь постная. М.: Печатный двор, 17 марта 1656. Л. 738).

152

Об этой традиции в историографии см.: Доронин А. В. О Мосохе, «праотце российском» // «Места памяти» руси конца XV – середины XVIII в. М., 2019. С. 480–512.

153

О складывании образа русской истории в учебной литературе XVIII века см.: Володина Т. А. У истоков «национальной идеи» в русской историографии // Вопросы истории. 2000. № 11–12. С. 3–19; Кошелева О. Е. Формирование учебных книг по предмету «История России» (XVII–XVIII вв.) // Педагогическая наука: генезис и прогнозы развития. Т. 1. М., 2014. С. 298–317.

154

В конце XVII века такого рода «ученые» исторические сочинения русским людям были практически неизвестны. Эдвард Кинан не без оснований утверждал, что до середины XVII века единственной историографической традицией, известной в Московии, была традиция летописная и что сочинений европейских историков здесь, скорее всего, вообще не знали (Кинан Э. Л. Проблема Московии: Некоторые наблюдения над проблемами сравнительного изучения стиля и жанра в исторических трудах // Архив русской истории. Вып. 3. М., 1993. С. 191, 194). «У меня нет свидетельств, – поясняет он дальше, – что какой-нибудь великорусский историк до 1600 г. читал Тацита, Фукидида, Геродота или Евсебия, или Барония…» (Там же. С. 199). К сказанному он дает важное разъяснение: московский историк начала XVII века «не понимал историю как разновидность науки или школьного знания» (Там же. С. 203).

155

Краткую характеристику сочинений обоих типов см.: Пештич С. Л. Русская историография XVIII века. Ч. 1. Л., 1961. С. 40–41.

156

О представлении всемирной истории в хронографах см. подробнее: Зарецкий Ю. П. Между Востоком и Западом: Изменения картины всемирной истории в России XVII в. // Вызов времени: Становление централизованных государств на Востоке и Западе Европы в конце XV–XVII вв. Калуга, 2019. С. 72–81.

157

Творогов О. В. Русский хронограф и задачи его изучения // Пути изучения древнерусской литературы и письменности. Л., 1970. С. 49.

158

Его содержание передается дальше по: Творогов О. В. Хронограф по великому изложению // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1. Л., 1987. С. 476–477.

159

Творогов О. В. Русский хронограф и задачи его изучения. С. 49.

160

Описание приводится по: Творогов О. В. Хронограф Русский // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Ч. 2. Л., 1989. С. 499–505.

161

Название списка приводится А. А. Зиминым: Зимин А. А. Слово о полку Игореве. СПб., 2006. С. 342.

162

Попов А. Н. Обзор хронографов русской редакции. Вып. 2. М., 1869.

163

Там же. С. 108. Что касается «третьей» редакции «Хронографа» 1620 года и ее различных вариаций XVII века, то изменения и дополнения в них коснулись в основном русской истории в связи с идеей преемства Московского царства (Москва – Третий Рим).

164

Там же. С. 75–76.

165

Там же. С. 76.

166

В начале столетия «Космография» Меркатора бесчисленное множество раз переиздавалась в Европе под названием Atlas Minor Gerardi Mercatoris. С него и делались русские переводы, о которых речь пойдет дальше в третьей главе.

167

Кошелева О. Е. Русский перевод 1637 года главы о Московии в «Атласе» Герарда Меркатора // Русский сборник. Исследования по истории России. Т. XXIV. М., 2018. С. 478–518.

168

В России такие труды были известны лишь в нескольких переводах польско-латинских сочинений, фрагменты которых чаще всего включались в состав хронографов.

169

Horn G. Brevis et perspicua introductio ad universalem historiam // Idem. Historia ecclesiastica et politica. Lugduni Batavorum: Hackios, 1665. P. 375–442.

170

Sleidanus J. De quatuor summis imperiis: libri tres. Argenoratum: Rihelli, 1556.

171

Jonston J. Historia universalis civilis & ecclesiastica. Lugduni Batavorum: Georgius van der Marse, 1588.

172

Hartnaccus D. Historia Universalis, Ecclesiastica & Civilis. Hamburgi: Liebezeit, 1686.

173

Замысловский Е. Е. Царствование Федора Алексеевича. СПб., 1871. Ч. 1. Приложения. С. XXXV–XLII. Имя его автора точно не известно, однако есть основание полагать, что это был Николай Спафарий, один из образованнейших людей на русской службе. Об установлении авторства рукописи и обстоятельств ее появления см.: Михайловский И. Н. О некоторых анонимных произведениях русской литературы конца XVII и начала XVIII столетий (Читано в Ист.-филол. о-ве при Ин-те кн. Безбородко в Нежине). Нежин, 1900. С. 8–13. В новых работах: Чистякова Е. В., Богданов А. П. «Да будет потомкам явлено…»: Очерки о русских историках второй половины XVII века и их трудах. М., 1988. С. 3–7; Сиренов А. В. Степенная книга и русская историческая мысль XVI–XVIII вв. СПб., 2010. С. 326–327; Богданов А. П. Летописец и историк конца XVII века: очерки исторической мысли «переходного времени». Изд. 2‑е. М., 2019. С. 18–19, прим. 30.

174

Замысловский Е. Е. Царствование Федора Алексеевича. С. XLI.

175

Там же.

176

Там же.

177

Замысловский Е. Е. Царствование Федора Алексеевича. С. XXXIX–XL.

178

Там же. С. XL.

179

Сборник старинных бумаг, хранящихся в Музее П. И. Щукина. Ч. 2. М., 1897. С. 252. (Курсив мой. – Ю. З.)

180

Сиренов А. В. О культурной деятельности окружения патриарха Адриана // Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2012. Вып. 3 (Т. 13). С. 32. (Курсив мой. – Ю. З.) См. также: Сиренов А. В. Степенная книга и русская историческая мысль. С. 347, 357, 507.

181

Сиренов А. В. Степенная книга и русская историческая мысль. С. 346.

182

Там же. С. 345. (Курсив мой. – Ю. З.) См. также: Сиренов А. В. О работах по «исправлению» печатного летописца в 1703 г. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2: История. 2009. Вып. 4. С. 8–9.

183

Белокуров С. А. О библиотеке московских государей в XVI столетии. М., 1898. С. 311–312; Библиотека Петра I. № 431; Сиренов А. В. О работах по «исправлению» печатного летописца в 1703 г. С. 9.

184

Сиренов А. В. О работах по «исправлению» печатного летописца в 1703 г. С. 11–12.

185

На новации Копиевского в области понятийного аппарата исторического знания уже давно обратили внимание лексикологи: «Изложение истории как научной дисциплины в качестве опорных понятий выдвинуло понятие хронологии – временных исторических отсчетов. С научным изложением истории связано появление у нас на грани века сл. эпоха, эра, стиль летосчисления, синхрония, хронология. Ряд терминов и дефиниций такого рода находим уже в компиляции И. Копиевского „Введение во всякую историю“ (1700)». – Биржакова Е. Э. Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века: Языковые контакты и заимствования. Л., 1972. С. 315 (автор здесь ошибается с указанием года издания книги).

186

Пуфендорф С. Введение, в гисторию европеискую. Чрез Самуила Пуфендорфия, на немецком языце сложенное. Печатано в Санктъпитербурхе, 5 декабря 1718. Второе издание: Пуфендорф С. Введение. В гисторию европеискую. Печатано в Санктъпитербургскои типографии, июль 1723.

187

Бароний Ц. Деяния церковная и гражданская от рождества Господа нашего Иисуса Христа. М.: Печатный двор, 1719.

188

Стратеман В. Феатрон, или Позор исторический / пер. с лат. Гавриил (Бужинский). СПб.: Тип. Александро-Невского монастыря, август 1724.

189

О деятельности переводчиков Петербургской Академии и ее роли в становлении российской научной историографии см.: Куденис В. Переводчики XVIII в. и становление историографии в России как науки // Questio Rossica. 2016. № 1, 2. С. 235–260, 209–230.

190

Как описал его Эдвард Кинан, «в следующих поколениях великорусские историки… приняли совсем другую культурную систему – по форме, жанру и теории – систему западную». – Кинан Э. Л. Проблема Московии. С. 207.

191

В описи библиотеки Д. М. Голицына оно значится под № 230 как «Введение краткое во историю, печатанная в Омстердаме 1699 году». – Градова Б. А., Клосс Б. М., Корецкий В. И. К истории Архангельской библиотеки Д. М. Голицына. С. 246. В описи собрания митрополита Иова книга присутствует как «Учение краткое всякой истории, Амстердамской печати». – Опись архиерейской ризницы. Стлб. LXXXVI. См. также: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 340; Гулина Т. И. Золотые страницы. О коллекции книжных памятников XVII века Ярославского музея-заповедника // Мера. 2012. № 2 (4). С. 228.

192

Экземпляр книги, хранящийся в БАН, содержит фрагмент записи 1709 года на латинском языке, позволяющей предположить, что ее автором был школяр.

193

Чистович И. А. Феофан Прокопович и его время. СПб., 1868. С. 631.

194

Расшифровкой текста и уяснением его конкретно-исторического содержания я обязан Ирине Павловне Кулаковой, Борису Николаевичу Морозову и Ольге Евгеньевне Кошелевой, которым выражаю искреннюю благодарность.

195

Соломеин А. Ю. История таможенного дела и таможенной политики России. СПб., 2011. С. 96–97.

196

О ее продажах в обеих столицах в 1710‑х годах см.: Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII в. С. 112–154.

197

О купцах Кобелевых в Твери см.: Ефремова Е. Н. Материалы переписной книги 1709 г. и 1‑й ревизии как источник по формированию тверского купечества в начале XVIII в. // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 2009. С. 145, 152–153, 161; Писцовая и межевая книга Твери 1685–1686 годов / [сост. А. В. Матисон]. М., 2014. С. 65, 77, 134. На то, что Василий был человеком не бедным, помимо принадлежности к известному купеческому дому, указывает и его положение в тверской таможне. Он значился здесь не просто рядовым сборщиком податей («целовальником»), а «ларешным», то есть еще и казначеем, на которого была возложена обязанность надзирать за ларем с деньгами. Традиционно ларечные целовальники избирались из наиболее состоятельных посадских людей («по окладу с первых рук»). – См.: Пиляева В. В. История таможенного дела и таможенной политики России. М., 2007. С. 16.

198

Рункевич С. Г. Учреждение и первоначальное устройство Св. Синода 1721–1725. СПб. Тип. Имп. Акад. наук, 1900. С. 238–239.

199

Выражаю искреннюю благодарность Ольге Евгеньевне Кошелевой за помощь в прочтении этого текста.

200

Максимович И. Царский путь Креста Господня, воводящий в живот вечный. [Чернигов:] В Типографии Свято Троецкой Ильинской, 1709, 1 декабря (Описание дано по: Панегирическая литература петровского времени. М., 1979. С. 59). Об авторе книги и ее содержании см.: Православная энциклопедия. Т. 23. М., 2011. С. 219–230.

201

Истинная политика знатных и благородных особ / Переведена с францусскаго чрез Василья Тредиаковскаго Санктпетербургския имп. Академии наук секретаря. Санктпетербург: Печ. при Имп. Акад. наук, 1737; Истинная политика знатных и благородных особ / Переведена с францусскаго языка [В. К. Тредиаковским]. 2‑е изд., вновь высмотренное и умноженное. Санктпетербург: Печ. при Имп. Акад. наук, 1745.

202

«Феатрон» – место зрителей в античном театре, по-гречески θέατρον, на церковнославянском – «позорище», то есть театр или зрелище.

203

Максимович И. Феатрон, или Позор нравоучителный. [Чернигов:] В Типографии Свято Троецкой Ильинской. 1708, 30 октября. Как и «Царский путь Креста Господня», это было переложение на церковнославянский язык впервые вышедшего в 1621 году в Риме сочинения католического писателя Амброджо Марлиани (Marliani, Ambrogio. Theatrum politicum, in quo quid agendum sit a principe et quid cavendum, accurate praescribitur. Romae: Typis Francisci Corbelletti, 1621).

204

Стратеман В. Феатрон, или Позор исторический.

205

Именно так и истолковывает смысл книги ее переводчик Гавриил Бужинский: «Книга же сия, пониже сицевыми примерами преисполнена есть правильно и истинно Позор наречена, се бо есть феатров и позоров намерение, да видяшии подвизаются ко благому, отвращаются же от злодеяний…» – Цит. по: Соколов В. Ю. «Феатрон, или Позор исторический» В. Стратемана – книжкова пам’ятка кириличного друку: iсторико-книгознавчий аналiз // Вісник ОНУ. Сер. Бібліотекознавство, бібліографознавство, книгознавство. 2015. Т. 20. Вип. 1. С. 100.

206

Аврелий Антонин, Марк. Житие и дела Марка Аврелия Антонина цесаря римскаго. [Санктпетербург: При Имп. Акад. наук], 1740.

207

Рындин И. Ж. Материалы по истории и генеалогии дворянских родов Рязанской губернии. Т. 10. Вып. 3: Давыдовские – Исленьевы. Рязань, 2008. С. 308–309.

208

Сухарева О. В. Кто был кто в России от Петра I до Павла I. М., 2005. С. 513.

209

Рындин И. Ж. Материалы по истории и генеалогии дворянских родов. С. 304–305.

210

Бычков Ф. А. Барон Исай Петрович Шафиров // Исторический вестник. 1886. Т. 25. С. 127.

211

Бычков Ф. А. Барон Исай Петрович Шафиров. С. 129–130.

212

Там же. С. 130.

213

Ястребцев Е. Шафиров Исай Петрович // Русский биографический словарь А. А. Половцова. Т. 22. СПб., 1905. С. 552–553.

214

Бычков Ф. А. Барон Исай Петрович Шафиров. С. 131.

215

https://www.litfund.ru/auction/204/3/.

216

Все цитируются дальше по сайту аукциона с незначительными исправлениями и дополнениями.

217

«Вот видите! И он глумится надо мной! И он вправе; я ничто, я меньше всякой величины; а он что-нибудь, он какая-то единица, у него есть звание, есть вид (то есть «документ». – Ю. З.). На этом виде значится: „Сын отставного канцеляриста; исключен из уездного училища за дурное поведение; продолжал службу в сиротском суде копиистом и уволен за нерадение; под судом был по прикосновенности по делу о пропаже камлотовой шинели и оставлен в подозрении“. Ну, разве не восторг иметь такой документ!» – Островский А. Н. Полное собрание сочинений. Т. 8. СПб., 1885. С. 176.

218

«Василий Андреич был сын какого-то заштатного писца в захолустье и потому службу свою начал скромно, с должности копииста – в то время еще водились такие должности. Само собою разумеется, что, открывая так незавидно свою карьеру, он не получил перед тем даже и подобия какого-нибудь образования. Грамоте выучился Светлов самоучкой, по отцовскому псалтырю, не умея до тринадцатилетнего возраста написать ни одной буквы иначе, как по печатному, хотя на пятнадцатом году поступил уже на службу». – Омулевский И. В. Шаг за шагом. М., 1957. С. 29.

219

Архимандрит Трифон (Плотников). Слава Богу за все. Архангельск, 2007. С. 40.

220

Иерей Дмитрий (Костюченко). Архангельское отделение Российского Библейского общества // Поморские чтения по семиотике культуры. Вып. 9. Архангельск, 2016. С. 443; Сметанин В. Путешествие императора Александра Благословенного через Каргополье в Архангельск и обратно // Архангельская старина. 2009/2010. № 3/1. С. 92–99.

221

См. его письмо священнику Александру Зуеву от 12 мая 1861 года: Иоанн Кронштадтский. Творения. Письма разных лет. 1859–1908: В 2 т. / сост. Т. И. Орнатская, Ю. В. Балакшина. Т. 1. 1859–1901. М., 2011. С. 21–22.

222

О переписке печатных исторических книг, в особенности «Синопсиса», см.: Самарин А. Ю. Распространение и читатель первых печатных книг по истории России (конец XVII – XVIII в.). М., 1998. С. 126–153.

223

РГАДА. Ф. 32. Оп. 1. 1697 г. Д. 67. Л. 1 об.

224

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 526. Какое сочинение здесь имеется в виду, не ясно. Скорее всего, Копиевский подтверждение своего запроса не получил и книгу не написал.

225

Об этом сказано на ее титульном листе: «От Латинскаго языка переведе на Славянороссийский диалект вторицею, совершенней первыя Elias Копиевский…» – Деграф А. Книга учащая Морского Плавания.

226

Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание; Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 521–522.

227

РГАДА. Ф. 32. Оп. 1. Д. 67. Л. 1–2; Копиевский И. Ф. Latina grammatica.

228

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 523–526.

229

«…Языку Немецкому неискусен; а зело б ему было кстати переводить книги Полские летописные…» – Письма и бумаги императора Петра Великого (ПиБ). Т. 7. Вып. 2. М.; Л., 1946. С. 756.

230

Токмаков И. Ф. Дело 1708 г. 4–19 сентября, о бытии в Посольском Приказе Илье Копиевскому при переводе Истории Пуффендорфовой и при прочих с Латинскаго, Немецкаго и Голландскаго языков переводах // Библиограф. 1886. № 5. С. 75. (Курсив мой. – Ю. З.)

231

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. II. С. 28–29. Как установила Мария Кристина Брагоне, первое издание этого пособия вышло в Лейдене в 1626 году. – Брагоне М. К. К истории русского Эзопа на рубеже XVII и XVIII веков // Litterarum fructis: Сборник статей к 60-летию С. И. Николаева. СПб., 2012. С. 84.

232

de Graaf A. De seven boecken van de groote zeevaert, zynde een volkomen klare, en konstige beschrijvinghe der navigatie. Amsterdam: P. Goos, 1658.

233

Богословский М. М. Русское общество и наука при Петре Великом. [Л.], 1926. С. 20.

234

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 522.

235

Такое заключение можно сделать из уже не раз упоминавшегося списка подготовленных к печати и изданных Копиевским учебных книг, который он приложил к челобитной Петру 1699 года. – Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 523–526.

236

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 522.

237

Копиевский И. Ф. Latina grammatica.

238

О том же он позднее говорит в «Книге учащей морского плавания», изданной в новой типографии, созданной при участии де Ионга: «…сам един труждаяся и в строении книг, и в друкарне, обучая мастеров в сицевом деле». – Деграф А. Книга учащая Морского Плавания.

239

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 524, 526.

240

Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 54.

241

Общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в. Т. 2. М., 2020. С. 381.

242

Информативный обзор таких сборников см.: Бобынин В. В. Очерки истории развития физико-математических знаний в России. Т. 1–2: XVII столетие. Вып. 1–2. М., 1886, 1893.

243

Общую характеристику репертуара переводов ученой литературы XVII века см.: Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV–XVII веков. Библиографические материалы. СПб., 1903. С. 46–51. См. также важное конкретно-историческое исследование: Морозов Б. Н. Из истории русской переводной научной и технической книги в последней четверти XVII – начале XVIII вв. (архив переводчиков Посольского приказа) // Современные проблемы книговедения, книжной торговли и пропаганды книги. Вып. 2. М., 1983. С. 107–124. О разнообразных светских знаниях в Древней Руси см.: Естественнонаучные представления Древней Руси: Счисление лет. Символика чисел. «Отреченные» книги. Астрология. Минералогия. М., 1988; Древнерусская космология. СПб., 2004.

244

Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси. С. 46–47.

245

Там же. С. 48.

246

Змеев Л. Ф. Русские врачебники. СПб., 1895.

247

Как показывают недавние исследования О. Е. Кошелевой, выявившей около сорока переводов рукописей «Космографии» Меркатора полной и кратких редакций, с конца XVII века астрономические и историко-географические знания получили довольно широкое распространение также в дворянской и мещанской среде: Кошелева О. Е. Записи на рукописях как источник по истории чтения. На примере рукописей «Космографии» Г. Меркатора в русском переводе XVII в. // Источниковедение в современной медиевистике. М., 2020. С. 191–194.

248

Кошелева О. Е. Космография Меркатора и ее читатели в петровскую эпоху // Петр Великий: исследования и открытия. К 350-летию со дня рождения. М., 2022. С. 337.

249

Там же.

250

Там же. С. 337–338.

251

«На всем протяжении истории книгопечатания в России до 1700 г. было выпущено около тысячи изданий. Среди них не было ни одной книги по технике. За первые двадцать пять лет XVII в. напечатано около шестисот изданий. Книги по технике стали при этом обычным явлением». – Данилевский В. В. Русская техническая литература. С. 27.

252

Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю; Копиевский И. Ф. Краткое и полезное руковедение во аритметику; Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание.

253

Деграф А. Книга учащая Морского Плавания.

254

Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание.

255

Bragone M.Cr. Osservazioni su una traduzione di età petrina dei Tactica di Leone VI il Saggio // Europa Orientalis. 1996. No. 2. P. 10–14.

256

В отличие от других, эта книга Копиевского включает ссылку на конкретное издание, которым он пользовался, – латинский перевод греческого оригинала с посвящением Джона Чека (John Cheke, 1514–1557) английскому королю Генриху VIII (Leo VI. De bellico apparatu liber. Basilea: Mich. Isingrinium, 1554).

257

Starowolski S. Institutorum rei militaris libri VIII. Cracoviæ: Christophori Schedelii, 1640.

258

Деграф А. Книга учащая Морского Плавания; de Graaf A. De seven boecken van de groote zeevaert, zynde een volkomen klare, en konstige beschrijvinghe der navigatie. Amsterdam: P. Goos, 1658.

259

Копиевский И. Ф. Краткое и полезное руковедение во аритметику.

260

Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание.

261

Там же.

262

О «точности» перевода латинского текста в этой книге можно судить и по другим примерам. В частности, последние слова Льва VI Копиевский перевел следующим образом: «Молю прежде всех гетмане, твори молитвы и моления, прощения и благодарения Богу за царя и за вся яже под властию его суть, да тихо и безмолвно житие поживем во всяком благоверии и чистоте». В современном переводе читаем: «Во имя Христа, истинного Бога и царя всего сущего, дарующего свыше спасение и победу, в Нем же слава и сила во веки веков. Аминь» (Лев VI. Тактика Льва / пер. В. В. Кучма. СПб., 2012. С. 349). Немало подобных вольностей встречаем и во второй части книги, содержащей отрывки из сочинения Шимона Старовольского, хотя на его титульном листе Копиевский утверждает обратное: «зде от языка латинскаго на славянороссийский переведено достоверне слово в слово» (Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание). О лингвистических особенностях перевода трактата Льва VI Копиевским см. подробно: Bragone M.Cr. Osservazioni su una traduzione.

263

О математических и естественно-научных знаниях на Руси в целом см. фундаментальные обзорные исследования современного историка: Симонов Р. А. Математическая и календарно-астрономическая мысль Древней Руси (по данным средневековой книжной культуры). М., 2007; Симонов Р. А. Русская астрологическая книжность (XI – первая четверть XVIII века). М., 2023 (2‑е изд.). О языковом аспекте переноса иноязычных терминов и понятий на рубеже XVII и XVIII столетий см.: Кутина Л. Л. Формирование языка русской науки (Терминология математики, астрономии, географии в первой трети XVIII века). М.; Л., 1964; Кутина Л. Л. Формирование терминологии физики в России. Период предломоносовский: первая треть XVIII века. М.; Л., 1966. Примеры использования физико-математической терминологии в русских рукописях XVII века см.: Бобынин В. В. Очерки истории развития физико-математических знаний.

264

Копиевский И. Ф. Краткое и полезное руковедение во аритметику.

265

Брагоне М. К. К истории русского Эзопа. С. 78–79.

266

Копиевский И. Ф. Краткое и полезное руковедение во аритметику.

267

Там же.

268

Крюк Е. К. Краткое и полезное руковедение во аритметыку Ильи Копиевского: языковые и композиционные особенности // Beiträge zum 18. Arbeitstreffen der Europäischen Slavistischen Linguistik (Polyslav): 3–5. September 2014. Budapest. Wiesbaden, 2015. S. 127.

269

Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю.

270

Там же.

271

Копиевский И. Ф. Краткое и полезное руковедение во аритметику.

272

О старых русских мерах длины см.: Романова Г. Я. Наименование мер длины в русском языке. М., 1975; Романова Г. Я. Объяснительный словарь старинных русских мер. М., 2017; Белобров В. А. Традиционные русские меры длины. М., 2021.

273

Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю.

274

Там же.

275

Например: «Леука (от греч. Λευκός) толико ж подвигов и степеней имеет, колико и миля французская. Беретжеся от греческаго слова леука, сиречь белая, понеже древних лет размерение делаша, во многих странах на пути белым камением покладающе помер земли или дороги». – Там же.

276

Копиевский И. Ф. Уготование и толкование ясное и зело изрядное, краснообразнаго поверстания кругов небесных. Амстердам: Тип. Ивана Андреева Тессинга, 1699; Копиевский И. Ф. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языке; Копиевский И. Ф. Номенклатор на русском, латинском и голландском языках.

277

Деграф А. Книга учащая Морского Плавания.

278

Об этом сказано в начале книги в посвящении Головину: «Книга повелением Превосходителныя Велможности вашея государя нашего премилостивеишаго написана бысть». – Там же.

279

Об этом переводе см. подробно: Зарецкий Ю. П. Составитель и издатель первых русских учебников Илья Копиевский (ок. 1651–1714). Неизвестные страницы биографии // История и архивы. 2022. № 3. С. 16–8.

280

Деграф А. Книга учащая Морского Плавания.

281

Там же.

282

Там же. Градбоген = градшток.

283

Там же.

284

«…Понеже художник и строитель сего изображения не искусный бе, поставил литеру E, знаменующую Экватора, опричонно. Тоя литери десятины все не принадлежат Глобусу. Паки трижды поставил по десяти…» — Деграф А. Книга учащая Морского Плавания.

285

Там же. Здесь необходимо добавить, что некоторые из этих «ученых» слов в конце XVII века уже были известны русским читателям, в частности, по переводам «Атласа» Яна Блау. См.: Николенкова Н. В. Русская географическая терминология во «Ввождении в Космографию»: Лингвистический аспект // Историческая география. Т. 3. М., 2016. С. 108–145. Николенкова Н. В. Формирование научного языка XVII–XVIII вв.: предшественники М. В. Ломоносова // Ломоносовский сборник / ред. М. Л. Ремнёва. М., 2011. С. 30–38.

286

Копиевский И. Ф. Уготование и толкование.

287

Там же. Впрочем, не исключено, что «Медведника» Копиевскому подсказало здесь немецкое обозначение этого созвездия (Bärenhüter), которое указывало на то, что оно находится вблизи Большой Медведицы.

288

Там же.

289

Там же. См. в колядках на Рождество Христово: «Трие царие к вертепу прийдоша, / ливан и смирну, злато принесоша…» – Коляди або пiснi на Рiздво Христове. Вип. 102. Йорктон, Саск., 1953. С. 16.

290

Копиевский И. Ф. Уготование и толкование.

291

Копиевский И. Ф. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языке; Копиевский И. Ф. Номенклатор на русском, латинском и голландском языках.

292

Современный исследователь насчитывает в немецком номенклаторе Копиевского 319 статей, описывающих медицинские термины. – Симоненко А. Е. Из ранней истории описания русской медицинской терминологии // Филологические исследования: Вып. 11. Филология и медицина. Киев, 2014. С. 150. Об этапах становления русской медицинской лексики с древности до конца XX века см.: Загрекова Е. Н. Истоки и развитие российской медицинской терминологии: дис. … канд. филол. наук. Саратов: Саратовский государственный университет им. Н. Г. Чернышевского, 2008.

293

Копиевский И. Ф. Номенклатор, на русском, латинском и немецком языке. С точки зрения истории языка примечательно, что в экземпляре немецкого номенклатора из коллекции РНБ содержатся рукописные исправления, судя по почерку, относящиеся к концу XVIII – началу XIX века. В них неизвестный читатель приводит переводы Копиевского в соответствие с новыми языковыми нормами: заворот главы [испр.: обморок], одноокий [испр.: кривой], чихавица [испр.: насморк] и т. д.

294

Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю.

295

О схожих проблемах перевода на русский язык имен собственных в «Космографии» Герарда Меркатора см.: Болдырева Н. А. Трудности перевода: британский раздел «Космографии Меркатора» и переводчики Посольского приказа // Вестник МГИМО Университета. 2018. № 6. С. 35–61.

296

Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю.

297

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 523. (Курсив мой. – Ю. З.) В более позднем списке, опубликованном Копиевским в учебнике русской грамматики (Копиевский И. Ф. Руковедение в грамматыку), также значится omnem historiam вместо historia universalis (Praecognita historiarum, seu introductio in omnem historiam, cum brevi descriptione totius universi).

298

Некоторые, впрочем, считают, что их деятельность сродни точной науке, то есть что «правильный» перевод может быть только один (обычно их собственный).

299

См. об этом влиятельную статью Сьюзан Басснет: Bassnett S. E. When is a Translation not a Translation? // Constructing cultures: essays on literary translation / ed. by S. E. Bassnett and A. Lefevre. Clevedon, 1998. P. 25–40.

300

Apter E. On Translation in a Global Market // Public Culture. 2001. No. 13. P. 1–12; Cronin M. Translation and Globalization. London, 2003. Поясню содержание этого понятия на примере локализации интернет-сайтов. Специально разработанный для этой цели сервис (Localize), предлагая свои услуги пользователям, обращает внимание на то, что Россия имеет целый ряд культурных и языковых особенностей, делающих невозможным дословный перевод с английского на русский (см. «Общие трудности перевода для России»). Поэтому и переводчику, недостаточно с этими особенностями знакомому, может встретиться множество разнообразных подводных камней. В частности, когда речь идет о преобразовании названий торговых брендов из латиницы в кириллицу. Например, корейскую торговую марку лапши быстрого приготовления Dosirak, которая при произношении в соответствии с ее транслитерацией напоминает вульгарное русское слово, в России стали называть «Доширак». В переводе с английского на русский имеется и много других трудностей самого разного рода: в отличие от английского языка, окончания названий компаний и торговых марок на русском должны меняться в зависимости от грамматического контекста (падежа); в русском языке отсутствуют некоторые понятия английского, вроде efficiency или privacy, вследствие чего их нужно переводить сочетаниями от двух до четырех слов, и т. д. Но переложение содержания с английского языка на русский, продолжают разработчики сервиса, встречает также трудности, связанные с культурными различиями. Например, некоторые позы и поступки, вполне нейтральные в других культурах, считаются признаками невоспитанности или грубости в России, вследствие чего они не должны отображаться в рекламе, обращенной к русским (человек, сидящий широко расставив ноги или держащий руки в карманах; рукопожатие через дверной проем; свист в доме; дарение букета из четного количества цветов и т. д.).

301

Начало принципиального расширения смысловых рамок теории перевода обычно относят к концу 1980‑х годов и связывают с влиянием постколониальных и культур-антропологических исследований. В связи с этой тенденцией лингвисты говорят о «культурном повороте» в теории перевода, начало которого они связывают с выходом сборника статей под редакцией Сьюзен Басснетт и Андре Лефевра (Translation, history, and culture / ed. by S. E. Bassnett and A. Lefevre. London; New York, 1990). Историки культуры, со своей стороны, говорят в этой связи о произошедшем в их области знаний «переводческом повороте» (Бахманн-Медик Д. Культурные повороты: новые ориентиры в науках о культуре. М., 2017. С. 283–337). Суть этого поворота они объясняют актуализацией той же самой проблемы, о которой говорят лингвисты, – «перевод все больше отделяется от лингвистическо-текстуальной парадигмы» (Там же. С. 283).

302

Писарев А. А. Илия Копиевич // Соревнователь просвещения и благотворения. 1824. Ч. 28. С. 52.

303

Строев П. М. Библиологический словарь и черновые к нему материалы // Сборник отделения русского языка и словесности Императорской академии наук. 1882. Т. 29. С. 179–180.

304

Лiсейчыкаў Д., Іванова Л. Ад Капыля да Амстэрдама: сямейныя гісторыі Ільі Капіевіча // Беларускі гістарычны часопіс. 2020. № 9. С. 3–12; Зарецкий Ю. П. Новые сведения о жизни и деятельности Ильи Копиевского в Амстердаме // Переводчики и переводы в России до начала XVIII столетия. Вып. 3. М., 2023. С. 178–193.

305

Подписывался Копиевский в своих письмах и книгах по-разному: Elia Федоров Копиевский, Elias Kopijewitz (Kopiewcki, Kopiewiz), а в челобитной Петру еще и «Ильюшка Федоров Копиевский». К подписи иногда добавлял, что его фамилия происходит «от копий» (Seu de Hasta Hastenii), очевидно, давая понять, что она дворянская. Иногда он еще называл себя polonius in praesentiarum habitans Amstelodami и указывал на принадлежность к духовному званию: человек «духовнаго чина, веры реформатския собору Амстеродамскаго» (то есть священник Голландской реформатской церкви кальвинистской деноминации) или Verbi Dei Minister polonus (служитель Слова Божия, поляк).

306

Некоторые историки, опираясь на косвенные данные, в качестве возможных мест рождения Ильи называли окрестности Ляховичей (сегодня в Брестской области) или округу Мстиславля (нынешняя Могилевская область): Бегунов Ю. К. Копиевский (Копиевич) // Словарь русских писателей XVIII века. Вып. 2. СПб., 1999. С. 122; Протасевич В. И. Илья Копиевич (Просветитель петровской эпохи) // Из истории философской и общественно-политической мысли Белоруссии. Минск, 1962. С. 321; Капіевіч Ілья Федаравіч // Беларускае замежжа. Мінск, 2010. С. 40. Однако сегодня, после обнаружения новых архивных документов, их аргументы выглядят малоубедительно.

307

Глебов И. А. Историческая записка о Слуцкой гимназии с 1617–1630–1901 гг. Вильна, 1903.

308

Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 46–47. О роде Копиевичей см. подробно: Юркевіч З. Радавод Капіевічаў. Ч. 1–3 // Культура. Штотыднёвая грамадска-асветнiцкая газета. 2020. № 36–38; Лiсейчыкаў Д., Іванова Л. Ад Капыля да Амстэрдама: сямейныя гісторыі Ільі Капіевіча.

309

О Богуславе Копиевиче см.: Kriegseisen W. Podróże i projekty pastora Boguslawa Jelitko Kopijewicza // Ludzie – Kontakty – Kultura XVI–XVIII w. Prace ofiarowane Marii Boguckiej, eds J. Kawecki, J. Tazbir. Warsaw, 1997. S. 246–52; Kriegseisen W. Ewangelicy polscy i litewscy w epoce saskiej (1696–1763). Warsaw, 1996. S. 137–143; Собрание белорусской шляхты. http://www.nobility.by/forum/index.php?topic=3293.0.

310

Глебов И. А. Историческая записка о Слуцкой гимназии. С. 183. Биографические сведения о нем см.: Лiсейчыкаў Д., Іванова Л. Ад Капыля да Амстэрдама. С. 4, 6–8.

311

Baginska E. The Careers of Calvinist stipendiaries from the Grand Duchy of Lithuania in the 17th century. The example of Gabriel Dyjakiewicz // Lithuanian Historical Studies. 2011. Vol. 16. P. 68.

312

Собрание белорусской шляхты.

313

См.: Вялікае княства Літоўскае: энцыклапедыя: у трох тамах. Мінск, 2005. Т. 2. С. 127.

314

Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 47.

315

См. фрагмент этого предисловия: Строев П. М. Библиологический словарь. С. 179–180. Дальше цитаты даются по этой публикации. Печатное издание перевода Копиевского: Лев VI Мудрый или Философ. Краткое собрание.

316

Лiсейчыкаў Д., Іванова Л. Ад Капыля да Амстэрдама. С. 9. Примечательно, что Копиевский благоразумно не называет имени своего обидчика – у него он просто «боярской сын с Бежецкия пятины». – Строев П. М. Библиологический словарь. С. 180.

317

Король Казимир – Ян II Казимир Ваза, король Речи Посполитой. По-видимому, в данном случае было применено так называемое «арианское установление» (rejestr ariánski), часто использовавшееся иезуитами против кальвинистов-антитринитариев, которых a priori считали изменниками. В соответствии с ним разоблаченный изменник подлежал изгнанию, а доносчик получал в награду половину его имущества. Как считает Збигнев Новак, обвинение против Копиевского могло быть подкреплено принесением им в 1659 году присяги на верность русскому царю и годами пребывания в России. – См.: Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 49–50. Польский историк поясняет, что в то время присяга российскому государю не была чем-то исключительным. Ему присягала не только иноверческая, но и католическая шляхта, однако карательные меры по «арианскому установлению» применялись только к иноверцам.

318

Лiсейчыкаў Д., Іванова Л. Ад Капыля да Амстэрдама. С. 3–12.

319

См. в списке преподавателей Слуцкой гимназии за 1674 год: «Илья Копиевич лектор». – Глебов И. А. Историческая записка о Слуцкой гимназии. С. 183.

320

В дополнение к исследованию И. А. Глебова о преподавании в Слуцкой гимназии см.: История педагогики: этюды о знаменитых школах (от Античности до начала Нового времени). Витебск, 2013. С. 5–8.

321

Здесь и далее сведения о белорусском периоде жизни Копиевского основаны на материалах статьи: Лiсейчыкаў Д., Іванова Л. Ад Капыля да Амстэрдама.

322

Лiсейчыкаў Д., Іванова Л. Ад Капыля да Амстэрдама. С. 6.

323

Там же.

324

О языковой и культурной ситуации в Великом княжестве Литовском см.: Иванов Вяч. Вс. Языки, языковые семьи и языковые союзы внутри Великого княжества Литовского // Speculum slaviae orientalis. Muscovy, Ruthenia and Lithuania in the late middle ages / ред. В. В. Иванов, Ю. Верхоланцева. М., 2005. С. 95.

325

Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 50.

326

В архивных документах фамилия Копиевского пишется по-разному: Kopijewitz, Coppiwits, Coppebus, Kopies, Copejowits. Его жена зовется Anna Dorothea Wasmer или Dorothea Wasmerin.

327

Amsterdam City Archives (ASA). Inv. 5001. DTB Dopen. 1690–1697. Inventarisnummer 78. P. 211.

328

ASA. Inv. 5001. DTB Dopen. 1690–1696. Inventarisnummer 13. P. 345.

329

ASA. Inv. 5001. DTB Dopen. 1693–1708. Inventarisnummer 99. P. 156.

330

ASA. Inv. 5001. DTB Dopen. 1690–1703. Inventarisnummer 121. P. 129.

331

ASA. Inv. 5001. DTB Dopen. 1690–1703. Inventarisnummer 121. P. 149.

332

ASA. Inv. 5001. DTB Begraven. 1692–1703. Inventarisnummer 1214. P. 196–197.

333

Поскольку на кладбищах для бедняков могилы обычно не имели надгробий, тем более детских, имена и пол умерших детей в метрические записи не вносились.

334

ASA. Inv. 5001. DTB Begraven. 1694–1708. Inventarisnummer 1252. P. 169; Ibid. P. 218–219.

335

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I; РГАДА. Ф. 32. Оп. 1. 1697 г. Д. 67. Л. 1–2.

336

РГАДА. Ф. 32. Оп. 1. 1697 г. Д. 67. Л. 1. (Курсив мой. – Ю. З.)

337

Там же.

338

Копиевский И. Ф. Latina grammatica; Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde. S. 397. Никаких документальных подтверждений того, что Копиевский исполнял обязанности священника в Амстердаме, историками не обнаружено (Ронки де Микелис Л. Из Амстердама в Москву: И. Ф. Копиевский и один русский перевод символических книг голландской реформатской церкви // Русская агиография: Исследования. Материалы. Публикации. Т. 2. СПб., 2011. С. 597). В Городском архиве Амстердама мне также не удалось найти никаких следов участия Копиевского в жизни местных кальвинистских общин.

339

Строев П. М. Библиологический словарь. С. 179.

340

Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 51.

341

См.: Бобрик М. А. Материалы к биографии. С. 78.

342

Богословский М. М. Петр Великий. Т. 1. С. 366.

343

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 522.

344

Там же. С. 522, 527. Некоторые историки считают, что среди тех, кого он учил немецкому языку, мог быть и сам Петр. – См.: Бакланова Н. А. Великое посольство за границей в 1697–1698 гг. (Его жизнь и быт по приходо-расходным книгам посольства) // Петр Великий: сборник статей / ред. А. И. Андреев. М.; Л., 1947. С. 56; Бобрик М. А. Материалы к биографии. С. 77.

345

Цит. по: Богословский М. М. Русское общество и наука при Петре Великом. С. 20.

346

О рукописных книгах по мореплаванию и латинскому языку, подготовленных Копиевским, см. дальше.

347

РГАДА. Ф. 32. Оп. 1. Д. 67. Л. 1–2. Моя искренняя признательность О. Е. Кошелевой за помощь в прочтении этого документа.

348

Этот перевод был издан позднее: Деграф А. Книга учащая Морского Плавания.

349

РГАДА. Ф. 32. Оп. 1. Д. 67. Л. 1.

350

Там же.

351

Там же. Очевидно, «Речью посполитой Славянороссийской» Копиевский называет единение славянских народов под властью русского государя (польск. rzecz – «вещь, дело» и pospolita – «общая»).

352

Там же.

353

Там же. Л. 1 – 1 об.

354

Там же. Л. 1 об.

355

РГАДА. Ф. 32. Оп. 1. Д. 67. Л. 1 об.

356

Там же. Л. 2.

357

Там же.

358

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 521–527.

359

Там же. С. 522.

360

Речь идет о неизвестном нам сочинении, которое Копиевский называет «Книгой политычной». Судя по всему, она так и не была им закончена. – Там же. С. 522, 526.

361

Там же. С. 522.

362

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 522.

363

Там же. «Мошно» – от польск. moszna (мошна). Примечательно, что в дальнейшем Михайло проявлял трогательную заботу об обучении своего «Петрунюшки» за границей. – См.: Кошелева О. Е. Люди Санкт-Петербургского острова Петровского времени. М., 2004. С. 282–283.

364

См., например, заявление де Ионга в его челобитной Петру 4 августа 1700 года: «…прежде Тессинга ему был дан указ твоего просветлейшаго царскаго величества печатать книги». – Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 528.

365

Там же.

366

Об обстоятельствах выдачи привилегии Тессингу и ее содержании см. раньше в главе 3.

367

Кроме названных, с именем Тессинга связаны еще два печатных издания, вышедшие, скорее всего, без участия Копиевского. Первое – это так называемая «карта Менгдена-Брюса», напечатанная по рукописному оригиналу, переданному Тессингу во время пребывания Петра в Амстердаме. В июле 1698 года Тессинг обещал царю, что она будет готова уже через шесть недель (Богословский М. М. Петр Великий. Т. 1. С. 429), из чего можно заключить, что он заказал ее у какого-то из амстердамских типографов. Напечатать в Амстердаме такую карту ему было несложно, поскольку посвящение Петру и все надписи на ней были латинскими, то есть составителям и граверам не требовалось знания русского языка. Считают, что в качестве специалиста-картографа в ее издании мог участвовать Николаас Витсен (Кордт В. А. Материалы по истории русской картографии. Вып. II. Карты всей России и Западных ее областей до конца XVII в. Киев, 1910. № XCII; Булатов А. М. О карте Менгдена-Брюса // Естественно-научная книжность в культуре Руси. М., 2005. С. 90–99). Второе издание, вышедшее в типографии Яна Тессинга после его смерти, – это уже упоминавшийся двуязычный (русско-немецкий) календарь (Святцы). Помимо прочего, он давал возможность иностранцам познакомиться с русскими обозначениями дней и праздников.

368

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 522.

369

Деграф А. Книга учащая Морского Плавания.

370

Как уже говорилось в первой главе, ни один из дошедших до нас экземпляров этих словарей не имеет титульных листов, вследствие чего в российской библиографии их описания приводятся по названию немецкого номенклатора, данному самим Копиевским в приложении к учебнику латинской грамматики (Копиевский И. Ф. Latina grammatica).

371

Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 54.

372

Копиевский И. Ф. Введение краткое во всякую историю.

373

Такое заключение подтверждают и новые исследования филологов. В частности, Екатерина Крюк, характеризуя его перевод басен Эзопа и Батрахомиомахии пишет: «Переводя „Эссоповы притчи“ и „Гомерову брань…“ Копиевский старался, с одной стороны, сделать достаточно точный перевод, но в то же время в языке он ориентировался на „книжный“ язык, представленный в грамматике М. Смотрицкого, и на живой русский язык. Его деятельность отвечала требованиям Петровской эпохи: создать живой русский язык. Но подобный языковой переход не может происходить быстро, поэтому в языке произведений Копиевского сохраняются и архаичные церковнославянские черты, и лексические украинизмы, и кальки с языка оригинала». – Крюк Е. К. Переводческая стратегия Ильи Копиевского на примере «Эссоповых притч» и «Гомеровой брани или боя жаб, или лягушек и мышей» // Ломоносовский сборник / ред. М. Л. Ремнёва. М., 2011. С. 23.

374

Как замечает в этой связи Екатерина Крюк, «…язык его произведений сочетает в себе черты русского и церковнославянского языка, а также у него встречаются украинизмы и полонизмы (что связано с влиянием „простой мовы“ (или т. н. рутенского языка)». – Крюк Е. К. Краткое и полезное руковедение во аритметыку. С. 120.

375

Говоря о «типографии» Копиевского, нужно иметь в виду, что под этим словом в его время часто понимался набор шрифтов, набор пуансонов и матриц для их изготовления или все это типографское оборудование вместе с печатным прессом.

376

De Jongh Woutters, Jan de Jong или Jean de Jonge. По-русски подписывался как Ян де Юнг Эвоутсор (Вуттер) или как Иван Иевлев Молодой. – Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 16, 528. Вдова Копиевского называла его еще «Юнк Эвод» (Токмаков И. Ф. Материалы для истории русской и иностранной библиографии в связи с книжной торговлей: Дело о пожитках и книгах). О сотрудничестве де Ионга и Копиевского см.: Raptschinsky B. Russische drukkerijen te Amsterdam. 2. Kopiewski // Maandblad Amstelodamum. 1935. No. 3. P. 26–27. В рассказах о пребывании Петра в Голландии, собранных писателем и историком Яковом Шельтемой, говорится, что де Ионг был «известным негоциантом» (négociant distingué) и что в Саардаме он был представлен царю и имел с ним продолжительную беседу. – Scheltema J. Anecdotes historiques sur Pierre-le-Grand et sur ses voyages en Hollande et à Zaandam dans les années 1697 et 1717. Lausanne, 1842. P. 91. О голландских купцах Юнгах в России см.: Тимошина Л. А. «Русский иноземец» XVII в. Владимир Иевлевич // Вестник «Альянс-Архео». 2018. Т. 24. С. 57–115.

377

Копиевский И. Ф. Latina grammatica. О тиражах и правах собственности на издания Копиевского – де Ионга см. главу 1.

378

Копиевский И. Ф. Latina grammatica.

379

Эта привилегия напечатана им в начале книги вместе с русским переводом.

380

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 528.

381

Что касается заявления Копиевского о том, что он «своими денгами сооружих типографию», то к нему нужно относиться с осторожностью. Во всяком случае, вряд ли эти слова стоит понимать так, что она была создана исключительно за его средства. Не вызывает сомнений, что после разрыва с Тессингом русские книги издавались им по крайней мере частично за счет де Ионга. Такое заключение можно сделать из того, что челобитная Петру о разрешении продажи «Латинской грамматики» была составлена не от его имени, а от имени купца, а также из других документов, о которых будет сказано дальше.

382

Копиевский И. Ф. Слава торжеств и знамен побед.

383

Деграф А. Книга учащая Морского Плавания.

384

Там же. Об этих трех книгах и попытках обоих получить от Петра новую привилегию на продажу книг в России будет сказано дальше.

385

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 17.

386

Там же.

387

ASA. Notarial records. 1578–1915. Part 6761. Record number 221770. P. 661–665. Расшифровкой голландской скорописи я обязан профессору университета Гронингена Гансу Конингсбрюгге (Hans Koningsbrugge), которому выражаю искреннюю признательность за эту бесценную помощь. Так как в некоторых местах прочтение и истолкование документа вызывает серьезные затруднения, дальше его содержание пересказывается без ссылок на конкретные страницы дела.

388

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 326–327, 337.

389

См. об этом: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 327, 337.

390

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 327–332.

391

РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1705 г. Д. 8. Л. 1–14. В старой описи дело неточно названо «Писма к боярину Федору Головину Иогана де Ионга о выданных им в Голландии Российских книгах». Это два письма от февраля и мая 1705 года на голландском языке и их переводы, охватывающие разные темы. Нумерация листов в деле ошибочная, голландские оригиналы местами трудночитаемы из‑за физических повреждений. Моя благодарность О. Е. Кошелевой за помощь в прочтении и истолковании этих писем.

392

РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1705 г. Д. 8. Л. 5, 5 об. 8, 8 об., 9.

393

Там же. Ф. 32. Оп. 1. 1697 г. Д. 67. Л. 1–2.

394

«Дело по челобитью Ильи Копиевского о переведенной им по указу Государеву книге морскаго плавания». – РГАДА. Ф. 158. Оп. 1. 1705 г. Д. 153. Л. 1–3.

395

Там же. Л. 1 – 1 об.

396

Там же. Л. 2.

397

Там же.

398

См.: Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde. S. 216, 217 et al.

399

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 522.

400

Harnack A. Geschichte der Königlich Preussischen Akademie der Wissenschaften zu Berlin. Bd. 2. Berlin, 1900. S. 141–145; Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 328.

401

Второе неназванное Лейбницем лицо – это, скорее всего, Ян Тессинг. Т. А. Быкова считает, что это де Ионг, однако ко времени составления Лейбницем «Propagatio fidei per scientias» в ноябре 1701 года, как мы видели, оба еще были компаньонами, к тому же титульный лист книги Деграфа был отпечатан 24 ноября 1701 года. Не совсем понятно, откуда Лейбниц взял сведения о том, что Петр дал этому «литовцу реформатской веры» привилегию на печатание «славянской Библии и других книг». Возможно, он был знаком с первым печатным списком трудов Копиевского 1699 года, который к готовящимся к печати книгам относил: «17) Biblia s. caepta sunt latine, russice, polonice, 21) Concordantiae bibliorum russice». Заглавие списка свидетельствовало о том, что печататься эти книги должны будут в соответствии с привилегией Петра: «cum gratia et privilegio serenissimae Careae Majestatis, Amstelodami scripsit, ibidemque loci et typis mandavit». – Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 523.

402

См. подробнее: Harnack A. Geschichte der Königlich Preussischen Akademie. Bd. 2. S. 143–144.

403

Historische Remarques über neuesten Sachen in Europa des… Jahres. Hamburg, 1702. Bd. 4. S. 167–168.

404

Дальше содержание передается по: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 329.

405

Там же. Об отклике российского правительства на это послание Т. А. Быкова не сообщает. Ей известно лишь, что его должен был передать Матвееву русский посол в Дании Андрей Петрович Измайлов, находившийся в июне 1702 года в Берлине.

406

О подробностях этих переговоров см.: Там же. С. 329–332. Оставшийся нереализованным проект предполагал, что Копиевский возьмет на себя печать по заказу Академии не только русских, но и польских книг. – См.: Harnack A. Geschichte der Königlich Preussischen Akademie. Bd. 1. S. 127.

407

О словаре Спарвенфельда и попытках его издания см.: Birgegård U. Johan Gabriel Sparwenfeld and the lexicon Slavonicum: his contribution to 17th century Slavonic lexicography. Uppsala, 1985.

408

Ludolf H. W. Grammatica russica… Una cum brevi vocabulario rerum naturalium. Oxonii: a Theatro Sheldoniano, 1696. См. о ней вступительную статью в книге: Русская грамматика Лудольфа. Оксфорд, 1696. Переиздание Б. А. Ларина. Л., 1937. С. 10–11. См. новое издание труда Лудольфа в книге: Ларин Б. А. Три иностранных источника по разговорной речи Московской Руси XVI–XVII веков. СПб., 2002.

409

Цит. по: Ларин Б. А. Три иностранных источника по разговорной речи. С. 516. О связях Копиевского с Лудольфом и Спарвенфельдом см. также: Birgegård U. Johan Gabriel Sparwenfeld and the lexicon Slavonicum. P. 96–98.

410

См.: Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde. S. 218–219 et al.

411

«В прошлом 1702 году в Берлине Достопочтимой Светлости Вашей я показал список моих трудов и упомянул о моей типографии…» – Ibid. S. 396. Копиевский здесь допустил ошибку, правильно в позапрошлом году.

412

Ibid. S. 396–397.

413

Цит. по: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 332, 333.

414

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 333. Этими шрифтами в Галле впоследствии было издано несколько книг. – См.: Chelbaeva T. Русские книги из Галле в дискурсе формирования русского литературного языка нового типа. Doctoral Thesis. Martin-Luther-Universität Halle-Wittenberg, 2015; Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 72. О русских изданиях в Галле в XVIII веке в целом см.: Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde.

415

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 333.

416

Bergius N. Exercitatio Historico-Theologica de statu ecclesiae et religionis Moscoviticae. Holmiae: O. Enaeus, 1704. О русских интересах Бергиуса-ученого см.: Берков П. Н. Изучение русской литературы иностранцами в XVIII веке // Язык и литература. 1930. № 5. С. 87–136.

417

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 328.

418

Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 73–74.

419

См. об этом: Ďurovč L. Об источниках парадигматики современного русского литературного языка // Russian Linguistics. 2000. No. 1. Vol. 24. P. 81–90; Ďurovč L. Lutheran Exiles in Gdańsk and the Slavonic philology // Problemy opisu gramatycznego języków słowiańskich. Warszawa, 1991. P. 43.

420

РГАДА. Ф. 158. Оп. 1. 1705 г. Д. 153. Л. 1–3. Копиевский просил у Петра грамоту, которая содержала те же финансовые условия, что и привилегия, выданная раньше Тессингу: пошлину в государственную казну следовало платить один раз при ввозе книг в Россию, после чего они освобождались от местных таможенных сборов и продавались «безпенно» (= без пени).

421

Копиевский И. Ф. Руковедение в грамматыку. См. об обстоятельствах издания книги: Paluchowski P. Eliasz Kopijewicz i Christian Philipp Golz: chełmski epizod wydawniczy z przełomu XVII i XVIII wieku // Historie gdańskich dzielnic. T. 1: Chełm. Gdańsk, 2018. S. 201–211.

422

Nowak Z. Eliasz Kopijewicz, polski autor. S. 79.

423

О приеме Копиевского на русскую службу см.: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 334.

424

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1707 г. Д. 47. Л. 1 – 1 об. В очередной раз выражаю искреннюю признательность О. Е. Кошелевой за сверку публикуемого текста с рукописным оригиналом.

425

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 528; Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 335. Речь здесь идет о впервые изданном в 1682 году в Гданьске на немецком языке трактате Эрнста Брауна: Braun E. Novissimum Fundamentum & Praxis Artilleriae Oder Nach itziger besten Manier Neuvermehrter und gantz Gründlicher Unterricht. Русский перевод его вскоре вышел в Москве: Браун Э. Новейшее основание и практика артилерии. В Москве: [Московский Печатный двор], сентябрь 1709.

426

Петр I. Письма и бумаги императора Петра Великаго. Т. 7. Вып. 1. Пг., 1918. С. 77.

427

Там же. С. 414–415.

428

ПСЗРИ. Т. 4. С. 402.

429

Петр I. Письма и бумаги императора Петра Великаго. Т. 8. Вып. 1. М.; Л., 1948. С. 21.

430

См.: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 334.

431

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 528. П. П. Пекарский поясняет, что слово «румедишко» является производным от польского rum – хлам, тряпье.

432

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1710 г. Д. 19. Л. 1.

433

Петр I. Письма и бумаги императора Петра Великаго. Т. 7. Вып. 2. М.; Л., 1946. С. 755–756.

434

Петр I. Письма и бумаги императора Петра Великаго. Т. 7. Вып. 2. С. 756.

435

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 528.

436

Токмаков И. Ф. Дело 1708 г. 4–19 сентября. С. 75.

437

Там же.

438

Там же. С. 76.

439

Токмаков И. Ф. Дело о пожитках и книгах. С. 81.

440

Исторический очерк и обзор фондов Рукописного отдела Библиотеки Академии наук. Вып. 1. М.; Л., 1956. С. 410. См. также: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 339–340. Это сочинение Копиевский неоднократно указывал как книгу, подготовленную им к печати.

441

Токмаков И. Ф. Дело о пожитках и книгах. С. 80.

442

Токмаков И. Ф. Дело о пожитках и книгах. С. 80.

443

Серов Д. О. Администрация Петра I. М., 2008. С. 53.

444

«В 205 г. [= 1696] отпущен во Европские государства при великом посольстве для обучения цесарскаго [= немецкого] языка. И быв в тех государствах, приехал к Москве в 702 году и был на Москве год. В 703 г. отпущен паки в те же Европские государства для совершения в науках латинскаго и цесарскаго языков и для обучения французскаго языка. В 1705–1707 гг. был для его царскаго величества дел при после А. А. Матвееве у двора короля Французскаго и в Голландии за секретаря 2 года и в делах труды свои показал многие…» – О немецких школах в Москве в первой четверти XVIII в. (1701–1715 гг.): Документы московских архивов, собранные С. А. Белокуровым и А. Н. Зерцаловым. М., 1907. С. 243–244.

445

О немецких школах в Москве. С. 244.

446

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 340.

447

Токмаков И. Ф. Дело 1708 г. 4–19 сентября. С. 75. (Курсив мой. – Ю. З.)

448

Там же. С. 76. (Курсив мой. – Ю. З.)

449

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1714 г. Д. 29. Л. 1.

450

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1715 г. Д. 8. Л. 1.

451

Токмаков И. Ф. Дело о пожитках и книгах. С. 80.

452

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1709 г. Д. 130. Л. 1 – 1 об.

453

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1710 г. Д. 19. Л. 1 – 1 об. (см. об этих продавцах в первой главе).

454

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1710 г. Д. 47. Л. 1.

455

См.: Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 330.

456

Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde. S. 217.

457

Ibid. S. 221.

458

Текст приведенной выше присяги недвусмысленно свидетельствует о том, что при поступлении на службу он рассчитывал на продолжение своей издательской деятельности в России («переводов, которые трудами моими могут и печататися во всякой исправности». – РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1707 г. Д. 47. Л. 1).

459

Лiсейчыкаў Д., Іванова Л. Ад Капыля да Амстэрдама. С. 7.

460

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 528.

461

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 338.

462

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1715 г. Д. 8. Л. 1. (Курсив мой. – Ю. З.)

463

Катериной Андреевной она названа и в делопроизводстве по этому челобитью: РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1714 г. Д. 29. Л. 1 об.

464

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. 1715 г. Д. 8. Л. 1.

465

Токмаков И. Ф. Дело о пожитках и книгах. С. 80.

466

Mémoires pour l’histoire des sciences & des beaux-arts (Journal de Trévoux). 1710. Fevrier. P. 352. Цит. по: Копанев Н. А. Петр I – переводчик // Итоги и проблемы изучения русской литературы XVIII в. Л., 1989. С. 180.

467

Mémoires pour l’histoire des sciences. 1710. Fevrier. P. 353.

468

Mémoires pour l’histoire des sciences & des beaux-arts (Journal de Trévoux). 1710. Juin. P. 1098. Цит. по: Копанев Н. А. Петр I – переводчик. С. 181.

469

Mémoires pour l’histoire des sciences & des beaux-arts (Journal de Trévoux). 1711. Septembre. P. 1657. Перевод Ю. В. Ткаченко.

470

Ibid. P. 1657–1658. Перевод Ю. В. Ткаченко.

471

Mémoires pour l’histoire des sciences & des beaux-arts (Journal de Trévoux). 1711. Septembre. P. 1658. Цит. по: Копанев Н. А. Петр I – переводчик. С. 181–182. В оригинале: «Les ouvrages qu’il a deja imprimez, & ceux qu’il va imrimer, sont des preuves indubitables de la facilité de son heureux genie & de son application infatigible au travail».

472

Этот список почти целиком повторял опубликованный Копиевским на латинском (Копиевский И. Ф. Руковедение в грамматыку). Исключения составили переводы «Истории Александра» Квинта Курция и какого-то сочинения Горация (какого именно, в тексте не указано), значащиеся во французском издании как опубликованные. – Ibid. Ю. К. Бегунов считал, что это перевод Горация, рукопись которого хранится сегодня в Библиотеке Российской академии наук (БАН. Собр. Петровской галереи. № 31). – Бегунов Ю. К. Копиевский (Копиевич). С. 123.

473

Memoirs of literature. Vol. 1. London: R. Knaplock, 1722. P. 21–22.

474

Ibid. P. 262.

475

Как уже говорилось, краткая заметка о Копиевском была опубликована еще в 1702 году в гамбургских «Исторических записках» (Historische Remarques), однако она осталась незамеченной читателями.

476

Kopieuvicz (Elie) // Moréri L. Le grand dictionnaire historique, ou le melange curieux de l’histoire sacrée et profane… Amsterdam: Brunel, 1740. T. 5. P. 44–45.

477

Kopieuvicz (Elie) // Biographie universelle, ancienne et moderne, ou Histoire, par ordre alphabétique, de la vie publique et privée de tous les hommes… T. XXII. Paris, 1818.

478

Пушкин А. С. Арап Петра Великого // Он же. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 5. М., 1960. С. 19. Имя Копиевского появляется у Пушкина и в статье 1834 года «О ничтожестве литературы русской» в связи с реформами Петра: «Петр не успел довершить многое, начатое им. Он умер в поре мужества, во всей силе творческой своей деятельности. Он бросил на словесность взор рассеянный, но проницательный. Он возвысил Феофана, ободрил Копиевича…» – Пушкин А. С. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 6. М., 1962. С. 409.

479

Копиевич, Илия // Новиков Н. И. Опыт историческаго словаря о российских писателях. Санктпетербург: [Тип. Акад. наук], 1772. С. 108–109.

480

Греч Н. И. Илья Копиевич // Сын Отечества: исторический и политический журнал. 1821. Ч. 72. С. 305–308; Греч Н. И. Опыт краткой истории руской литературы. СПб., 1822. С. 91–92, 116–117; Греч Н. И. Учебная книга российской словесности или Избранныя места из руских сочинений и переводов в стихах и прозе: С присовокуплением кратких правил риторики и пиитики, и истории российской словесности. Ч. 4. Отд-ние 2: Поэзия. СПб., 1822. С. 363–364, 388–389. Откуда именно Греч взял эти сведения, установить не удалось, ясно лишь, что он повторял ошибки некоторых своих предшественников, в частности утверждал, что Копиевский скончался в том же году, что и Тессинг (1701).

481

Писарев А. А. Илия Копиевич. С. 44–52.

482

Такого мнения придерживался Н. А. Копанев (Копанев Н. А. Петр I – переводчик. С. 182).

483

Mémoires pour l’histoire des sciences. 1711. Septembre. P. 1657. Цит. по: Копанев Н. А. Петр I – переводчик. С. 181. Ту же ошибку повторил известный российский библиограф XIX века: Сопиков В. С. Опыт российской библиографии. Ч. 1. СПб., 1813. С. 300.

484

В Bibliothèque nationale de France (Notice n°: FRBNF30691930) хранится экземпляр «Латинской грамматики» Копиевского, содержащей список его книг (Копиевский И. Ф. Latina grammatica). Не стал ли именно этот экземпляр источником сведений, опубликованных в «Журналь»?

485

Historische Remarques. S. 167–168.

486

Цит. по: Шмурло Е. Ф. Пекарский, Петр Петрович // Русский биографический словарь. Т. 13. СПб., 1902. С. 463.

487

Помимо уже упоминавшихся, см. некоторые недавние работы: Ronchi de Michelis L. Tra Amsterdam e Mosca: I. F. Kopievskij e una traduzione russa dei libri simbolici della chiesa riformata olandese // I testi cristiani nella storia e nella cultura: prospettive di ricerca tra Russia e Italia / a cura di S. Boesch Gajano et al. Roma, 2013. P. 251–264; Кузнецова И. Е. Отражение вариативности языковых единиц в «Номенклаторе» И. Копиевского // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова. Вып. 2. М., 2014. С. 463–469.

488

Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. М.; Л. С. 148.

489

О бесславном, по мнению автора, конце первого издательского проекта Петра см.: Okenfuss M. J. Inauspicious Beginnings.

490

См., например, список петровских переводчиков и описание их деятельности в статье Ирины Гузевич: Gouzévitch I. The Editorial Policy as a Mirror of Petrine Reforms: Textbooks and Their Translators in Early Eighteenth-Century Russia // Science & Education. 2006. Vol. 15. S. 841–862.

491

Среди них был и учившийся за границей цесаревич Алексей (Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 223–224). В 1707 году Петр поручал купить иностранные книги в Гданьске также и Копиевскому (Там же. С. 528). Некоторые из нужных ему изданий к этому времени имелись уже и в России, в основном в библиотеках приближенных Петра из «немцев».

492

Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 115. Слова, помещенные в круглые скобки, зачеркнуты самим Петром. – Прим. Н. А. Воскресенского.

493

Marker G. Publishing, Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia. P. 17–40.

494

«Разделение алфавита на церковный и гражданский, – отмечал в этой связи В. М. Живов, – накладывало противопоставление светского и духовного на все печатные тексты». – Живов В. М. История языка русской письменности. Т. II. М., 2017. С. 936.

495

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 210. В главе X исследования его автор представляет разнообразные документальные материалы о переводчиках и переводах петровского времени.

496

«Нормализация» перевода понимается в данном случае не только в языковом, но и в более широком фукольдианском смысле – как разновидность осуществления властных отношений в обществе (см.: Фуко М. Безопасность, территория, население: курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1977–1978 учебном году. СПб., 2011. С. 86–136). Что касается области языка, то Фуко связывает нормализацию с переходом от общей грамматики к исторической филологии: «Общая грамматика занималась анализом отношений между лингвистическими знаками и представлениями любого говорящего субъекта, или говорящего субъекта вообще. Филология же появилась тогда, когда ряд исследований, которые исходя из политических соображений были проведены в различных странах мира, и прежде всего в государствах Центральной Европы и России, позволили обнаружить связь между языком и населением. В сущности, филологи поставили перед собой задачу выяснить, каким образом население как коллективный субъект может в ходе истории – разумеется, не произвольно, а в соответствии с законами самой языковой среды – трансформировать язык, на котором говорит» (Там же. С. 117). Очевидно, что петровская политика нормализации перевода вполне укладывается в рамки всеобъемлющего процесса дисциплинирования европейского общества раннего Нового времени, который анализировал Фуко. О лингвистическом аспекте нормализации русского языка в петровское время см. главу 2 фундаментального исследования: Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века.

497

Куденис В. Переводчики XVIII в. и становление историографии в России как науки // Questio Rossica. 2016. № 1, 2. С. 235–260, 209–230.

498

О непосредственном участии Петра в работе переводчиков было хорошо известно еще в XVIII веке – см.: Штелин Я. Подлинные анекдоты Петра Великого, слышанные из уст знатных особ в Москве и Санкт-Петербурге, изданные в свет Яковом фон Штелиным. 2‑е изд. М.: Вольная типография Пономарева, 1787. С. 261–265, 380–384. Историческую достоверность сообщений Штелина в целом подтверждают новые исследования: Кротов П. А. «Подлинные анекдоты о Петре Великом» Я. Штелина (у истоков жанра исторического анекдота в России) // Научный диалог. 2021. № 10. С. 282–297.

499

См. обобщающие работы о деятельности Петра, связанной с переводами: Копанев Н. А. Петр I – переводчик; Черная Л. А. Принципы перевода зарубежной литературы в петровское время. С. 170–178.

500

Иное положение дел существовало в России с богослужебными печатными книгами, регулирование содержания которых осуществлялось здесь еще с XVI века, – см. об этом дальше.

501

Макарий. История русского раскола, известного под именем старообрядства. СПб., 1855. С. 186.

502

Николаевский П. Ф. Московский печатный двор при патриархе Никоне // Христианское чтение. 1890. № 1–2. С. 114–141.

503

Макарий. История русского раскола. С. 328.

504

Эйнгорн В. О. Книги киевской и львовской печати в Москве в третью четверть XVII в. М., 1894.

505

Макарий. История русского раскола. С. 328.

506

Имеется в виду: Вальхаузен И. Я. Учение и хитрость ратного строения.

507

Захаров В. Н. Западноевропейские купцы в России. С. 213; Токмаков И. Ф. Материалы для истории русской и иностранной библиографии в связи с книжной торговлей (Продолжение) // Библиограф. 1885. № 6. С. 109. Разнообразные сведения о местах, способах и ходе распространения печатной книги в России в начале столетия см.: Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII в.

508

Кутина Л. Л. Формирование терминологии физики в России; Кутина Л. Л. Формирование языка русской науки.

509

По подсчетам И. Е. Баренбаума, из восьми книг, изданных в России в переводах с французского языка с 1708 по 1724 год, пять были посвящены военной тематике, одна – архитектуре, одна – гидротехнике и одна – религии (перевод Корана). – Баренбаум И. Е. Французская переводная книга в России в XVIII веке. М., 2006. С. 39.

510

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 231–232. Современный исследователь определяет этот репертуар формулой, указывающей на «дисциплинирующую» цель Петра: «…в подавляющем большинстве это нормативные либо поучительные книги о том, как следует обустраивать пространство (строить и воевать на земле и на море), и как при этом регламентировать свое поведение». – Полонский Д. Г. Первый русский печатный письмовник и его роль в формировании эпистолярной культуры Нового времени // Стародруки і рідкісні видання в університетській бібліотеці: матеріали II міжнародних книгознавчих читань (Одеса, 18–19 вересня 2012 р.). Одесса, 2013. С. 225.

511

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 213; Аполлодор. Аполлодора грамматика аффинеискаго библиотеки или о богах. [Москва], [Янв.] 1725.

512

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 211.

513

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 211.

514

Там же.

515

Русская грамматика Лудольфа. С. 47.

516

Там же. С. 113.

517

Там же.

518

Там же. С. 114.

519

О языковой ситуации XVII – начала XVIII века в России см.: Живов В. М. История языка русской письменности. Гл. VIII–X.

520

Там же. С. 936.

521

Варениус Б. Географиа генералная. [Москва]: [Синодальная тип.], июнь 1718; Лукичева Э. В. Федор Поликарпов – переводчик «Географии Генеральной» Бернарда Варения // XVIII век. Сб. 9: Проблемы литературного развития в России первой трети XVIII века. Л., 1974. С. 289–296.

522

Черты из истории книжного просвещения при Петре Великом: Переписка директора Московской Синодальной типографии Федора Поликарпова с начальником Монастырского приказа гр. И. А. Мусиным-Пушкиным (1715–1717) // Русский архив. 1868. № 7–8. С. 1054–1055.

523

Лукичева Э. В. Федор Поликарпов. С. 292.

524

Там же. Примечательно, что Поликарпов даже в этом объяснении не смог обойтись без высокого стиля церковнославянского языка.

525

Живов В. М. История языка русской письменности. С. 952.

526

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. II. С. 433.

527

Там же.

528

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. Гл. X.

529

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. II. С. 367–368; Черты из истории книжного просвещения. С. 1054. Здесь имеется в виду книга: Эразм Роттердамский. Разговоры дружеския. В Санктъпитербурхе, Окт 1716. О каких словарях («лексиконах») писал Мусин-Пушкин, не ясно. П. П. Пекарский предполагал, что одним из них мог быть знаменитый энциклопедический словарь Луи Морери (Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 229).

530

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 205.

531

Там же. С. 206.

532

Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 34–35.

533

Кугорн М. Новое крепостное строение на мокром или низком горизонте. В Москве: [Московский Печатный двор], ноябрь 1709.

534

Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 127. О каких именно сочинениях здесь идет речь, неизвестно.

535

Буркхард фон Пюркенштейн А. Э. Геометриа славенски Землемерие. В царствующем великом граде Москве: [Московский Печатный двор], март 1708. О правке рукописи Брюса см.: Быкова Т. А., Гуревич М. М. Описание изданий гражданской печати, 1708 – январь 1725 г. М.; Л., 1955. С. 68. Считается также, что для третьего издания книги 1709 года Петр сам составил приложение из трех статей о солнечных часах (Там же. С. 85).

536

Блондель Н. Ф. Новая манера, укреплению городов. В Москве: [Московский Печатный двор], март 1711.

537

Здесь и дальше письмо Петра Ивану Зотову цитируется по: Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 35.

538

Рута (Ruthe), тоаз (toise) – немецкая и французская меры длины, использовавшиеся до введения метрической системы.

539

Эту же мысль о необходимости точного сохранения на русском языке первоначального смысла оригинала, не копируя слепо его «штиль», Петр повторяет несколько лет спустя брату Ивана Конону Зотову, наказывая отыскивать и переводить во Франции книги о мореплавании: «все перевесть на словенской язык нашим штилем, толко храня то, чтоб дела не проронит, а за штилем их не гнатца». – Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 43. О других случаях редактирования Петром переводов см.: Черная Л. А. Принципы перевода зарубежной литературы в петровское время. С. 171.

540

Помимо книги фон Пюркенштейна, выраженный буквализм встречаем и в изданном вслед за ней переводе немецкого письмовника, выполненном М. П. Шафировым: Приклады како пишутся комплементы разные на немецком языке. В царствующем великом граде Москве, апр. 1708. См. об этом: Полонский Д. Г. Первый русский печатный письмовник. С. 248–249. Впрочем, В. М. Живов считал, что буквальный перевод книги Пюркенштейна вполне удовлетворил Петра и позднее «сделался частью образцовой словесности». – Живов В. М. Язык и культура в России. С. 185.

541

Считают, что в петровское время было издано как минимум 550 наименований светских книг (Черная Л. А. Принципы перевода зарубежной литературы в петровское время. С. 171).

542

Об этих книгах и русских переводчиках в Праге см.: Мыльников А. С. Русские переводчики в Праге. 1716–1721 гг. // XVIII век. Сб. 9: Проблемы литературного развития в России первой трети XVIII века. Л., 1974. С. 279–288.

543

Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 48.

544

Там же.

545

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 231–232.

546

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 232–233.

547

Там же. С. 232.

548

Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 139. Документы о дальнейшем ходе этого переводческого проекта и его участниках с русской стороны см.: Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. 233–235 и сл.

549

Здесь же Петр перечисляет главные из этих «художеств»: «математическое, хотя до сверических триангелоф, механическое, анатомическое, хирургическое, потаническое, архитектур милитарис, цивилис, гидроика и протчие тому подобные». – Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 139.

550

Там же.

551

Там же.

552

Штелин Я. Подлинные анекдоты Петра Великого. С. 380–384; Пуфендорф С. Введение, в гисторию европеискую (1718).

553

Штелин Я. Подлинные анекдоты Петра Великого. С. 383. См. первоначально пропущенный переводчиком отрывок в издании 1718 года: «Ниже бо Россиане тако суть устроенны и политичны, яко же прочии народи Европскии. В писменах же толь неискусны суть, яко в писании и прочтении Книг совершенство учения полагают. Паче же и самые Священницы толико суть грубы и всякаго учения непричастны, яко токмо прочитовати едину и вторую Божественнаго писания главу, или толкование Евангельское умеют, болше же ничто же знают. Зазорны же и неверодержателны суть, свирепы и крови жаждущие человецы, в вещех благополучных безчинно и нестерпимою гордостию возносятся; в противных же вещех низложеннаго ума и сокрушеннаго. Обаче сами о себе высоко мнящии, ниже высокоумие их всяким хотя и великим почитанием удоволитися может. ко прибыле и лихве хитростно собираемои никии же народ паче удобен есть. Рабский народ рабско смирятися и жестокостию власти воздержатися в повиновении любят». – Пуфендорф С. Введение, в гисторию европеискую (1718). С. 407.

554

Штелин Я. Подлинные анекдоты Петра Великого. С. 383–384.

555

Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 148. Речь идет об оставшемся неизданным переводе книги: Hohberg W. Georgica curiosa. T. 1–2. Nürnberg: Endter, 1682.

556

Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. С. 148.

557

Там же.

558

Там же. С. 126; Аполлодор. Аполлодора грамматика аффинеискаго библиотеки или о богах.

559

О переводах иностранной исторической литературы переводчиками Петровской академии, а также обширную библиографию по теме см.: Пивоваров Е. Г. Переводчики Академии наук в период ее становления // Социология науки и технологий. 2015. Т. 6. № 4. С. 40–51; Куденис В. Переводчики XVIII в.

560

«Каждый академикус обязан систем или курс в науки своей в пользу учащихся младых людей изготовить; а потом оные имеют на Императорском иждивении на Латинском языке печатаны быть.

И понеже Российскому народу не токмо в великую пользу, но и во славу служить будет, когда такие книги на Российском языке печатаны будут, того ради надлежит при каждом класе Академическом одного переводчика и при Секретаре одногож, и тако во всех четырех классах определить». – ПСЗРИ. Т. 7. С. 222–223.

561

Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984. С. 174.

562

Пекарский П. П. История императорской Академии наук в Петербурге. Т. 2. СПб., 1873. С. 17.

563

Краткое описание Комментариев Академии наук. Напечатана в Санктпетербурге: При Академии наук, 1728. Страницы этого предисловия в книге не пронумерованы.

564

Краткое описание Комментариев Академии наук.

565

См. обобщающее исследование с обширной библиографией: Киселева М. С. Интеллектуальный выбор России второй половины XVII – начала XVIII века: от древнерусской книжности к европейской учености. М., 2011.

566

Burke P. A Social History of Knowledge. From Gutenberg to Diderot; Burke P. A Social History of Knowledge II: From the Encyclopédie to Wikipedia. Cambridge, 2012; Burke P. What is the History of Knowledge? Cambridge, 2015.

567

Burke P. Cultures of Translation in Early Modern Europe // Cultural Translation in Early Modern Europe. Cambridge, 2007. P. 7–38.

568

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. I.

569

Пекарский П. П. Наука и литература в России. Т. I. С. II.

570

Луппов С. П. Печатная и рукописная книга в России. С. 130–131 и др.

571

Там же. С. 155–164.

572

Marker G. Publishing, Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia. S. 40.

573

«Издававшаяся на этом языке литература читалась лишь небольшим кругом европеизирующейся элиты и даже у нее большим спросом не пользовалась. Число лиц, активно владевших этим языком, измерялось хорошо если десятками». – Живов В. М. История языка русской письменности. С. 983.

574

Я имею в виду основополагающий труд середины 1950‑х годов, в который следующими поколениями исследователей было внесено множество добавлений и уточнений: Быкова Т. А., Гуревич М. М. Описание изданий гражданской печати.

575

Быкова Т. А. Описание изданий, напечатанных кириллицей. С. 292.

Content

Юрий Петрович Зарецкий
Издательский проект Петра Первого. Илья Копиевский и новые русские книги

Слово к читателю

От автора

Введение

Перенос и перевод

Перенос

Перенос, перевод, книги

Книги рукописные и печатные

Два этапа публикации ученых трудов

Как рассказана эта история

Глава 1 Первые светские учебные издания

Зарубежная русская типография

Издательский проект Петра

Жалованная грамота

Государева воля

Почему Тессинг

Рискованное предприятие

Почему Амстердам

Почему не Москва

Учебники

Репертуар учебной литературы допетровского времени

Книги Копиевского

Амстердамские издания в России

Читатели

Сохранившиеся экземпляры

«Общая народная польза и прибыток»

Глава 2 «Всякая история» и ее читатели

Книга

Содержание

История для славянороссийского народа

Старое и новое

По обычаю летописцев

По чину историчному

«Введение краткое» и российское историописание

Начало «научной» истории

Читатели

1723 год

1740‑е

На Русском Севере

Не/востребованность?

Глава 3 Перенос-перевод-локализация знаний

Задачи, возможности и трудности Копиевского

Задачи

Возможности

Трудности

Еще раз о «горизонте ожиданий» читателей амстердамских учебников

Основные стратегии

Расположение читателей

Сокращение

Упрощение

«Улучшение»

Элементарные знания

Числа

Летоисчисление и календарь

Меры длины

Специальные знания

Пособие по мореплаванию

Учебник астрономии

Номенклаторы

Устойчивые лексические приемы перевода

Локализация европейских знаний?

Глава 4 Жизнь и судьба Ильи Федоровича Копиевского

От рождения до встречи с Петром

Детство, юность, зрелость

В эмиграции

Во время Великого посольства

Преподаватель, переводчик, составитель учебных книг

Труды и дни

В типографии Тессинга

Почему не Копиевский?

Копиевский и Тессинг

Издатель, автор, переводчик, первопроходец

Сотрудничество с де Ионгом

Три книги

Разрыв отношений и судебный процесс

Де Ионг о судьбе книги Деграфа в 1705 году

Две челобитные Копиевского того же года

В поисках новых возможностей

Берлин

Копенгаген

Гданьск

Переводчик Посольского приказа

Присяга

Два ограбления

У Якова Брюса

В Москве

Persona

Fama

В Европе

В России

Копиевский и историки

Эпилог Начало новой истории научной книги в России

Прощай, Амстердам, прощай, Копиевский

«Нормализация» перевода как насущная потребность

«Нормализация» переводов в России XVII века

Церковная печать

Светские рукописные книги

Во исполнение государевой воли

Отбор сочинений и надзор за выполнением переводов

Язык переводов. «География» Варена

Конкретные указания переводчикам

Переводчики: русские и иноземцы

Петровские принципы «нормализации» русских переводов

Трудности перевода

Заключение

Иллюстрации

1